Мона Кастен

Спаси себя

Mona Kasten

SAVE YOU

Copyright © 2018 by Bastei Lübbe AG, Köln Cover design: © Sandra Taufer Grafikdesign Cover image: © Shebeko / shutterstock

© Приймак А., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

«Дождались! Продолжение одной из самых горячих историй этого года. Мона Кастен умеет разбивать сердца».

Журнал ELLE GIRL

***

Посвящается Люси

All the promises that we made,

it means nothing.

GERSEY, IT MEANS NOTHING

1

Лидия

Джеймс пьян. Или под кайфом. А может, и то и другое.

Уже три дня как с ним невозможно поговорить. Он только и делает, что развлекается на затянувшейся вечеринке у нас дома, одну за другой опустошая бутылки, и ведет себя так, будто ничего не произошло. Не понимаю, как он так может. Похоже, его совершенно не волнует, что наша семья окончательно развалилась.

– Думаю, он так скорбит.

Я покосилась на Сирила. Он единственный знал о случившемся. Я рассказала ему обо всем в тот вечер, когда Джеймс нанюхался наркоты и на глазах у Руби целовался с Элейн. Кто-то должен был помочь мне дотащить Джеймса до дома, чтобы Перси с отцом не поняли, в каком он состоянии. Поскольку наши семьи тесно дружили, мы с Си знакомы с самого детства. И хотя отец взял с меня обещание никому не рассказывать о смерти мамы до официального сообщения в прессе, я понимала, что ему-то могу довериться и он сохранит нашу тайну – даже от Рена, Кешава и Алистера.

Без его помощи я бы не перенесла эти дни. Сирилу удалось уговорить отца оставить Джеймса в покое хотя бы на пару дней. Ребятам же он дал понять, что пока не нужно задавать лишних вопросов. Они держались, но я чувствовала: с каждым днем им все сложнее видеть, как Джеймс себя гробит.

Пока брат делал все, чтобы затуманить свой рассудок, я думала лишь о том, что теперь будет со мной. Мамы больше нет. Матери Грэхема тоже – уже семь лет как ее не стало. Малыш в моем животе остался без бабушек.

Серьезно, эта мысль непрерывно крутилась в голове. Вместо скорби я размышляла о том, что мой ребенок никогда не познает объятий любящей бабушки. Да что со мной такое?

Но я ничего не могла с этим поделать. Мысли жили своей жизнью – они крутились одна за другой, пока я окончательно не утонула в кошмарных сценариях будущего и у меня не возникло такого сильного страха, что я не смогла больше думать ни о чем другом. Три дня я находилась в состоянии шока. Возможно, что-то внутри во мне и в Джеймсе сломалось, когда отец сообщил нам о смерти матери.

– Не знаю, как ему помочь, – прошептала я, наблюдая за тем, как Джеймс опустошает стакан с алкоголем. Было больно смотреть, как он страдает. Это не может продолжаться вечно. Рано или поздно ему придется вернуться к реальности. И, по-моему, на свете есть только один человек, который сможет в этом помочь.

Я в очередной раз взяла телефон и набрала номер Руби, но она снова не взяла трубку. Хотела бы я на нее разозлиться, но не могла. Если бы я застукала Грэхема с другой, мне бы тоже больше не захотелось иметь ничего общего с ним или его окружением.

– Ты опять ей звонишь? – спросил Си, скептически взглянув на телефон. Я кивнула, и он неодобрительно нахмурил лоб. Его реакция меня не удивила. По мнению Сирила, Руби просто охотница за состоянием, нацелившаяся на наследство Джеймса. Я понимала, что это не так, но, если у Сирила сложилось негативное мнение о ком-то, убедить его в обратном крайне сложно. Так он заботился о друзьях.

– Джеймс никого из нас не слушает. Думаю, Руби смогла бы помешать ему окончательно слететь с катушек. – Собственный голос звучал незнакомо – холодно и глухо. Вот только внутри все было не так, я жутко переживала.

От боли я едва держалась на ногах. Тело как будто связали веревками, и все эти дни я не могла распутать ни одного узла. Мысли кружились каруселью – эта карусель не останавливалась и с нее невозможно было спрыгнуть. Все казалось бессмысленным, и чем больше я сопротивлялась нарастающему бессилию, тем сильнее оно сковывало меня.

Я потеряла одного из важнейших людей в жизни. Не знала, как справиться с этим одной. Я нуждалась в брате. Но Джеймс только и делал, что искал забвения и рушил все, что попадалось ему на пути. Отца я видела в последний раз в среду. Сейчас он в отъезде, встречается с адвокатами и консультантами, чтобы определить дальнейшую судьбу компании «Бофорт». На мамины похороны у него совсем нет времени – для этого он нанял специалиста по имени Юлия, которая постоянно является в наш дом без спросу, будто она член семьи.

При мысли о маминых похоронах сжалось горло. Стало нечем дышать, в глазах началось жжение. Я резко отвернулась от Сирила, но скрыть расстройство не вышло.

– Лидия… – прошептал он и мягко взял мою руку.

Я отдернула ее и, не говоря ни слова, вышла из зала. Ребята не должны видеть, как я плачу. Рано или поздно терпение у них кончится, и они, несмотря на предупреждение Сирила, станут задавать вопросы. Они ведь не дураки. Джеймс еще никогда не вел себя так странно. Даже если и позволял себе лишнего, то всегда знал, когда пора остановиться. Друзья давно поняли, что произошло нечто страшное, и стали вести себя иначе. Кешав прятал одну за другой бутылки из бара, а Алистер «невзначай» смыл в унитаз несколько граммов наркотиков Джеймса.

Я не могла дождаться, когда придет конец этой скрытности. Через несколько минут, ровно в пятнадцать часов, обнародуют новость о маминой смерти, и тогда об этом узнают не только ребята – но и весь мир. Я уже представляла заголовки в газетах и репортеров, толпящихся у дома и школы. Меня начало тошнить, и я, шатаясь, пошла вдоль коридора, пока не оказалась в библиотеке.

Тусклые лампы освещали бесчисленные стеллажи, на которых стояли старинные книги в кожаных переплетах. Передвигаясь по комнате на ватных ногах, я держалась за полки. Позади у окна разместилось дизайнерское кресло, обитое красным бархатом. В детстве это было мое любимое место в доме. Я забиралась сюда, когда хотела отдохнуть – от ребят, от отца, от завышенных ожиданий, неизбежных, если твоя фамилия Бофорт.

От вида кресла слезы полились сильнее. Я упала на мягкую обивку, подтянула ноги и обхватила их руками. Уткнувшись лицом в колени, я тихо плакала.

Все вокруг казалось таким нереальным. Словно кошмарный сон, из которого я смогу выбраться, стоит только постараться. Я хотела бы вернуть то лето, полтора года назад, когда мама еще была жива, а Грэхем мог обнять, если мне плохо.

Вытирая одной рукой глаза, второй я достала из кармана телефон. Когда разблокировала экран, то обнаружила на ладони черные следы туши для ресниц.

Я зашла в контакты. Как и раньше, номер Грэхема находился прямо под номером Джеймса в избранных, несмотря на то что мы не созванивались уже несколько месяцев. Он не знает о ребенке и тем более о том, что моя мама умерла. По его просьбе я больше не звонила ему. До сих пор еще ничто не давалось мне с таким трудом. В течение двух лет мы общались чуть ли не каждый день – и вдруг наше общение прекратилось.

Казалось, что я в завязке. А теперь… рецидив.

На автомате я нажала на вызов и, затаив дыхание, стала вслушиваться в гудки. И тут они прекратились. Я закрыла глаза. Возникло чувство, что я вот-вот утону в бессилии, которое так давно мучило меня.

– Больше никаких звонков. Как договорились, – тихо сказал он. Его мягкий, хрипловатый голос стал последней каплей. Мое тело сотрясло от рыданий. Я закрыла рот рукой, чтобы Грэхем не услышал этого.

Но было поздно.

– Лидия?…

Я услышала тревогу в его голосе, но не могла ничего произнести, лишь мотала головой туда-сюда. Дыхание участилось и стало прерывистым.

Грэхем не клал трубку. Он оставался на линии и успокаивал меня. Слышать его было, с одной стороны, невыносимо, а с другой – невероятно приятно, и я сильнее прижала телефон к уху. Думаю, голос – одна из причин, почему я в него влюбилась – задолго до того, как мы в первый раз увиделись. Я вспомнила наши телефонные разговоры по нескольку часов, вспомнила, как болело мое ухо, а бывало, что я просыпалась – а Грэхем все еще был на трубке.

С ним всегда спокойно. В течение долгого времени он был моей каменной стеной. Благодаря ему я смогла порвать с Греггом и снова двигаться вперед.

И хотя сейчас я была полностью опустошена, возникло особое чувство – защищенности. Его голос помог немного прийти в себя. Не знаю, сколько я так просидела, но слезы постепенно иссякли.

– Что стряслось? – наконец он задал вопрос.

Я не могла ответить. Мне удалось выдавить лишь вымученный стон.

С минуту он молчал. Я несколько раз слышала, как Грэхем набирал воздуха, собираясь что-то сказать, но в последний момент сдерживался. Когда он снова заговорил, его голос был наполнен болью:

– Больше всего на свете я хотел бы сейчас приехать к тебе.

Я закрыла глаза и представила, как он сидит у себя в квартире, за деревянным столом, таким старым, что тот того и гляди развалится. Грэхем называет такие предметы мебели «антикварными», а на самом деле стол просто старый – он подобрал его на помойке и покрыл лаком.

– Я знаю, – пробормотала я.

– Но ты же понимаешь, что я не могу?

В зале что-то упало и разбилось. Я услышала звон стекла, и кто-то громко вскрикнул. То ли от боли, то ли от веселья, не могу сказать точно, но этот крик привел меня в чувство. Я не могла допустить, чтобы Джеймс еще и поранился.

– Прости, что позвонила, – прошептала я срывающимся голосом и бросила трубку.

Сердце колотилось, когда я покинула этот укромный уголок, чтобы взглянуть, все ли в порядке с братом.

Эмбер

Моя сестра больна.

При обычных обстоятельствах я бы сказала, что ничего особенного – в конце концов, на дворе декабрь, на улице минусовая температура, и, куда бы ты ни пришел, везде будут кашлять и шмыгать носом. Поэтому лишь вопрос времени, когда ты подхватишь вирус.

Да вот только дело в том, что моя сестра никогда не болеет. Правда.

Когда Руби три дня назад пришла домой поздно вечером и, не сказав ни слова, ушла спать, я не обратила на это внимания. В конце концов, у нее только закончился марафон собеседований в Оксфорде, что, естественно, выматывает не только морально, но и физически. Но когда на следующий день она заявила, что простудилась и не пойдет в школу, я заподозрила неладное. Кто знаком с Руби, тот знает, что она даже с температурой потащится на уроки, боясь пропустить что-нибудь важное.

Сегодня суббота, и я не на шутку беспокоюсь. Руби почти не выходит из комнаты. Она лежит в кровати, читает книги одну за другой и делает вид, будто в ее красных глазах виноват насморк. Но меня не проведешь. Случилось что-то ужасное, и я схожу с ума оттого, что она не рассказывает что.

Я подглядываю в щелку двери, как она помешивает ложкой суп, так и не притронувшись к нему. Не припомню, чтобы хоть раз видела ее в таком состоянии. Бледная, под глазами круги, которые день ото дня становятся все темнее. Немытые нечесаные волосы прядками спадают на лицо, и на ней та же одежда, что и вчера, и позавчера. А ведь обычно Руби – воплощение элегантности. Не только когда дело касается планера или школы, но и внешнего вида. Я и не знала, что у нее есть эти растянутые шмотки.

– Прекрати торчать у меня под дверью, – внезапно сказала она, и я вздрогнула, застигнутая врасплох. Ну и сделала вид, будто как раз собиралась зайти к ней.

Руби посмотрела на меня и отставила тарелку с супом на поднос, на котором я ей его и принесла. Я подавила тяжелый вздох.

– Если ты не съешь суп, то будет скандал, – пригрозила я, кивнув на тарелку, но угроза не подействовала. Руби только махнула рукой:

– Да уж не мучайся.

Печально охнув, я опустилась на край кровати:

– Эти несколько дней я изо всех сил старалась не тревожить тебя, потому что видела, как мало ты расположена к разговору, но… я правда беспокоюсь.

Руби натянула одеяло до подбородка, поэтому теперь была видна только немытая голова. Взгляд у нее был тусклый и печальный, как будто в этот момент ее мучили воспоминания. Но затем она моргнула и снова вернулась в реальность – ну или по крайней мере сделала вид. С прошлой среды в глазах сестры появилось странное выражение. Казалось, что здесь присутствует только ее тело, дух же пребывал где-то в другом месте.

– Я всего лишь простудилась. Это скоро пройдет, – почти беззвучно произнесла она каким-то неживым, компьютерным голосом, какие можно услышать во время ожидания на горячей линии. Как будто ее подменили роботом.

Руби отвернулась к стене и натянула одеяло еще выше – прозрачный намек на то, что аудиенция окончена. Я вздохнула и уже собиралась встать, но тут мое внимание привлек светящийся экран телефона на ночном столике. Я подалась вперед, чтобы взглянуть на дисплей.

– Тебе звонит Лин, – пробормотала я.

– Пусть звонит, – приглушенно ответила она.

Наморщив лоб, я смотрела, как звонок прекратился и на экране высветилось количество пропущенных вызовов. Число было двузначным.

– Она звонила больше десяти раз, Руби. Не знаю, что там у тебя случилось, но нельзя же скрываться вечно.

Сестра лишь что-то буркнула в ответ.

Мама сказала, что я должна дать ей время, оставить в покое, но с каждым днем мне становилось все тяжелее видеть, как Руби страдает. Не нужно быть гением, чтобы сложить два и два и прийти к выводу, что здесь не обошлось без Джеймса Бофорта и его глупых дружков.

Правда, я думала, что Джеймс Бофорт для Руби давно перевернутая страница. Но что же произошло? И когда?

Я попыталась проанализировать ситуацию, как сделала бы на моем месте Руби, и составила в голове список:

1. Руби была в Оксфорде на собеседовании.

2. После возвращения все было в порядке.

3. Вечером к нам заявилась Лидия Бофорт, и Руби исчезла вместе с ней.

4. После этого все изменилось: Руби забилась в свою комнату и перестала разговаривать.

5. Почему???

О’кей. Возможно, список Руби оказался бы немного более структурированным, но тем не менее мне удалось составить логическую цепочку и понять: что бы то ни было, это случилось в среду.

Но куда они поехали с Лидией?

Я смотрела то на Руби, от которой из-под одеяла выглядывали только волосы, то на телефон. Уверена, она не заметит его отсутствия.

– Если тебе еще что-нибудь понадобится, я рядом, – сказала я, зная, что она все равно не примет мое предложение. Я встала с нарочито громким вздохом, молниеносно схватив телефон. Засунув его в рукав просторного вязаного свитера, я на цыпочках выкралась из комнаты и пошла к себе.

Тихонько закрыв за собой дверь, я выдохнула – и мне тут же стало совестно. Я посмотрела на стену, как будто Руби могла меня здесь увидеть из своей кровати. Возможно, она перестанет со мной разговаривать, когда обнаружит, что я так бесцеремонно вторглась в ее личное пространство. Но в то же время это моя прямая сестринская обязанность – помочь ей. Разве нет?

Я подошла к письменному столу, опустилась на скрипучий стул и вынула из рукава телефон. Сестра тщательно скрывает все, что происходит с ней в школе, но я, разумеется, знаю, с какими людьми ей приходится сталкиваться в Макстон-холле: парни и девушки, чьи родители аристократы, артисты, политики или предприниматели, имеющие такое большое влияние, что нередко упоминаются в новостях. Я долгое время подписана в Инстаграме на некоторых одноклассников Руби и знаю, какие слухи о ней ходят. Мне становится тошно от одной мысли, что эти люди могли сделать с Руби.

Я разблокировала телефон и открыла список вызовов. Ей звонила не только Лин, но и еще один неизвестный номер. Недолго думая, я набрала Лин – все-таки она единственная из сомнительной школы Руби, с кем я знакома лично. Я осторожно поднесла телефон к уху. После первого гудка Лин сразу ответила.

– Руби, – услышала я запыхавшуюся Лин. – Наконец-то. Как ты?

– Лин, это я, Эмбер, – прервала я ее, не дав продолжить.

– Эмбер? Что…

– Руби чувствует себя не очень хорошо.

Лин на секунду затихла, а затем медленно произнесла:

– Неудивительно, после того что произошло.

– Что произошло? Что, черт возьми, произошло, Лин? Руби не разговаривает со мной, и я очень волнуюсь. Бофорт ее обидел? Если да, то я эту жабу…

– Эмбер, – теперь уже она перебила меня. – О чем ты говоришь?

Я наморщила лоб:

– А ты о чем?

– Я о том, что в среду Руби написала, что они с Джеймсом поладили, а сегодня я узнала, что перед этим в понедельник у него умерла мама.

2

Руби

Эмбер снова постучалась ко мне.

Если бы у меня были силы, я бы ее прогнала. Я понимаю, что она беспокоится, но сейчас просто не в состоянии собраться для разговоров с кем-то. Даже если это моя сестра.

– Руби, Лин хочет с тобой поговорить.

Нахмурившись, я стянула одеяло с лица и повернулась. Эмбер стояла перед кроватью, протягивая мне телефон. Я прищурилась. Но это же мой телефон. И на экране высвечивалась Лин.

– Ты взяла мой телефон? – вяло спросила я. Внутри назрело было возмущение, но оно исчезло так же быстро, как и возникло. В последнее время организм был как черная дыра, которая поглощала все эмоции еще до того, как они получали возможность излиться наружу.

Ничто меня по-настоящему не трогало, ничто не радовало. Даже просто поднявшись с кровати, я уставала так, будто пробежала марафон, а вниз я не спускалась три дня. С тех пор как я поступила в Макстон-холл, я не пропустила ни одного урока, а теперь для меня была невыносима одна лишь мысль о том, чтобы принять душ, одеться и провести среди других людей от шести до десяти часов. Не говоря уже о том, что я не смогу видеть Джеймса. Возможно, при виде него я упаду в обморок, как увядший цветок. Или разрыдаюсь.

– Скажи ей, что я перезвоню, – пролепетала я. Голос у меня был осипший, последние несколько дней я почти не разговаривала.

Эмбер не сдвинулась с места.

– Но ты должна поговорить с ней сейчас.

– Но я не хочу разговаривать сейчас. – Единственное, чего бы я хотела, это немного времени, чтобы набраться сил встать на ноги. Трех дней недостаточно, чтобы выдержать Лин с ее вопросами. В среду я написала ей короткое сообщение. Она не знает, что именно произошло между мной и Джеймсом в Оксфорде, и у меня нет желания об этом рассказывать. Или о том, что произошло после. Я бы с радостью забыла всю последнюю неделю и вела себя так, будто все нормально. К сожалению, это невозможно, пока мне не удастся хотя бы встать с кровати.

– Пожалуйста, Руби, – сказала Эмбер, настойчиво глядя на меня. – Я не знаю, отчего ты такая грустная и почему не хочешь поговорить об этом со мной, но… Лин кое-что рассказала. И я думаю, вам и правда стоит поговорить.

Я мрачно уставилась на Эмбер, но, увидев на ее лице решимость, поняла, что мне с ней не справиться. Она не уйдет, пока я не поговорю с Лин. В некоторых вещах мы слишком похожи, упрямство определенно одна из таких вещей.

Я смиренно протянула руку и взяла телефон.

– Лин?

– Руби, милая, нам нужно поговорить.

По ее голосу я поняла, что она знает.

Она знает, что сделал Джеймс.

Она знает, что он собственноручно вырвал мое сердце, чтобы бросить его на землю и растоптать.

А если об этом знает Лин, значит, знает и вся школа.

– Я не хочу говорить о Джеймсе, – прохрипела я. – Больше никогда не хочу о нем говорить, о’кей?

Лин на мгновение смолкла. Затем сделала глубокий вдох:

– Эмбер рассказала, что в среду вечером ты уехала из дома с Лидией.

Я молчала, водя рукой по краешку одеяла.

– От нее ты узнала всё? – добавила она.

Я выдавила из себя беззвучный смешок:

– Узнала что? Что он скотина?

Лин вздохнула:

– И Лидия ничего тебе не рассказала?

– А что она должна была рассказать? – настороженно спросила я.

– Руби… Ты видела мое недавнее сообщение?

Лин говорила так осторожно, что мне вдруг стало жарко и холодно – одновременно. Я сухо сглотнула:

– Нет… Я со среды не заглядывала в телефон.

Лин сделала глубокий вдох:

– Тогда ты и правда еще не знаешь.

– Чего я еще не знаю? – нервы начали сдавать.

– Руби, ты сидишь?

Я выпрямилась. Боже, что же случилось?

Подобный вопрос не задают, если не произошло что-то ужасное. Вмиг картинка с Джеймсом и Элейн, обдолбанных в бассейне, сменилась картинкой пострашнее. Джеймс, попавший в аварию, раненый. Джеймс, лежащий в больнице.

– Что случилось? – прохрипела я.

– В понедельник умерла Корделия Бофорт.

Мне потребовалось время, чтобы понять то, что сказала Лин.

В понедельник умерла Корделия Бофорт.

Воцарилось невыносимое молчание.

Мать Джеймса умерла. В понедельник.

Я вспомнила наши страстные поцелуи, руки, неутомимо скользящие по моему обнаженному телу, потрясающие ощущения, когда Джеймс был во мне.

Джеймс в тот вечер – в ту ночь – обо всем знал? Так хорошо притворяться не может даже он. Нет, должно быть, они с Лидией узнали обо всем только в среду.

Я слышала, как Лин что-то говорит, но не могла сконцентрироваться на ее словах. Так сильно я была занята мыслью, действительно ли Мортимер Бофорт два дня скрывал от детей, что их мама умерла. И если это так – насколько же ужасно чувствовали себя Джеймс и Лидия, когда в среду вернулись домой и обо всем узнали?

Я вспомнила опухшие, красные глаза Лидии, когда она стояла у нашей двери и спрашивала, где Джеймс. Пустой и безэмоциональный взгляд Джеймса, когда он смотрел на меня. И тот момент, когда он прыгнул в бассейн и перечеркнул все, что возникло между нами в ту ночь. Он убил нашу любовь.

По телу расползлась пульсирующая боль. Я отняла телефон от уха и включила громкую связь. Затем зашла в сообщения. Я открыла переписку с незнакомым номером. Там было три непрочитанных эсэмэс:

Руби. Мне очень жаль. Я могу тебе все объяснить.

Пожалуйста, вернись к Сирилу или скажи, где ты находишься, чтобы Перси мог тебя забрать.

Наша мама умерла. Джеймс слетел с катушек. Я не знаю, что делать.

– Лин, – прошептала я. – Это правда?

– Да, – шепнула подруга в ответ. – Недавно пришло официальное подтверждение, и через полминуты эта новость была везде.

Между нами вновь повисло молчание. В голове крутились тысячи мыслей. Казалось, ничто больше не имело смысла. Ничто, кроме чувства утраты, разом охватившего меня, и слова вырвались сами по себе:

– Мне нужно к нему.

Я впервые увидела серую каменную стену, окружающую поместье Бофортов. Въезд преграждали огромные железные ворота, у которых толпилась дюжина людей.

– Вот крысы, – пробормотала Лин, останавливая машину в паре метров от них. Репортеры моментально оживились и бросились к нам.

Лин нажала кнопку, чтобы заблокировать двери.

– Позвони Лидии, чтобы она открыла ворота.

Я была так благодарна подруге, что в этот момент она была со мной и сохраняла холодную голову. Не раздумывая ни секунды, она спросила по телефону, не надо ли меня подвезти, и через полчаса уже была у моего дома. Все сомнения насчет того, насколько крепка наша дружба, испарились в ту же секунду.

Я достала из сумки телефон и позвонила на номер, с которого за последние дни многократно звонили.

Не прошло и пары секунд, как Лидия взяла трубку.

– Алло? – Ее голос звучал приглушенно, как и в среду вечером, когда мы поехали к Сирилу.

– Я стою перед вашим домом. Не могла бы ты открыть ворота? – спросила я, закрывая при этом лицо рукой. Не знаю, помогло ли это. Репортеры стояли прямо у машины Лин и выкрикивали вопросы, которых я не понимала.

– Руби? Что?..

Кто-то постучал в пассажирское стекло. Мы с Лин вздрогнули.

– Если можно, то побыстрее.

– Сейчас, – ответила Лидия и положила трубку.

Не прошло и минуты, как ворота открылись, и кто-то направился к машине. Я узнала его, лишь когда он оказался в паре метров от нас.

Это был Перси.

Мое сердце забилось быстрее. Внезапно нахлынули воспоминания. О той поездке в Лондон, которая так хорошо началась и так ужасно закончилась. И о той ночи, когда Джеймс нежно заботился обо мне, потому что его друзья вели себя отвратительно и столкнули меня в бассейн.

Он протиснулся сквозь репортеров и жестом попросил Лин опустить окно.

– Проезжайте прямо к дому, мисс. Эти люди будут арестованы, если только ступят на участок. Они не последуют за вами.

Лин кивнула, и после того, как Перси попросил репортеров отойти в сторону, мы въехали на территорию поместья. Въездная дорога по ширине и длине больше походила на шоссе, окруженное зелеными лужайками, покрытыми инеем. Вдали я разглядела большой дом: прямоугольный, двухэтажный, с несколькими фронтонами. Четырехскатная сланцевая крыша выглядела так же мрачно, как и остальной фасад, сложенный из кирпича, облицованный гранитом. Но, несмотря на всю безотрадность, исходившую от этого дома, с первого взгляда было понятно, что здесь живут богатые люди. Дом очень подходит Мортимеру Бофорту, такой же холодный. Правда я с трудом представляла в нем Лидию и Джеймса.

Лин заехала на внутренний двор и припарковалась за черным спортивным автомобилем, стоящим в стороне от дома у гаража.

– Мне пойти с тобой? – спросила она, и я кивнула.

Воздух был ледяным, когда мы вышли из машины и быстрыми шагами направились к лестнице ко входу. Перед ступеньками я вцепилась в руку Лин. Подруга вопросительно взглянула на меня.

– Спасибо, что помогаешь, – еле выговорила я, не зная, что ждет нас в этом доме. Оттого, что Лин рядом, мне было не так страшно. Три месяца назад я бы и представить себе такое не могла – тогда я строго разделяла личную жизнь и школу и практически никогда не рассказывала Лин о чем-то сокровенном. Но все изменилось. Прежде всего из-за Джеймса.

– Но это же естественно. – Она взяла мою руку и ласково сжала ее.

– Спасибо, – снова прошептала я.

Лин кивнула, и мы пошли вверх по лестнице. Не успели мы позвонить в дверь, как Лидия ее открыла. Она выглядела такой же растерянной, как и три дня назад. И теперь я понимала почему.

– Лидия, мне так жаль, – еле слышно сказала я.

Она прикусила нижнюю губу и чуть не расплакалась. В эту секунду было неважно, что мы не настолько хорошо знакомы и совсем не близки. Я поднялась на последнюю ступеньку и обняла ее. Лидию затрясло, и я неминуемо вспомнила среду. Если бы я знала о случившемся и о том, как ей плохо, то ни за что бы не оставила ее одну.

– Прости меня, – прошептала я.

Лидия вцепилась пальцами в свитер и зарылась лицом в мою ключицу. Я крепко обняла ее и стала гладить по спине, чувствуя, как свитер намокает от слез. Я не могла даже представить, что творилось у нее внутри. Если бы моя мама умерла… я бы не знала, как это вынести.

В это время Лин тихо закрыла за собой входную дверь. Она была так же растрогана, как и я.

Наконец Лидия отцепилась от меня. Щеки в красных пятнах, глаза остекленевшие и заплаканные. Я мягко отвела с ее щеки несколько мокрых прядок волос.

– Я могу что-нибудь для тебя сделать? – осторожно спросила я.

Она отрицательно покачала головой.

– Просто позаботься о том, чтобы мой брат снова стал самим собой. Он невменяем. Я… – Ее голос охрип от слез, и ей пришлось прокашляться, чтобы продолжить. – Я еще никогда его таким не видела. Он разрушает себя, и я не знаю, как помочь.

У меня заболело сердце. Потребность увидеть Джеймса и обнять, как и Лидию, взяла верх – несмотря на страх перед встречей.

– Где он?

– Мы с Сирилом отвели его в спальню. Он не в себе.

Я вздрогнула. Как же плохо должно быть Джеймсу…

– Могу тебя отвести, если хочешь, – продолжила она и кивнула в сторону изогнутой лестницы, ведущей на второй этаж. Я повернулась к Лин, но подруга помотала головой:

– Я подожду здесь. Иди.

– Ребята в зале, если захочешь к ним присоединиться. Я скоро вернусь, – сказала Лидия, указывая на другую сторону фойе, откуда коридор уводил в заднюю часть дома. Только сейчас я услышала тихую музыку, доносившуюся, по всей видимости, оттуда. Лин засомневалась, но потом кивнула.

Мы с Лидией поднимались по широкой витой лестнице из темного дерева. Я заметила, что внутри дом Бофортов выглядел приветливее, чем снаружи. Фойе было светлое и уютное. Хотя на стенах и не висели семейные фотографии, как у нас, но и масляных портретов предков в золоченых рамах, как в доме у Сирила Веги, тут не было. Здесь висели яркие картины импрессионистов, и хотя они не особо впечатляли, но зато создавали дружелюбную атмосферу.

Поднявшись наверх, мы свернули в коридор, такой темный и длинный, что я неизбежно задалась вопросом, что же скрывается за всеми этими дверьми, мимо которых мы проходили. И неужели здесь живет одна семья.

– Мы пришли, – Лидия остановилась у высокой двери. Мы обе уставились на нее, и Лидия повернулась ко мне: – Я знаю, возможно, слишком много требую, но ты ему действительно нужна.

Я едва могла разобраться в своих мыслях и чувствах. Тело как будто чувствовало присутствие Джеймса за этой дверью – меня тянуло туда словно магнитом. И хотя я не была уверена, что смогу помочь ему так, как надеялась Лидия, мне все равно хотелось быть рядом с ним.

Лидия мягко коснулась моей руки:

– Руби… У Джеймса с Элейн не было ничего, кроме поцелуя.

Я оцепенела.

– Сразу после него Джеймс вышел из бассейна и рухнул в кресло. Я знаю, он может быть жестоким, но…

– Лидия, – прервала я ее.

– …он был тогда сам не свой.

– Я пришла сюда не поэтому.

Я не могла сейчас думать о том жутком дне. Ведь стоит мне только вспомнить Джеймса с Элейн, как все перевесят гнев и разочарование, и я не смогу войти в эту дверь.

– Я не желаю даже слышать об этом.

Казалось, Лидия хотела что-то возразить, но в конце концов только вздохнула:

– Я всего лишь хотела, чтобы ты это знала.

И она развернулась, чтобы вернуться к Лин по длинному коридору. Я смотрела ей вслед, пока она не дошла до лестницы, где на дорогой ковер падал свет. Когда она окончательно скрылась из вида, я повернулась к двери.

Не думаю, что когда-нибудь в жизни что-то давалось мне с таким трудом. Дверная ручка была холодной. И по спине побежали мурашки, когда я медленно повернула ее и открыла дверь.

Затаив дыхание, я стояла на пороге комнаты Джеймса.

Одна эта комната с высоким потолком по размерам была едва ли не больше моего домика рядовой застройки. Справа от меня стоял письменный стол, перед ним – коричневое кожаное кресло. Слева вдоль стены разместились стеллажи, заполненные книгами, записными книжками вперемежку со статуэтками, напоминающими те, что я видела в офисе компании «Бофорт». Помимо той двери, через которую я только что вошла, по обеим сторонам комнаты располагались еще две двери из массивной древесины. Можно было предположить, что одна из них вела в ванную комнату, вторая – немного поменьше – в гардеробную Джеймса. Посреди комнаты было место для отдыха с диваном, журнальным столиком на персидском ковре и креслом с подголовником.

Я осторожно прошла в спальню. Непомерно большая кровать находилась напротив двери в дальнем конце комнаты. По обе стороны от кровати возвышались большие окна, почти целиком занавешенные, поэтому на пол падали лишь две тоненькие полоски света.

Тут я заметила Джеймса.

Он лежал на кровати, укрытый темно-серым пледом. Я чуть дыша приблизилась, чтобы увидеть его лицо.

Я думала, что Джеймс спит… но глаза его были открыты.

Глаза Джеймса – обычно такие выразительные – выглядели безжизненными. Лицо было совершенно пустым.

Я шагнула к нему. Он не отреагировал, не подал даже знака, что заметил мое присутствие. Его взгляд был устремлен сквозь меня. Зрачки неестественно расширились, а в воздухе стоял резкий запах спиртного. Я невольно вспомнила вечер среды, но немедленно отогнала эти мысли. Я здесь не затем, чтобы раздумывать о задетых чувствах. Я здесь потому, что Джеймс потерял маму. Никто не должен переживать такое в одиночестве. А уж тем более человек, который, несмотря ни на что, мне так важен.

Недолго думая, я преодолела последнюю дистанцию, разделявшую нас, и аккуратно села на край кровати.

– Привет, Джеймс, – прошептала я.

Он вздрогнул, как будто, уже провалившись в сон, болезненно очнулся. И повернул голову ко мне. Под глазами у него были темные круги, волосы грязными прядями падали на лоб. Сухие губы местами потрескались. Вид у него был такой, будто несколько дней он пил только алкоголь.

Когда Джеймс поцеловал Элейн, я прокляла его. Я хотела, чтобы кто-нибудь однажды причинил ему такую же боль, какую он причинил мне. Мое измученное сердце жаждало мести. Но сломленный вид Джеймса не приносил никакого утешения. Совсем наоборот. Казалось, его боль перешла на меня и затягивала в свою пучину. Мной овладело отчаяние, ведь я не знала, как ему помочь. Все слова, что приходили в голову, казались такими пустыми.

Я бережно убрала золотистые пряди волос со лба Джеймса. И нежно провела кончиками пальцев по его щекам и положила ладонь на холодное лицо. Я словно держала в руках что-то невероятно хрупкое.

Я собралась с силами, наклонилась к нему и прижалась губами к его лбу.

Джеймс перестал дышать.

Мы застыли в таком положении на какое-то время, не решаясь пошевелиться.

Потом я снова села, отняв ладонь от его лица.

В следующую секунду Джеймс вдруг обхватил мои бедра. Вцепившись в кожу пальцами, он весь подался вперед. Меня так испугал этот внезапный порыв, что я застыла. Джеймс зарылся лицом в мое плечо. Его тело содрогалось от всхлипов.

Я крепко обняла Джеймса. В эту секунду я ничего не могла сказать. Я не могла полностью сопереживать ему и не хотела притворяться, будто могу это сделать. Как я могу знать, что чувствует Джеймс?

Единственное, что я могла в этот момент – это просто быть рядом. Я могла гладить его по спине и плакать вместе с ним. Я могла дать понять, что он не один перед лицом беды, и неважно, что между нами произошло.

И когда Джеймс плакал в моих объятиях, я осознала, как ошибалась.

Я думала, после того, что он сделал, смогу вычеркнуть его из своей жизни. Я надеялась как можно скорее выкинуть Джеймса из головы. Но теперь забыть его не удастся.

3

Джеймс

Стены кружатся. Я не различаю, где верх и где низ, только чувствую руки Руби, которые хоть немного удерживают меня в реальности. Она сидит на кровати, прислонившись спиной к изголовью, а я бессильно приник к ней. Крепко обняв меня, она нежно гладит мои волосы. Я весь сосредоточился на тепле ее тела, ровном дыхании и прикосновениях.

Понятия не имею, сколько дней прошло. При попытке вспомнить хоть что-нибудь в голове возникает лишь туман. Густой серый туман и две мысли, которые вновь и вновь пробиваются наружу в короткие моменты ясности.

Первая: мама умерла.

Вторая: я целовал другую девушку на глазах у Руби.

Неважно, сколько я тогда выпил или что принимал, – выражение лица Руби в тот момент я никогда не забуду. Она не могла поверить глазам и была просто в шоке. Как будто я разрушил весь ее мир.

Я сильнее уткнулся лицом в живот Руби. С одной стороны, я боялся, что она в любой момент может встать и уйти. С другой – чувствовал, что слезы могут в любой момент вернуться. Правда, не случилось ни того ни другого. Руби не ушла, а во мне, по всей видимости, больше не осталось слез.

Кажется, во мне не осталось вообще ничего. Возможно, моя душа умерла вместе с матерью. Иначе как бы я мог причинить Руби такую боль?

Как я причинил Руби такую боль?

Что со мной не так?

Что, черт возьми, со мной не так?

– Джеймс, ты дыши, пожалуйста, – вдруг прошептала Руби.

Только тогда я осознал, что и впрямь перестал дышать. Как давно – точно не знаю.

Я набрал в легкие побольше воздуха и медленно выдохнул. Уже не так тяжело.

– Что это со мной? – прошептать эти слова было так трудно, мне показалось даже, будто я их прорычал.

– Ты скорбишь, – так же тихо ответила она.

– Но почему?

Только что я еле дышал – а теперь мое дыхание участилось. Я рывком поднялся с кровати. Грудь у меня болела, как и все конечности, как будто я слишком много тренировался. При этом последние несколько дней я не делал ничего, кроме того, что отгонял от себя мысли о том, в какой ад катится моя жизнь.

– Что почему? – Взгляд у нее такой теплый, и как ей только удается смотреть на меня так?

– Я не понимаю, почему скорблю. Я не особо любил маму.

Еще не успев договорить это, я обомлел. Как только язык повернулся такое сказать?

Руби взяла мою руку и крепко ее сжала:

– Ты потерял маму. Ты разбит, так бывает, когда умирает близкий человек.

В голосе Руби не осталось той твердой уверенности и убежденности, какие были ей свойственны. Думаю, бедняжка и сама не знала, как вести себя в такой ситуации. То, что она здесь и, несмотря ни на что, пытается меня поддержать, казалось мне сном.

Возможно, это он и есть.

– Что произошло? – вдруг прошептала она, осторожно подняв мою правую руку.

Я проследил за ее взглядом. Разбитые костяшки все еще перепачканы кровью, а кожа вокруг в ссадинах и синяках.

Или все-таки это не сон. А если и да, то сон очень реалистичный.

– Я ударил отца. – Эти слова слетели с губ спокойно. Я не почувствовал ничего, когда произносил их. И это тоже подтверждало, что со мной что-то не так. В конце концов, любой мало-мальски нормальный человек знает, что нельзя поднимать руку на родителей. Но в тот момент, когда отец сообщил нам с Лидией о маминой смерти – так холодно, – в тот момент я просто не мог поступить иначе.

Руби поднесла мою руку к губам и поцеловала. От этого ее прикосновения стало так хорошо. Все в этом жесте было таким искренним.

Родители с детства внушили мне, что я не должен показывать истинных чувств. Люди могут использовать это против тебя. Как только ты выдашь свои слабости, станешь уязвимым – непозволительная роскошь для управляющего большим предприятием. Но они не подготовили меня к такой ситуации. Что делать, когда теряешь маму в восемнадцать лет? Единственный ответ: пытаться вытеснить горькую правду с помощью алкоголя и наркотиков, делая вид, будто ничего не произошло.

Но теперь, когда Руби рядом, я не уверен, что смогу и дальше следовать этому плану. Я стал разглядывать ее лицо, растрепанные волосы, шею. Я все еще помню, каково это – приникать губами к нежной коже ее шеи. Как потрясающе было обнимать Руби.

Сейчас она выглядит такой же подавленной, каким я себя чувствую. Не знаю, думает ли она при этом о моей маме или о том, как сильно я ее обидел.

Но одно я знаю наверняка: Руби не заслужила такого скотского отношения. Она всегда поддерживала меня. Не надо было мне позволять Элейн поцелуя – а все ради того, чтобы доказать окружающим, что я бесчувственный подонок, которого ничем не пронять, даже смертью матери.

Оттолкнуть от себя Руби таким образом было подло. Это самая большая ошибка, какую я когда-либо совершал.

– Прости меня, – тихо сказал я. – Я сожалею, что так поступил.

Все тело Руби напряглось. Несколько минут она не шевелилась.

– Руби…

Она отрицательно помотала головой:

– Нет. Я здесь не поэтому.

– Я понимаю, какую ошибку сделал, я…

– Джеймс, хватит, – настойчиво прошептала она.

– Знаю, у тебя нет никаких причин меня прощать, но…

Ее рука дрожала, когда она отодвинулась подальше. Затем она встала с кровати. Сначала поправила свитер и пригладила челку. Казалось, она хочет выглядеть как прежде – опрятно, скромно. Но тщетно, слишком многое произошло между нами. Уже ничто не могло бы сделать ее незаметной для меня.

– Я сейчас не могу, Джеймс, – пробормотала она. – Прости.

И она пошла к двери. Тихо закрывая за собой дверь, она даже не оглянулась.

Я стиснул зубы, когда в глазах появилось жжение, а плечи снова задрожали.

Не знаю, как долго я лежал в кровати, глядя на стену, но в какой-то момент собрался с силами и спустился вниз. На улице давно стемнело, и я задался вопросом, здесь ли еще ребята. Через мгновение я услышал их негромкие голоса. Дверь была приоткрыта, и рука моя замерла на ручке.

– Это уже ненормально, – пробормотал Алистер, – если он продолжит в том же духе, то допьется до комы. Я не понимаю, почему он не разговаривает с нами.

– Будь я на его месте, у меня бы тоже не осталось сил на разговоры, – выдал Кешав. – Я нисколько не удивился, что это сказал именно он.

– Но ты знаешь, когда надо остановиться. В случае с Джеймсом я бы не был так уверен.

– Нам не следовало допускать, чтобы дело зашло так далеко, – подключился Рен. – Я до вчерашнего дня думал, что он просто празднует поступление в Оксфорд.

На какое-то время стало тихо, затем Рен добавил:

– Если Джеймс не хочет об этом говорить, нам остается только принять это.

Алистер недовольно фыркнул:

– И смотреть дальше на то, как он себя гробит? Ну уж нет.

– Ты можешь отнять у него алкоголь и наркотики, – пробормотал Рен. – Но помни: его мать умерла. И пока он это не примет, мы бессильны, как бы хреново это ни звучало.

По спине побежали мурашки. Друзья обо всем знают. Стало тошно при одной лишь мысли о необходимости смотреть в их сочувствующие лица. Мне бы этого не хотелось. Я все бы отдал, чтобы жить как раньше. Но если визит Руби что и показал, так это необходимость переходить к делу – меняться.

И я, размяв шею и ноющие от боли плечи, вошел в зал.

Алистер, собиравшийся что-то возразить, закрыл рот, увидев меня. Я двинулся прямиком к столику с напитками и взял оттуда бутылку виски. Трезвым я не перенесу то, что мне сейчас предстояло. Я налил полный стакан и залпом его выпил. Только после этого повернулся к ребятам. Тут были все, кроме Сирила.

Алистер, уставившись в пол, вертел в руках стакан с остатками алкоголя. Кеш, как и Рен, мрачно смотрел на меня в ожидании. Хотя они уже все знали, было важно произнести это вслух:

– Моя мама умерла.

Я сказал это впервые.

От этих слов мне стало больнее, чем я ожидал. Даже алкоголь не помог. Именно поэтому я избегал разговора с друзьями. От разговоров становится тяжелее. Я уставился на ботинки, чтобы не пришлось видеть их реакцию. Еще никогда я не чувствовал себя таким уязвимым, как в эту минуту.

Вдруг я услышал приближающиеся шаги, и, когда поднял взгляд, передо мной стоял Рен. Он обнял меня одной рукой и крепко прижал к себе.

Я устало опустил голову ему на плечо. Руки мои были тяжелыми, как свинец, и я не мог нормально ответить на его объятие. Рен тем не менее не ослабил хватку. Почти сразу к нам подошли Кеш и Алистер и сделали то же самое. Мы все обнялись.

Слова оказались лишними, к тому же у меня ком в горле стоял, поэтому я не смог бы произнести ни звука. Это все длилось какое-то время, пока я снова не взял себя в руки. Потом Рен повел меня к дивану, а Алистер принес стакан воды и молча протянул мне.

– Это так погано, – пробормотал Алистер, садясь рядом со мной. – Ужасно жаль, что так вышло, Джеймс.

Мне не удалось взглянуть на него или что-нибудь ответить, поэтому я просто кивнул.

– Как это случилось? – спросил Кеш немного погодя.

Я медленно приник губами к стакану. Холодная вода оказалась как нельзя кстати.

– Она… у нее случился инсульт, пока мы были в Оксфорде.

Молчание. Ни у кого не хватило духу что-то сказать. Друзья знали, что мама умерла, но последняя деталь этой трагедии шокировала их.

– Отец рассказал нам, только когда мы с Лидией вернулись. Он не хотел, чтобы мы провалили собеседования. – По телу побежали мурашки. Я уставился на разбитую руку, сжимал ее в кулак и снова расслаблял.

– Мы предполагали, что случилось что-то нехорошее, – пробормотал Рен. – Я никогда тебя таким не видел. Но Лидия ничего не рассказала, а ты и вовсе был не в себе…

Кешав откашлялся:

– Сегодня пришло официальное сообщение для прессы от «Бофорт». Так мы и узнали.

Я тяжело сглотнул:

– Я просто не хотел думать об этом… ни о чем.

– Все нормально, Джеймс, – тихо сказал Рен.

– И я боялся, что это станет правдой, если я это произнесу.

Я наконец увидел растроганные лица друзей. Глаза Кешава подозрительно блестели, а щеки Алистера были бледны. Я совсем не учел того, что ребята с детства знали мою маму и новость о ее смерти расстроит и их. Внезапно я осознал, насколько эгоистичной могла показаться моя реакция. Я не только игнорировал реальность и обидел Руби, но и оттолкнул своим поведением друзей.

– Ты выдержишь. Вы выдержите, – поправился Рен. Я проследил за его взглядом и заметил Лидию и Сирила в дверях. Щеки и глаза Лидии стали красными. Уверен, я выглядел ничуть не лучше.

– Как бы тяжело вам сейчас ни приходилось, вы не одни. У вас есть мы. Понятно? – настойчиво продолжил Рен и сжал мое плечо. Взгляд его карих глаз был серьезным.

– Хорошо, – ответил я, хотя понятия не имел, можно ли ему верить.

4

Лидия

Перси вошел в дом как раз в тот момент, когда я надевала на шею мамино жемчужное ожерелье.

– Вы готовы ехать, мисс? – спросил он, остановившись в паре шагов от меня. – Мистер Бофорт и ваш брат уже ждут в автомобиле.

Я не ответила. Вместо этого защелкнула застежку ожерелья и в последний раз поправила высокую прическу. Затем медленно опустила руки.

Стала разглядывать свое отражение в зеркале. Папина распорядительница позаботилась не только об организационной части, но и о том, чтобы папу, меня и Джеймса на похороны собрал стилист.

– Водостойкая тушь, она поможет выдержать сегодняшний день, дорогая, – щебетала молодая женщина.

Я уже подумывала, не потереть ли обеими руками влажные от косметики глаза, чтобы испортить всю работу стилиста, но строгий взгляд отца остановил меня. Только ради него я выгляжу презентабельно. И даже более того. Я накрашена сильнее, чем на любой из фотосессий, которые мы делали для коллекций компании «Бофорт». Тени и неброская подводка нанесены аккуратно, ресницы немного слиплись от трех слоев водостойкой туши, а на лице был четкий контуринг. Из-за него мои скулы проступают заметнее, чем обычно.

Папа удивленно наморщил лоб, когда стилист закончила работу над моим круглым лицом. Возможно, еще пару месяцев я без труда смогу скрывать беременность, но вряд ли дольше.

Стоит только представить, как на это отреагирует семья, так у меня сразу перехватывает дыхание. Но сейчас мне нельзя об этом думать. Не сегодня.

– Нет, – ответила я на вопрос Перси спустя почти бесконечность, но сама при этом решительно зашагала к выходу.

Перси молча последовал за мной. У гардероба он хотел помочь мне надеть пальто, но я отвернулась от него. Я не в состоянии вынести сочувствующие взгляды, поэтому собственноручно набросила пальто, проскользнула в рукава и вышла на улицу. Подъездной двор поместья был покрыт инеем, который блестел на солнце. Я аккуратно сошла по лестнице к черному лимузину, припаркованному прямо у входа. Перси открыл дверцу, и я поблагодарила его, перед тем как сесть к Джеймсу на заднее сиденье.

В машине царила гнетущая тишина. Ни Джеймс, ни отец, сидящий сбоку от него, не обратили на меня внимания. Я еду на кладбище в черном платье-футляре с воланами на длинных рукавах. На брате и отце черные костюмы, подготовленные специально для этого дня. Из-за темных цветов Джеймс выглядит еще более бледным. Стилист хотя и старалась придать его лицу немного цвета, из этого ничего не вышло. С папой же макияж сотворил чудеса: от синяка под глазом не осталось и следа.

Я покачала головой, рассматривая их обоих. У меня больше нет семьи, наша жизнь разрушена.

Поездка до кладбища прошла как в тумане. Я пыталась последовать примеру отца и брата и мысленно перенестись в другое место, но сейчас, когда мы остановились в паре метров от точки назначения и Перси тихо выругался, это было уже невозможно.

Вход на кладбище осаждали репортеры.

Я покосилась на Джеймса, но его лицо не выражало абсолютно ничего, он надел темные очки и ждал, когда перед ним откроют дверцу автомобиля. Я сглотнула и потуже затянула пальто. Потом тоже нацепила на нос темные очки. При виде напирающих репортеров мне стало по-настоящему дурно. Я старалась дышать глубже, вдыхая через нос, а выдыхая ртом.

Двое нанятых Юлией охранников помогли нам выйти из машины. Ноги казались ватными, колени дрожали, и, когда мы шли к кладбищенской церкви, я находилась почти в состоянии шока. Журналисты и папарацци кричали нам вслед, но, кроме наших с Джеймсом имен, я не могла разобрать ни слова. Игнорируя их, я быстро зашагала дальше. Когда мы подошли к церкви, работники кладбища открыли перед нами двери, так чтобы мы без промедления могли зайти.

Первое, что я увидела, – гроб, установленный перед алтарем. Он был черный, и на его гладкой, лакированной поверхности играли блики света от подвесных светильников, прикрепленных высоко под сводом.

Потом я увидела женщину, стоящую прямо у гроба. У нее такие же рыжие волосы, как у мамы, только они спадали ей на плечи мягкими волнами. На ней надето черное пальто ниже колен.

– Тетя Офелия? – хрипло окликнула ее я и сделала шаг вперед.

Она обернулась. Офелия на пять лет младше мамы, и, даже несмотря на мягкие черты ее лица, с первого взгляда было заметно, что они сестры.

– Лидия, – в глазах тетушки я увидела ту же глубокую скорбь, какую чувствовала все эти дни.

Я хотела подойти к ней и обнять, но не успела сделать и шага, как отец поймал меня за локоть. Ледяным взглядом он окинул Офелию. Едва заметно покачал головой, давая понять: нельзя. Я почувствовала пульсирующую боль во всем теле. Это же похороны мамы. Возможно, они находились не в самых лучших отношениях, но ведь мы на похоронах. И я уверена, мама хотела бы, чтобы мы поддержали Офелию.

Не обращая внимания на мое сопротивление, папа обнял меня за плечо. Это не было жестом любви и ощущалось как наказание. Когда он вел нас к нашим местам, я еще раз оглянулась в поисках Офелии, но она исчезла в море одетых в траур людей.

Похоронную процессию сопровождала дюжина охранников, которые шли рядом с нами, не подпуская репортеров. Хотя большинству хватало такта оставаться у края дороги, некоторые подбегали с камерами так близко, что я могла бы дотянуться до них рукой.

Спустя какое-то время я взглянула на Джеймса, он шел рядом со мной, стоически упершись взглядом в спину отца. Его лицо было каменным, а мне так хотелось заглянуть ему в глаза. Тогда я, кто знает, поняла бы, что творится у него на душе. Возможно, он под наркотиками или выпил перед тем, как отправиться сюда. В последние несколько дней – вернее, с того вечера, когда у нас ночевала Руби, – он совсем ушел в себя и не разговаривал ни со мной, ни с ребятами. Я не могу поставить это ему в вину. Во многих отношениях мы думаем и действуем одинаково. Я и сама нуждалась бы в «допинге», в чем-то, что помогло бы пережить эти ужасные, затянувшиеся дни скорби.

Во время траурной речи, которая никак не хотела заканчиваться, я мысленно отключилась. Я бы не выдержала всех этих слов, которые пастор говорил о маме. Я воздвигла невидимую стену между мной и окружающими и сосредоточилась на том, чтобы не всхлипывать слишком громко. Представляю, как бы воспринял истерику отец.

Эту стену я старалась удержать, когда мы наконец подошли к маминой могиле. Я уставилась на черную яму, вырытую в земле, и упорно отгоняла все эмоции. Это ненадолго помогло. Пастор снова заговорил, но я не слушала и ни о чем не думала.

Но, когда гроб опускали в могилу, мне показалось, что воздух больше не поступает в легкие. Все мысли, с которыми я боролась последние несколько часов, прорвались на поверхность моего сознания.

В гробу лежит безжизненное тело мамы.

Она больше не вернется.

Она умерла.

Мне стало дурно. Тяжело дыша, я зажала рот рукой и пошатнулась.

– Лидия? – словно издалека донесся голос Джеймса.

Я только мотала головой и судорожно вспоминала папины наставления перед похоронами. Стоять прямо, не снимать солнцезащитные очки дольше чем на полминуты, и чтобы никаких слез. Он не хотел дарить прессе больше драмы, чем нужно.

Мне стоило последних сил взять себя в руки. Я старалась не думать о маме. О том, что больше не смогу спросить ее совета. О том, что она больше никогда не принесет в комнату чай, когда я засижусь за уроками. О том, что не смогу ее обнять. О том, что она не увидит своего внука. О том, что я абсолютно одна и боюсь потерять Джеймса с папой, потому что наша семья с каждым днем понемногу разваливается.

Из горла вырвался тихий всхлип. Я крепко сжала дрожащие губы, чтобы больше не издать ни звука.

– Лидия, – повторил Джеймс, на этот раз настойчиво. Он придвинулся ко мне так, что наши локти соприкасались сквозь плотную ткань верхней одежды. Я медленно посмотрела на него. Джеймс снял темные очки и глядел вокруг беззащитными глазами. В них я увидела то, чего так отчаянно искала всю последнюю неделю. То, что напомнило мне, что у меня есть брат и он всегда будет рядом.

Джеймс осторожно поднял руку к моему лицу. Хотя она была ледяной, я все равно почувствовала облегчение, когда он погладил меня по щеке.

– Плевать на отца, – прошептал он. – Если хочешь плакать, плачь. О’кей?

Благодаря этой откровенности стена между нами окончательно разрушилась. Я дала волю чувствам, и они превратились в ураган, потому что Джеймс был рядом, чтобы поддержать. Он обнял меня за плечи и крепко прижал к себе. Я уткнулась лицом в его грудь. И почувствовала себя как дома, на сердце стало намного легче. Пока слезы непрерывно капали на пальто, мы вместе смотрели, как гроб опускался глубже под землю, пока не достиг дна могилы.

5

Руби

В среду я снова пошла в школу. Я пропустила больше недели занятий и теперь могла ощутить последствия такого поведения. Хотя на выходных Лин поделилась со мной конспектами, на уроке было трудно следить за происходящим. Меня дважды спросили на истории, и я не смогла дать внятного ответа. Правда, мистер Саттон, похоже, даже не заметил, как смущенно я опустила глаза в планер. Он сам, казалось, был не в порядке, мысленно наверняка уносился совсем в другое место. Интересно, он так же часто думает о Лидии, как я о Джеймсе?

К полудню я была совершенно раздавлена. Мне хотелось засесть в библиотеке и еще раз просмотреть материалы к следующим урокам, но желудок так сильно урчал, что пропустить обед я не могла.

По дороге в столовую Лин взяла меня под руку:

– Все в порядке? – спросила она, заглядывая мне в лицо.

– Больше я не пропущу ни дня, – недовольно проворчала я, и мы вместе направились к столовой. – Это ужасное чувство, когда не понимаешь, чего от тебя хотят учителя.

Лин похлопала меня по руке:

– Ничего, ты все равно держалась достойно. Не позднее следующей недели ты все наверстаешь.

– М-м, – промычала я, когда мы свернули за угол. – Но это было… – я на полушаге замерла.

Мы стояли в главном зале Макстон-холла. Лестница справа от нас вела в подвал.

Лестница, на которой Джеймс впервые меня поцеловал.

Воспоминание о том, как он приник ко мне губами, неожиданно оживило мои чувства. Оно пронеслось перед глазами, словно фильм: его губы скользят по моим, его руки крепко держат меня, его уверенные движения, от которых подкашиваются колени… Но вдруг мое лицо в этом фильме стало меняться – оно исказилось, черты стали чужими. Теперь Джеймс обнимал не меня, а Элейн и страстно целовал ее.

Внезапно судороги сжали мой желудок, и мне стоило больших усилий не скорчиться от боли.

Тут кто-то врезался в меня сбоку – и я снова очутилась в Макстон-холле. Вместо поцелуя перед глазами была пустая лестница в подвал и люди, бредущие в столовую. Даже спазмы в желудке утихли.

Я глубоко вздохнула. Сегодняшний день можно сравнить с поездкой на американских горках. Каждый раз, когда я еду вверх – кажется, что все нормально и я как-нибудь справлюсь, – но стоит увидеть что-то, напоминающее о Джеймсе, как я снова погружаюсь в пучину боли.

– Руби? – окликнула меня Лин; судя по озабоченному выражению ее лица, окликнула не в первый раз за последние минуты. – Все хорошо?

Я заставила себя улыбнуться и кивнула.

Лин нахмурилась, но допытываться не стала. Вместо расспросов она продолжила то, что пыталась делать весь день: отвлекать меня. По дороге в столовую она рассказывала о новых сериях манги от Цугуми Оба и Такэси Обата, которые она прочитала взахлеб. Она так восхищалась ими, что я немедленно достала планер и занесла их в список для чтения.

Когда мы наконец поели и пошли сдать подносы, там неподалеку стояла, прислонившись к стене, незнакомая мне девушка. Она болтала с каким-то парнем, но замолчала, увидев меня. Выпучив глаза, она ткнула его – не то чтобы незаметно – локтем в бок. Я попыталась их игнорировать.

– Это случайно не тебя столкнули в бассейн на вечеринке у Сирила Веги? – спросила она, сделав шаг ближе.

От ее вопроса я вздрогнула. Этот чертов бассейн связан с худшими воспоминаниями в моей жизни, и я бы с удовольствием избавилась от них с помощью лоботомии.

Не ответив, я ждала, когда лента проедет дальше, чтобы поставить поднос и смыться отсюда.

– Джеймс Бофорт спас тебя. Ходят слухи, что ты его тайная подружка. Это правда?

Казалось, будто стены столовой медленно, но верно надвигаются на меня. Сейчас они раздавят мое хрупкое тело.

– Будь она его девушкой, то присутствовала бы на похоронах, – ответил ей парень так громко, чтобы я услышала.

– Ну, поэтому я подчеркнула слово тайная. Возможно, это одна из его грязных тайн. Ты же знаешь, сколько их у него.

Наконец прозвенел звонок.

Я выронила из рук поднос.

Под ногами всюду валялись осколки. Я уставилась на горошинки, которые катились по полу, и не могла пошевелиться, чтобы их собрать. Тело будто окаменело.

– Прекратите нести чушь, – раздался чей-то низкий голос. На плечи легла сильная рука и вывела меня из столовой. Позади, словно издалека, я слышала голос Лин, она что-то кричала, а Низкий Голос твердо шел дальше, пока не привел меня к лестничной клетке. Только теперь он убрал руку с моего плеча и встал перед мной. Я взглянула на бежевые брюки, темно-синий блейзер и на… лицо Кешава Пателя.

Я заморгала, пока не осознала, что передо мной действительно он. Его черные волосы были собраны в низкий узел, и он как раз убирал назад выбившуюся прядь. Темно-карие глаза Кешава смотрели прямо на меня.

– У тебя все в порядке? – тихо спросил он.

Кажется, я могла бы сосчитать по пальцам одной руки, сколько раз мне доводилось слышать речь Кешава. Из друзей Джеймса он был самым тихим. Если Алистера, Сирила и Рена я хоть немного знала, то об этом парне не имела никакого представления – он как тайна за семью печатями.

– Да, – хрипло ответила я и тут же откашлялась.

Оглядевшись, я сообразила, где мы находимся.

Здесь состоялось мое первое знакомство с Джеймсом: под лестницей, вдали от любопытных глаз. Здесь он хотел дать мне взятку, а я кинула ему в лицо его же деньги. Теперь все в этой проклятой школе будет напоминать о Джеймсе?

– Хорошо, – сказал Кешав. Он развернулся, сунул руки в карманы и ушел. Я смотрела ему вслед. Не прошло и минуты, как из столовой с мрачным лицом выбежала Лин и стала озираться.

– Я здесь, Лин, – пробормотала я, выходя из-под лестницы.

– Я им высказала все, что думаю, – прорычала она, направляясь ко мне. – Какие же идиоты. А чего хотел Кешав?

Наморщив лоб, я смотрела в ту сторону, куда он ушел.

– Понятия не имею.

На сегодняшнем собрании оргкомитета первым в списке дел стояла упаковка подарков от тайного Санты. Ученики и ученицы в последние две недели сдавали нам подарки, которые мы – по традиции – раздадим в последний день перед рождественскими каникулами.

Обычно мне нравится перевязывать письма и сладости и упаковывать их в маленькие мешочки Санты, которые потом будут разносить почтальоны из младших классов. Но, несмотря на рождественские песни, которые мы включили, в этот раз настроение было так себе.

Возможно, все потому, что очень много писем пришло Бофортам, и мы сперва не могли решить, что нам с ними делать. Джеймс с Лидией сейчас не в школе, поэтому сами их забрать не смогут, и сомневаюсь, что было бы правильно отправить письма им домой. Если бы я могла просто спросить их… Но, поскольку такой опции нет, мы устроили голосование и решили пока эти письма попридержать. В конце концов, мы даже не знаем, что в них и не позволил ли себе кто бестактную шутку.

Всю оставшуюся часть собрания я ловила себя на том, что смотрю на пустой стул, на котором сидел Джеймс, когда отбывал свое наказание. Кажется, теперь и правда все будет напоминать о нем, и это при том, что я очень хочу забыть его и то, что нас связывало. Каждый раз, когда я думаю о Джеймсе, мне кажется, будто кто-то сдавил мое сердце.

Словами не передать, как я зла на него.

Как он мог так со мной поступить?

Как?

В то время как мне становится противно от одной только мысли, чтобы подпустить к себе близко кого-то, кроме него, Джеймс, не раздумывая, целуется с другой.

А хуже всего то, что я испытываю не только ярость, но и сострадание. Он потерял маму, и каждый раз, когда меня переполняет жгучая злость, я чувствую вину. Хотя понимаю, что мне не в чем себя винить.

Это несправедливо и тяжело, и вечером, вернувшись домой, я была вымотана этими противоречивыми чувствами. Школа отняла оставшиеся силы, и я не смогла сохранять радостное лицо для семьи. С тех пор как мама узнала о смерти Корделии Бофорт, она обращалась со мной как с сырым яйцом. Я не рассказывала ей о том, что произошло между мной и Джеймсом, но у нее – как и у всякой матери – отлично развит материнский инстинкт, от которого некоторые вещи просто невозможно скрыть. Например, что дочь страдает от неразделенной любви.

Я была так рада, когда вечером наконец легла в кровать. Но при всей моей усталости я еще час проворочалась без сна. Здесь меня ничто не отвлекало. Больше не было ничего, что могло бы встать между мной и моими мыслями о Джеймсе. Я закрыла лицо рукой и зажмурилась. Я хотела оказаться в темноте, но видела перед собой лицо Джеймса. Его улыбку, огонек в глазах, красивый изгиб губ.

Выругавшись, я скинула одеяло и встала. Было холодно, и руки покрылись гусиной кожей, когда я пошла к столу и взяла ноутбук. Я вернулась в кровать и натянула одеяло до подбородка. Подложив подушку под спину, открыла ноут и зашла в браузер.

Казалось, я делаю что-то запретное, вводя в поисковую строку имя.

Д-ж-е-й-м-с-Б-о-ф-о-р-т.

Enter.

Через 0,50 секунды выдало 1 930 760 результатов.

Ух ты.

Под строкой поиска высветились картинки. Фотографии Джеймса в сшитых на заказ костюмах фирмы «Бофорт», снимки, сделанные во время игры в гольф с отцом и друзьями. На них он выглядел уверенно, как будто весь мир лежал у его ног.

Но когда я открыла остальные фотографии, то увидела другую, менее идеальную картину. Целый ряд размытых снимков на телефон, на которых юный Джеймс сидел за столом, склонившись над дорожкой белого порошка. Снимки, на которых он заходит и выходит из клубов в обнимку с женщинами, определенно старше его. Фото, на которых он под кайфом или пьян. Разница между этим Джеймсом и тем, что одет с иголочки, фотографируется с родителями и Лидией на каких-нибудь торжествах, просто огромна.

Я вернулась назад к поиску. Под серией снимков было полно статей, в основном о внезапной смерти Корделии Бофорт. Читать их не хотелось. Меня они не касались, а в новостях об этом сообщалось достаточно. Я проматывала ленту дальше, пока не наткнулась на инстаграм Джеймса. Я без колебаний открыла ссылку.

Его профиль – пестрая смесь из различных фотографий. Там были книги, зеркальные фасады небоскребов, макросъемка оштукатуренной стены, скамейки, кривые ступени, Лондон с высоты птичьего полета, ступни в кожаных туфлях на перроне, окно с утренним солнцем. Если бы то и дело не попадались фотографии с друзьями или с Лидией, я бы никогда не подумала, что этот профиль принадлежит Джеймсу.

На снимках с ребятами у Джеймса на лице застыла та самая ухмылка, которая сводила меня с ума – непостижимо надменная, но вместе с тем настолько притягательная, что начинало покалывать в животе.

Одна фотография сразу бросилась мне в глаза. На ней смеющиеся Джеймс и Лидия. Такое не часто увидишь. Я не припомню, чтобы когда-нибудь слышала смех Лидии. С Джеймсом же наоборот, достаточно взглянуть на фото, чтобы услышать хорошо знакомый смех. Я скучаю по его смеху, по его голосу, по нашим разговорам… по всему.

Я не раздумывая сохранила эту фотографию на рабочий стол. Знаю, как это глупо, но мне плевать. Всю свою жизнь я поступаю рационально. В этот раз я позволила себе подчиниться чувствам.

Последние снимки в профиле Джеймса были завалены соболезнованиями. Я бегло просмотрела комментарии и тяжело сглотнула. Некоторые казались не только бестактными, но и жестокими. Читал ли Джеймс все это? Что же он чувствовал при этом? Если для меня они ужасны, я даже не представляю, как их воспринял он.

Один комментарий отличался особой бестактностью.

xnzlg: кому нужны фотки с похорон бофортов, загляните ко мне в профиль

Палец замер над сенсорной панелью, и я почувствовала, как щеки загорелись от ярости. Я кликнула на профиль, чтобы пожаловаться, и застыла.

Вся лента xnzlg состояла из фотографий Джеймса и Лидии. Оба в черном, на кладбище. Они стояли прижавшись друг к другу. Джеймс обнимал Лидию, упершись подбородком на ее голову.

К глазам подступили слезы.

Зачем это сделано? Зачем фотографировать самый тяжелый момент в жизни семьи, которая и без того сломлена, чтобы потом запостить эти снимки в интернете? Никто не имеет права вторгаться в личное пространство.

Я вытерла слезы и попыталась разобраться с xnzlg. Пожаловалась на профиль. Сразу после пометила комментарии под снимками Джеймса как спам, пока они не исчезли.

Это единственное, что я в этот момент могла сделать, но этого недостаточно.

Фотографии разбудили во мне чувства, которые накопились за последнюю неделю, и я уже не могла их контролировать. Сочувствие Джеймсу и Лидии взяло верх.

Я захлопнула ноут и сунула его обратно в мягкий чехол, затем взяла телефон и открыла новое сообщение. Я решила написать Лидии.

Не знаю, рассказала ли Лидия семье о беременности, но в любом случае она должна знать, что ничего не изменилось, и я, несмотря ни на что, буду рядом, если надо. Я набрала:

Лидия, мое предложение остается в силе. Если захочешь поговорить, дай знать.

Немного обождав, я отправила сообщение и уставилась на телефон в руке. Знаю, что разумнее было бы его отложить. Но я не могла по-другому. На автомате я открыла историю нашей с Джеймсом переписки.

Трудно поверить, что первое сообщение от него пришло чуть больше трех месяцев назад. Казалось, с того вечера, когда Джеймс позвал меня в офис «Бофорт», прошли годы. Я вспомнила, как мы примеряли викторианские костюмы и внезапно пришли родители. Моей первой мыслью, когда я увидела Корделию Бофорт, стала: «Я хочу быть такой, как она».

Я была поражена тем, как она заполнила своей энергетикой пространство вокруг, ничего не сделав и не сказав ни слова. Несмотря на суровое лицо Мортимера Бофорта, не возникало сомнений, за кем из них двоих последнее слово в фирме. Хотя я ее толком и не знала, тем не менее горевала по матери Джеймса.

И горевала вместе с Джеймсом. Когда я была у него, он ляпнул, что был не так уж и привязан к матери, но это неправда. Он любил ее, я поняла это, когда он плакал у меня на руках.

Мой взгляд упал на шкаф. Не раздумывая, я пошла к нему и открыла дверцу. Затем наклонилась вниз. Вниз, к последней полке, где за старой тренировочной сумкой лежала толстовка Джеймса. Та самая, которую он надел на меня после вечеринки у Сирила. Я осторожно достала ее и уткнулась в ткань. Хотя из нее выветрились почти все запахи, мягкий материал все равно разбудил во мне воспоминания. Я закрыла дверцу шкафа и вернулась к кровати, на ходу натягивая на себя толстовку и пряча пальцы в рукава.

Не понимаю, как это могло быть, что изнутри меня поедала злость, но вместе с тем я так сильно сочувствовала Джеймсу, что казалось, не выдержу больше ни секунды.

Я нерешительно взяла в руки телефон. Повертела туда и сюда. Я хотела написать Джеймсу, но в то же время сомневалась. Мне хотелось его утешить, но в то же время и накричать на него, обнять и ударить.

В конце концов я напечатала короткое сообщение.

Постоянно думаю о тебе.

Я посмотрела на эти слова и набрала в легкие побольше воздуха. Нажала на «Отправить» и отложила телефон в сторону. Взгляд упал на будильник на ночном столике. Время было за полночь, а сна ни в одном глазу. Даже если я выключу свет, мне все равно не заснуть, я знаю.

Я подняла рюкзак на кровать и достала сегодняшние конспекты. Как только я опустилась на подушку и начала читать, телефон завибрировал. Затаив дыхание, я открыла сообщение.

Я скучаю по тебе.

По телу пробежали мурашки. Не знаю, чего я ожидала. Но уж точно не такого ответа. Пока я перечитывала эти четыре слова, пришло следующее сообщение.

Я хотел бы увидеть тебя.

Буквы расплылись перед глазами, и, хотя я лежала под одеялом в теплой толстовке Джеймса, мне стало холодно. Внутри боролись разные чувства: тоска по нашему общению, неописуемая злость на него и одновременно глубокая печаль, как будто я тоже кого-то потеряла.

Как бы мне хотелось написать, что я чувствую то же самое. Что мне тоже его не хватает и что больше всего на свете я бы хотела приехать к нему и быть рядом.

Но так нельзя. В глубине души я чувствовала, что не готова к этому. После того, что произошло, – нет, не готова. После того, что он сделал со мной. Это слишком больно.

Я собрала всю волю в кулак, чтобы написать ответ:

Я не могу.

6

Руби

Рождество – мой любимый праздник.

Мне нравятся пышные декорации, которые превращают весь мир в страну чудес.

Нравится вкусная еда, музыка, фильмы – и, конечно, рождественское печенье. Я люблю искать подарки для семьи или мастерить их, а в конце с любовью упаковывать. Обычно время перед Рождеством кажется волшебным – как будто Санта-Клаус, Ледяной Джек или еще какой-нибудь персонаж посыпал мир волшебными блестками.

Но в этом году все по-другому.

Хотя нет. В этом году все как всегда. Только я другая.

Рождественские приготовления больше не доставляют мне никакой радости, потому что я непрерывно думаю о Джеймсе. Я стараюсь отвлечься и не думать о нем, но не выходит. Все произошедшее в последнее время снова и снова крутится у меня в голове, словно фильм, пока я не выхожу на прогулку, чтобы выкинуть мысли из головы.

Бывают дни, когда я не хочу вставать с кровати и мечтаю о возможности путешествовать во времени. Я хотела бы опять оказаться в том мире, где никто в Макстон-холле не знает моего имени, по крайней мере Джеймс. Иногда я лежу на кровати и смотрю на снимок, где он улыбается, или на афишу вечеринки в честь Хэллоуина, где мы сфотографированы вместе. Я помню это ощущение: моя рука в его руке. Его поцелуй. Его тихий голос, шепчущий мое имя.

Каникулы пришлись как раз кстати. У меня, по крайней мере, была возможность отдохнуть от Макстон-холла. Хотя Джеймс вернется в школу только в следующем семестре, я все равно буду паниковать на каждом углу в ожидании, что он может там объявиться. И я бы этого не вынесла. Пока что нет.

К счастью, моей семье хорошо удается меня отвлекать. Мама с папой грызутся на кухне, и минимум раз в день я выступаю в качестве третейского судьи, который решает, вкуснее ли мамины кексы с экзотической приправой, которую добавил папа, или без. Много лет до этого я в большинстве случаев была на стороне мамы, но сейчас, к своему удивлению, поняла, что в этот раз отдам победу папиному креативу.

Остальное время Эмбер занимала нас всевозможными квестами. Мы сделали – по ощущениям – тысячи две снимков для ее блога, хотя я уверена, что половина не годится, потому что на холоде у меня слишком дрожали руки. Кроме того, в этом году она придумывала подарки для семьи, что обычно было моим любимым занятием перед Рождеством. У нее возникли крутые идеи: бабушка с дедушкой получат календарь с семейными фотографиями, мама – корзинку с набором косметики. Для папы мы с Эмбер нашли по объявлению миленькую полку для специй из шестидесятых, которую прежний владелец, после того как мы немного поторговались, продал нам за десять фунтов.

– Ты так нахально торгуешься, – сказала Эмбер, когда мы чистили эту полочку в нашем маленьком гараже. Сморщив нос, она убирала паутину с задней стороны полки. – Возможно, тебе стоит пересмотреть выбор профессии.

В это время я расстилала на полу газету, чтобы мы могли на ней покрыть лаком эту полку, и вымученно улыбалась.

Она испытующе посмотрела на меня, и между бровей у нее образовалась морщинка.

– Не хочешь наконец со мной поговорить?

– О чем? – глухо ответила я.

Она издала короткий смешок:

– О том, почему ты ведешь себя как робот. О том, что тебя гложет.

Я вздрогнула от ее слов. До этого момента Эмбер не расспрашивала о моем поведении, а вела себя так, будто это нормально, что я выхожу из комнаты только в случае крайней необходимости и почти ни с кем не разговариваю. Она не донимала меня расспросами, за что я бесконечно благодарна.

Очевидно, этот благостный период закончился.

Она не знает, что произошло между мной и Джеймсом в Оксфорде, а уж тем более о его поцелуе с Элейн. Я чувствовала, что должна пережить это все внутри, прежде чем расскажу о случившемся кому-то еще. Выдержать день в школе стоило больших усилий. Но Эмбер не просто моя сестра, она моя лучшая подруга. Я знаю, что могу ей доверять. Может быть, пора скинуть с себя эту ношу?

Я сделала глубокий вдох:

– Я переспала с Джеймсом.

Вообще-то, не так я хотела начать, но ладно.

Эмбер выронила пылесборник:

– Ты сделала – что?

Не глядя на нее, я вытянула медицинскую маску из упаковки и стала ее расправлять, дергая за резинки, которыми она должна была крепиться за ушами.

– На следующий день он целовался с другой, – добавила я дрожащим голосом. Я таращилась на белые резинки медицинской маски, а Эмбер подошла ближе и присела на корточки.

– Руби, – тихо прошептала она и осторожно положила свою руку мне на спину, и я почувствовала, как рушится последнее сопротивление.

Мы с Эмбер не всегда были так близки, как сейчас. Только после несчастного случая с папой мы с ней сдружились, потому что надо было поддерживать друг друга, когда ему становилось плохо и он злился на весь мир. Только вместе мы смогли с этим справиться.

У меня никогда ни с кем не будет такой связи, какая возникла тогда с Эмбер, и теперь, когда она дотронулась до меня, слова так и полились потоком. Я рассказала ей все: о вечеринке на Хэллоуин, об отце Джеймса и его требованиях к сыну, о том, как Джеймс страдает от давления, об Оксфорде и обо всем, чем мы с ним там занимались. О том вечере, когда Лидия приехала за мной и мы вместе поехали к Сирилу. О Джеймсе, который нюхнул наркоты и прыгнул в бассейн. И об Элейн Эллингтон.

Во время моего рассказа на лице Эмбер мелькали разные эмоции: сострадание, возмущение, недоверие, волнение и, наконец, ужасный гнев. После того как я закончила, она около минуты просто смотрела на меня, широко раскрыв глаза, затем, не говоря ни слова, крепко обняла. Впервые за это время мне не хотелось плакать. Вместо этого я почувствовала внутри тепло.

– Я не знаю, что теперь делать, – лепетала я в плечо Эмбер. – С одной стороны, то, что с ним произошло, – ужасно. Я хотела бы быть рядом с ним. Но с другой стороны, я больше никогда не хочу его видеть. После того как он поступил. Я бы с удовольствием поехала к нему и накричала на него, но я не могу, ведь я знаю, как ему плохо.

Эмбер оторвалась от меня и глубоко вздохнула. Она убрала волосы с моего лица за уши, нежно погладила по голове теплой рукой:

– Бедняжка Руби.

Я тяжело сглотнула и собралась с силами, чтобы выговорить страшные слова:

– Я ненавижу его.

В зеленых глазах Эмбер читалось откровенное сочувствие:

– Я тоже.

– Но в то же время я сомневаюсь, что вообще имею на это право.

Нахмурившись, она помотала головой:

– Ты имеешь полное право так чувствовать себя, Руби. Ты думаешь, для таких случаев есть особые правила, но их нет. Ты чувствуешь то, что чувствуешь.

Я нерешительно что-то бормотала.

– И если тебе захочется влепить Джеймсу по морде, это вполне легитимно – как бы он там себя ни чувствовал, – наставительно продолжала Эмбер. – Твои чувства не должны зависеть от его чувств. Он повел себя как подонок, и я думаю, ты спокойно можешь ему об этом сказать. Да что там ему – ты можешь сказать об этом всему миру.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы осмыслить слова Эмбер.

– Просто кажется, – наконец медленно начала я, – что ничего не изменится, какие бы чувства я себе ни разрешила. Больно ли мне из-за смерти его мамы, или оттого, что он меня обманул. Поэтому я стараюсь…

– …вообще ничего не чувствовать, – закончила за меня Эмбер.

Я кивнула.

– Звучит не очень здоро́во, Руби.

Мы разом притихли, и я уставилась на свои ладони.

После долгой паузы Эмбер вздохнула:

– Я просто поверить не могу, что он действительно так поступил. То есть я знаю его репутацию, но… – она покачала головой.

– Я тоже думала, что попала в чужое кино. Его как будто… подменили.

– Это звучит жутко.

– Я не понимаю, почему он просто не пришел… Он мог бы обо всем рассказать. Мы бы… – я бессильно пожала плечами. Понятия не имею, что бы я сделала, если бы Джеймс пришел ко мне. В любом случае, всего этого не произошло бы. В этом я уверена.

– Думаю, в тот вечер ему было не до разговоров, – нерешительно начала Эмбер. – Кажется, он пытался разрушить свою жизнь окончательно. И плевать на последствия.

Я судорожно вздохнула.

– В любом случае, я понимаю, каково тебе. То, что ты чувствуешь, абсолютно нормально. Я тоже ненавижу его за то, как подло он с тобой поступил.

Эмбер снова обняла меня, и на этот раз я ответила на ее объятие.

– Спасибо, Эмбер, – прошептала я.

Спустя какое-то время она отстранилась и мягко улыбнулась:

– Ну что, начнем? – Она указала на полочку для специй.

Радуясь тому, что больше не придется говорить о своих чувствах, я кивнула. Мы надели маски и начали подбирать подходящую музыку. Эмбер остановилась на рождественском альбоме Майкла Бубле, и мы принялись покрывать полочку лаком.

– А у меня, кстати, уже шестьсот подписчиков, – сказала Эмбер.

Я радостно ахнула и обозначила поклон:

– Ты просто королева.

– Я подумываю на летних каникулах отправить резюме в несколько модных предприятий Лондона. – Говоря это, Эмбер не поднимала на меня глаз, сосредоточившись на верхнем углу полки, который, собственно, давно был готов. Из-за маски я видела лишь часть лица сестры, но была почти уверена, что она покраснела.

– Хочешь, я помогу написать резюме?

Эмбер замерла и все-таки отважилась взглянуть на меня:

– Ты думаешь, это хорошая идея?

Я убежденно кивнула:

– Уже давно понятно, что ты хочешь заниматься модой. Я бы сказала, чем раньше начнешь, тем лучше.

Она молча продолжала водить по полке кистью.

Я пристально посмотрела на нее.

– Что-то не так? – спросила я.

Эмбер помедлила с ответом.

– Больше всего я хотела бы стажироваться на модном и экологичном предприятии, которое в то же время производит стильную одежду плюс-сайз, – наконец проговорила она. – Жаль только, что тяжело найти то, что отвечало бы всем этим критериям. Поэтому мне остается только разослать резюме во все фирмы, где есть стажировка. Но вопрос, какой смысл работать на предприятии, в цехах которого на меня ничего не шьют. Понимаешь, о чем я?

Я кивнула:

– Да, но важно получить хоть какой-то опыт работы. Ты, по крайней мере, сможешь посмотреть на всю кухню изнутри и подумать, что можно изменить.

– Но я все равно волнуюсь, – вздохнула она. – Я постоянно задаюсь вопросом, не подводит ли меня мое чутье?

– Возможно, это просто от волнения. Подумай о том, сколько людей за тобой стоит. У твоего блога много читателей. Они все верят в тебя и в твое видение.

– Очень мило, что ты это говоришь.

– Я это говорю не из любезности. Я твердо верю, что в будущем ты создашь модную империю.

Эмбер расплылась в улыбке – несмотря на маску отчужденности, я поняла это по ее засиявшим глазам.

– Мы могли бы использовать каникулы на то, чтобы составить список компаний, которые тебе подойдут. Как ты на это смотришь? – настойчиво продолжала я, водя кисточкой по внутренней стороне полки.

– Хорошая идея. Я уже даже начала, потому что собираюсь написать гид по разумному производству плюс-сайз-моды.

Я хотела ответить: «Вот и договорились», но тут в дверь гаража постучали:

– Руби?

Мы с Эмбер замерли. Маме ни в коем случае не полагается видеть, что мы здесь делаем. Она не умеет хранить секреты, особенно когда речь идет о подарках папе. За прошедшие годы мы в этом не раз убедились.

– О нет, не входи! – в панике воскликнула Эмбер и загородила собой полку, чтобы мама ее не увидела, если просунет голову в дверь.

– Да я не к вам, – приглушенно крикнула она за дверью. – Руби, к тебе гости.

Мы с Эмбер растерянно переглянулись.

– Может, Лин? – предположила она.

Я отрицательно помотала головой:

– Нет, она уехала на рождественские каникулы с мамой в Китай, к родне.

Глаза Эмбер округлились:

– Ты думаешь, это?.. – Она не произнесла имени, но сердце в груди дрогнуло.

– Кто это, мам? – громко спросила я.

– Не могла бы ты просто выйти? Мне не хочется разговаривать с тобой через дверь.

Я закатила глаза и сняла с уха одну петлю маски, так что она свисала вниз, и я почувствовала себя хирургом, прервавшим важную операцию. Я чуть-чуть приоткрыла дверь и проскользнула в щель. Вскинув одну бровь, мама посмотрела на меня и на маску, а я заметила, что она привстала на носочки, чтобы бросить взгляд в гараж поверх моей головы. Я молниеносно захлопнула за собой дверь на замок.

– Кто там? – тихо спросила я.

Мамино лицо вмиг стало серьезным:

– Девушка Бофорт.

Сердце ушло в пятки. Из-за дежавю: тем вечером, когда Лидия искала здесь Джеймса, все было разрушено. Не могло же опять случиться что-то плохое.

Нет, только не это. Только не это.

– Где она? – спросила я.

Мама указала внутрь дома:

– В гостиной. Мы с папой будем на кухне, если что.

Я кивнула и полностью стянула с лица маску. Осторожно прошла через коридор к гостиной. На этот раз я была подготовлена, умные слова Эмбер еще свежи в моем сознании.

Лидия сидела на старом цветастом диване, сложив руки на коленях и уставившись на журнальный столик. На ней была свободная шифоновая блузка и черная плиссированная юбка, а волосы собраны в привычный для нее конский хвост. Волосок к волоску. Лидия как всегда производила впечатление, что все у нее в идеальном порядке.

Но апатичный взгляд говорил об обратном.

– Привет, – тихо сказала я, чтобы не напугать ее.

Лидия подняла голову и увидела меня в дверях. Она выдавила из себя усталую улыбку:

– Привет, Руби.

Какое-то мгновение я не знала, что делать, но решила все-таки подойти и сесть рядом с ней на диван. Я подавила желание завести светскую беседу и спросить, как дела и все ли в порядке. Вместо этого просто ждала.

Лидия тяжело сглотнула:

– Ты говорила, что я могу обращаться к тебе, если что-то понадобится.

Я растерянно посмотрела на нее, но тут же кивнула:

– Да, конечно. Что бы ни случилось.

Она неуверенно глянула в сторону двери, как будто ища кого-то. Наверное, боялась, что родители или Эмбер могут войти или подслушивают нас. Я пододвинулась к ней поближе.

– В чем дело? – тихо спросила я.

Лидия громко выдохнула и выпрямилась:

– Завтра прием у гинеколога, и нужно, чтобы кто-нибудь пошел со мной.

Прошло несколько секунд, прежде чем до меня дошло, что она сейчас сказала.

– Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой? – удивилась я.

Дрожа, она сжала губы и кивнула:

– Ты единственная, кто знает об этом.

– Что-то случилось? У тебя осложнения или нечто в этом роде?

Лидия отрицательно покачала головой:

– Нет, просто плановый осмотр. Но я бы не хотела… ехать туда одна.

Скольких же нервов ей стоило прийти сюда и сказать это. До сего момента я и не представляла, насколько Лидии, должно быть, одиноко. Если я единственная, кого она может попросить поехать с ней на прием к врачу.

У меня был единственный ответ на этот вопрос, и я выпалила его незамедлительно:

– Конечно, я поеду с тобой.

Кабинет врача был прежде всего стерильным. Белые стены, на которых не висело ничего, если не считать единственной картины. Позади письменного стола в левой части кабинета было широкое окно с закрытыми жалюзи, справа в углу висела голубая занавеска, за которой Лидия могла раздеться.

Мы сидели на стульях перед письменным столом и смотрели за тем, как гинеколог – доктор Херст – со скоростью света печатала что-то на компьютере.

Сначала было немного не по себе – явиться сюда вместе с Лидией. Однако когда медсестра попросила Лидию пописать в баночку, мне стало ясно, что мы обе проворонили тот момент, когда надо стесняться.

Теперь Лидия сидела рядом со мной и, постоянно косясь на дверь, теребила клетчатый шарф. Вполне возможно, она прикидывала, не лучше ли будет просто сбежать отсюда. Когда наши взгляды пересекались, я ободряюще улыбалась ей – по крайне мере, пыталась. Не знаю, в чем заключалась моя задача, но я вела себя так, как хотела бы, чтобы вел себя человек, сопровождающий меня в такой ситуации. Это, похоже, сработало, так как Лидия немного расслабилась.

После того как доктор Херст ввела в компьютер все данные, она сцепила пальцы перед собой на столе и немного подалась вперед. Лицо ее казалось дружелюбным, хотя черные волосы были собраны сзади в строгий пучок. У нее много милых морщинок, теплые карие глаза и приятный, спокойный голос.

– Как вы себя чувствуете, мисс Бофорт? – спросила она.

Я смотрела на Лидию, а она смотрела на врача.

Из нее вдруг вырвался какой-то истерический звук, больше похожий на смех. Но она тут же откашлялась, будто ничего и не было:

– По моим ощущениям все хорошо.

Доктор Херст понимающе кивнула:

– На прошлом осмотре вы жаловались на сильный токсикоз. Как сейчас обстоят дела?

– Стало лучше. Уже неделю не тошнит. Но иногда появляются боли, когда я встаю после долгого сидения. Это нормально?

Доктор Херст улыбнулась:

– Беспокоиться не о чем. Маточные связки сильно растягиваются, чтобы создать пространство для ребенка. От болей я могу прописать магний.

– Хорошо, это успокаивает, – с облегчением ответила Лидия.

После разговора доктор Херст отправила Лидию за занавеску, чтобы она разделась. Я осталась сидеть на стуле и во время осмотра разглядывала ту единственную картину, которая висела над письменным столом. Я пыталась понять, что бы могли означать эти хаотичные формы и мазки, – но тщетно. Буйное скопление желтого, красного и синего – возможно, это была одна из самых странных картин, которые я видела. Может, на ней изображен ребенок в утробе?

– Все в точности так, как и должно быть, – услышала я голос доктора Херст. – Шейка матки плотно закрыта, и если нет кровотечений, то все в порядке.

Лидия что-то промычала и пошла одеваться. Я с облегчением вздохнула. С этой частью мы справились.

– Теперь можете подойти к нам, мисс Белл.

Лидия расположилась на кушетке возле гинекологического кресла с задранной наверх блузкой. Ее пальцы лежали на голом животе, и я заметила, что на нем обозначилась отчетливая округлость.

Я улыбнулась в ответ на нервную улыбку Лидии и села рядом на стул. Доктор повернула аппарат к нам, и я поняла, что это УЗИ.

– Итак, мисс Бофорт, хотите посмотреть на вашего ребенка?

Лидия кивнула, она была заметно напряжена, и я придвинулась к ней поближе.

Доктор нанесла прозрачный гель на живот и приложила головку сканера.

Я завороженно уставилась на экран, но все равно ничего не смогла разобрать в хаосе черных и белых пятен. Но доктор Херст уверенно продолжала водить сканером по животу Лидии, и изображение в какой-то момент поменялось. Оно становилось все отчетливей и…

Я перестала дышать. Лидия вымолвила тихое «Ах».

Это вот справа на экране – наверняка головка ребенка.

– Вот он, – сказала доктор Херст, указывая пальцем на изображение. Она продолжила двигать сканер, и ребенок становился все отчетливей. Теперь я видела даже малюсенькие ручки и ножки. Это было так круто, самое восхитительное, что я видела в жизни.

– Вау, – прошептала я, и врач улыбнулась.

Я отважилась взглянуть на Лидию. Она круглыми глазами недоверчиво смотрела на экран.

– Подождите-ка, – вдруг насторожилась доктор Херст и приблизилась к экрану. На нем снова расплывались черно-белые пятна, но затем появился маленький пузырь.

– Что-то не так? – забеспокоилась Лидия. Я положила руку ей на плечо. От молчания доктора занервничала даже я. Ребенок двигался, я совершенно точно это видела. Не должно быть плохих новостей – только не сейчас. Лидия этого не выдержит.

– Мисс Бофорт, позвольте вам представить, – доктор Херст улыбнулась, повернувшись к Лидии: – Малыш номер два! – Она указала на точку на экране: – Он спрятался за братиком или сестренкой, поэтому его плохо видно.

Лидия замерла. Она растерянно смотрела на монитор, на котором доктор Херст увеличила изображение. Хотя я ничего не могла разобрать, но поняла, что врач не врет.

Близнецы.

Лидия ждет не одного ребенка, а двойню. И хотя у нее были догадки, что детей будет двое, она все равно до последнего сомневалась.

Я и представить себе не могла, что сейчас творилось в ее голове. Неловко потрепав Лидию по плечу, я стала судорожно подбирать слова – как вдруг она запрокинула голову и засмеялась.

Мы с доктором Херст переглянулись, в наших глазах было понимание: нельзя осуждать ее за такую реакцию. Возможно, у Лидии шок. После всего, что с ней случилось за последнее время, я бы не удивилась, если бы она свихнулась.

– Этого не может быть, – она наконец перевела дыхание и повернула голову ко мне: – Это просто… у меня нет слов.

Доктор Херст нажала пару кнопок на аппарате и улыбнулась:

– Это разнояйцевые близнецы. Развиваются хорошо, все чудесно. У вас в семье были близнецы, мисс Бофорт?

Лидия кивнула и тут же отрицательно помотала головой, продолжая смотреть на экран.

– Она сама близняшка, – тихо вставила я, стараясь вытеснить из мыслей образ ее брата. Сейчас Джеймсу нечего было делать у меня в голове.

– Вам не надо бояться, – пыталась успокоить пациентку доктор Херст, но казалось, что до Лидии сейчас не доходит смысл ни одного слова. – Вы будете под пристальным наблюдением, и я советую вам пройти тест на сахарную нагрузку, чтобы предотвратить диабет беременных. Для этого давайте назначим время…

Она прочитала нам небольшой доклад о здоровом питании и предстоящих обследованиях, но мне стало ясно, что Лидия уже не слушает.

Я смотрела на ее побледневшее лицо. Бедняге срочно требовалось успокоительное. И я приблизительно знала, чем могу ей помочь.

7

Руби

Снаружи Smith’s Bakery не особо выделялась. Пекарня находилась в цокольном этаже рядового дома, между моим любимым магазином подержанных вещей и итальянской службой доставки, которая была закрыта всегда, когда бы я ни проходила мимо. Фасад пекарни каждый год красили, но из-за английской погоды краска начинала отслаиваться уже через несколько недель, и здание выглядело так, будто его не мыли много лет. Курсивная золотисто-зеленая надпись находилась прямо над большим окном, через которое можно было увидеть свежую выпечку и сладости. От белого хлеба собственного приготовления, сконов и булочек до бэйквеллских пудингов и пирогов – здесь было все, что душе угодно.

– Когда мне плохо, я прихожу сюда, – призналась я Лидии, которая сейчас скептически разглядывала вход в пекарню. Я первой шагнула на ступеньку лестницы и придержала перед подругой дверь. Уже здесь мы почувствовали тепло от печи и запах свежеиспеченного хлеба.

– Это мой любимый запах, – сказала я, повернувшись к Лидии. – Если бы были духи с запахом горячего хлеба и корицы, я бы скупила все запасы и купалась бы в них, чтобы больше никогда ничем другим не пахнуть.

Уголки губ Лидии нервно дернулись. Как-никак эмоция – первая с тех пор, как мы ушли из приемной доктора Херст.

Фил, коллега моей мамы, как раз обслуживал покупателя, когда мы подошли к прилавку. Всю стену за его спиной занимали деревянные полки, на которых штабелями лежали багеты, буханки и караваи хлеба. На прилавке стояли две корзинки с кусочками хлеба, намазанными маслом, которые посетители могли попробовать. Я мимоходом взяла два кусочка, один сунула себе в рот, а второй протянула Лидии.

– Попробуй, – посоветовала я с набитым ртом. – Очень вкусный хлеб.

Лидия нерешительно взяла кусок.

Пекарня казалась маленькой и тесной. Помещение не было рассчитано на то, чтобы удобно расположиться здесь с чашечкой кофе, но два столика тут все же имелись. Один у входа на кухню, где готовили тесто, а второй настолько близко к прилавку, что посетители задевали его, когда делали заказ.

Я указала на маленькую скамейку и видавший виды деревянный стол в глубине помещения. Лидия, усаживаясь, внимательно осматривала пекарню и, кажется, пока не определилась, нравится ей здесь или нет.

Своим скептическим взглядом она напомнила мне ее покойную мать – та разглядывала меня так же, когда мы впервые стояли друг против друга.

Я прогнала это воспоминание из головы.

– Уже решила, чего хочешь? – спросила я.

Лидия смотрела на пироги.

– А что ты можешь посоветовать?

– Мой фаворит – бэйквеллский пудинг.

– Тогда его и возьму.

Я, улыбнувшись, кивнула и пошла к прилавку. Как раз в это время из кухни вышла мама. Увидев меня, она просияла и вытерла руки о фартук, надетый поверх полосатой рубашки с логотипом пекарни.

– Привет, мам, я тут с Лидией, – выпалила я, указывая большим пальцем через плечо на наш столик. – У нее был трудный день, и я подумала, что бэйквеллский пудинг с горячим шоколадом немного поднимет ей настроение, – шепнула я в надежде, что Лидия меня не услышит.

– Нет таких проблем, от которых не помогли бы бэйквеллский пудинг и горячий шоколад, – согласилась мама и заговорщицки подмигнула.

– Спасибо, мам.

Я вернулась к Лидии и села напротив нее на шаткий стул. Она подперла руками подбородок:

– Давно твоя мама здесь работает?

– Сколько я себя помню. Она начала сразу после школы.

Лидия слегка улыбнулась:

– Должно быть, в детстве тебе нравилось бывать здесь.

– Да уж, постоянно кексы и печенье, – сказала я, подергивая бровью.

Улыбка Лидии стала чуть-чуть смелей.

– А ты решила, чем бы тебе хотелось заниматься после школы? – спросила я.

Ее взгляд омрачился:

– А ты как думаешь?

– Лидия, твое будущее не перечеркивается тем, что у тебя будет ребенок.

Она опустила глаза и водила пальцем по дереву столешницы.

– Дети, – поправила она меня.

– Что? – не поняла я.

– Мое будущее не перечеркивается тем, что у меня будут дети. Множественное число. – Улыбка вернулась, хотя и слабая, и я не могла не улыбнуться в ответ.

Не знаю, как так получилось, но мы вдруг обе засмеялись, сначала тихо, потом все громче. Лидия прикрыла рот ладонью, как будто не могла до конца поверить, что делает. От этого ее смех мутировал в приглушенное фырканье, и это насмешило нас еще больше.

В этот момент подошла моя мама с подносом и поставила перед нами кружки, от которых исходил пар, и тарелки с пирогами.

– Что вас так развеселило? – спросила она.

Лидия сжала губы и зажмурилась, чтобы успокоиться. Потом посмотрела на маму и сказала ровным голосом:

– Мы с Руби смеемся над странностями жизни, миссис Белл. – Она наклонилась к горячей кружке. – Пахнет просто восхитительно.

Мама смущенно заморгала. Потом погладила Лидию по плечу. Она знала, что бедняжка недавно осталась без матери, и ей, разумеется, хотелось сделать для Лидии больше, чем просто принести горячий шоколад и пирог.

– Приятного аппетита.

Лидия смотрела ей вслед, пока она возвращалась за прилавок, к покупателям. Затем тихо вздохнула, придвинула к себе кружку с горячим шоколадом и обхватила ее ладонями.

– Раньше я всегда хотела стать дизайнером в «Бофорт», – наконец ответила она на вопрос.

– Ты можешь это… – и теперь, хотела сказать я, но одного взгляда Лидии было достаточно, чтобы заставить меня замолчать.

Она взяла ложечку и несколько секунд помешивала горячий шоколад.

– Раньше я и представить себе не могла ничего лучше, чем реализовать творческие способности в «Бофорт», но мама с папой считали, что мои идеи слишком современны и недостаточно традиционны, – продолжила она. – У нас постоянно возникали разногласия, потому что мне хотелось играть более важную роль в жизни компании, чем они для меня запланировали. В отличие от Джеймса я бы с радостью взяла на себя управление фирмой. Но для них всегда существовал лишь он. Я уяснила это с самого нашего рождения. Неважно, чего мы сами хотим. – Она достала ложечку из кружки и сунула ее в рот. И замычала от удовольствия.

– Это ужасно, что вы подвергались такому давлению. И подвергаетесь до сих пор. Мне трудно это представить, – сказала я и принялась за горячий шоколад. Тепло было так приятно, и мои замерзшие пальцы все больше и больше оттаивали.

Лидия выглядела такой печальной и подавленной, что мне захотелось ее обнять.

– Если посмотреть на нашу семью со стороны, может показаться, что мама с папой любят нас больше всего на свете и хотят для нас только лучшего. Хотели. Как и всегда. – Она откашлялась. – Не могу жаловаться на то, что так росла. Я не вправе. Не знаю, много ли тебе поведал Джеймс, но… были неудачные моменты, которые не исправить.

У меня неизбежно возник вопрос, не отца ли она имеет в виду. Не поднимал ли он руку не только на Джеймса, но и на Лидию. Если это так, то у меня есть причины беспокоиться за нее.

– Он рассказал лишь кое о чем, – уклончиво ответила я.

Хотя я понимала, что Лидия знает его лучше, чем кто бы то ни было другой, я не могла сказать правду. Даже после того, что случилось, я не могу злоупотребить его доверием.

– Кстати, ему лучше. Он больше не пил после похорон. Вместо этого теперь тренируется как одержимый.

Я вспомнила его пустой взгляд. Его слезы. Как он за меня цеплялся. Кровоподтеки и ссадины на его руке.

– А как у него дела с отцом? – осторожно спросила я.

– Ты знаешь про драку?

Я согласно кивнула.

– Папа делает вид, будто ничего не произошло. Он практически не бывает дома, а когда все-таки приезжает, то вызывает Джеймса к себе в кабинет, чтобы подготовить к совету директоров «Бофорт».

С одной стороны, я была рада, что отношения Джеймса с отцом не обострились, с другой, я знала, как Джеймс воспринимает фирму и каким наказанием является для него работа в «Бофорт». Мне стало жаль его, ведь ему пришлось приступить ко всему этому раньше, чем он ожидал.

– Может быть, вам удастся преодолеть проблемы в отношениях, Руби.

Я заглянула в бирюзовые глаза Лидии. Точно такие же глаза, как у Джеймса. И устало покачала головой:

– Не думаю. Честно говоря, и не хочу этого.

Я впервые сказала это вслух. Но это правда. Я не верю, что можно просто забыть то, что произошло между нами. И я совсем этого не хочу. Прежде всего не хочу, когда думаю о том, что ждет меня в будущем. Кажется, будто на все мои мечты легла тень только потому, что я доверила их Джеймсу, а он так обошелся со мной.

– Ты могла бы попробовать, – мягко предложила Лидия, но я снова отрицательно замотала головой.

– Я понимаю, что новость о смерти мамы выбила его из колеи, но… – я беспомощно пожала плечами: – Это ничего не меняет. Я ненавижу его за то, что он сделал.

– И тем не менее ты пришла, когда была ему нужна. Это же что-то значит, разве нет?

Помешивая шоколад, я глубоко вздохнула:

– Он очень дорог мне, да. Но вместе с тем я ни на кого еще так не злилась. И я не думаю, что эта злость просто пройдет.

Мы молчали. Ровный треск печи казался намного громче, чем несколько минут назад, как и звон колокольчика на двери, который извещал о появлении покупателей.

– Может, следовало поехать к врачу одной? – неожиданно спросила Лидия.

Я резко вскинула голову:

– Нет! Что ты!

На щеках Лидии появился румянец, и она вдруг показалась мне застенчивой. Интересно, о чем она сейчас думала?

– Если бы я знала, каково тебе, то ни за что не приняла бы твое предложение. Я…

– Лидия, – я перебила ее и протянула к ней руку. Она с удивлением смотрела, как сплелись наши пальцы.

– Все, что я тебе сказала, всерьез. Я хотела бы быть рядом с тобой. Наша дружба никак не связана с Джеймсом. Так ведь?

Она снова посмотрела на меня, и я увидела, что ее глаза подозрительно блестят. Она ничего не ответила, но коротко сжала мою руку. И этого было более чем достаточно.

8

Джеймс

Хриплые гитарные аккорды группы Rage Against The Machine гремели у меня в ушах больше часа, и от этого казалось, что все мое тело горит огнем. Но мне было мало.

Я стою перед силовым тренажером и сжимаю короткую штангу, закрепленную наверху карабинами. Тесно прижав локти к торсу, я поднимаю предплечья вверх, а затем протягиваю их вниз, снова и снова. Пот капает со лба на майку, мышцы рук дрожат, но я не обращаю на это внимания. Я просто продолжаю упражнение. В какой-то момент я достигну точки, когда буду так измотан, что у меня в голове останется лишь гулкий, бессмысленный шум, заглушив все мысли о компании «Бофорт», о маме или Руби. Проделав весь комплекс упражнений для рук, я сел на сиденье тренажера. Схватившись за рычаги, я стал медленно отжимать их вперед. Когда я отпускал их назад медленнее, напряжение в мышцах груди становилось заметнее.

То, что дверь в фитнес-зал открылась, я заметил только тогда, когда передо мной возникла Лидия, скрестив на груди руки. Сестра смотрела на меня сверху вниз и что-то мне говорила, но я не слышал ее из-за грохота музыки в ушах. Я невозмутимо продолжал упражнение. Лидия нагнулась ближе, поэтому ничего не оставалось, как посмотреть на нее. Ее губы медленно сформировали очередное слово, и мне не нужно было его слышать, чтобы понять.

Идиот.

Интересно, что опять я сделал не так. После похорон я, считай, не выходил из дома и не выпил ни капли алкоголя. Давалось мне это трудно, особенно в те моменты, когда я не мог остановить мрачные мысли. Но я держался, в том числе и ради Лидии, чье дрожащее тело на маминых похоронах напомнило мне о том, что я как брат теперь за нее отвечаю. Поэтому я не мог объяснить себе, почему она сейчас с раскрасневшимися щеками стоит надо мной и о чем-то энергично вещает. И, стоит признаться, движения губ так забавно совпадали с ритмом музыки, как будто она синхронизировала ее губами.

Внезапно Лидия шагнула ко мне и выдернула у меня из уха один наушник:

– Джеймс!

– Что случилось? – спросил я, вынимая второй. Неожиданная тишина показалась угрожающей. В последнее время мне постоянно требовался шум вокруг, в противном случае я начинал много думать.

– Я хочу поговорить с тобой о Руби.

Я снял руки с рычагов и взял полотенце. Вытер сперва лицо, потом затылок, где скопился пот. Я старался не смотреть на Лидию.

– Понятия не имею, что ты…

– Да ладно тебе, Джеймс.

У меня было такое чувство, будто на мне слишком тесный галстук, который пережимает горло. Я закашлялся:

– Нет никакого желаниям говорить об этом.

Лидия смотрела на меня, качая головой. Уголки ее рта опустились, и она снова скрестила руки на груди. В этот момент она так походила на маму, что даже пришлось отвести взгляд. Я смотрел на полотенце, вытирая им руки, хотя они давно были сухими.

– Мне так хотелось бы тебе помочь. Вам.

Над этим я мог лишь горько посмеяться.

– Нет никаких нас, Лидия. И никогда не было. Я все испортил.

– Если ты ей объяснишь, – начала было Лидия, но я ее перебил:

– Она не желает слышать моих объяснений. И я не могу на нее за это обижаться.

Лидия вздохнула:

– Я все равно считаю, что у вас есть шанс. Лучше бы тебе завоевать ее прощение, чем изматывать себя нагрузками и предаваться жалости к самому себе.

Я вспомнил сообщение Руби:

Я не могу.

Разумеется, она не может. Я целовал другую девушку, и это непростительно. Я потерял Руби навсегда. И то, что Лидия явилась сюда и хочет убедить в обратном, убивает. Я хотел отключиться и отвлечься, но теперь это было уже невозможно. Медленно, но верно меня вновь начала наполнять злость. Злость на маму, злость на отца, злость на себя самого – и на весь мир.

– Тебе-то какое дело? – спросил я. Мои пальцы судорожно вцепились в махровую ткань полотенца.

– Вы для меня важны. Я не хочу видеть, как вы страдаете, черт возьми. Что, так трудно это понять?

– Руби не хочет моего возвращения, и я уж точно не стану ей навязываться. Тебе, кстати, тоже не следует этого делать. – Я встал и хотел пойти к беговым дорожкам, установленным перед большим панорамным окном, выходящим на заднюю часть нашего участка. Но мне не удалось уйти далеко: Лидия схватила меня за локоть. Я обернулся и с яростью сверкнул на нее глазами.

– Не смотри так злобно. Настанет время – и ты сам вернешься к себе, – фыркнула она, ткнув меня пальцем в грудь, – нельзя же, в конце концов, всех от себя отталкивать.

– Тебя я не отталкиваю, – процедил я сквозь зубы.

– Джеймс…

Я попытался напялить на себя маску «не приближаться», которая была моим вторым лицом в школе и на публичных мероприятиях с семьей. Но ведь передо мной стояла Лидия. От нее мне никогда не приходилось ничего скрывать, поэтому и сейчас из этого ничего не вышло. Я раздраженно отбросил полотенце в сторону.

– Что ты хочешь от меня услышать, Лидия? – бессильно спросил я.

– Что вместе мы это выдержим, ты и я. Как всегда. – Она сглотнула и слегка коснулась моей руки. – Но если ты не хочешь честно поговорить со мной и отстраняешься, это не сработает.

Я презрительно фыркнул:

– Ты делаешь вид, что можешь говорить со мной обо всем. Как будто ты самый откровенный человек из нас двоих. Но мне всегда приходится из тебя все выжимать силой. Про твою интрижку с Саттоном я бы никогда и не узнал, если бы тебя не застукали! – Я оттолкнул ее руку и холодно посмотрел ей в глаза. – То, что мама умерла, еще не значит, что мы с тобой должны объединиться в заговоре против всего остального мира. Не делай из нас того, чем мы никогда не были, Лидия.

Она вздрогнула и отшатнулась от меня. Больше не взглянув на нее, я отвернулся и на ходу вставил в уши наушники. Если сестра и скажет что-нибудь еще, я ее не услышу. Громкая гитарная тема перекрыла отвратительную действительность моего мира.

9

Руби

Даже после недельного молчания воспоминания о Джеймсе так реальны, что у меня такое чувство, будто все было только вчера. Я плохо сплю. Я стерла его фотографии из своего ноутбука – чтобы на следующий же день снова их скачать и водить пальцем по улыбающемуся рту Джеймса, как какая-нибудь психопатка. Вместе с тем я кажусь себе обманщицей, потому что сказала Лидии, что не хочу его вернуть, но вся моя сущность придерживается другого мнения.

Я тоскую по Джеймсу.

Это абсурдно.

Абсурдно и безумно.

И я готова отхлестать себя за это по щекам. Он разбил мое сердце, черт возьми. По тому, кто поступил так, я определенно не должна тосковать.

Рождество наступило и прошло, и впервые в жизни я не могла порадоваться этому празднику. Фильмы, которые мы смотрели, были глупыми, и песни, которые мы слушали, звучали все на один мотив. Хотя я знаю, что родители старались изо всех сил, приготовленная ими праздничная еда казалась мне пресной. И вдобавок ко всему родственники постоянно расспрашивали меня, отчего я такая подавленная и не связано ли это с мальчиком, который подарил мне на день рождения ту чудесную сумку. В какой-то момент я уже не могла это выдержать и забилась в свою комнату, почти не выходя к ним.

Когда наступил День святого Сильвестра, 31 декабря, я решила, что так дальше продолжаться не может. Хватит так убиваться, я по горло сыта этим. Я всегда была позитивным человеком, радующимся любому новому начинанию. Я отказываюсь соглашаться с тем, что Джеймс может лишить меня этой установки.

Итак, я побежала в душ, нарядилась в самую любимую одежду – клетчатую юбку и свободную блузку кремового цвета, прихватила новенький блокнот и спустилась вниз, твердо решив объявить Эмбер и родителям свои планы на новый год.

Но, спустившись в гостиную, я замерла.

– Что это вы здесь делаете? – ошеломленно спросила я.

Эмбер испуганно повернулась ко мне, как и Лин, которая как раз распределяла по стаканам разноцветные зонтички. Лидия занервничала, правда, лента серпантина в ее руке продолжила жить своей жизнью и раскручивалась самостоятельно. Мы молча наблюдали, как она осела на пол маленькой печальной кучкой.

Тут Эмбер встала передо мной, загораживая собой гостиную.

– Вот чего ты выползла из берлоги именно сейчас? – сердито спросила она. – Можно часы выставлять по твоим появлениям здесь, и вот, когда мы готовим для тебя сюрприз-девичник, ты вдруг объявилась. Это просто возмутительно, Руби!

Я растерянно переводила взгляд с одной подруги на другую. И по моему лицу расплылась широкая улыбка.

– Мы что, будем вместе праздновать Сильвестра? – осторожно спросила я.

Лин улыбнулась мне в ответ:

– Таков был план.

Когда это осознание дошло до меня, я крепко взяла Эмбер за локоть.

– Спасибо, – пробормотала я ей в плечо. – Я думаю, это как раз то, что сейчас нужно.

И то, что Эмбер это знала, лишний раз показало мне, что она понимает меня лучше, чем кто бы то ни было на свете.

– Я подумала, может, смогу сделать тебя чуть счастливее, – шепнула сестра.

Я кивнула. Впервые с тех пор, как произошла эта история с Джеймсом, я почувствовала искреннюю радость.

– Спасибо, – сказала я Лидии и Лин, по очереди обнимая их. – Я так рада.

После этого я помогала распускать оставшийся серпантин и рассыпать золотисто-розовое конфетти. Эмбер подключила к своему ноутбуку две древние приставки, купленные когда-то на блошином рынке, и, подыскивая между делом подходящий плей-лист, сообщила мне, как выглядит план на вечер. Она явно думала над этим и распланировала все до малейших деталей, за что я готова была еще раз кинуться к ней с благодарными объятиями. Но я сдержалась и вместо этого просто слушала ее, сидя на диване.

– Я подумала, что сначала было бы круто записать лучшие моменты за минувший год и зачитать их друг другу. После этого мы посмотрели бы кино (какое – это мы сейчас решим), и умяли бы гору попкорна, – она указала на гигантский тазик, стоящий на журнальном столике. Обычно папа использует его для многослойного салата, который всегда приносит на большие семейные встречи. Теперь он доверху был наполнен попкорном, маслянисто-сладкий аромат которого заполнял всю гостиную. У меня потекли слюнки.

– А потом мы съедим основное блюдо, – продолжала Эмбер. – Папа испек для нас пирог. Потом еще десерт – и вот мы, как я предполагаю, подбираемся к любимой части Руби.

Лин подняла вверх полупрозрачный пакетик, в котором я заметила маленькие книжки и несколько ручек.

Я даже не стала делать вид, что должна подумать, а сразу выпалила:

– Мы составим планы на новый год!

Эмбер с улыбкой кивнула:

– Как только наступит полночь, мы либо будем лежать в коме от обилия съеденного, либо устроим танцевальную вечеринку.

– Что-то одно состоится точно, – сказала Лидия и нагребла горсть попкорна, закинула себе в рот первый шарик, и на ее губах расцвела легкая улыбка. – А хороший план, ты не находишь, Руби?

– Хороший план? Да это самый лучший план, который я только слышала. Спасибо, девочки.

После этого мы уютно устроились на полу вокруг журнального столика. Лин принесла несколько больших листов бумаги, какие мы обычно используем в оргкомитете на мозговых штурмах и которые она вынесла из школы тайком. В то время как фоном у нас играл плей-лист Китона Хэнсона, мы расстелили перед собой эти листы.

– О’кей, – задала начало Эмбер. – Одним из самых ярких моментов этого года была работа над моим блогом и то, что он собрал вокруг себя так много новых читателей. – Она пометила это на своем листе.

– А у меня одной из кульминаций было то, что галерея моей мамы наконец-то вышла в плюс. В настоящий момент все у нас идет хорошо, и я надеюсь, что в будущем году так и останется, – сказала Лин, глядя при этом не на нас, а на ручку в своей руке. Я была удивлена, что она поделилась с нами таким личным фактом.

Они с Лидией знали друг друга не особенно хорошо, и я могла бы понять, если бы эта ситуация стала для них неприятной. Но, судя по всему, это оказалось не так, что обрадовало меня.

– А я уже один раз была в вашей галерее, – неожиданно призналась Лидия. – Вместе с мамой.

Лин удивленно взглянула на нее:

– Правда?

Лидия кивнула:

– Галерея и правда красивая и очень стильная. Я держу за вас кулачки, чтобы в будущем году дела пошли еще лучше. Знаю, как тяжело бывает начинать с нуля.

Они обменялись улыбками, прежде чем Лидия откашлялась:

– У меня в январе была короткая вылазка в Альпы с мамой. Мы были в оздоровительном отеле и прекрасно провели время, только мы вдвоем. Такого у нас не было целую вечность. Я думаю, это лучшее мое воспоминание из минувшего года.

– Да, можно себе представить, – тихо сказала я и коротко коснулась рукой ее колена. Не знаю, что еще могла ей сказать, но мне хотелось показать, что я очень ценю ее откровенность.

– А у тебя, Руби? – спросила Лин.

Какое-то мгновение у меня в голове было абсолютно пусто, и я понятия не имела, что бы я могла написать на своем листке. Но потом я прогнала перед глазами весь прошлый год месяц за месяцем и обнаружила, что он был хорош весь в целом. Хотя после истории с Джеймсом мне и было грустно, но даже начиная с сентября произошло так много всего, за что я благодарна.

Я стала руководительницей оргкомитета, получала в школе хорошие оценки, и меня пригласили в Оксфорд. Я ближе познакомилась с Лин, теснее срослась с Эмбер и даже обзавелась новой подругой. И впервые в жизни влюбилась.

Совершенно неважно, что с Джеймсом все кончилось так плохо… когда я думаю о наших разговорах – напрямую и по телефону – и о наших общих воспоминаниях, то я ни о чем не жалею. Наоборот, этот опыт относится к лучшим моментам минувшего года. Даже если все ушло в прошлое.

Я тяжело сглотнула, уставившись на чистый лист, лежащий передо мной на журнальном столике.

– Не знаю, с чего начать. Думаю, поездка в Оксфорд была лучше всего. Я так долго мечтала о том, чтобы поехать туда всей семьей. И вообще побывать там… Об этом я всегда буду помнить, – сказала я слегка охрипшим голосом и заставила себя улыбнуться.

– Да, там было как в сказке, – добавила Эмбер.

Я кивнула, нарисовала небольшой круг и вписала к него: «Поездка в Оксфорд».

Кажется, после этого лед был сломан. Мы рассказывали друг другу даже о самых маленьких и самых странных событиях года. Например, Лин получила в супермаркете букет цветов, потому что оказалась тысячной покупательницей, а Лидии какая-то пожилая дама сунула фунт, чтобы та могла купить себе что-нибудь сладкое.

В какой-то момент общее настроение стало не таким подавленным, как вначале. Наоборот, мы наперебой смеялись, и казалось, будто мы вчетвером давным-давно привыкли проводить время вместе. Часов в восемь родители простились с нами и уехали к друзьям. Я видела, какое облегчение они испытывали оттого, что я вышла в этот вечер из своего заточения и была в компании подруг.

Потом мы смотрели фильм «В активном поиске». Эмбер заказала этот фильм себе в подарок на Рождество, потому что ей очень нравится Ребел Уилсон, и, когда два часа спустя пошли финальные титры, я поняла почему. Даже Лидия в каких-то местах громко хохотала, хотя при этом имела такой вид, будто не ожидала от себя способности издавать подобные звуки.

Даже не дождавшись конца титров, мы принялись за пирог, приготовленный папой.

– Везет же тебе, Руби, – Лин держала перед собой на вилке кусочек пирога, подробно разглядывая его. – Твоя мама работает в пекарне, а отец повар. Будь я на твоем месте, я была бы просто на седьмом небе. Мне так не хватает нашей поварихи.

– А у вас была своя повариха? – спросила Эмбер, выпучив глаза.

– Да, – сказала Лин, пожимая плечами, как будто это было само собой разумеющееся. – Но потом все изменилось, и пришлось заново учиться всем основам. Мамины поварские способности тоже несколько заржавели, но она все равно научила меня нескольким китайским рецептам, которые узнала еще от моей бабушки. Теперь нам в радость готовить вместе.

Я откусила кусочек пирога и смаковала его во рту.

– Единственное, что я умею делать, это яичница, – задумчиво произнесла Лидия. – Наверное, такая перестройка далась вам безумно трудно.

В первый момент казалось, что Лин удивили слова Лидии, но потом она легко улыбнулась:

– Я научилась не оборачиваться, смотреть только вперед. – Она положила вилку на опустевшую тарелку и пальчиками собрала с тарелки последние крошки. После этого она взяла один из пакетиков и подняла его вверх. – Вам, кстати, тоже надо это сделать. Уже почти десять.

– О, какая прелесть, – сказала я, когда Лин раздала нам маленькие книжечки. Они были скромные, с черной обложкой в золотую крапинку, с кремовыми страницами и двумя ленточками-закладками – как раз такие мне нравились больше всего.

– Это мой первый планер, – заявила Лидия, растерянно посмотрев на книжку, а потом на нас. – И что я должна сделать?

Эмбер собрала в стопку наши пустые тарелки и отставила их в сторону, потом поставила ноутбук на середину журнального столика так, чтобы всем был виден экран.

– Собственно, это очень просто, – сказала она. – Каждый год на Сильвестра мы записываем наши планы. – Она раскрыла ежедневник и указала на первую страницу. – И для этого мы должны первым делом оформить заголовок.

Мы сообща стали подбирать в интернете шрифты, которые нам нравились, и пытались их изобразить или просто ориентироваться на них. Мы работали в основном молча, единственными звуками был шорох наших ручек по бумаге и тихая музыка на заднем плане.

Однако пока я дорабатывала детали своего заголовка и обводила цифры грядущего года светло-серым цветом, мне вдруг снова стало тяжело на сердце. В следующем году в это время все будет другим: уже через семь месяцев у меня в кармане появится – надеюсь – свидетельство об окончании колледжа Макстон-холл. И после этого я – надеюсь – окажусь в Оксфорде. У меня будут другие преподаватели и новые однокурсники. Другая комната в общежитии и новые друзья.

Новая, волнующая жизнь. Жизнь без Джеймса Бофорта.

Эта мысль пришла внезапно и причинила мне такую боль, какой я не ожидала. Я схватила ручку и написала:

Планы

Окончить школу.

Поступить в Оксфорд.

Продолжать поддерживать тесную связь с мамой, папой и Эмбер.

Найти как минимум одну новую подругу или друга.

Больше не волноваться о том, что могут подумать обо мне другие.

Но пока я записывала эти пункты, то заметила, что в этом есть что-то неправильное. Этот список не был честным, и если прислушаться к себе, то станет ясно почему.

Год назад я впервые в жизни влюбилась – и мне разбили сердце самым подлым образом. Этот факт не так-то просто стереть из памяти. Понадобится еще какое-то время, чтобы пережить это. Тоска никуда не денется только потому, что наступит новый год.

До сих пор я не хотела видеть Джеймса. Я питала надежду в какой-то момент просто забыть его. Но теперь я заметила, что не могу записать свои планы, пока отношения между нами не прояснятся. Есть еще слишком много того, что я хотела бы ему сказать. И думаю, что, пока я этого не сделала, не смогу расслабиться. Я не смогу начать ничего нового, пока Джеймс занимает так много места в моих мыслях, в моих чувствах и в моей жизни.

– Руби? – Голос Лин пробился словно издалека.

Я взглянула на нее, и мне в голову пришло решение.

Джеймс

Обычно Сильвестра у нас праздновали отменно. В прошлые годы мы либо снимали виллу на море, либо устраивали в Лондоне вечеринки, которые планировались за месяцы. Мы пили до утра и забывали обо всем на свете.

В этом году я провожу День святого Сильвестра дома один.

Где мой отец? Понятия не имею. Прислуга отпущена на сегодняшний вечер, а Лидия где-то у подруги. У какой, не сказала. После нашей ссоры несколько дней назад она игнорирует меня и говорит со мной только в случае крайней необходимости.

Рен несколько раз пробовал уговорить меня и в этом году куда-нибудь уехать с ним и с ребятами, но я так и не собрался с силами. При одной только мысли о том, чтобы сидеть в каком-нибудь лондонском клубе с оглушительной музыкой и шампанским, немедленно поднимались дыбом волосы. Я не мог больше жить так, как прежде. После того, как в последнюю четверть года моя жизнь повернулась на сто восемьдесят градусов. После того, как я изменился внутренне.

Я провожу вечер за тем, что смотрю документальные фильмы о диких животных кенийской саванны на ноутбуке, поедая картошку фри и кебаб из картонных коробок службы доставки. Иногда мне удается отвлечься на целых пять минут. Но все остальное время я неотступно думаю о Руби.

В последние недели я обнаружил, насколько плохо, что у нас почти не накопилось общих воспоминаний. Нет ни общих фотографий, ни чего-то другого, что могло бы напомнить мне о том, что мы пережили вместе. Единственное, что осталось, это сумка, которую я заказал к ее дню рождения. Она все еще стоит около моего письменного стола и каждый день словно насмехается надо мной. Я уже не могу сосчитать, сколько раз брал ее в руки и заглядывал внутрь, не забыла ли в ней Руби что-нибудь по случайности. Какую-нибудь бумажку или что-нибудь, что подтвердило бы мне: она действительно ее использовала и радовалась ей.

У меня такое чувство, что мои воспоминания начинают постепенно угасать. Ощущение ее прикосновений на моей коже, наши разговоры, смех. Все становится расплывчатым и неощутимым, даже тот день, когда она была здесь и утешала меня. Единственное, что я по-прежнему четко вижу перед глазами и что я снова и снова прокручиваю в голове, это выражение ее лица, когда она увидела меня с Элейн. Мне никогда не забыть его. И мне никогда не забыть, как оно – даже сквозь алкоголь и наркотический дурман – повлияло на меня. В тот же момент и во все последующие дни.

Собственно, у меня был план проспать наступление нового года, но вот уже половина первого, а я все еще не сплю. Я принял решение пойти в фитнес-зал. Может, час на беговой дорожке утомит не только мое тело, но и заставит смолкнуть мою голову.

Я надел спортивные вещи, влез в кроссовки и прихватил айфон, который весь вечер провалялся без внимания на письменном столе. В нем торчали наушники, и мне, как всегда, надо было их сперва распутать. Как раз когда я собирался воткнуть их в уши, я услышал, как кто-то идет по коридору.

Вероятно, Лидия вернулась домой.

Я открыл дверь, чтобы пожелать ей счастливого нового года, – и замер.

Сестра стояла в коридоре не одна.

Я протер глаза, чтобы убедиться, что не сплю, – но нет. Отведя от глаз руки, я по-прежнему видел двух человек.

В нашем холле стояла Руби.

Под мышкой у нее был зажат темно-синий комок. Мне не пришлось долго раздумывать, что бы это могло быть. Моя толстовка. Та, которую я надел на нее после вечеринки у Сирила. Та, от нехватки которой у меня в шкафу я не страдал, потому что было приятно сознавать, что она осталась у Руби.

Руби тихо сказала что-то сестре, и та кивнула. Она мельком глянула на меня и тотчас отвернулась, а затем скрылась в своей комнате. Приятно знать, что я настолько запугал сестру, что ей даже в голову не пришло пожелать мне счастливого нового года.

– Мы можем поговорить? – спросила Руби.

Я тяжело сглотнул. Я так давно ее не видел и не слышал, и вот она стоит в каких-то трех метрах от меня. От этой близости сердце сильно заколотилось, и мне больше всего захотелось преодолеть эту дистанцию между нами и обнять ее. Но я лишь кивнул, развернулся и пошел назад в свою комнату. Руби неуверенно двинулась за мной. Я включил свет и вздохнул: здесь определенно бывал и куда лучший вид. Посреди комнаты на полу валялись мои пижамные штаны в клеточку, которые я только что сбросил с себя, всюду были разбросаны журналы, кровать не застелена, и я догадывался, как здесь, наверно, воняло жирной едой из доставки.

К тому же в глаза бросалась сумка Руби, стоящая у стола.

Руби огляделась и казалась нерешительной. Наконец, она выбрала себе место на меньшем из двух диванов. Мою толстовку она положила себе на колени.

С чего это в комнате вдруг стало так жарко? Мне сразу захотелось пить.

– Хочешь пить? – спросил я.

– Нет, спасибо.

Я налил воды, но когда поднимал стакан, заметил, что у меня дрожит рука. И я, оставив стакан на столе, повернулся к Руби.

Она молчала.

– Хорошо провели вечер? – попытался я судорожно прервать затянувшееся молчание.

Руби сдвинула брови и сказала:

– Да.

И больше ничего.

Мне еще никогда не было так трудно найти подходящие слова, как сейчас. Казалось, будто я забыл, как составлять осмысленные фразы. После долгих размышлений о том, что бы я хотел сказать Руби, в моей голове образовалась черная дыра, и чем дольше мы молчали, тем больше она становилась. Я мог только смотреть на Руби. Желание сесть рядом с ней было непреодолимо. Но я боролся с ним и вместо этого подвинул стул к дивану так, что очутился напротив нее и мы могли смотреть друг на друга.

– Мы записывали наши планы на год, – пояснила Руби.

Я ждал, что она скажет дальше.

– И я заметила, что между нами осталось много недосказанности. И я не могу с чистым сердцем начать этот год.

Пульс участился. К этому я определенно не был готов. Мне пришлось даже откашляться.

– О’кей.

Руби опустила взгляд на мою толстовку у нее на коленях. Она разгладила ткань ладонями – машинальный жест. Потом взяла ее и переложила на круглый столик, стоящий между нами.

Затем подняла глаза, и наши взгляды встретились. Я увидел в ее глазах разные эмоции: печаль. Боль. И не в последнюю очередь искру ярости, которая разрасталась в опасный огонь.

– Я была так сильно разочарована в тебе, Джеймс, – вдруг прошептала она.

В груди что-то больно сжалось.

– Я знаю, – прошептал я в ответ.

Она помотала головой:

– Нет. Ты не знаешь, каково это. Ты просто вырвал у меня из груди чертово сердце. И за это я ненавижу тебя.

– Я знаю, – повторил я севшим голосом.

Руби шумно глотнула воздуха.

– Но в то же время я люблю тебя, и это так больно.

– Я… – Только через несколько секунд до меня дошло, что она сказала. Я безмолвно уставился на нее.

Но Руби продолжала говорить так, будто ее слова были совершенно незначительны.

– Не думаю, что у нас что-нибудь могло получиться. Это было прекрасно, пусть мы встречались совсем недолго, но теперь я должна…

– Ты меня любишь? – недоверчиво прошептал я.

Руби вздрогнула. Затем выпрямила спину:

– Это ничего не меняет. То, как ты со мной обошелся… Ты целовал другую на следующий день, как мы с тобой переспали.

– Мне очень жаль, Руби, – сказал я настойчиво, хотя знал, что слов будет недостаточно.

– И это тоже ничего не меняет в моем намерении начать новый год без тебя, – продолжала Руби.

Боль, которую готовили мне ее слова, лишила меня воздуха. Я знаю Руби. Если она поставила себе цель, она ее добьется, и ничто не собьет с пути. Она пришла сюда для того, чтобы окончательно порвать со мной.

– Этого никогда больше… Я никогда больше не сделаю ничего такого, – выдохнул я.

– Надеюсь, что твоей следующей девушке не придется такое пережить.

Я почувствовал, как начинаю паниковать.

– Не будет никакой другой, черт возьми!

Она лишь помотала головой:

– Но и у нас больше ничего не выйдет, Джеймс. Давай будем честны.

– Почему ты так говоришь? – Голос мой дрожал от отчаяния. – Еще как выйдет.

Руби встала и разгладила ладонями клетчатую юбку:

– Пора домой, меня ждут родители.

Она пошла к двери, и знание того, что мне не удержать ее, едва не убило меня.

– Мне нужен разрыв. Ты можешь это понять? – спросила она, уже взявшись за ручку двери и оглянувшись через плечо.

Я кивнул, хотя все внутри протестовало:

– Да, я понимаю тебя.

Руби давала мне так много шансов. Я знал, что не имею права на еще один.

– Я… я желаю тебе счастливого нового года, Джеймс. – В глазах Руби отразилась та же боль, которая парализовала и мое тело.

– Руби, прошу тебя… – выдавил я.

Но она уже открыла дверь и сбежала.

10

Лидия

В понедельник после рождественских каникул мы с Джеймсом должны были снова ехать в школу. Папа сказал, что только через месяц наступит время, когда можно будет вернуться к повседневности. При этом ситуация у нас дома никак не была похожа на повседневную. Без мамы, которая раньше всегда выстраивала мостики между всеми нами, ужины с отцом стали чистейшей мукой. И отношения между мной и Джеймсом тоже были натянутые. Мы почти не разговаривали и старались избегать друг друга. Притом что обычно он был тем человеком, в обществе которого я чувствовала себя лучше всего.

Теперь, когда Перси вез нас в школу, мы молча смотрели каждый в свое окно. Снова находиться там казалось мне напрасной тратой времени. В конце концов, я уже сейчас знала, что учиться дальше не буду, даже если и смогу сдать все выпускные экзамены. Тогда зачем все это?

После того как Перси остановился у входа в Макстон-холл, он опустил перегородку и повернулся к нам:

– Все в порядке?

Я молча кивнула и попыталась улыбнуться. Я уже сомневалась, выгляжу ли я по-прежнему или уже изменилась. Еще до того, как все произойдет.

– Если что-то будет надо, – сказал он низким, спокойным голосом, – я явлюсь по первому звонку. А если к вам будут приставать репортеры, дайте знать ректору. Он в курсе и позаботится о том, чтобы вас оставили в покое.

Его слова звучали так, будто он их заучил наизусть.

Я уже давно подозревала, что Перси не так легко пережил смерть мамы, как это хотел показать. Как бы то ни было, он знал ее больше двадцати лет. Перси редко шутит, а иногда, когда он думает, что его никто не видит, на него больно смотреть, такой печальный и потерянный у него вид.

– Все ясно, – сказала я и отдала честь, поднеся ко лбу два пальца.

И Перси наградил меня вымученной улыбкой, прежде чем повернулся к Джеймсу:

– Присматривайте за сестрой, мистер Бофорт.

Джеймс заморгал и оглянулся вокруг. Его лицо моментально окаменело, когда до него дошло, что мы уже стоим перед школой. Без лишних слов он взял сумку и открыл дверцу. Я виновато оглянулась на Перси перед тем, как последовать за Джеймсом. Он пересек уже половину парковки, когда я догнала его. На лестнице перед главным входом ждали Сирил, Алистер, Кеш и Рен.

– Бофорт! – Рен показал ему кулак и широко улыбнулся. – Наконец-то ты снова с нами.

Джеймс слабо улыбнулся и ударил ладонью по кулаку Рена.

– Без тебя как без рук, – сказал Кеш, обхватывая ладонями лицо Джеймса. И влепил ему дружескую оплеуху.

Сирил тем временем подошел ко мне и обнял.

– Лидия, – пробормотал он.

Я тяжело сглотнула. Запах его был таким родным, что я так бы и простояла с ним до конца уроков. Но поскольку такой возможности не было, я осторожно отстранилась от него.

– Доброе утро, – устало произнесла я.

Холодно-голубой взгляд Сирила вопросительно скользнул по моему лицу. Потом он обнял меня за плечи, и мы вместе с остальными поднялись по ступеням и вошли в тяжелые двойные двери Макстон-холла.

Наши друзья взяли нас в защитное кольцо – видимо, чтобы оградить от лишних вопросов остальных учеников, но это было лишнее. Никто с нами не заговорил. Джеймс оглянулся на меня, и мы оба среагировали одинаково. Мы распрямили спины и зашагали по школе так, как делали это всегда.

Вводное собрание, как обычно, затянулось, и в какой-то момент моя шея затекла до боли от старания смотреть прямо. Мы сидели в последнем ряду, и каждую минуту к нам кто-нибудь оборачивался и после этого начинал перешептываться со своим соседом. Я игнорировала их всех. Только когда Лексингтон объявил собрание законченным и мы покинули Бойд-холл, я выдохнула.

– Вы слышали? – спросил Алистер, когда мы поднимались по лестнице в основное здание. – Джордж на второй день после восемнадцатилетия разбил машину.

– Какой Джордж? – спросила я.

– Эванс, – ответили в один голос Рен и Алистер. – Ну, ты знаешь: капитан футбольной команды.

– А. С ним все в порядке?

– Одна царапина на лбу. У этого идиота куда больше везения, чем разума.

– О, и у Джессалин на вечеринке у Сирила было что-то с Генри. Он якобы заснул посреди дела, – продолжил Рен докладывать новости.

– Видимо, секс был не особенно впечатляющим, – сухо заметил Джеймс.

Все посмотрели на него удивленно. Тон у него был как раз самый обычный – скучающий, с оттенком превосходства. Почти как у прежнего Джеймса.

– Ну, если быть честным, – перебил Сирил наше молчание. – Я один раз тоже чуть не заснул.

– Сирил, – я недовольно скривила лицо. Хотя в прошлом я не раз оказывалась с ним в одной постели, мне не хотелось об этом вспоминать. – Не слишком ли много информации?

– Про тебя-то я уверен, что ты просто был пьян, – сказал Джеймс.

Сирил ухмыльнулся:

– И не только пьян.

– Ребят, мы в школе. Не могли бы вы оставаться в рамках приличия? – предложила я.

Алистер повернулся ко мне, высоко подняв брови. Он стряхнул со лба золотые локоны и следующие несколько шагов шел спиной вперед:

– Лидия Бофорт – и приличия? Да ты же хуже нас всех вместе взятых.

– Ну-ну. Я бы не сказал, что хуже Джеймса, – размышлял вслух Кеш.

– Или меня, – Рен пошевелил бровями.

– Вы поделите в этом списке второе место. – Алистер ткнул его локтем в бок, и Рен рассмеялся.

Я с ухмылкой помотала головой. Я люблю ребят за то, что они ведут себя совершенно обычно. Это почти давало мне чувство, будто ничего не изменилось. Кроме того, это меня отвлекало, а именно в этом я сейчас нуждалась. Потому что по понедельникам у меня первый урок в этом семестре ведет Грэхем, и я нервничала, пытаясь представить себе, как это будет выглядеть. После того ужасного разговора по телефону, который мы провели вскоре после смерти мамы, я больше с ним не говорила.

Я надеялась, что моя тоска по нему со временем утихнет, но получилось наоборот. С каждым днем становилось все больнее, и единственным утешением в последние недели было то, что мне не приходилось видеть Грэхема. Но эти щадящие времена миновали.

Перед тем как проститься со мной у двери класса, Джеймс пристально посмотрел на меня. Мне, как и раньше, было тяжело понять, о чем он думает, но искра теплоты в его глазах от меня не ускользнула. Хотя мы уже несколько дней не разговаривали с ним, он знал, как сильно я боюсь встречи с Грэхемом.

– Как-нибудь справлюсь, – хрипло заявила я.

Джеймс кивнул:

– Дай знать, если тебе что-то понадобится, – пробормотал Сирил и снова обнял меня. – Увидимся на обеде.

Я закрыла глаза и на пару секунд предалась удовольствию чувствовать, что я не одна. Он отстранился от меня и сделал шаг в сторону.

И тут я увидела Грэхема.

Он стоял прямо позади ребят, они загораживали ему дорогу в класс. Волосы его слегка вились и отросли чуть длиннее, чем я их помнила. Под кардиганом на нем была клетчатая рубашка, а в руках он держал толстую стопку листков. Он смотрел в просвет между головами Сирила и Джеймса, и его золотисто-карий взгляд был устремлен прямо на меня.

Дрожь прошла по моему телу. Время остановилось, и я не смела шелохнуться из страха потерять самообладание. И вдруг Грэхем перевел взгляд с меня на Сирила. И того выражения, которое затем появилось на его лице, я еще никогда прежде не видела. Смесь облегчения и холода, которую я не понимала и не могла ни с чем соотнести.

– Да идемте же, – произнес Джеймс, глядя то на меня, то на Грэхема. Он кивнул в сторону холла, где располагался их класс. Ребята подняли руку, прощаясь со мной, и ушли.

И я оказалась наедине с Грэхемом перед входом в класс. Он поправлял стопку бумаг в руках, хотя она и так была в полном порядке. Наши взгляды снова встретились.

– Лидия… – сказал он осипшим и таким печальным голосом, что у меня перехватило горло.

Я помотала головой:

– Нет.

Потом повернулась, вошла в класс и села на свое место. И все девяносто минут таращилась на узор древесины на моей столешнице, лишь бы только не поднимать глаза на него.

Джеймс

Учебный день никак не хотел кончаться. Если бы не нужно было присматривать за Лидией, я бы давно смылся. Уроки тянулись медленно, а до того, что рассказывали учителя, мне нет решительно никакого дела. На переменах одноклассники один за другим выражали мне соболезнование, и это делалось с самыми искренними намерениями, но в какой-то момент это так надоело, что бедняге Роджеру Кри я сказал, чтоб он заткнулся и оставил меня в покое. После все кругом шептались, что ко мне лучше не приближаться.

Правда, своего дна день достиг к началу первого урока, когда я встретил в коридоре Руби. Мы оба замерли – я на одной стороне коридора, она на другой – и смотрели друг на друга.

«За это я ненавижу тебя. Но в то же время люблю, и это сильно осложняет дело», – вспомнил я ее слова.

Она первая отвела глаза. Не говоря ни слова, прошла мимо меня и скрылась в своем классе. Вся встреча продлилась не больше десяти секунд, но мне они показались вечностью.

С этого момента я мог думать только о Руби и о том, что она сказала мне в День святого Сильвестра.

Она любит меня.

Она любит меня, черт возьми.

По ощущениям, в груди зияет рана, которая не хочет заживать. Я хотел бы уважать решение Руби, но видеть ее и знать, что все потерял, просто невыносимо.

Когда уроки кончились, я спешил как можно скорее выйти из здания школы. Засунув руки в карманы, я быстро шел наружу, глядя прямо перед собой.

Перси открыл передо мной дверцу, и я буркнул «спасибо», садясь в машину. Лидия уже ждала внутри, и по ее виду можно было сказать, что чувствует она себя примерно так же, как и я.

Я упал на сиденье, закрыл глаза и откинулся головой на спинку.

– Что, тяжело было? – тихо спросила Лидия.

Ненавижу эту осторожность в ее голосе. Как будто она боится со мной говорить. Я знаю, что сам в этом виноват, но вместе с тем я осознаю, насколько это неправильно, что собственная сестра не осмеливается с тобой заговорить. Я заглянул в мини-бар. Я долго продержался без выпивки, но сейчас, после этого поганого дня, во мне зародилась потребность найти забвения – все равно в чем.

Не ответив Лидии, я подался вперед и открыл дверцу бара. Но не успел я взять оттуда бутылку с коричневой жидкостью, как Лидия схватила меня за запястье.

– Ты не станешь напиваться только из-за того, что у тебя был тяжелый день, – сказала она, силясь сохранять спокойствие.

Она была права, я это знал. И тем не менее я игнорировал ее и попытался мягко, но вполне определенно высвободиться из жесткой хватки – однако безуспешно. Она крепко вцепилась в меня пальцами. Я рывком выдернул руку. Лидию протащило вперед, при этом ее сумка катапультировала на пол машины.

– Идиот, – выругалась она и сразу принялась собирать выпавшие вещи, которые валялись у нас под ногами.

Я со вздохом нагнулся и стал ей помогать.

– Извини. Я не хотел.

Пока Лидия, поджав губы, сгребала в кучку вещи, я подобрал несколько ручек и протянул ей. Она выхватила их у меня, не взглянув. Потом я поднял ежедневник, пару тампонов и круглую белую баночку из пластика, похожую на упаковку жевательных резинок. Крышечка держалась слабо, и я хотел закрутить ее плотнее, как вдруг мой взгляд упал на надпись.

Пренатальные витамины: DHA, Омега-35, холин и витамин D. Со вкусом лимона, малины и апельсина.

Рядом с надписью был изображен силуэт женщины, которая поддерживает круглый живот.

Мне показалось, как будто Перси направил машину прямиком по ухабам, притом что мы все еще стояли на парковке. Кровь зашумела у меня в ушах.

– Это что такое? – хрипло спросил я, переводя взгляд то на упаковку, то на сестру.

Кровь отхлынула со щек Лидии, и она уставилась на меня большими глазами.

– Что это, Лидия? – повторил я на сей раз более твердым голосом.

– Я… – Лидия только помотала головой.

Я еще раз прочитал надпись, потом еще раз. Слова я понимал, но не мог их осмыслить. Я снова посмотрел на Лидию и открыл рот, чтобы задать все тот же вопрос, и тут…

– Это не мои витамины, – выпалила она.

Я резко выдохнул:

– А чьи же тогда?

Она поджала губы так, что они посинели, и только мотала головой, в глазах ее был шок. Я ни в коем случае не хотел давить на нее, но она должна знать, что может мне доверять.

– Что бы ни произошло, ты знаешь, что можешь сказать все, Лидия. Я тебе не чужой.

Ее глаза наполнились слезами. Она закрыла лицо руками и начала всхлипывать. И я все понял. Я понял все и без слов Лидии. Я чувствовал, как во мне одновременно зарождались шок, паника и страх, но я подавил их и сделал глубокий вдох.

И потом снова сел рядом с Лидией.

– Это ведь твои витамины, – пролепетал я.

Плечи у нее вздрагивали так сильно, что я едва расслышал ее «да». И тогда я сделал единственное, что в этой ситуации, как казалось, имело смысл: я обнял ее и просто прижал к себе.

11

Джеймс

Лидия сидит на кровати и мнет подушку у себя на коленях. В который раз я пытаюсь как можно незаметнее присмотреться к ее животу. После того как битых полчаса расхаживал по комнате и силился успокоить свой пульс, я упал наконец в одно из кресел.

Теперь я подбирал правильные слова, но мысли в голове путались, и я не мог извлечь из них ни одной связной фразы.

Как?

Как, черт возьми, мы будем заботиться о ребенке?

Как мы сможем утаить его от отца?

А разве можно учиться в Оксфорде, имея на руках маленького ребенка?

– Я не хотела, чтобы ты узнал об этом таким образом.

Я поднял взгляд. Напряжение, в каком находилась Лидия, было очевидно. Щеки ее пошли красными пятнами, плечи поникли.

– Я… я не знаю, что и сказать.

Я казался себе полным дураком. Вместе с тем стало ясно, каким эгоистом я был все последние недели. Я горевал лишь о собственной судьбе, о своей утрате, о моем разбитом сердце и нечистой совести. Все это время моя сестра знала, что беременна, и думала, что не может мне об этом рассказать. Разумеется, есть вещи, которые мы друг от друга скрываем, но не такое же. Не такое серьезное и меняющее всю жизнь.

– Тебе и не надо ничего говорить, – прошептала Лидия.

Я мотаю головой:

– Мне так жа…

– Нет, – перебила она меня. – Не надо жалости, Джеймс. Тем более твоей.

Я впился пальцами в подлокотники кресла, чтобы не расхаживать по комнате. Ткань обивки затрещала от моей хватки.

Та пропасть, что возникла между мной и Лидией, когда я высказал ей эти непростительные слова, кажется мне непреодолимой. И я не знаю, о чем я могу ее спрашивать, а о чем нет. К тому же я вообще не разбираюсь в беременностях.

Я закрыл глаза и стал обеими руками растирать себе лицо. Во всех конечностях я чувствовал усталость, как будто постарел за последние часы и мне теперь не восемнадцать, а восемьдесят лет.

В конце концов, я откашлялся.

– Как ты об этом узнала?

Лидия удивленно посмотрела на меня.

– Мой… Э-м-м… – и без того нерегулярный цикл… Я поначалу даже ничего не подумала, когда месячные не пришли. Но через некоторое время что-то заподозрила, потому что чувствовала себя странно. – Она пожала плечами. – И я купила тест на беременность. Мы тогда были в Лондоне. Я сделала тест в туалете ресторана и чуть не рухнула, когда он оказался положительным.

Я смотрел на нее, качая головой:

– Когда это случилось?

– В ноябре.

Я тяжело сглотнул. Два месяца назад. Уже два месяца Лидия хранит эту тайну; наверное, она умирает от страха и думает, что совершенно одна. Если даже меня это признание выбило из колеи, каково же ей-то было все эти недели? Вдобавок ко всем другим событиям.

Мне сразу захотелось подойти к ней.

– Я даже представить себе не могу, что ты чувствовала.

– Я… я никогда не чувствовала себя такой одинокой. Даже после той истории с Грэгом. Я бы никогда не подумала, что с Грэхемом будет еще хуже.

– Он об этом знает? – осторожно спросил я.

– Нет.

Лидия явно старалась держаться, но я-то видел по ней все ее отчаяние. Наверное, эти два месяца она прилагала особые усилия, чтобы сохранить свою тайну и никому не показать истинных чувств. Я ненавидел себя уже только за то, что бросил ее в таком состоянии. И все это время думал только о себе.

Но теперь с этим покончено. Я понятия не имею, что ждет Лидию в ближайшие месяцы. Но в эти секунды мне на сто процентов было ясно, что ей не придется проходить через все это в одиночку.

Я набрал в легкие воздуха и встал.

Садясь рядом с ней на кровать, я отодвинул в сторону все свои чувства – печаль, боль, ярость. Осторожно взял ее за руку:

– Ты не одна, – заверил я.

Лидия вздохнула:

– Ты только говоришь так. А в следующий раз, как только разозлишься, опять будешь грубить.

Слезы текли у нее по щекам, и тело дрожало, когда она подавляла рыдания. Мне было невыносимо видеть ее такой.

– Я серьезно, Лидия. Я буду с тобой рядом. – Я сделал глубокий вдох. – Я больше не тот человек, каким был в тот момент, когда отец рассказал нам, что произошло. Я не хочу им быть. Я был просто… не готов к этому. Я не был достаточно сильным и теперь жалею об этом.

– Ты раздавишь мне руку, – пролепетала Лидия.

В какой-то момент я действительно потерял над собой контроль. Но, проследив за взглядом Лидии, я включился и отпустил ее.

– И за это извини, – я виновато улыбнулся.

– Ах, Джеймс, – Лидия вдруг склонилась ко мне и положила голову на плечо. – Ты правда сделал больно куче людей.

Я мягко гладил ее затылок.

Раньше мы часто так сидели. Когда нам было по пять лет, Лидия прибегала ко мне в кровать, если снаружи сверкали молнии или гремел гром, и в десять лет, когда отец на нас кричал за плохие оценки или поведение, и в пятнадцать лет после той истории с Грэгом она иногда ночью стучалась ко мне в комнату и молча забиралась под одеяло. И я всегда гладил ее по голове и говорил, что все будет хорошо, даже если сам не был в этом уверен.

Интересно, помнит ли она эти моменты или вытеснила из памяти эту часть нашего прошлого. Вытеснять людей мы, Бофорты, горазды.

– То, что я сказал, было неправдой. Ты самый важный человек в моей жизни.

Лидия замерла, и с каждой секундой ее молчания я чувствовал себя все более незащищенным. Я судорожно искал, что бы еще добавить для того, чтобы разрядить обстановку, ничего не приходило в голову. И я недолго думая решился задать вопрос, который больше часа вертелся в мыслях.

– А ты уже была у врача? Я понятия не имею, как это все делается. У тебя все в порядке? И для чего эти витамины – значит ли это, что организму чего-то не хватает, или как?

Я заметил, как напряжение постепенно оставляет Лидию. Она сделала глубокий вдох и повернула голову, чтобы взглянуть на меня. И в тот момент, когда на ее лице показалась легкая улыбка, я понял, что мы справились с этим. Перешагнули через пропасть между нами.

– Витамины мне прописали на первом же осмотре; я думаю, их прописывают каждой беременной. На последнем обследовании подтвердилось, что у меня все в порядке. – Она засомневалась. – Если не считать одной маленькой неожиданности.

Я поднял брови:

– Еще одна?

– У меня будет двойня.

Я недоверчиво уставился на Лидию:

– Ты шутишь.

Она помотала головой и достала телефон. Открыла фотогалерею и показала мне снимок, где на темном фоне виднелись светлые очертания маленького тела. Затем она перешла к следующему снимку. Собственно, он был такой же, как и предыдущий, разве что рядом с первым контуром отчетливо был виден и второй.

Внутри все перевернулось, появились странные ощущения. Одновременно у меня вырвался недоверчивый смешок:

– Это слишком безумно, чтобы быть правдой.

Лидия улыбнулась:

– Я в первый момент тоже рассмеялась, потому что случившееся в голове не укладывалось. Правда, я в то же время и заплакала. Руби, наверное, решила, что у меня нервный срыв.

При упоминании имени Руби я автоматически выпрямился:

– Руби была с тобой у врача?

Лидия, избегая моего взгляда, с большим интересом разглядывала телефон со всех сторон.

– Да. Она давно все знает.

Я потер ладонью подбородок. В горле у меня разом пересохло.

– Я попросила ее никому не говорить. Пожалуйста, не сердись на нее.

Я лишь помотал головой. Потом завалился навзничь и закрыл ладонями лицо.

Руби все знала.

Руби поддерживала мою сестру. После всего, что я сделал, она не оставила Лидию одну. В отличие от меня.

Я не мог дышать.

– Джеймс? – шепотом окликнула Лидия.

У меня дрожали руки, но я не мог отвести их от лица. Было стыдно. За все. Все ошибки, которые я совершил как друг и как брат, тяжким грузом обрушились на меня, грозя полностью раздавить.

Сестра отвела мои руки и с тревогой заглянула мне в лицо. В глазах ее я прочитал понимание. Она упала рядом со мной, и мы вместе смотрели вверх на люстру, свисавшую с потолка комнаты.

– Лидия, – прошептал я в тишине, – какое же дерьмо я натворил.

Лидия

Таким брата я еще никогда не видела.

Хотя я знала, как тяжело он переносит произошедшее между ним и Руби, но понятия не имела, как он на самом деле страдает.

Теперь, когда с него спала эта маска, я увидела стыд в его глазах, но также и глубокую печаль и боль, которую он испытывал от разрыва с Руби. Впервые он показал мне, что для него значит все это.

Я чувствовала сильное желание сделать что-нибудь для них. Ведь было очевидно, что у них есть чувства друг к другу и они оба страдают от этой ситуации.

– Почему ты до сих пор не дал ей понять, как тебе плохо? – осторожно спросила я через некоторое время.

Джеймс повернул ко мне голову:

– Я пытался просить у нее прощения, – сказал он севшим голосом. – Но она призналась, что не может меня простить…

Мы помолчали.

– Я могу ее понять, – начала я, и Джеймс едва заметно вздрогнул. – Но вместе с тем… не знаю. Мне бы очень хотелось, чтобы вы это преодолели.

– Руби не хочет, и я должен с этим считаться. – Это звучало так жалко, что мне захотелось взять его и тряхнуть как следует.

– С каких это пор ты стал так легко сдаваться?

Джеймс фыркнул.

– Что? – настаивала я.

– Я вовсе не сдался. Я постоянно думаю о ней и уверен, что уже не испытаю таких чувств ни к кому другому. Но если она не хочет быть со мной, то…

Я схватила с ночного столика блокнот для эскизов и ударила им Джеймса.

Он резко сел:

– Эй, что такое?

Я тоже села на кровати, игнорируя черные точки, которые запрыгали у меня перед глазами.

– Ты должен показать это ей, Джеймс! Пусть она поймет, как важна для тебя и как ты во всем раскаиваешься.

– Если бы ты видела, как она смотрела на меня в День святого Сильвестра. И что она сказала… – Он помотал головой. – Она полна решимости начать этот год без меня, и я не могу продолжать грузить ее своими переживаниями. Она считает, что у нас нет ничего общего и что ничего хорошего не получится.

– Да тебе ведь и не нужно идти к ней и обрушивать на нее признания в любви. Но пока Руби не знает, как ты сожалеешь о том, что сделал, она не сможет тебя простить.

Я видела по глазам, как в голове у него закрутились шестеренки, и добавила:

– Ты должен ей это показать. И не только словами. А своим поведением. Если она говорит, что у вас нет ничего общего, убеди ее в обратном.

Он сглотнул и тяжело выдохнул. Он вел жестокую борьбу с самим собой, я это четко видела.

Я вспомнила о нашем возвращении из Оксфорда. То утро перед тем, как все изменилось. Тогда Джеймс был такой счастливый. Он просто излучал внутренний покой, которого я в нем никогда прежде не видела. Как будто он впервые пребывал в согласии с самим собой. Как будто исчез тот невидимый груз, который он обычно на себе таскал. Как бы мне хотелось, чтобы это спокойствие к нему вернулось.

Тем не менее была одна вещь, которую он должен знать.

– Джеймс, – сказала я и терпеливо ждала, когда он поднимет на меня глаза. – Если ты еще раз поцелуешь кого-нибудь, кроме Руби, я лично вырежу тебе язык.

Джеймс удивленно моргал. Потом медленно помотал головой:

– Не знаю, как я до сих пор не заметил, что ты так много времени проводишь с Руби.

Я хотела было улыбнуться, но сдержалась.

– Я серьезно. Я действительно хочу, чтобы у вас все получилось.

Джеймс снова тяжело вздохнул:

– Я бы тоже этого хотел. Больше, чем чего-либо.

– Так борись же за нее, черт возьми.

Некоторое время он молчал, глядя со странно отсутствующим взглядом в потолок. Хотелось бы мне прочитать его мысли и узнать, о чем он думает.

– Поборюсь, – тихо сказал он наконец.

Я положила руку ему на плечо:

– Вот и хорошо.

Уголок его рта слегка приподнялся.

– Но сперва потребуется план.

12

Руби

– Интересно, плакал ли Бофорт, – это было первое, что я услышала, когда под вечер в среду вошла в рабочее отделение библиотеки. Собрание оргкомитета должно было начаться только через полчаса, и я хотела использовать это время, чтобы взять книгу, которая уже не первый месяц стояла в списке для чтения к Оксфорду.

Правда, я пожалела об этом решении, когда услышала это громкое хихиканье.

– У меня на груди он мог бы выплакаться в любой момент.

Я привстала на цыпочки, чтобы заглянуть в просвет поверх ряда книг на полке. Я увидела двух девочек, склонившихся над одной книгой за столом.

То, что они не учатся, было очевидно. Они даже не старались вести себя тихо.

– Кажется, он предельно открыт для утешений, – многозначительно ухмыльнулась одна из девушек.

– С тех пор как Джеймс унаследовал долю в предприятии, он стал еще желаннее, – вздохнула другая. – Почему бы и нам не попытать счастья?

Внутри закипела ярость. Не говоря о том, что они сидели в библиотеке и мне была отвратительна такая неуважительная манера, в какой они говорили о Джеймсе, меня вывело из себя то, что в этой школе никуда нельзя пойти, чтобы тут же не услышать его имя.

Еще по дороге сюда я проходила мимо трех групп школьников, которые говорили о нем, и так было всю неделю.

При этом имелся целый ряд других слухов, которым ученики могли бы предаться с той же охотой. Алистера снова застукали в мужском туалете с посторонним парнем не из школы. И Джессалин действительно теперь вместе с тем типом, который в их первую ночь якобы заснул на ней. Я все еще не знала, верить ли этому, особенно при виде сияющей Джессалин, которая с тех пор улыбалась не переставая. Ходили также слухи, что Лидия после смерти матери упала в объятия Сирила и теперь у них «дружба с привилегиями». Не говоря уже о том, что Лидия совершенно точно была занята более важными вещами, я сомневалась, что она могла питать к нему более чем дружеские чувства. Однако, когда этот слушок прошел на уроке биологии и я обернулась к Сирилу, тот с довольной ухмылкой скрестил руки за головой, поэтому я и не знала, что подумать.

Но людям больше хотелось говорить о Джеймсе. Всегда и всюду.

Ты видела снимки Джеймса Бофорта?

Бедняжка.

А у него до сих пор что-то есть с этой Руби?

И всякий раз у меня перехватывает дыхание и колет в сердце. Интересно, как я смогу забыть Джеймса, если его имя всюду и даже в библиотеке.

Я рывком вытянула книгу и обошла стеллаж, чтобы попасть в читальную зону. Девушки вздрогнули, заметив, что они здесь не одни. Шагая в их сторону, я размышляла, не сказать ли им что-нибудь, но пожалела на них энергию. Я бросила на них презрительный взгляд и прошла мимо в сторону группового зала, где проходили наши собрания.

Там я как можно скорее проскользнула в дверь и привалилась к ней изнутри. Я закрыла глаза, запрокинув голову, и пыталась какое-то время просто отдышаться.

– Хей.

Я испугалась.

На другой стороне комнаты сидел Джеймс. На том самом стуле, на котором он сидел в прошлом семестре, когда ректор Лексингтон приговорил его к участию в работе нашего комитета.

Внешне он изменился. Под глазами темные круги, а на подбородке лежала легкая тень, выдававшая его небритость. Волосы были растрепаннее, чем обычно, – наверно, оттого, что отросли.

Интересно, я в его глазах тоже выгляжу иначе?

Проходили секунды, а мы не двигались с места. Я не знала, как мне себя вести в его присутствии. В коридоре между уроками я его просто игнорировала, но сейчас мы очутились вдвоем в одной комнате.

– Что ты здесь делаешь?

Голос мой звучал хрипловато. При этом я вовсе не хотела показать, что он на меня все еще воздействует. Наоборот, пусть думает, что мне вообще нипочем находиться с ним в одном помещении.

– Я читаю, – он поднял вверх книгу… нет, это была манга. Прищурившись, я пыталась прочитать название, хотя картинка на обложке была мне хорошо знакома.

Джеймс читал «Тетрадь смерти». Третий том.

Я как-то говорила ему, что это моя любимая серия.

Я растерянно моргала, глядя на него.

– У нас сейчас будет здесь собрание. Поэтому тебе лучше подыскать другое место для чтения… – Я оттолкнулась от двери и прошла к своему месту как ни в чем не бывало – как будто мой пульс не отдавался гулом в ушах.

Я неторопливо доставала вещи и раскладывала их на столе, потом подошла к доске и написала в правом верхнем углу дату. Мне бы хотелось иметь еще какое-нибудь важное дело, но, как назло, ноутбук и наши наметки по повестке дня остались в сумке у Лин. И я просто села и сделала вид, что сосредоточилась над моими записями в ежедневнике.

Краем глаза я могла видеть, как Джеймс отложил мангу в сторону. Движения его были неспешными. Мне почти казалось, что он боится меня спугнуть. Я чувствовала на себе его взгляд и автоматически задерживала дыхание.

– Я хочу и в этом семестре поучаствовать в собраниях оргкомитета.

Я замерла. Не поднимая глаз от планера, я спросила:

– Что?

– Если вы с Лин не будете против, я заручусь разрешением Лексингтона, – продолжал Джеймс.

Я недоверчиво оглянулась на него:

– Ты что, серьезно?

Джеймс спокойно выдержал мой взгляд. Теперь я поняла, что показалось мне в нем таким странным. Хотя вид у него был усталый, в его глазах отражались новые эмоции. Вместо безнадежности появилось спокойствие, и оно ранило меня в эту секунду. Когда ему плохо, я могу быть сильной. А когда он спокоен, это нервирует. Может, это и есть то, что люди называют «дополнять друг друга»? Или просто мы взаимно выводим друг друга из равновесия?

– Мне понравилась эта работа, хотя поначалу я совсем не ожидал этого. Я хотел бы ее продолжить.

Я не могла оторвать от него взгляда.

– Что-то мне не верится.

– Ты же сказала, что у меня есть организаторские способности и что меня будет недоставать в команде. Кроме того, у нас изменился график тренировок. Лакросс и ваши заседания теперь совпадают только раз в неделю. Тренер Фриман согласен со мной.

Я подняла с пола рюкзак и принялась в нем рыться, лишь бы больше не смотреть на Джеймса. Я понятия не имела, что все это означает.

Я ведь не дура, Джеймс здесь не потому, что в нем открылась любовь к мероприятиям Макстон-холла. Он здесь гарантированно из-за меня. Правда, он прав в том, что сказал. Если вспомнить прошлый семестр и то, как он вкладывался в вечеринку в честь Хэллоуина, то я должна признать, что присутствие Джеймса в команде определенно не было лишним. Наоборот, вечеринка удалась благодаря его идеям и его работе.

Если я его сейчас прогоню, то до конца года придется разбираться с совестью, причем как раз тогда, когда у нас будет нехватка рук. Как руководитель команды, я просто обязана его принять, не говоря уже о том, что мне пришлось бы оправдываться перед Лексингтоном, почему я отказала Джеймсу.

– Пускай решают остальные, – сказала я, наконец.

– О’кей.

Я тяжело вздохнула. Даже если Джеймс снова окажется в команде, это не значит, что я могу отречься от своих слов, сказанных ему в Сильвестр. Разделять школьное и личное я всегда умела как никто. И даже если в последние месяцы я потеряла ориентиры, впредь со мной такого уже не случится.

– Но я буду голосовать против, – продолжила я и посмотрела на него твердым взглядом.

Он оперся руками о стол и решительно ответил на мой взгляд:

– Я знаю.

Не прошло и пяти минут, как все остальные проголосовали за то, чтобы Джеймс был снова принят в команду. Во время голосования я сидела с горящими щеками впереди и пыталась не показать вида, как меня волнует перспектива по три раза в неделю проводить с ним по часу в одном помещении.

Лин раздала материалы и без промедления приступила к первому пункту программы.

– Кто-нибудь может ввести Бофорта в курс дела по уже проделанной подготовке благотворительного вечера? – спросила она всех присутствующих.

Я оглядела нашу команду. Обычно заседания для меня – рутина, но то, что происходило сейчас, стало, пожалуй, чем-то из ряда вон выходящим. Одного только присутствия Джеймса было достаточно, чтобы полностью выбить меня из колеи и вызвать лавину воспоминаний, от которых все тело пошло мурашками. Я вспоминала его руки на моих ногах, на моем животе и на груди. О том, как он шептал мое имя. Как его губы бродили по моему рту и по моему телу.

Я чувствовала, как щеки краснеют все сильнее, и судорожно пыталась вытеснить эти мысли. Им здесь не место. Мне мастерски удавалось отделять личную жизнь от школы – и теперь настала пора снова вернуться к этому.

– Благотворительный вечер состоится в феврале, – ответила Джессалин на вопрос, который задала Лин. – Родительский комитет решил, что в этом году мы будем собирать средства на семейный центр Пемвика. Они хотят расширить одно крыло, и для этого им недостает изрядной суммы.

– Как и каждый год, эта вечеринка должна быть роскошной, – добавил Киран. – Дресс-код Black Tie, и в нашем распоряжении изрядный бюджет. Лексингтон рассчитывает на то, что мы увлечем гостей и мотивируем их на пожертвования.

Я записала себе в книжку «роскошная вечеринка» и «изрядный бюджет». Это, правда, не имело смысла, потому что все это я давно и так знаю, но это, по крайней мере, давало мне возможность опустить глаза и не смотреть в сторону Джеймса.

– Мероприятие состоится в Бойд-холле. Первым делом будет общая выпивка с небольшой закуской и банкет от пятизвездного повара, который сам раньше пользовался услугами семейного центра и поэтому сделает свою работу бесплатно. Это значит, что мы можем больше средств вложить в оформление и развлечения, – доложила Лин. – Мы пригласим из Лондона пианиста, который будет сопровождать весь вечер, а кульминацией вечера станет выступление группы акробатов, которую нам рекомендуют родители Камиллы.

– Некоторые из вас бывали в цирке «Дю Солей», – прозвучал самодовольный голос Камиллы. Я уже было приготовилась записать «Цирк Дю Солей», как вдруг заметила, как глупо я себя веду. Не могу же я просидеть все полтора часа, уткнувшись в записи, только из-за того, что здесь присутствует Джеймс. Я недолго думая отложила ручку и подняла взгляд на Камиллу, которая продолжала говорить:

– Они должны обеспечить нам настроение.

Лин около меня вздохнула:

– У нас как была, так и остается проблема найти спонсоров, которые пожелали бы прийти на вечер и сделать там благотворительный взнос. Мы ведь не можем приглашать туда одних только родителей Макстон-холла. Кроме того, нам нужны ораторы, которые могли бы выступить перед гостями. Было бы лучше всего, если бы пришли люди, которые уже получали в прошлом помощь от семейного центра. Это подействует особенно.

– Мы говорили на прошлой неделе, что поспрашиваем на эту тему, – наконец взяла слово и я. – Кто-нибудь из вас продвинулся в этом?

Мне достаточно было увидеть унылые лица моих товарищей по команде, чтобы знать, какие будут ответы.

– Мои письма проигнорировали все, кому я писал, а по телефону либо обнадеживали меня на будущий год, либо просили оставить их в покое, – сказал Киран. – Ни у кого нет желания выставлять напоказ историю своих страданий. Тем более в Макстон-холле.

Остальные согласно закивали.

– Может быть, нам немного расширить радиус поиска? – предложила Джессалин. – И войти в контакт с людьми, которые посещали не этот семейный центр, а какой-нибудь другой.

– Хорошая мысль, – согласилась я. – Мы могли бы поспрашивать в университетах, нет ли кого-то изучающего эту область, готового поговорить. – Моя улыбка выглядела увереннее, чем я себя чувствовала. – Думаю, мы справимся. К тому же есть немного времени.

Послышалось одобрительное бормотание.

– Поскольку ты теперь снова у нас в команде, возьми на себя дела с оформительской студией и согласуй все с нашим завхозом Джоном, – вдруг сказала Лин, обращаясь к Джеймсу. – Он всегда рад, если ему кто-то помогает подготовить Бойд-холл.

Я отважилась взглянуть в сторону Джеймса.

Он растерянно моргал, но потом без выражения ответил:

– Будет сделано.

Мне стоило больших усилий подавить пробивающуюся улыбку. Убирать зал и готовить его к вечеру – за это задание никто не брался добровольно. То, что Лин просто делегировала его Джеймсу, было смешно. И это лишний раз показало, какая она волшебница.

Остаток заседания прошел по плану, тем не менее я была рада, когда истекли эти полтора часа. Мы с Лин распределяли между собой дела, остальные при этом прощались с нами и покидали зал – все, кроме Джеймса и Камиллы, которые, казалось, нарочно медленно собирали вещи. Я старалась не обращать на них внимания, но не получалось. Я слышала каждое слово соболезнований, которые бормотала ему Камилла. Желудок судорожно сжался, и тут я опомнилась. Я больше не хотела испытывать боль ни из-за Джеймса, ни за Джеймса. Собственно, я вообще больше ничего не хотела чувствовать, когда речь шла о Джеймсе Бофорте.

– Я ухожу, – сказала я Лин.

Она кивнула и сделала жест рукой: мол, исчезай. Я закинула на плечо рюкзак и направилась к двери. Как раз в тот момент, когда я хотела взяться за ручку двери, чья-то рука опередила меня, и моя ладонь оказалась сверху. Я взглянула в лицо Джеймса. Нас разделяли несколько сантиметров. Я вдыхала знакомый запах, пряный и чуточку мускусный, и ощущала тепло, которое исходило от него.

– Руби… – прошептал он.

Я отдернула руку, как будто обожглась. Потом посмотрела на него в ожидании: либо пусть уберет с ручки свою руку, либо откроет передо мной дверь. Он помедлил – и все-таки открыл.

Я сделала глубокий вдох.

– Пока, Лин, – бросила я, выходя.

Я как никогда быстро шла к школьному автобусу, а эхо его голоса отдавалось у меня в голове.

13

Лидия

– Невероятно, – разочарованно простонал Джеймс. Он резко отодвинул от себя ноутбук и повернулся ко мне на вертящемся стуле. – Я получил отказ еще от двух человек.

Я смотрела на брата с дивана. Когда он рассказал о своем плане снова примкнуть к оргкомитету, я поначалу не поверила своим ушам. Но чем дольше я об этом размышляла, тем больше мне нравилось его решение.

Руби любит работу в этой команде. Показать ей, что он не только понимает эту страсть, но и разделяет ее, было хорошим первым шагом. Кроме того, в прошлом семестре Джеймс заметил, какое удовольствие ему доставляет организовывать эти вечера, хотя он никогда не признался бы в этом вслух.

– Ты должен быть настойчивее. Взывай к их совести, а не к кошельку. Тогда они придут на благотворительный вечер, – сказала я, прихлебывая чай из чашки, о которую грела холодные пальцы. Я думаю, наша экономка знает о моей беременности. Она поставила передо мной горячий кувшин, не дожидаясь моей просьбы, и шепнула с таинственным взглядом, что мне это пойдет на пользу.

Джеймс рассеянно кивнул и снова придвинул к себе ноутбук. В этот миг тот тихо звякнул, сигнализируя поступление нового письма. Пока Джеймс читал его, прищурив глаза, я взялась за печенье. Когда откусывала, на диван упала пара крошек, но Джеймс был слишком занят, печатая ответ. И хорошо, а то бы мне попало – он ненавидит крошки.

– Ты уже говорил с Руби? – спросила я через некоторое время.

Прозвучал сигнал отправления сообщения, и Джеймс снова повернулся ко мне:

– Нет. – Он провел ладонью по лицу. – Она за всю неделю даже не взглянула на меня по-настоящему.

– Конечно, ты не можешь ее принудить, это ясно. Но когда-то вам все-таки надо поговорить, – мягко сказала я. – Чем больше времени пройдет, тем больше будет пропасть между вами.

Брат внимательно смотрел на меня. Он явно складывал два плюс два.

– Значит, ты все еще не поговорила с Саттоном?

Я пожала плечами:

– А что нам обсуждать? Мы оба знаем, что так лучше.

– Да, но он ничего не знает о беременности. А это все меняет.

– Он больше не хочет иметь со мной ничего общего. – Я сунула в рот остаток печенья и не спеша пережевывала. – Он сам не раз говорил это. Во-первых, мне гордость не позволяет вызывать его на разговор.

– А во-вторых?

Я выдержала взгляд Джеймса.

– Во-вторых, я боюсь ему об этом сказать. Я не хочу знать, как он отреагирует. Я должна сперва сама с этим разобраться и только потом смогу думать о том, что буду делать, если его реакция окажется не такой, какую бы мне хотелось.

– Лидия… – Тут зазвонил телефон Джеймса. Но он даже не дернулся, а продолжал упорно на меня смотреть.

– Подойди! – строго сказала я. – Наверняка это какой-нибудь спонсор.

Он помедлил еще секунду. Но потом взял телефон и взглянул на дисплей.

– Оуэн, как я рад тебя слышать.

Я изобразила беззвучное рвотное движение. Оуэн Мюррей – председатель правления одного телекоммуникационного концерна и близкий друг нашего отца. И я, и Джеймс терпеть его не можем, и я даже не сомневаюсь, что это чувство взаимное.

– Соответственно обстоятельствам, да, – сказал Джеймс в трубку. Его тон резко сменился на твердый и холодный: – Нет, я звонил не от имени компании «Бофорт», а от имени колледжа Макстон-холл. В начале февраля у нас состоится благотворительный вечер в пользу семейного центра Пемвика, и мы ищем спонсоров.

Мне было слышно тихое бормотанье на другом конце провода.

– Конечно, я пошлю тебе все детали. Это было бы фантастически, Оуэн, спасибо.

Джеймс закончил разговор и что-то напечатал в телефоне. Потом снова повернулся ко мне:

– Пока не скажешь об этом Саттону, не узнаешь его реакцию.

– То есть советуешь сказать ему об этом.

Он кивнул:

– Да. И я также полагаю, что он имеет право об этом узнать.

Я уставилась в чашку. Сквозь остаток розоватой жидкости я пыталась разглядеть узор, составленный из чаинок.

И больше никаких звонков. Мы договорились.

Даже если он решит, что отныне принадлежит мне и близнецам, какой вывод можно будет сделать из этого? Только такой: он чувствует себя виноватым, больше никакого. При этом я больше всего тоскую по Грэхему и хочу быть с ним, но только при условии, что он этого тоже хочет. Сам, по своей воле, а не из-за беременности.

Телефон Джеймса снова зазвонил. Он протянул в мою сторону палец в знак того, что наш разговор не закончен, и ответил на звонок.

Я допила остаток чая и поставила на стол пустую чашку. После этого взяла телефон и открыла сообщения. Номер Грэхема все еще был сохранен. Я просто не смогла переступить через себя и стереть его. Мне было достаточно того, что он тут есть и что я могу написать ему, если захочу.

Я пролистала нашу переписку до самого начала. Тут были не только повседневные сообщения и фотографии, но и тексты, в которых мы доверяли друг другу наши опасения и тревоги. Любой нормальный человек давно бы уже стер эту переписку, чем сохранять ее и перелистывать как старый фотоальбом.

Но я, похоже, не совсем нормальный человек.

Это единственное, что от него оставалось. И я просто была не готова окончательно расстаться. Если быть честной, я не знаю, буду ли вообще когда-нибудь готова. Я так по нему тоскую. Я тоскую по нашим телефонным разговорам, по его смеху на плохих комедиях, по нашим сплетенным пальцам под столом в кафе. Мысль о том, что этого больше никогда не будет, сводит меня с ума.

– Звучит чудесно, – голос Джеймса пробился до моего слуха. В его тоне было столько энтузиазма, что я взглянула на него, вопросительно подняв брови. – Да, конечно. Благодарю тебя, Элис, до скорого. – Джеймс слышно выдохнул и победно вытянул обе руки над головой.

– Элис? Элис Кэмпбелл? – спросила я.

Он повернулся ко мне:

– Она задолжала одну услугу.

– О, лучше не знать за что.

Он дерзко улыбнулся:

– Руби считает Элис очень крутой.

Ничего удивительного. Элис Кэмпбелл училась в Оксфорде и еще в то время учредила собственный фонд культуры.

– Э, да ты и впрямь стараешься, – заметила я. И тут же пожалела о сказанном, когда взгляд Джеймса стал серьезным.

– Назад к теме, – заявил он, но я отрицательно помотала головой.

– Я не могу ему об этом сказать. Как я после этого буду сидеть на его уроках?

– Ты можешь перейти на мой курс по истории.

– Но это будет подозрительно.

Джеймс пожал плечами:

– Люди часто меняют одно на другое по самым разным причинам. Не думаю, чтобы это было так уж заметно. Мы могли бы назвать в качестве причины твое желание учиться вместе со мной.

– Не знаю, не знаю, – пролепетала я.

– Что бы ты ни сделала, – сказал Джеймс, – я тебе всегда помогу. – Взгляд его опять стал серьезным, но потом брат снова отвернулся к своему ноутбуку.

Я почувствовала какое-то легкое шевеление в животе и положила на него руку, чтобы понять, не связано ли это с одним из малышей. Кстати, теперь уже стали заметны их легкие шевеления – почти так, как будто у меня в животе порхали бабочки.

Теперь, когда Джеймс все знает, мне стало намного легче, но это ничего не изменило в том, что я жду двойню, стану матерью-одиночкой и, вероятно, должна буду бросить школу. При этом… может быть, мне и удастся сдать выпускные экзамены до того, как все раскроется.

Я заставила себя сделать три спокойных, ровных вдоха. Мне нельзя сейчас теряться в мыслях о своем и без того туманном будущем. Я должна проживать по порядку один день за другим. Потому что, если я с утра до вечера буду тревожиться, это никому ничего не даст – тем более тем малышам, которые отныне должны стать моим безусловным приоритетом.

– Черт! – воскликнул внезапно Джеймс. Он сцепил ладони на затылке и, выпучив глаза, таращился в монитор.

– Что такое?

Джеймс словно вмерз в стул. Охваченная беспокойством, я пошла к письменному столу. Встала позади кресла и взялась за кожаную спинку. И тут же подалась вперед.

Первое, что я увидела, было слово Оксфорд.

Второе – Сердечно поздравляем Вас, Джеймс Бофорт.

– Ты принят! – вырвалось у меня.

Поскольку Джеймс по-прежнему не реагировал, я развернула его вместе со стулом лицом к себе.

– Джеймс, ты принят. Это же здорово! – Я схватила брата за плечи и потянула вверх, чтобы обнять. Он споткнулся, чуть не упал, прежде чем ответить на мои объятия.

– Черт! – повторил он.

Я не могла понять, то ли он радовался, то ли просто свихнулся. Пока держала его в руках, я сообразила, что ведь и на мою почту могло прийти письмо. Прежняя Лидия сейчас непременно бы бросилась к своему телефону как одержимая и посмотрела, не ждет ли ее такое же сообщение. Новая же Лидия знать не хотела, предлагают ли и ей такое будущее, которое она все равно не сможет принять.

Я еще раз крепко обняла Джеймса и порадовалась, что хотя бы один из нас сможет осуществить свои планы.

Джеймс

– Позади у нас тяжелое время, об этом даже не надо напоминать. Но отныне мы можем снова смотреть вперед. Ибо это именно то, чего хотела бы Корделия.

Я подавил желание закатить глаза или издать какой-нибудь звук. Мой отец понятия не имел, чего на самом деле хотела бы мама. Уж точно не этого театра, который он здесь устраивал.

Это была первая официальная речь, которую он как коммерческий директор держал перед правлением компании «Бофорт» и руководителями подразделений, и уже теперь все они были приручены и ели с его руки. Двенадцать мужчин и женщин с полными надежд лицами заглядывали ему в рот, а я сидел сбоку за длинным столом для конференций и размышлял, как бы мне незаметно достать телефон и посмотреть в него.

– Если мы сообща впряжемся в один воз, то сможем вытянуть «Бофорт» из эмоциональной ямы и повести предприятие вперед. В ближайшее время вы столкнетесь с некоторыми изменениями, и я буду очень зависеть от вашей поддержки. В этом отношении я уже заранее хочу вас поблагодарить, вы являетесь самым главным нашим капиталом. Посему важнейшей моей просьбой будет в ближайшее время, чтобы вы еще активнее, чем прежде, вложили в дело ваш профессионализм.

Я запустил руку в карман брюк и достал телефон. За последние часы ребята послали мне бесчисленное количество сообщений, желая уговорить пойти сегодня вечером повеселиться. Сегодня мой первый день в новой должности, а в их мире за это непременно нужно выпить.

К сожалению, настроение совсем не для тусовок. Я знаю, что в будущем у меня будет все меньше возможностей встретиться с друзьями, и я должен использовать время, какое у нас еще осталось. Они и без того в обиде за то, что я появляюсь на тренировках только два раза в неделю.

И все равно есть только один человек, которого я хотел бы сегодня видеть.

И этот человек игнорирует меня неделями за то, что я сам оттолкнул его от себя.

И хотя я регулярно вижу Руби в школе, я постоянно тоскую по ней.

Как бы я хотел, чтобы она снова могла на меня смотреть, не вздрагивая при этом от боли.

Как бы я хотел иметь возможность говорить с ней всегда и всюду.

Как бы я хотел знать, принята ли она тоже в Оксфорд.

– Несмотря на смерть моей жены, в жизни предприятия «Бофорт» ничего не изменится, – невозмутимо продолжал говорить отец. – Эта жизнь – фундамент нашего успеха. Когда мы познакомились, Корделия сказала мне, что означает войти в состав фирмы, и я намерен сохранять верность ее памяти.

Разразились аплодисменты. Я дважды хлопнул в ладоши и незаметно прочитал сообщение, которое мне только что прислал Сирил: «Мы у Рена, когда ты наконец явишься?» Он прислал снимок, на котором они все дружно подняли вверх средний палец.

Деваться некуда, придется поехать к ним после заседания правления. В последнее время я часто отвергал друзей, да и мне самому не повредит отвлечься от этого заседания. Но главным образом от Руби. Что бы я ни делал, она не выходит у меня из головы. Она единственный человек, который обязательно понял бы, какой это мрак – сидеть на собрании правления и слушать отца, видеть, как он губит дело жизни матери. Той ночью в Оксфорде я все рассказал ей. Впервые вслух признался в том, о чем даже думать себе запрещал.

И Руби меня понимала. Она просто выслушала меня и подбодрила. Выбрать собственное будущее, а не принять навязанные правила – для этого мне потребуется все мое мужество.

Чем дольше я здесь сидел, тем сильнее крепло желание видеть Руби. И чем чаще я сам себе говорил, что не надо этого делать, тем больше нарастала тоска по ней.

Мне надо ее увидеть.

Мне просто необходимо это.

– Это намерение исходит не только от меня, но и от моего сына Джеймса. Он готов занять свое место в «Бофорте». На этой неделе, к слову, он получил одобрение из Оксфорда.

Услышав свое имя и последовавшие аплодисменты, я поднял голову. Некоторые из заседавших дружелюбно кивали мне, другие определенно видели, что я держу под столом телефон, и неодобрительно кривились. Я холодно ответил на их взгляды, не убирая телефон в карман.

– Не хочешь ли и ты сказать несколько слов, Джеймс? – спросил отец.

Я посмотрел на него, стараясь не выказать своего удивления. Перед заседанием он ничего не сказал насчет речи с моей стороны. Взгляд его был ледяным и настойчивым. Если я сейчас не возьму слово, отец потом покажет мне, что такое ад.

Ублюдок. Он знал, что я ни за что не пошел бы сюда, если бы знал, что он собрался выставить меня здесь на всеобщее обозрение как цирковую обезьянку.

Я медленно поднялся, сунув телефон в карман. Покосился на нетронутый стакан с водой и пожалел, что не попил заранее. Перехватило дыхание, когда я обвел взглядом присутствующих. Некоторых членов правления я знал еще с детства, других впервые увидел на маминых похоронах.

Мне пришлось откашляться. Возникло чувство, что мой дух отделился от тела, когда с языка срывались слова, которые вообще не могли исходить от меня.

– Мать была бы полна гордости, если бы присутствовала здесь и видела, с какой отвагой и самоотдачей вы вкладываете свою энергию в наше предприятие.

Я понятия не имею, что на самом деле подумала бы мама. Я и не знал ее по-настоящему.

В груди что-то сжалось. Мне захотелось немедленно выбежать отсюда, не говоря больше ни слова, но так сделать нельзя. Единственным выходом отсюда было выдержать еще час заседания. Неважно, каким образом.

– Я рад возможности в будущем заниматься тем, чему моя мать посвятила жизнь, причем с любовью.

Мой взгляд напоролся на взгляд отца. Интересно, увидел ли он в моих глазах ложь и заметил ли, что все это для меня лишь шоу. Да так оно и было. Шоу, в котором все заучено и нет ничего настоящего.

В грудной клетке, казалось, больше не было места для кислорода, такая там возникла теснота, и я не мог как следует глотнуть воздуха. Я снова подумал о Руби. Руби, которая поселила во мне веру в самостоятельную жизнь, полную возможностей.

– Я с полной уверенностью могу сказать: с такими коллегами, как вы, будущее может увенчаться только успехом.

Я кивнул сотрудникам перед тем, как сесть. Несколько неодобрительных лиц во время моей речи смягчились, и теперь все захлопали.

Я набрался смелости взглянуть на отца, и по всему телу побежали мурашки. Он кивнул, явно довольный моей речью. Еще никогда мне не приходилось чувствовать себя такой марионеткой, как сейчас.

14

Руби

Я прочитала письмо.

Потом еще раз.

Потом третий.

Я перечитывала его снова и снова, пока буквы не начали расплываться перед глазами, и мне не пришлось часто моргать.

– Мамочки, – пролепетала я.

Мама отозвалась вопросительным восклицанием. Она сидела рядом со мной за кухонным столом и рассеянно листала каталог домашнего оборудования.

– Мамочки, – повторила я, на сей раз громче, и подвинула ноутбук с открытым письмом.

Тут она оторвалась от каталога:

– Что?

Я задержала дыхание, энергично указав на ноутбук. Мама скользнула взглядом по экрану. Она замерла и посмотрела на меня, потом снова на экран. В следующий момент она зажала себе рот ладонями.

– Нет, – приглушенно выдохнула она.

– Да, – возразила я. – Думаю, да.

– Нет!

– Да!

Мама вскочила и бросилась меня обнимать:

– Я так рада!

Я прижалась к ней и зажмурила глаза, попыталась сделать так, как делала в детстве: сосредоточилась на том, чтобы запомнить этот миг навеки. Я запомнила запах мамы, шум огня в печи, аромат свежеиспеченных лепешек и невероятную радость, захлестнувшую с головой, когда я поняла, как близко подобралась к заветной мечте.

– А я-то как рада, – лепетала я у нее на плече.

Мама гладила меня по спине:

– Ты это заслужила, Руби.

– Мне придется искать стипендию, – сказала я, не выпуская ее из объятий.

Она прижала меня к себе еще крепче:

– Об этом подумаем потом. Не сейчас. А теперь…

Звонок в дверь перебил ее на полуслове.

– Откроешь? – спросила она. – Наверняка это Эмбер забыла ключ. Сразу и обрадуешь ее такой новостью.

Я кивнула и повернулась так стремительно, что коврик скользнул под ногами, и я ударилась плечом о гардероб. Но даже это не помешало мне распахнуть дверь с такой сияющей улыбкой, что…

…она мгновенно заледенела.

За дверью стоял Джеймс. Он как раз пытался причесать рукой растрепанные волосы и тоже замер посреди движения. Щеки у него слегка разрумянились, а изо рта вырывались в морозный воздух облачка его дыхания. На нем был серый костюм в клетку и черный галстук. Казалось, он только что с важного совещания или, наоборот, по пути туда.

Я хотела захлопнуть дверь у него перед носом.

И вместе с тем мне хотелось броситься ему на шею.

Может, даже хорошо, что я была не в состоянии что-нибудь сделать. Я только смотрела на него, чувствуя, как сердце от его вида колотится все чаще.

– Я… – начал он, но тут же потерял голос.

Я вспомнила тот день, когда он вот так же приехал под тем предлогом, что привез мне платье для Хэллоуина. Тогда в нем происходила такая же борьба с самим собой – чувства рвались из него наружу, но что-то не позволяло ему дать им волю.

– Я больше не могу, Руби, – вдруг вырвалось из него. Он мотал головой, глядя на меня вверх с нижней ступеньки. – Я больше не могу.

Голос у него был прерывистым и усталым. Печальным. Как будто случилось что-то непоправимое и назад возврата нет.

Одно было ясно, что сейчас ему невыносимо в одиночку. Но вместе с тем я злилась, что он явился сюда. Я – последний человек, к которому он может пойти, когда у него проблемы. Зачем он испортил такой важный момент моей жизни? Я только что получила одобрение из Оксфорда, черт возьми. Мне полагается плясать по всему дому, а Джеймс своей болью утягивает меня вниз, на дно. Между нами все кончено, и именно он виновен в этом. И нам незачем делать два шага назад и судорожно хвататься за то, что больше не существует.

– Чего ты не можешь?

– Я только что с совещания «Бофорт». Лидия беременна. И меня приняли в Оксфорд. Я… я просто схожу с ума.

Грудь Джеймса вздымалась и опускалась так часто, как будто он только что пробежал марафон. Возможно, так он и чувствовал себя. Я знала, как ужасно он страдает под давлением, которое на него оказывает отец, и в этот момент вид у него был такой, что он вот-вот сломается.

Я набрала в грудь воздуха.

– Понимаю, как тебе, должно быть, плохо. Но… я не тот человек, к которому ты должен обращаться, когда тебе плохо, – ответила я как можно мягче.

Он быстро взбежал по ступеням крыльца и встал передо мной. В глазах его было темно, во взгляде – отчаяние. Таким я парня еще не видела.

– Я больше не могу без тебя. Ты единственный человек, кто меня действительно понимает. Ты мне нужна. И я хочу за нас бороться, потому что я весь твой. Я всегда буду твоим, Руби.

Я вцепилась в дверную раму и в полной растерянности смотрела на него. Тело мое разрывалось от надежды, ярости и боли, это была такая хаотическая смесь, что сердце колотилось как безумное, а мысли путались.

Я не могла поверить ушам. Словам, которые он только что сказал.

Я не могла поверить, что он снова пытается сорвать мою жизнь с петель.

Внезапно ярость пересилила все остальные чувства. Как он посмел явиться к нам в оргкомитет? Как он посмел испортить мне такой момент?

– Нет, – с трудом произнесла я. И помотала головой: – Нет.

– Руби, прошу тебя, я…

– А ты не хочешь знать, что нужно мне, Джеймс? – перебила я его. – Мне необходим покой. Мне нужно время для себя, чтобы преодолеть то, что было. Я хотела бы, чтобы ты когда-нибудь был счастлив и понял, что не можешь позволить отцу определять твою жизнь. Вот только помочь тебе в этом я не могу.

Он покачал головой:

– Мне лучше, когда ты со мной. Тогда я просто… счастлив.

– Это не моя работа – делать тебя счастливым, черт возьми! – крикнула я.

Джеймс вздрогнул и отступил на шаг назад. Он едва не упал с верхней ступеньки и упал бы, если бы я его не поймала в последний момент. Он уставился на меня, и в глазах у него застыл такой шок, что я перестала дышать.

– Джеймс, – хрипло сказала я.

Он снова покачал головой:

– Нет, ты права. Мне… не надо было сюда приходить.

Не говоря больше ни слова, он повернулся и сбежал по лестнице вниз. Быстрым шагом пересек наш дворик до калитки. Открыл ее, вышел и еще раз оглянулся на меня. Глаза у него были остекленевшие, как будто в них стояли слезы – то ли от моих слов, то ли от резкого ветра, не знаю. Не успела я ничего сказать, как он повернулся и ушел.

Джеймс

Яркие огни плясали в такт по лицам моих друзей, басы грохотали в ушах, сотрясая все мое тело.

Я сидел в ложе на удобном диване и смотрел, как неподалеку Алистер, Кеш и Сирил танцуют с группой девушек. Рен, как и я, остался сидеть. Я думаю, ребятам достаточно было только глянуть на мое лицо, чтобы решить не оставлять меня одного в этот вечер. Как будто я был несчастный маленький ребенок.

– Эй, ну ты как? – проревел мне в ухо Рен.

Я поднял брови. Обычно Рен последний, кому может прийти в голову говорить о чувствах. Как раз наоборот. Мы с ним оба только крепчаем под натиском проблем. И так было всегда. Поэтому мы и лучшие друзья.

– Не смотри так. А то я начинаю за тебя беспокоиться.

Я почти не слышал слов, но взгляд его был достаточно красноречив. Когда я пришел к ним в клуб, всем было ясно, что со мной что-то случилось. Сирил, не говоря ни слова, тут же сунул мне в руки стакан джина с тоником, но я до сих пор, час спустя, так к нему и не прикоснулся. Хотя желание залпом осушить этот стакан было велико. Может, это приглушило бы слова Руби у меня в ушах.

Это не моя работа – делать тебя счастливым, черт возьми!

Я мог понять ее гнев, у нее было право орать на меня. Поехать к ней – это короткое замыкание, которое я и сам потом не мог себе объяснить.

Я ненавидел эту ситуацию. Я ненавидел то, что в ту среду поехал не к ней, а к Сирилу, и с тех пор не проходит дня, чтобы я не мечтал о машине времени, чтобы отмотать назад все, что тогда произошло. Ведь вместо того, чтобы поговорить с Руби, я со своими друзьями продолжал жить по принципу «все забыть немедленно, чего бы это ни стоило».

Я отвернулся от Рена и уставился в стакан. Гремящей музыки было недостаточно, чтобы заглушить мои мысли, и некоторое время я боролся с собой. Я посмотрел на остальных. Сирил и Алистер танцевали с двумя девушками, а Кеш неподалеку от них привалился к стене и прихлебывал свой напиток. Я подумал, стоит ли мне встать и пойти к нему. Казалось, что все мое тело налито свинцом. Даже нагнуться и отставить на маленький деревянный столик нетронутый напиток стоило мне почти всех моих сил.

– Вся моя проклятая жизнь идет под откос, – сказал я наконец. Не знаю, расслышал ли меня Рен. Помимо того, что музыка оглушительно гремела, внутри у него уже было какое-то количество алкоголя. Но его темно-карие глаза смотрели внимательно, когда я продолжил: – И я не могу с этим ничего поделать.

Кажется, он меня услышал, потому что немного подался ко мне, обнял за плечо и слегка пожал его:

– Ты делаешь то, что делал всю свою жизнь, нет?

– Что именно?

Уголки губ Рена скривились в мрачную улыбку:

– Ты оставляешь все по-старому. Если я и научился чему-то от тебя за последние годы, так лишь этому.

Я нервно сглотнул. Он продолжал:

– Всякий раз, когда я уже готов сдаться, я вспоминаю твою науку. В последние дни мне это сильно помогало.

Я снова посмотрел на стакан джина с тоником. И спросил себя, что означает «оставлять все по-старому» в моем случае. Забыть Руби и делать вид, что ничего не было? Или бороться за нее?

– Я знаю, что в настоящее время на тебя много чего свалилось, но сейчас, вообще-то, тебе не мешало бы спросить, что в последние дни творится со мной, – сказал он.

Слова Рена заставили меня взглянуть на него.

– Что? – растерянно спросил я.

Он выдержал мой взгляд. Потом резко выдохнул и потер затылок:

– Ладно, ничего. Забудь. – Он встал и кивнул в сторону танцпола, где наши друзья тонули то в синем, то в фиолетовом свете. Движения их расслаблены, как будто их не касалась ни одна тревога в этом мире.

Сколько себя помню, мы всегда были большими мастерами по этой части: делать вид, что нам всё нипочем. Как будто жизнь – лишь игра, в которой ничто не длится долго и не имеет значения. В последние недели я понял, что мы предавались иллюзии. На самом деле каждый уязвим и каждому есть что терять.

Я отрицательно помотал головой, но Рен не признавал никакого «нет». Он схватил меня за руку, поднял с дивана и потащил на танцпол. Ребята нам обрадовались, расширили круг, чтобы мы могли к ним примкнуть. Я пытался какое-то время двигаться в такт, но ничего не получалось.

Я хотел было извиниться перед ними и объявить, что я все-таки ухожу, но тут кто-то, подтанцовывая, обнял меня сзади за живот. Я, нахмурившись, оглянулся – и увидел лицо Элейн Эллингтон.

– Джеймс! – крикнула она сквозь музыку, улыбаясь мне. Ее светло-медовые волосы вились, обрамляя слегка разрумянившееся от танца лицо. Я без промедления отбросил от себя ее руку и ушел с танцпола, вернувшись в нашу ложу. Добравшись туда, я почувствовал себя выбившимся из сил. Я заказал себе воды и упал на диван.

Вид Элейн подействовал как удар кулаком в солнечное сплетение. Воспоминания о том вечере в бассейне у Сирила, которые я и без того таскал глубоко внутри тяжким грузом все двадцать четыре часа в сутки, вдруг снова обрели силу, и меня обдало волной тошноты.

Но я плохо знал Элейн и не принял ее в расчет. Вскоре она явилась ко мне и села рядом, закинув ногу на ногу:

– Что это было за странное приветствие? – спросила она, прочесывая пальцами свои локоны. Глаза ее весело поблескивали. Она сидела так близко, что мы почти соприкасались. Она придвинулась еще ближе. Все мое тело закаменело, когда в нос ударил запах ее духов. – Я лишь хотела тебе сказать, что соболезную тебе в связи со смертью твоей мамы. Если хочется поговорить или что-то вроде того, я всегда для тебя открыта. – Она положила ладонь мне на колено, и ее рука медленно поползла по моей ноге вверх.

– Элейн, прекрати, – сказал я твердым голосом и стряхнул ее руку. Сам при этом отодвинулся, строго глядя на нее.

– Я сделала что-то не так? – удивленно спросила она.

Я отрицательно помотал головой.

– Нет. Это я все делаю не так, – ответил я.

Элейн повела бровью:

– Да что это с тобой?

Я пожал плечами, но ничего не ответил.

Она долго смотрела на меня, потом помотала головой:

– Да, раньше ты был лучше.

– Мне очень жаль, – произнес я. – Был, но больше не могу.

Она отодвинулась.

– Жаль, – сказала она, вставая. – С тобой всегда было так весело.

Она ненадолго замерла на месте, словно ждала, что я задержу ее. Но поскольку я не шелохнулся и тупо смотрел перед собой, она, ни слова не говоря, вернулась на танцпол.

Я откинулся назад и уставился на клубный потолок. Мне впервые бросилось в глаза, что там были маленькие огоньки, призванные, по-видимому, изображать звезды. Я машинально полез в карман брюк, чтобы достать портмоне. Я быстро раскрыл его и вытащил бумажку, спрятанную за моим удостоверением личности. В последние недели я избегал заглядывать в этот список – из страха, что он добьет меня. Я поднял эту бумажку вверх, поэтому маленькие звездочки с потолка чуть ли не просвечивали его. Пункт за пунктом я читал, что мы с Руби тогда вместе написали. Я тяжело сглотнул и почувствовал, как першит в горле.

В моей жизни еще не было никого, кто бы так интересовался мной, как Руби. В моей жизни еще не было никого, о ком бы я думал первым делом, проснувшись утром, и чье лицо стояло бы у меня перед глазами, когда я засыпал. И не было еще никого, кто бы хотел осуществить мои мечты.

Все, что произошло, изменило меня. Я больше не был прежним. Но, если и осталось какое дело, за которое я хотел бороться, это была Руби.

С этой мыслью я покинул клуб.

15

Руби

– За Руби! – громко воскликнул папа.

– И за Лин! – добавила я и широко улыбнулась подруге.

– И за Лин! – хором повторили мама, папа и Эмбер.

Это была папина идея – устроить дома маленькую вечеринку в честь Оксфорда и вместе с Лин выпить за наш успех. Когда мы с мамой сказали ему об этом, он нам сперва не поверил на слово и потребовал, чтобы мы показали ему письмо. Читая его, он то и дело бормотал «нет», только чтобы потом так крепко обнять меня, что и спустя четыре часа мои ребра все еще напоминали об этом.

– Я не могу поверить, что нас приняли, – шепнула я Лин поверх моего бокала с шампанским.

– Я тоже не могу поверить.

Мысль о том, что ближайшие три года я проведу с подругой, выпустила на свободу целую стайку взволнованных бабочек у меня в животе. Я так радовалась, что это ощущалось как нечто невозможное.

– Придется нам теперь поднапрячься, Лин, – сказала я.

– Но хотя бы один вечер вы можете просто порадоваться? – рассердилась на нас Эмбер.

Мама с папой смеялись, пока мы с Лин обменивались покаянными улыбками.

– Ты права, – сказала я.

– Но ведь еще многое может пойти наперекосяк? – спросила Эмбер.

Лин отставила бокал с шампанским на стол и взяла себе начо, единственную закуску, какую мы успели приготовить на скорую руку.

– Мы должны все предметы сдать на отлично, только в этом случае нам обеспечено твердое поступление.

– А я еще должна попасть в список стипендиатов, – тихо добавила я, пытаясь подавить в себе панику, которая поднималась во мне при одной этой мысли. Наша консультантка по поступлению в Макстон-холле не раз заверяла меня, что мои шансы на стипендию выше среднего и она бы на моем месте даже не волновалась об этом. Но это легко сказать, но нелегко сделать.

У Лин побледнели щеки, и она отложила надкушенный начо к своему бокалу.

– А что, если я получу по какому-то предмету плохую оценку? Тогда моя бабушка возьмет назад свое обещание поддержать меня в учебе.

– Девочки, вы должны сейчас праздновать, а не впадать в смертельную тревогу! – Мама сидела напротив меня и Лин в своем любимом кресле в цветочек и качала головой, глядя на нас.

Мы с Лин обменялись озабоченными взглядами, потом одновременно взяли бокалы и отпили по глотку.

– Вас бы, наверное, не взяли, если бы не были уверены, разве не так? – усмехнулась Эмбер. Она не была потрясена моим поступлением и пыталась радоваться, но я все равно замечала, как ее печалит предстоящий отъезд. Хотя Оксфорд и недалеко отсюда, есть все-таки разница, разделяет нас коридор или двухчасовая поездка на поезде. Эмбер ненавидит перемены, и я уверена: если бы решала она, мы бы так навсегда и остались в этом доме до конца своих дней.

Но, даже если ее настроение в ходе дня сказывалось и на мне и я при мысли об отъезде тоже печалилась, все-таки радость от поступления была намного сильней. И с той минуты, как здесь появился Джеймс, я решила, что никто и ничто не испортит эту радость.

После того как бутылка шампанского опустела, мы с Лин оставили родителей перед телевизором, а сами пошли наверх ко мне в комнату.

– О черт, – вырвалось у Лин, когда я закрыла за нами дверь. Ее взгляд был прикован к телефону, и она села к моему письменному столу, не поднимая глаз.

– Что? – спросила я.

– Ничего.

Ее ответ последовал так быстро, что я насторожилась:

– Что случилось?

Она пожала плечами:

– Сирила, кажется, тоже приняли.

Я помедлила и потом прошептала:

– Джеймса тоже.

– Правда? Тогда половина компании Бофорта переместится в Оксфорд. Алистер и Рен тоже запостили в «Инстаграме» приглашение. – Лин все еще тыкала пальцем в телефон. Я заглянула на дисплей и увидела фото полуобнаженного парня, в котором без сомнений опознала Сирила.

О’кей, я не выдержу этого больше ни секунды. Уже не первый месяц я подозревала, что между Лин и Сирилом что-то есть, но об этом никто не знает. То, как они ведут себя друг с другом, само по себе красноречиво. Долгое время я думала, что они чураются друг друга, но теперь не сомневаюсь, что между ними проскакивает искра, когда они вступают в перепалку.

– Что это ты делаешь? – осторожно спросила я, усаживаясь на кровать, скрестив ноги.

Она взглянула на меня, застигнутая врасплох:

– Ничего.

– Ты сейчас два раза подряд так быстро ответила мне «ничего», что я не верю ни одному твоему слову.

Лин закусила нижнюю губу и снова уткнулась в телефон. Щеки у нее побагровели.

– Лин, поди-ка сюда, – сказала я и энергично постучала по кровати рядом с собой. Она скептически глянула на то место, куда указывала моя ладонь, но потом все же встала и затопала ко мне. Пока она усаживалась, откинувшись на изголовье кровати и обнимая обеими руками колени, я смотрела на нее с ожиданием. Она завела черную прядь волос себе за ухо. Казалось, подруга не знает, с чего ей начать.

– Ты не любишь говорить о таких вещах, – мягко сказала я. – Но мне всегда можешь рассказать все, что тебя тяготит.

Лин тяжело сглотнула:

– Да что там рассказывать, – прошептала она.

Она казалась чуть ли не робкой – такое выражение у нее на лице вообще было в новинку. Лин, всегда такая сильная, уверенная, готовая отстоять свои взгляды и убеждения, теперь выглядела иначе. И то, что я видела на ее лице, вызвало настоящую тревогу.

– Сирил нравился мне с тринадцати лет.

Я выпучила глаза:

– Что, правда?

Она медленно кивнула.

– Когда я пришла в Макстон-холл, на некоторых предметах мы с Сирилом сидели за одной партой. Он… не всегда был таким, как сейчас. Тогда он был внимательным и милым. Он легко мог меня рассмешить. Я не могу объяснить, чем именно он меня привлек, но нравился он мне с самого начала.

Она немного помолчала, уставившись на свои колени. Хотелось сказать ей что-нибудь ободрительное, но я сдержалась. Она впервые рассказывала о своей личной жизни, и я должна была дать ей время подумать обо всем, не перебивая.

– Правда, Сирил всегда, сколько я его знаю, был влюблен в Лидию, поэтому мне уже тогда стало ясно, что у нас с ним ничего не выйдет. И все равно меня убило, когда между ними что-то началось. Они никогда не показывали этого официально, но ты ведь знаешь, как быстро по школе разносятся слухи. После того как она его бросила, я… утешала Сирила. Мало-помалу и… – Она беспомощно пожала плечами и крепче вцепилась в колени.

Вид у нее был такой несчастный, что я не понимала, как такое вообще могло от меня ускользнуть.

– Это было что-то случайное или потом повторялось? – осторожно спросила я.

Лин помотала головой и горько засмеялась:

– Мы спим уже два года регулярно, раз в пару недель.

У меня раскрылся от удивления рот. Я не могла поверить, что она так долго могла утаивать это.

– Я… Об этом хоть кто-нибудь знает?

Лин снова отрицательно помотала головой:

– Нет. Мне ясно, что для Си существует только Лидия. И это нормально, но как раз поэтому я не хотела, чтобы это выходило наружу. Я хотела сохранить за собой хоть каплю достоинства, а мы ведь никогда нигде не показывались вместе. – Она немного помолчала. – Кроме того, ему сейчас и без того несладко.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

– С тех пор как умерла Корделия Бофорт, он больше никак не объявлялся. Вероятно, потому, что слишком занят тем, что утешает Лидию. – Она пожала плечами. – Он игнорирует мои сообщения и в школе все время ходит за ней по пятам.

– Я… – Я сама себя перебила, помотав головой. – Не странно ли было для тебя праздновать Сильвестр вместе с Лидией?

Лин грустно улыбнулась:

– Я не имею ничего против Лидии, она мне симпатична. Она же не виновата в том, что кому-то нравится именно тот парень, который безнадежно в нее влюблен.

– Даже не знаю, что на это сказать.

– Не так уж это и плохо, Руби, правда. Мне хотелось бы только одного: чтобы он был честен со мной. Мне кажется, я не заслужила этого молчания с его стороны. Он мог бы просто сказать, что Лидия дала ему шанс.

– Не думаю, что причина в этом.

Она снова пожала плечами:

– Мне должно быть все равно. Я ведь не могу признаться, что так смертельно в него влюблена.

Хотя тон у нее был легкомысленный, но печальный взгляд выдавал ее ложь.

– Сирил просто свинья, если он тебе не отвечает, и ты не знаешь, куда себя деть, – сердито сказала я.

– Я знаю, что это так и выглядит. Но мы оба понимали, на что идем. Он мне никогда ничего не обещал, так же как и я ему. И он действительно умеет быть на высоте – уверенный в себе, ироничный. И нежный… – Лин покраснела и уткнулась лицом в ладони.

– А ведь это тянет на большее, чем просто нечто телесное, Лин.

– Я знаю! – простонала она, глядя на меня сквозь пальцы. – Я заметила это только теперь, когда мы уже целую вечность не виделись за пределами школы. Я по нему скучаю.

Последние слова она произнесла с таким отвращением, что я поневоле улыбнулась.

– А вы еще никогда это не обсуждали? По-настоящему, я имею в виду, – мягко спросила я.

Она отрицательно помотала головой и снова покраснела:

– Честно говоря, мы вообще почти не разговариваем, когда видимся.

О боже.

– Мы с тобой так давно дружим, и я ничего про это не знала. Какая же я тебе подруга после этого?

– Ты прекрасная подруга. Я просто не хотела никому про это рассказывать, потому что… ах, не знаю почему. Таинственность что-то привносила в наши отношения. Но теперь, когда для него все это ушло в прошлое, я сама не своя. – Она глубоко вздохнула. – Мы во многом очень похожи с тобой, Руби. Мы обе не хотели заводить серьезных отношений, пока не поступим в Оксфорд.

И действительно, это было одно из многого, что связывало нас с Лин.

– А теперь и Джеймс, и Сирил тоже приняты в Оксфорд, – пробормотала я.

– Да.

Какое-то время мы сидели молча, думая каждая о своем. Когда я перевелась в Макстон-холл, то потеряла всех друзей из прежней школы. После этого я решила заводить лишь поверхностные знакомства и не идти ни на что большее. Я хотела вкладывать свою энергию только в то, что потом окупится.

Но все изменилось, когда я познакомилась с Лин. Хотя я и боялась, что эта дружба тоже окажется непрочной, но с готовностью пошла на риск, и этот разговор мне многое прояснил.

Я взяла Лин за руку и слегка ее пожала:

– Со мной ты можешь говорить обо всем, Лин. Всегда. Я хочу, чтобы ты это знала.

Такого я еще никогда ей не говорила, и мне на удивление трудно далось произнести эти слова. Не то чтобы они были неискренними, но слишком много значили для меня.

– Спасибо. Взаимно, – сипло сказала Лин, явно тронутая. Она повернула ладонь так, чтобы наши пальцы сплелись. – Я, кстати, говорю серьезно. Ты тоже всегда можешь поговорить со мной о Джеймсе. Или о чем угодно другом.

Я покусывала внутреннюю сторону щеки и думала про тот момент, когда Джеймс стоял перед моей дверью и говорил мне все эти вещи.

Я всегда буду твоим, Руби.

От его слов земля ушла из-под ног. Он выглядел при этом так решительно, как будто в его жизни не было ничего важнее, чем заполучить меня назад.

– Джеймс был здесь днем, – начала я спустя некоторое время.

Лин крепче сжала мою руку и вопросительно посмотрела на меня:

– Чего он хотел?

Я пожала плечами:

– Он сказал, что я ему нужна. И что я единственный человек, кто его понимает. И что он мог бы быть со мной счастлив.

Лин ахнула:

– И что?

Я снова неопределенно пожала плечами.

То, что я ему сказала, я говорила со всей серьезностью. Я не обязана делать Джеймса счастливым. И тем не менее я теперь раскаивалась, что так накричала на него. Ему явно было худо, и, возможно, я и впрямь единственный человек, способный понять, что с ним творится. В Оксфорде он сказал, что еще ни с кем никогда не говорил о своих страхах перед будущим, и я могла представить себе, что с ним творилось после заседания в компании «Бофорт». И тем не менее… мы больше не вместе. Он не должен взваливать это на меня. Я не могу быть в его жизни единственной, кто придает ей смысл. Это не цель отношений.

– Я хотела бы ему помочь, но вместе с тем не знаю, могу ли, – прошептала я.

– Я понимаю, – ответила Лин. – Но… я вижу также, как он смотрит на тебя на наших собраниях. Я думаю, он твердо решил вернуть тебя.

Я помотала головой:

– Это сейчас он хочет. Джеймс непостоянный человек. Через две недели опять случится что-нибудь, что выбьет его из колеи, – и он исчезнет, переменится или сделает что-то такое, что сломает между нами все, а я к этому просто не готова. Я не хочу, чтобы он еще раз ранил меня.

Последние слова вырвались так резво, что Лин посмотрела на меня с удивлением.

– Это как раз то, что в тебе восхищает.

Я растерянно моргала:

– Что?

Она одарила меня легкой улыбкой:

– Я прекрасно видела, как тебя доконала эта история с Джеймсом. Как сильно ты болела за него и за его семью. Ты подставила ему плечо после того, как он глубоко ранил тебя, – и теперь ты остаешься сильной и можешь сосредоточиться на себе самой. Я считаю, что это достойно удивления.

По ее словам, все выглядело куда более героически, чем мне самой казалось. Я дрожа выдохнула:

– Я сказала ему несколько грубых слов.

– А у тебя все еще есть к нему чувства? – внезапно спросила Лин.

Теперь вздрогнула от неожиданности я.

Я подумала о том, что сказала ему на Сильвестр. Я не могу просто так взять и разлюбить Джеймса. Такие чувства не исчезают, как бы сильно я этого ни хотела.

– Да, – шепотом выдохнула я.

Лин печально улыбнулась мне:

– Глупо, что от этого не получается избавиться, да?

Я согласилась.

– Ну и пусть. Я считаю, что сейчас нам самое время вернуться к цели нашего вечера: будем праздновать.

Она горячо закивала и в последний раз сжала мою ладонь перед тем, как выпустить ее:

– Ты права.

Я подтянула к себе ноутбук и открыла сайт Оксфорда. В следующие часы мы разглядывали общежития, проходились по форумам и написали список дел, которые хотели бы сделать вместе, как только нас запишут в Оксфорд.

Но, как бы я ни старалась отвлечься, слова Джеймса весь вечер звучали в голове.

16

Руби

Все выходные я то радовалась приглашению в Оксфорд, то волновалась, придет ли Джеймс в понедельник на заседание нашего оргкомитета – и если придет, то как мне себя вести. Между тем я дошла до точки, в которой пришлось признаться себе, что мое новогоднее намерение – сделать разрыв окончательным – провалилось. Джеймс был всюду. Если не лично, то в моих мыслях, и я не видела возможностей это изменить, тем более что слова Джеймса и по прошествии двух дней все еще пропускали разряд тока по всему моему телу.

Как раз мурашки от этого тока я почувствовала, когда мы с Лин после обеда вошли в помещение, а Джеймс уже сидел на своем месте как всегда в последнее время – с книгой в руках. На сей раз это был новый роман Джона Грина, как я с любопытством отметила, поспешно отведя глаза и попросив Лин еще раз пройтись со мной по распорядку дня, пока не пришли остальные.

Минуты тянулись как жевательная резинка, но, наконец, явилась и Камилла, и мы начали собрание.

– Дуглас, – сказала Лин. – Плакаты вышли отличные. Мы уже получили множество похвал.

Дуглас удостоил Лин легкой улыбкой, что тем не менее было больше, чем каждый из всех нас получил за последние собрания.

– Возможно, благодаря этому мы обратим на себя внимание какого-нибудь спонсора.

Я кивнула.

– А в остальном наш список гостей выглядит довольно солидно. Разве что у нас до сих пор нет ораторов, это меня тревожит. Времени остается уже немного, – пожаловалась я. – Киран, тот профессор, которого ты хотел привлечь, откликнулся?

– Да, – сказал Киран, но вид при этом у него был безрадостный. Я уже догадывалась, что сейчас последует: – Но времени у него, к сожалению, нет. Правда, он вызвался сделать хорошее пожертвование.

– О’кей, ну хоть что-то. – Я ободрительно улыбнулась ему. – Кто-нибудь еще может похвастаться успехом?

Остальные молчали.

– Ну, хорошо, тогда… – Джеймс откашлялся.

Мне пришлось бороться с собой. Я не хотела на него смотреть. Но и игнорировать его я не могла. Это вызвало бы у остальных только лишние вопросы, на которые я не хотела отвечать. Или не могла.

– Да, Бофорт? – поддержала меня Лин.

– Элис Кэмпбелл вызвалась сказать заключительную речь.

Я вскинула голову.

Джеймс поймал мой взгляд. Только теперь я увидела, как бледно его лицо. И под глазами темные круги, как будто он не спал с самой субботы.

Я все еще раскаивалась в том, что сказала ему те жестокие слова. Он их не заслужил, и мне бы очень хотелось поговорить с ним спокойно и объяснить, почему я была так разгневана, когда он стоял под дверью.

Должно быть, чувство вины было написано у меня на лице, потому что глаза Джеймса сузились, прежде чем он продолжил говорить как ни в чем не бывало:

– Семейный центр несколько лет назад очень помог ей и ее семье встать на ноги. Она будет рада поддержать нас на этом благотворительном вечере. Я сказал ей, что ты свяжешься с ней, чтобы обговорить детали.

Я уставилась на него, не веря своим глазам. И, когда на его лице появилась слабая, но довольная улыбка, я уже знала – это не было случайностью. Он действительно помнил о том, что я однажды вскользь заметила, как восхищаюсь Элис Кэмпбелл и ее работой.

Не знаю, что мне делать с этой информацией. Чем дольше я об этом думаю, тем больше желание еще раз спокойно поговорить с ним.

Я лихорадочно соображала, как бы ненадолго задержать его после заседания.

– Ну круто, Бофорт, – сказала Лин после моего затянувшегося молчания. – Спасибо. Если ты найдешь людей, с которыми мы могли бы связаться, дай знать.

Джеймс снова откашлялся:

– Бойд-холл, кстати, тоже в процессе подготовки. Завхоз Джонс уже в курсе, что в следующую пятницу в шестнадцать часов фирма по оформлению подвезет декорации.

На мгновение в помещении установилась полная тишина.

– То, что поначалу тебе так претило в оргкомитете, ты теперь наверстываешь неслабо, – заметила в шутку Джессалин.

Джеймс ничего не ответил, только бросил на меня взгляд, от которого по коже побежали мурашки.

– Это будет как раз после собрания, – уточнила Лин. – Я бы сказала, мы прямо отсюда и отправимся туда, так?

Вся наша команда дружно согласилась.

– Следующим пунктом у нас идет фотобудка, – зачитала Лин и вырвала меня тем самым из моих мыслей.

Внезапно в моей голове вспыхнула одна идея. Она показалась мне рискованной, но волнующей. Она дала бы возможность поговорить с Джеймсом и извиниться перед ним. Вдали от критического взгляда Лин и любопытных ушей Камиллы.

– Правильно. – Я прокашлялась. – В субботу могу взять машину родителей и привезти фотобудку на ней. Но наверняка какие-то ее части будут очень тяжелыми.

Я собрала все свое мужество и снова посмотрела на Джеймса.

– Джеймс, – сказала я твердым голосом. – Ты сможешь забрать со мной фотобудку?

На долю секунды в его глазах отразилось удивление.

Но он тут же кивнул и ответил:

– Да, конечно, – как будто в моем вопросе не было ничего особенного.

Я проигнорировала как тихое восклицание Камиллы, так и многозначительный взгляд, который Лин бросила на меня. До конца собрания я усердно таращилась в планер и спрашивала себя: какого черта я это сделала?

Когда в субботу я подъехала на парковку Макстон-холла, Джеймс уже ждал там. На нем были джинсы, черное пальто и серый шарф. Он как раз дул на свои ладони, чтобы согреть их, и я автоматически спросила себя, как давно он тут стоит.

Увидев меня, он опустил ладони и робко улыбнулся мне. Я понятия не имела, что означает эта его улыбка. Она была для него новой. Такой, при которой поза становится застывшей, а глаза печальными. Такой, какая у него появилась после нашей разлуки – после смерти его матери и после всего, что произошло потом.

А я тосковала по его прежней улыбке.

Я вытеснила эту мысль, остановившись перед Джеймсом. Если хочу провести этот день более-менее продуктивно, то должна держать себя в руках.

– Доброе утро, – сказал он, падая на пассажирское сиденье нашего минивэна. Машина у нас старая и тряская, но она едет, а это главное. К счастью, вчера вечером мы с Эмбер ее почистили, потому что теперь я заметила, что есть что-то своеобразно интимное в том, как Джеймс озирается по сторонам.

Когда его взгляд остановился на ароматической елочке, которая болталась на зеркале заднего вида, я снова запустила мотор.

– Мама любит такое, – объяснила я. – Она предпочитает цветочные запахи, и это сводит с ума мою сестру. Эмбер ненавидит розовый аромат, а мама любит его особенно.

Мне уже пора перестать болтать чепуху. В конце концов я не без причины попросила Джеймса проделать со мной эту экскурсию. Правда, мне было трудно сразу направить разговор в русло наших испорченных отношений. Особенно если подумать, как долго нам еще придется сидеть в этой машине.

– Моя мама тоже любила цветочные запахи.

Мне стоило больших усилий удержать взгляд на дороге перед машиной и не повернуть голову рывком к нему. У Джеймса явно не было проблем с тем, чтобы переводить разговор с пустяков на серьезные вещи.

– Тебе ее сильно не хватает? – тихо спросила я.

Он подтвердил не сразу:

– Как-то не хватает. Без нее все по-другому.

– Сильно по-другому?

Краем глаза я видела, что он пожал плечами.

– Больше нет амортизации между мной и отцом. Эту функцию теперь хочет выполнять Лидия, но я всячески противлюсь этому. Она не должна находиться меж двух огней, тем более теперь.

– Как она себя чувствует? Я почти не видела ее на этой неделе.

– У нее все хорошо. Я так думаю. – Он помедлил. – Я бы хотел, чтобы она наконец все рассказала Саттону. Но в то же время понимаю, почему она этого не делает.

– Ситуация абсолютно дерьмовая.

– Да. – Он немного помолчал, потом откашлялся: – А у тебя как дела?

Я понятия не имела, как так могло быть, что наш разговор казался совершенно нормальным и в то же время очень странным.

– Хорошо. Я… эмм. Меня тоже приняли в Оксфорд.

– Я так и знал. Они были бы полными идиотами, если бы не приняли тебя, – ответил он. – Поздравляю, Руби.

Я бросила на него удивленный взгляд. Он серьезно на него ответил.

Я не понимаю, как он это делает. То он стоит совершенно потерянный и дрожащий перед дверью дома, то находит силы вести себя в Макстон-холле так, будто ничего не произошло. И сейчас он полностью владел собой, хотя я знаю, что минувшая суббота не прошла для него бесследно.

– Спасибо, – пролепетала я. Некоторое время я подыскивала правильные слова для того, что хотела ему сказать. Хотя времени с понедельника, чтобы подумать над этим, было много, сейчас в голове у меня была звенящая пустота.

– Я жалею о том, что сказала тебе в прошлые выходные, – наконец, начала я. – Это было…

– Руби, – Джеймс хотел меня перебить, но я протестующе помотала головой.

– Я хотела переступить через тебя, – тихо сказала я. – Но подлость не поможет сделать это. Мне правда очень жаль. И мне важно, чтобы ты знал об этом.

Я чувствовала на себе его взгляд.

– Тебе не за что извиняться, – произнес он.

Я не знала, что мне на это ответить. Слова звучали горько, когда он их произносил, и я бы охотно возразила ему, но, с другой стороны, боялась, что разговор примет направление, к которому я еще не готова. Я хотела извиниться, и сделала это. На большее, думаю, у меня в этот момент не было сил.

И я молчала и просто давила на педаль газа. Тишина между нами становилась тем более гнетущей, чем дольше она держалась, и в какой-то момент я не выдержала и включила радио. Мама всегда слушала веселую поп-музыку, которую передавали на этой частоте, и она резко контрастировала с напряжением, которое возникло между мной и Джеймсом. И хотя остаток пятнадцатиминутной дороги мы провели в молчании, я каждую секунду чувствовала присутствие Джеймса. Я слышала его тихое дыхание и чувствовала, если он шевелился. И, хотя отопление в машине было включено не на полную мощность, стало жарко при мысли, что мне достаточно протянуть руку, чтобы коснуться его.

Я была бесконечно рада, когда мы приехали на промышленную территорию и я, наконец, могла выйти из машины. Холодный воздух был благодатью для моих разгоряченных щек.

– Нам надо вон туда, – сказала я, указывая на гараж, над которым красовалась вывеска с названием прокатной фирмы. Джеймс поравнялся со мной, и, когда мы шли, я один раз задела его локтем.

Мы оба шли в теплой зимней одежде. Несмотря на это, прикосновение было как электрический разряд.

Я как можно незаметнее отдалилась от него на шаг и направилась к боковому входу в гараж. Протиснулась в дверь и очутилась в маленьком помещении. Я осмотрелась. Изнутри эта лавка выглядела куда приветливее. Слабый желтый свет освещал только самое необходимое, а потолок был низкий и весь в паутине. Различные электронные приборы стояли и лежали вокруг, но основное пространство занимали фотобудки, которых тут было не меньше двадцати. Из маленькой колонки тихо звучал электробит, в такт которому покачивал наполовину лысой головой мужчина, сидящий за узкой стойкой у письменного стола.

– Миленький прокат ты подыскала, ничего не скажешь, – прошептал Джеймс, но я не успела ему ничего ответить, как мужчина нас заметил и с улыбкой поднялся навстречу.

– Ты, должно быть, Руби, – сказал он, выходя нам навстречу.

– Точно, – ответила я, кивнув, и пожала его протянутую руку. – А это Джеймс.

Они тоже поприветствовали друг друга рукопожатием.

– Меня зовут Хэнк, и я вам дам некоторые указания по фотобудкам. Осмотритесь! – Он сделал широкий жест рукой вокруг стойки и потом указал на один из боксов: – Вроде бы вы выбрали вот этот, верно? – спросил он, когда мы остановились перед аппаратом.

Я осмотрела модель. Стенки черные, вход занавешен красной шторкой. На одной стороне узкое отверстие, над которым закреплена освещенная картинка и на ней написано: «Фотографии». Рядом со входом висит маленькая доска, на которой белым маркером обозначены данные по фильтрам. Ручной шрифт, который использовался, был изящно-витиеватым.

– Тут бы я написала что-нибудь на тему нашего вечера. Это возможно, Хэнк? – спросила я, указывая на маленькую дощечку.

Он кивнул:

– Где-то у меня тут был маркер, я его тебе дам с собой.

Я улыбнулась ему.

– Превосходно, большое спасибо.

– Так, и теперь приступим к инструкции: здесь внутри встроена зеркально-рефлексная камера, которая срабатывает через сенсорный экран. Собственно, это легче легкого, для запуска достаточно коснуться символа камеры. После этого у вас есть три секунды времени, и снимок будет сделан. Затем его можно обработать фильтрами, а если плохо получилось, то стереть и сделать новый.

Я отодвинула красную шторку и рассмотрела сенсорный экран:

– Выглядит действительно просто.

– Хотите попробовать? – спросил Хэнк с чуть ли не мальчишеской улыбкой.

Я не успела отказаться, как Джеймс уже ответил:

– Да, пожалуйста.

Я вскинула бровь, но он не обращал на это внимания и вошел в бокс. Придерживая шторку, он выжидательно смотрел на меня.

– Чего ты ждешь? Давай, входи! – сказал рядом со мной Хэнк.

Я решительно вошла в тесную кабинку и скептически посмотрела на Джеймса. Он же сосредоточенно рассматривал сенсорный экран.

– Мы должны проверить, все ли исправно? – тихо спросил он.

Меня сбило с толку, что я раньше об этом не подумала, а вместо этого была слишком поглощена тем, чтобы держаться от Джеймса на расстоянии.

– Руби, ты перекрываешь камеру.

Я прижалась спиной к стенке и встала позади Джеймса, который сел на табуреточку перед камерой.

– Смотри сюда, – вдруг сказал Джеймс, указывая на маленькую черную дырку над сенсорным экраном.

Я нагнулась к нему, чтобы смотреть над его плечом в точности в камеру. Теперь и я появилась на экране, но едва могла сосредоточиться на расплывчатом изображении наших лиц.

Прядка волос Джеймса щекотала щеку, и его родной запах бил мне прямо в нос. Вдруг стало совсем жарко в пальто. Джемс замер, я даже подумала, что он перестал дышать. Я медленно повернула голову и посмотрела на него. Он был так близко, что я могла задеть губами его кожу, если бы хотела.

В этот момент Джеймс нажал на спуск.

Тихий щелчок вырвал меня из транса, и я отпрянула. Я моментально осознала, для чего мы, собственно, здесь – и чего я сейчас чуть не сделала.

– Кажется, все работает, – сказал Джеймс, как будто даже не заметил ту искру, которая пару минут назад проскочила между нами.

А может, мне показалось?

Я как можно быстрее выбралась наружу, где Хэнк уже ждал нас с полоской снимка в руке.

– Странная поза, но, кажется, вы вполне управились со спуском, – сказал он и сунул в руку четыре маленькие фотографии.

Нет, этот жар мне однозначно не померещился.

На фото я повернула голову к Джеймсу, тогда как он смотрел прямо в камеру. И его взгляд…

Я сухо сглотнула.

Я знала этот взгляд. И эту черточку вокруг его рта.

Должно быть, Джеймс это тоже почувствовал. Я была в этом совершенно уверена.

– Очень красиво, – сипло сказала я и хотела вернуть Хэнку фотографии, но не успела сделать это, как Джеймс забрал их у меня из рук. Даже не взглянув на них, он сунул их в карман пальто.

– Где мы должны расписаться? – спросил он тем деловитым тоном, который использовал, когда мы с ним были в компании «Бофорт».

Хэнк провел нас к стойке, где я подписала три формуляра и получила маленькую книжечку с руководством по эксплуатации и запас фотобумаги. После этого мы погрузили части этого бокса в багажник моей машины. Я была рада снова очутиться на свежем воздухе. Хотя бы немного остудить жар моих щек.

На обратном пути я снова включила радио, даже чуточку громче, чем раньше. И с чего это я взяла, что было хорошей идеей попросить Джеймса поехать сюда со мной? Я обязана была предвидеть, как мне будет тяжело так долго находиться рядом с ним.

Боковым зрением я видела, что Джеймс расстегнул свое пальто и размотал с шеи шарф.

– Если тебе жарко, я могу уменьшить обогрев, – с усилием произнесла я.

– Руби…

То, как он прошептал мое имя, было мне знакомо.

Я крепко стиснула руль, изо всех сил стараясь сосредоточиться на дороге. Воздух между нами был заряжен, и этот заряд нарастал, но я силилась не замечать этого.

Светофор перед нами загорелся красным светом, я медленно затормозила и дала машине прокатиться по инерции до стоп-линии. После этого рискнула взглянуть на него. Джеймс смотрел на меня, и в его глазах я увидела бесчисленные чувства, которые пробудили во мне желание схватить его, обнять и больше не выпускать.

– Я только хотел сказать, что это…

– Пожалуйста, нет, – перебила я с мольбой и помотала головой.

Он стиснул зубы так крепко, что мышцы челюсти свело. Мы смотрели друг на друга некоторое время, и между нами повисло множество невысказанных слов.

Но сейчас я не могла с ним говорить. Просто нельзя было. Потому что у меня возникло такое чувство, что я вот-вот сломаюсь.

В следующий момент Джеймс отвел взгляд и стал смотреть вперед:

– Уже зеленый.

Я нажала на педаль газа. Еще никогда дорога до школы не казалась мне такой длинной.

17

Руби

– Я бы выбрала более «мятный» оттенок, – задумчиво сказала Эмбер.

Я двинула курсор по полю цвета влево и вверх, пока цвет мха не посветлел и не проявились голубоватые акценты.

– Так?

Моя сестра буркнула что-то одобрительное. Я сохранила цвет и перешла в WordPress на предварительный просмотр, чтобы мы могли рассмотреть наше творение.

Блог Эмбер под названием Bellbird прошел ребрендинг – с новым логотипом, более современной темой из WordPress и свежей цветовой палитрой. На самом верху красовалась новейшая запись – гид по этически корректной моде плюс-сайз, а под ней располагались в трех меньших окнах краткие описания избранных записей. На правой стороне страницы она привела ссылки на свои профайлы в соцсетях и тот ее снимок, который я сделала прошлым летом. На снимке она стояла посреди лужайки с цветами, на ней было летнее макси-платье с цветочным принтом и глубоким вырезом. Я точно помню, как на нее прыгнул кузнечик, и я зафиксировала тот момент, когда она пыталась стряхнуть его с себя – с визгом ужаса. К сожалению, в качестве парадного снимка она не взяла тот, на котором она визжит, а взяла тот, на котором от души улыбается, отводя с лица прядку волос. Прямо под снимком стояло: «Привет, я Эмбер! Плюс-сайз-фэшн-блогер, любительница пирогов и слов, вдохновляюсь всем, что красиво. Надеюсь, мой блог вам понравится!»

– Выглядит супер, – благоговейно сказала я. – По-настоящему профессионально.

– Ты всегда так говоришь, – возразила Эмбер и придирчиво оглядела страницу, прищурив глаза. Что касается ее блога, в этом она перфекционистка не меньше, чем я со своим планером.

– Я знаю, но это всегда правда.

Я пробежалась по ее последним постам. И, хотя сама же и делала снимки, не могла на них наглядеться. Эмбер выглядела чудесно. И в который раз я пожалела о том, что у наших родителей такое предубеждение против соцсетей. Они тревожатся, что Эмбер выставляет напоказ слишком много личного, а ведь она подходит к ведению Bellbird на удивление профессионально. Между тем у нее уже есть несколько брендов, с которыми она регулярно сотрудничает и которые посылают ей вещи.

– Кстати, я видела платье, которое сделано прямо для тебя, – неожиданно сказала сестра. – Тебе ведь нужно платье для благотворительного вечера?

Я кивнула:

– Покажи.

Она придвинула к себе ноутбук, и ее крошечный письменный стол опасно зашатался. Я быстро схватила стакан с апельсиновым соком, чтобы он не опрокинулся. Мы сидели здесь уже второй час, бок о бок, и работали над ее блогом, и все это время из маленького корпуса ноутбука звучал мелодичный голос Фрэнка Оушена.

Эмбер открыла одну из закладок, и мы вместе смотрели, как страница медленно выстраивается, и, наконец, показалось платье, от вида которого у меня вырвался тихий вздох. V-образный вырез, черное и сшито из струящейся ткани, приталенное и от бедер ниспадает мягкими волнами.

– А есть еще фотки? – спросила я, правда, в этот момент мой взгляд упал на ценник. – О боже. Больше двухсот фунтов, – ахнула я и уже подняла палец, чтобы тут же закрыть это окно. – Для чего ты это показываешь?

Эмбер перехватила мою руку и с улыбкой сказала:

– Не для нас. Эта фирма предложила мне сотрудничество.

Я помедлила. Я знала, что Эмбер получила не один запрос на сотрудничество с некоторыми магазинами, но это ведь не значит, что она все их должна принять.

– Но ведь ты давно ищешь, – продолжала моя сестра. – А это платье очень подошло бы для такого шикарного повода, разве нет? Я могла бы с ними поговорить.

Я без колебаний помотала головой:

– Нет, я не могу его принять.

– Почему?

Я нерешительно пожала плечами:

– Не знаю. Разве это не странно – получить что-то бесплатно?

– Ты думаешь, кинозвезды платят за те платья, которые берут у дизайнеров на премьеры и на всякие вручения премий?

– Об этом я, честно говоря, никогда не думала, – призналась я.

– Ну вот, а теперь ты это знаешь, – сказала сестра. – Они предложили мне три платья на пробу и даже оплату, если я напишу честную рецензию, что касается удобства и так далее. И тогда бы я сделала фото нас обеих в их платьях, если ты не против.

Я снова посмотрела на платье. Кликнула на следующие снимки, все больше влюбляясь в широкую юбку, мягкую по виду ткань и маленькие аппликации, обрамляющие декольте. Такого элегантного платья у меня еще никогда не было, если не считать того, которое Бофорты одолжили мне в прошлом октябре на Хэллоуин.

– Можно даже не спрашивать, да? – вдруг сказала Эмбер, и, когда я в недоумении повернулась к ней, она потупила взор и смиренно улыбнулась: – Ты ведь, должно быть, опять не возьмешь меня с собой, так?

– Эмбер, – вздохнула я, набирая побольше воздуха, чтобы выдать ей автоматический ответ. И потом осеклась.

В последние недели Эмбер день и ночь была рядом со мной. Она заботилась обо мне и не проронила родителям ни слова о том, что произошло с Джеймсом, как бы они ни допытывались.

Я знала, как Эмбер хотелось попасть на один из наших вечеров. И, если подумать, благотворительный вечер был даже самым лучшим поводом из всех, какие праздновались в Макстон-холле. Это мероприятие, на котором все ученики без исключения показывают себя с лучшей стороны. Присутствует слишком много заметных имен и влиятельных персон, чтобы кому-то было позволено опозориться какой-нибудь выходкой. Поэтому атмосфера там приятная, а шансы какого-то нежелательного происшествия сравнительно малы.

Эмбер внимательно смотрела на меня. Она замерла и не двигалась, ни один ее мускул не дрогнул – из страха ненароком вызвать отрицательный ответ.

– Я возьму тебя с собой, – сказала я наконец.

Эмбер выпучила глаза.

– Ты это серьезно? – не поверила она.

Я сделала глубокий вдох. Шли последние месяцы нашей совместной жизни, и мне хотелось провести их как можно лучше. Скоро мы перестанем видеться каждый день, и, как бы сильно я ни радовалась Оксфорду, эта мысль меня пугала.

– Но будет несколько условий, – твердо добавила я, чтобы Эмбер знала: я не шучу. Она жестом показала, что я могу продолжать. – Ты весь вечер будешь находиться около меня. И разговаривать будешь только с теми, кого я знаю и с кем я разрешу. Я действительно не хочу, чтобы ты влипла в какую-нибудь историю. Договорились?

Эмбер с такой силой бросилась мне на шею, что я чуть не упала со стула и еле удержалась за стол.

– Ты просто сокровище! Я не отойду от тебя ни на секунду, – воскликнула она.

Я ответила на ее объятие и на мгновение даже закрыла глаза. Меня охватила неосознанная тревога, и я засомневалась, правильное ли решение приняла. Мне ли не знать, что может произойти на таких вечеринках. С другой стороны, Эмбер скоро будет семнадцать. Она умница, она уверена в себе и знает, чего хочет. Вероятно, стоило бы больше ей доверять.

Я убедилась, что решение было правильным, когда Эмбер озарила меня сияющим взглядом.

– Это значит, мы теперь можем официально заказать эти платья. И у меня даже есть куда это платье надеть! Кроме того, это будет лучший блогерский пост всех времен. Я так счастлива!

Я не могла сдержать улыбку и чувствовала, как ее радость и волнение передались и мне. Впервые за долгое время я почувствовала себя так легко.

– Я рада, что ты рада.

При этих словах улыбка сестры вдруг угасла.

– Что такое? – встревожилась я.

Эмбер опять отвела взгляд. Она начала перелистывать страницы своего браузера, но, кажется, сама не знала, что ищет.

– Это не так уж важно. Я просто не могу поверить, что это последние месяцы, когда мы вместе.

– То, что я уеду, вовсе не означает, что мы перестанем видеться, Эмбер, – мягко сказала я.

Эмбер снова уставилась в экран своего ноутбука:

– Означает, и ты это знаешь.

Я энергично помотала головой:

– Да, все будет немного по-другому, но я же буду приезжать домой на каждые выходные, и я буду продолжать работать с тобой над твоим блогом. Мы будем говорить и по телефону, и по «Скайпу», я буду присылать тебе мерзкие картинки обедов и сообщать, какие книги читаю, и…

– Ты должна мне это пообещать, Руби, – сказала она серьезным голосом.

Я положила ладонь на плечо младшей сестры и притянула ее к себе:

– Обещаю.

Джеймс

Неделя перед благотворительным вечером была самой стрессовой в моей жизни.

Мне все еще приходилось наверстывать школьный материал, который мы с Лидией пропустили до Рождества, а кроме того, было столько работы по подготовке вечера, что я в какой-то момент уже не знал, как все успеть. В понедельник Руби и Камилла решили заменить в Бойд-холле лампочки на такие, которые дают приглушенный свет, чтобы создать особую атмосферу. И мне пришлось искать эти лампочки. Во вторник пианист решил, что за смехотворно малое количество работы он вдруг должен получить куда большую плату. И мне пришлось вместе с Кираном ехать к нему и вести с ним переговоры на понижение суммы. Во время поездки Киран уговорил меня в среду прослушать репетицию школьного хора и отобрать репертуар, потому что у Руби нет времени, а Лин ничего не смыслит в тонкостях классической музыки (его слова). Но кульминация состоялась в четверг, когда собралась вся команда, чтобы почистить столовое серебро (не самое любимое мое занятие) и свернуть салфетки в виде митры епископа (ненавижу). Я-то всегда считал себя человеком с очень ловкими руками, но оказалось, что это не так, когда речь заходит о салфетках.

Ребята косятся на меня, когда я прихожу на тренировки лакросса совершенно разбитым, а то и вовсе пропускаю их, но вопросов не задают. А то бы я не знал, как объяснить, что со мной творится.

Будто я вцепился в соломинку и отказываюсь отпустить. Хотя Руби на обратном пути к школе четко дала мне понять, что не готова к тому, что я хочу ей сказать. И я вынужден с этим считаться. В тот момент в фотобудке, когда мы были так близко друг к другу, ее губы в сантиметре от моей щеки, и я ощущал прерывистое дыхание на своей коже… В этот момент мне стало ясно, что моя борьба не напрасна.

И, пока для нас жива хоть искра надежды, я не сдамся. Я никогда не был особо терпеливым человеком, но, когда дело касается Руби, у меня есть целая вечность. Руби того стоит.

Тем не менее я вздохнул свободно, когда в пятницу облачился в спортивную форму и наконец-то снова смог выйти на поле. Круговая разминка, которой нас подверг тренер, была жесткой, но физическая нагрузка показалась мне полезной и отвлекла от всего остального. Мы как раз таскали друг друга по полю на спине. Алистер хотя и силен, но через десять минут сник под моей тяжестью, и мы оба рухнули.

– Проклятье, – прорычал я и перекатился на спину. Хотя на дворе февраль и уже близко дыхание весны, но холод стоит жуткий, и земля твердая. Я даже не сомневался, что разбил себе колени.

– Продолжайте! – гаркнул тренер Фриман и сильно дунул в пронзительный свисток.

– И вновь продолжается бой, – сказал Алистер и хлопнул в ладоши.

Он снова встал передо мной внаклон, а в это время мимо нас пробегали, запыхавшись, Кеш с Реном.

– Нет уж, теперь моя очередь, – ответил я, указывая себе на спину.

Алистер закатил глаза, но подчинился моему требованию и запрыгнул мне на спину. Я тут же ринулся бежать, обгоняя товарищей по команде, пока не загорелся каждый мускул в моем теле, а дистанция до Кеша с Реном все сокращалась.

Когда мы поравнялись с ними, Рен застонал:

– Нет, ни за что! – и ударил Кеша в бок, чтобы тот ускорился: – А ну шевелись!

Кеш со зверским выражением лица приналег, и я тоже под крики Алистера прибавил темпа. Из-за того, что я пропускал тренировки, я и без того был под пристальным наблюдением. И не только со стороны моих товарищей, но и со стороны тренера Фримана. Я не мог себе позволить сбавить темп, хотя в груди при каждом вдохе все горело как в аду на сковородке.

В конце мы с Кешем пришли к финишу почти одновременно. Я выдохся настолько, что с трудом удержался на ногах и не упал на четвереньки. Кеш протянул мне кулак, и я его отбил, а Рен толкнул меня плечом:

– Ну ты зверь. Как ты нас вообще догнал, Бофорт?

Я пожал плечами, все еще не в силах произнести ни слова.

– Ну вы молодцы, ребята! – похвалил тренер Фриман и похлопал в ладоши. Он обвел нас всех взглядом, останавливаясь на каждом по отдельности, и потом широко улыбнулся: – Сегодня после тренировки я угощаю.

Мы возликовали. Хотя во время этих сложных разминок тренер нас не щадит, но это случается лишь дважды за семестр, и в большинстве случаев он потом ведет нас в паб неподалеку от школы и угощает бургерами с картошкой фри, и это всякий раз примиряет нас с жестокими нагрузками тренировки.

– О, а что здесь забыл Лексингтон? – вдруг спросил Сирил, устремив взгляд ко входу на спортплощадку.

Вся команда обернулась в ту сторону. Кажется, я впервые видел ректора Лексингтона на тренировочном поле.

– Опять вы чего-то натворили? – сказал кто-то у меня за спиной, когда тренер двинулся навстречу ректору и коротко с ним о чем-то переговорил. Разумеется, вопрос был адресован мне и моим ребятам, но никто из нас не ответил. Мысли беспорядочно смешались. Должно быть, что-то произошло, если сам ректор пожаловал к нам. И что бы это могло быть?

Немного погодя тренер Фриман подбежал к нам трусцой и хлопнул в ладоши:

– Планы изменились, ребята! Идем в Бойд-холл. Оргкомитету требуется помощь в постройке декораций к завтрашнему благотворительному вечеру.

Я замер. Уже восемнадцать часов. Оформительская фирма должна была давно управиться с декорациями.

Недовольное бормотание пошло по кругу, и взгляд тренера Фримана омрачился:

– Я что, непонятно выразился? Все немедленно в Бойд-холл!

18

Руби

Думаю, ни Лин, ни я никогда еще не были так близко к нервному срыву, как сегодня. Как договорились с Джеймсом и остальными, мы отправились в Бойд-холл, чтобы подготовить для завтрашнего вечера зал вместе с фирмой по декорациям. Но не обнаружили там никого, кроме завхоза Джонса, который громко и с применением ненормативной лексики ругался по телефону, чтобы потом сообщить нам, что фирма по ошибке запланировала на это время два заказа и выбрала из двух заказов более выгодный.

Несколько минут мы просто стояли в шоке, потом я повернулась к Лин. Одного взгляда в ее глаза было достаточно, чтобы увидеть, что она мысленно прокручивает все дела, которые нам еще осталось сделать.

Завхоз Джонс рассказал, что фирма, пометавшись туда-сюда, по крайней мере, вызвалась в ближайшие часы подвезти нам все декорации, которые мы у них заказали. И все равно нас было слишком мало, чтобы за такое короткое время все подготовить должным образом.

Когда около нас неожиданно оказался ректор Лексингтон, растерянно озираясь в пустом и неукрашенном зале, я готова была провалиться сквозь землю. Я сокрушенно объяснила ему, что произошло, в ожидании, что он разочарованно покачает головой и будет подыскивать себе новое руководство для оргкомитета, однако, к моему удивлению, он лишь взглянул на меня с решимостью и сказал, что позаботится о подкреплении.

Спустя какое-то время двери Бойд-холла распахнулись, и в помещение вошла вся команда лакросса в полном составе. Джеймс, даже не взглянув в нашу сторону, с мрачным выражением лица шел к завхозу Джонсу, в то время как я зачарованно наблюдала за тем, как ректор Лексингтон предстает перед остальной командой, указывает на меня и на Лин и объявляет, что с этой минуты все указания будут исходить от нас.

Тут я переключилась в режим автопилота и пыталась распределить между парнями различные задания как можно более структурированно. С того момента прошло полтора часа, и за это время я уже порядочно отошла от шока – как и Лин.

– Вроде что-то выходит, ты не находишь? – сказала она, оказавшись рядом и раскатывая вместе со мной катушку с кабелем через весь зал от сцены к техническому пульту.

Я подняла глаза и осмотрела Бойд-холл. Большая часть декораций уже была закреплена на стенах, сцена оборудована почти полностью, а Рен и Алистер вдвоем расставляют на свободной площадке столики.

– Еще чуть-чуть правее, Эллингтон, – я услышала голос тренера Фримана и внимательнее присмотрелась к расстановке.

О нет. Между столиками слишком мало пространства. Я подошла к тренеру Фриману и дипломатично ему улыбнулась:

– Большое спасибо за вашу помощь, господин Фриман, но, если столы будут стоять так тесно, никто не сможет протиснуться между ними.

Он смущенно заморгал. Потом откашлялся и надвинул шапочку глубже на лоб. Отступив шаг назад, он жестом уступил мне свое место.

– Алистер, – сказала я. – Погоди-ка.

Я пошла к нему и объяснила, каким должно быть минимальное расстояние между столиками, чтобы гости могли свободно перемещаться.

– И первый ряд не надо ставить так близко к сцене. Если они будут сидеть так близко к динамикам и после мероприятия просто оглохнут, мы не сможем рассчитывать на их щедрые пожертвования.

Алистер таращился на меня, а Рен простонал:

– Это что, нам придется переставлять все тридцать столов? Ты хотя бы знаешь, какая у нас сегодня была тренировка? Я рук не чувствую.

Я улыбнулась дружелюбно, но уверенно и смотрела на него в ожидании до тех пор, пока Алистер со вздохом не покачал головой:

– Ну ты и безжалостная, Руби.

Пока Рен и Алистер передвигали столы на нужные места, мы вдвоем с Лин начали перепроверять подключение к техническому пульту.

– Если и дальше так пойдет, то мы, пожалуй, управимся, – сказала Лин, но я пропустила ее слова мимо ушей, потому что в этот момент через главную дверь вошел Джеймс.

Он тащил стол и коротко глянул на план, который ему показывала Джессалин. Он огляделся и целенаправленно двинулся на другую сторону зала, где поставил стол в точности на нужное место. После этого вытер лоб тыльной стороной ладони.

Алистер не преувеличивал, когда говорил, что он уже не чувствует рук – все игроки в лакросс и в самом деле выглядели совершенно измотанными. Сегодня у них была знаменитая комплексная тренировка тренера Фримана. Если даже у учительницы физкультуры тренировка такая, что на следующий день у меня адски болят все мышцы, то я теперь даже не знаю, как наши парни завтра вообще будут ходить.

Я смотрела, как Джеймс взял у Дугласа бутылку воды и отпил из нее несколько глотков. В животе все затрепетало. С мокрыми волосами, в тренировочной одежде и с красными щеками Джеймс выглядел отнюдь не плохо. Скорее даже наоборот – привлекательно. Я тяжело сглотнула. И вспомнила тот последний раз, когда видела его запыхавшимся, вспотевшим и румяным. Тогда он был обнаженный, шептал мне на ухо сокровенные вещи и зацеловывал меня до обморока.

– Ну все, Руби, конец, – перебила Лин. – Подай-ка мне кабель.

– Вот, – я быстро отвела глаза и попыталась увести мысли на нейтральную почву.

Лишь поздно вечером мы закончили все приготовления. Казалось, прошла вечность, пока мы натянули вдоль окон полосы ткани и соорудили рядом со сценой освещенные колонны – далеко не с первой попытки. Был даже момент, когда часть сцены обрушилась и чуть не прибила Дугласа, но, к счастью, он отделался испугом и раной на руке, которую Камилла на удивление умело обработала и перевязала.

Нам пришлось пойти на некоторые компромиссы – например, мы не смогли украсить потолок, – но в целом результат вполне хорош. Особенно сейчас, когда стемнело и люстры освещали зал теплым светом.

Все круглые столы были накрыты: поверх белых скатертей мы настелили серебряные дорожки, на них поставили серебряные подсвечники, распределили столовый фарфор и аккуратно свернутые салфетки. На каждом столе стояла табличка с номером, эти таблички смастерила Джессалин. По бокам сцены висели два экрана. Пока на левом шла презентация семейного центра, которую подготовил Дуглас, правый экран, кажется, еще не действовал. Но это я посмотрю позднее, в спокойном состоянии и в случае необходимости назначу на завтрашнее утро встречу с техником Макстон-холла. Лампочки, которые в начале недели организовал Джеймс, погружали зал местами в голубовато-лиловый свет, а проекционный фонарь отбрасывал на стены маленькие светлые кружочки.

Правда, все это заняло у нас вдвое больше времени, чем потребовалось бы сотрудникам фирмы, и выглядело не так профессионально, как мне бы хотелось, но все равно я гордилась результатом.

Я уже сейчас могла себе представить, какая атмосфера будет завтра вечером – элегантно одетые гости, вкусно пахнущая еда, классическая музыка и улыбчивые лица довольного школьного руководства.

Я оглянулась на наших парней, которые в этот момент жадно глотали воду. Без них мы ничего бы не смогли сделать. Я решительно направилась к ним и откашлялась. Двадцать голов повернулись в мою сторону. По мурашкам на затылке я догадалась, что и Джеймс тоже смотрел на меня.

– Спасибо вам за помощь, – начала я и посмотрела каждому из них по отдельности в глаза. Только Джеймса пропустила. Я все еще была напугана теми мыслями, которые он вызвал во мне сегодня, и не хотела, чтобы щеки опять покраснели на глазах у всей команды. – Мы перед вами в долгу.

– А как насчет того, чтобы получить должок прямо завтра? Здесь, на вечернем приеме, – с ухмылкой предложил Сирил. – Вот это было бы… весело.

– Мое прежнее предложение остается в силе, – вклинился тренер Фриман. – Мы собирались завершить успешную тренировку в одном пабе, – сказал он, повернувшись ко мне.

– Крутое предложение, тренер, – заметил Алистер и захлопал в ладоши. – Итак, придерживаемся нашего изначального плана? Black Fox?

Согласное одобрение прошло по рядам лакроссовцев.

– И первый круг по-прежнему за мой счет, – сказал тренер Фриман и поправил свою шапочку. – Члены оргкомитета тоже приглашаются, мисс Белл. Вы ведь отпахали на славу.

– Я бы не настаивал на таком определении. Без нас они бы сидели в луже… – пробормотал один из них, его я видела впервые.

– Замолкни, Кентон, – угрожающе тихо сказал Джеймс.

Кентон сжал губы.

– Ну, идемте, – призвал тренер Фриман, кивая в сторону выхода.

Остальные двинулись за ним, и Дуглас, Камилла и вся остальная моя «банда». Вот никогда бы я не подумала, что однажды своими глазами увижу, как команда лакросса и оргкомитет отправятся вместе чего-нибудь выпить – добровольно.

Лин слегка толкнула меня локтем в бок:

– Я наконец-то заставлю Сирила заговорить, – шепнула она с решительным взглядом. – По крайней мере, все станет ясно.

Я кивнула:

– А это мысль.

– А ты не идешь?

Я отрицательно помотала головой, и вся решимость Лин пропала.

– Тогда я тоже не пойду, – сказала она и кивнула на мою подложку с зажимом: – Я тебе помогу.

– Это пустяки, – я прижала подложку к груди, чтобы она не могла видеть те пункты моего плана, которые не были отмечены галочками. – Такого шанса больше не будет. Иди и постарайся узнать, что стоит за его молчанием. И если он такой дурак, скажи ему все, что ты думаешь.

Лин помедлила еще немного, но когда я энергично указала ей на выход, она повернулась и побежала догонять остальных. Шлепки́ ее подошв гулко отдавались в зале, завершившись громким хлопком двери, которая за ней захлопнулась.

После этого я вернулась к своему списку. И тихо вздохнула, почувствовав, что это чувство, которое я ношу внутри уже несколько недель – в груди, во всем теле, – опять стало тяжелее. Хотела бы я знать, когда-нибудь оно прекратится или нет? Я стряхнула с себя эту мысль и приступила к отработке пунктов моего плана.

Во-первых, я прошла к роялю, который был выставлен на сцене, и вытерла с него следы пальцев наших помощников, оставшиеся на черной блестящей поверхности. Потом тихо включила музыку в моем телефоне и сунула его в задний карман брюк. Слушая успокаивающие голоса Vancouver Sleep Clinic, я перепроверила на каждом столе имена и число приборов.

– Ты не пошла вместе со всеми, – внезапно прозвучало позади меня.

Я обернулась и увидела Джеймса, стоящего на пороге Бойд-холла. Он по-прежнему был в тренировочной одежде и засунул руки в карманы черных брюк. Взгляд у него был непроницаемый.

– Мне нужно кое-что тут сделать, – ответила я и подняла вверх подложку со списком.

Джеймс вошел в зал, и сердце подпрыгнуло, хотя он был еще в нескольких метрах от меня.

– Можно, я тебе помогу?

Я машинально помотала головой:

– Нет, не надо. Спасибо. – И повернулась к столу, у которого стояла, хотя была уверена, что уже все проверила на нем только что.

– Ты не должна все делать одна. – Его голос звучал чуть ближе. – У меня так и так пропало всякое настроение из-за этой фирмы.

– Но в этом не было твоей вины, – пробормотала я.

Я не знала, стоило ли мне оставаться с ним наедине в этом зале. Когда Джеймс остановился передо мной и смотрел на меня своими темными глазами, даже просторный Бойд-холл показался вдруг крошечным. Как будто между нами было не пять метров, а миллиметры. Я чувствовала, как все мое существо тянется к нему, и я ничего не могла с этим поделать.

Я подавила желание повернуться и шагнуть к нему, хотя знала, какое облегчение испытала бы при этом. Даже теперь, после всех этих недель и после всего, что произошло. Я набрала в легкие воздуха и уставилась на список. Если уж Джеймс решил помочь мне, он не уйдет так скоро. Это он уже доказал в последние недели.

– Надо перепроверить видеопроектор. На правом экране нет изображения, – сказала я после небольшой паузы и рискнула взглянуть в его сторону.

Он по-прежнему смотрел на меня все тем же непроницаемым взглядом, который я никак не могла истолковать. Наконец он кивнул:

– О’кей.

Он направился к техническому пульту в середине зала, и я побрела за ним в некотором отдалении. Боже, почему я так зажата? Между нами не должно быть так. При этом я не знала, как именно должно быть между нами.

Между нами все кончено.

Кончено. Кончено. Кончено.

Мне только надо убедить в этом мое сердце. И мое тело.

Джеймс зашел за технический пульт сзади и начал разглядывать множество штекеров, подключенных к нескольким коллекторам. Он сосредоточенно присмотрелся ко всем кабелям и затем стал проходить их рукой, чтобы проследить, куда какой из них ведет. Потом проконтролировал заднюю сторону правого видеопроектора. Вытянул штекер и снова воткнул его, нажал на кнопку включения-выключения и наморщил лоб, когда ничего не изменилось.

Потом взглянул на меня.

– Руби, я должен тебе кое-что сказать, – пробормотал он.

Снова мое сердце подпрыгнуло.

– Что? – едва слышно произнесла я.

Джеймс поднял вверх кабель и поболтал им:

– Этот кабель поврежден.

Я заморгала и потом посмотрела на кабель в его руке. Он действительно был в одном месте испорчен. Тонкие разноцветные провода выглядывали из резиновой оболочки.

– О.

Джеймс медленно опустил кабель:

– Как будто ты ожидала, что я скажу тебе что-то другое.

Этот его тон. Такой бархатный и приятно спокойный. У меня вздыбились волоски на гусиной коже, но я тут же помотала головой. Но не успела я ничего сказать, как Джеймс продолжил:

– Но если ты сейчас готова меня выслушать, я, наконец, скажу тебе это.

Я затаила дыхание. Я могла просто смотреть на Джеймса – и на большее в эту секунду не была способна.

– Прости меня.

– Джеймс… – прошептала я.

– Я хотел бы сказать тебе очень многое, – ответил он так же тихо и немного сократил дистанцию между нами. Я думаю, он сделал это бессознательно, как будто я притягивала его как магнит.

«Я тоже», – хотела сказать я. Джеймс заполнял все мои чувства уже одним тем, что стоял передо мной и смотрел на меня. Колени подгибались, почва под ногами растекалась.

Я тоже хотела бы сказать ему очень многое, так много слов, но не могла произнести ни одного из них. В горле пересохло, и мне пришлось откашливаться.

– Мы здесь ради завтрашнего вечера. Из-за оргкомитета. А не для того, чтобы говорить.

– Но я должен с тобой поговорить. Черт возьми, Руби, я больше не выдержу ни секунды.

Слова его были страстными, но голос звучал по-прежнему бесконечно нежно. Как будто он боялся спугнуть меня звуком своего голоса, стань он на полтона громче.

По зеленовато-голубым глазам я видела, как путаются его мысли. Сейчас он сформулирует их в слова. Я могла это чувствовать – воздух вокруг нас был наэлектризован.

– Пожалуйста, Руби. Не говори ничего. Просто выслушай, – взмолился он.

Я не могла пошевельнуться. Я застыла на месте, с закаменевшими плечами и дрожащими руками, когда он еще немного придвинулся ко мне. Теперь приходилось немного запрокидывать голову, чтобы смотреть на него снизу вверх.

Его томный взгляд скользил по моему лицу, казалось, будто он гладит меня по коже кончиками пальцев. Его кожа на моей коже, его пальцы на моей щеке, прикасаются к носу, к губам. Мое тело еще очень хорошо помнит его прикосновения.

– Прости…

– За что именно? – хрипло переспросила я через пару секунд.

В новогоднюю ночь на святого Сильвестра я решила закрыть главу «Джеймс Бофорт», но сейчас… сейчас казалось, что мы вот-вот откроем новую.

– За все, – немедленно последовал ответ. – Просто за все.

Внезапно участилось дыхание. Как Джеймс смог сделать так, что я чувствовала себя одновременно и потерянной, и на удивление собранной? Его слова переворачивали мой мир с ног на голову. Вместе с тем казалось, будто я нахожусь в сказке: зал красиво убран, а передо мной стоит парень, который так много значит для меня.

Но я должна сосредоточиться на завтрашнем вечере. А не на этих чувствах.

– Прости меня, – повторил Джеймс. Хотя его взгляд печален и полон боли, он впервые с тех пор, как все произошло, совершенно искренен. В этот момент Джеймс не сдерживался и ничего не скрывал – я видела в его глазах надежду и сожаление, и это заставляет меня дышать прерывисто.

Это – мой Джеймс.

Мой Джеймс.

Совершенно все равно, что между нами произойдет: он всегда будет частью меня, равно как и я буду частью его.

Эта мысль потрясла до глубины души и встряхнула мое крепко запечатанное сердце.

– Я вел себя как идиот, – прошептал он и поднял ладонь к моему лицу.

Все заготовленные мной слова исчезают, когда я ощущаю на щеке тепло его ладони. Мне приходится закрыть глаза, настолько этот момент прекрасен.

– Когда отец сказал о смерти мамы, казалось, будто мир обрушился на меня и погреб под собой. Я больше не мог ясно думать и разрушил то, что было у нас с тобой, и я так сожалею.

Глубоко во мне что-то прорвалось – меня затопило волной чувств, которые я считала давно преодоленными.

Я медленно открыла глаза.

– Ты так больно ранил меня, – прошептала я.

Джеймс в отчаянии прошептал:

– Я так раскаиваюсь в том, что причинил тебе боль, Руби. Как бы я хотел отмотать все назад – чтобы этого никогда не было.

Я отрицательно помотала головой:

– Я не знаю, смогу ли это когда-нибудь забыть.

– Ты и не должна. И я тоже никогда не забуду. То, что я сделал в тот вечер, было самой большой ошибкой в моей жизни. – Он с дрожью набрал в легкие воздуха. – Я пойму, если ты не сможешь меня простить. Но ты должна знать, что я очень жалею об этом, всем сердцем, – он сомкнул губы и коротко глянул вниз. Потом усиленно заморгал. Я видела, что он борется со слезами. При этих его словах у меня самой защипало в глазах.

Джеймсу понадобилось какое-то время, пока он овладел собой.

– Мне ясно, что это не твоя задача – сделать меня счастливым, Руби. Я совсем не это имел в виду. Я не рассматриваю тебя как панацею от моих бед. Я просто не нашел подходящих слов. – Он провел ладонью по лицу. – Ты не обязана меня прощать. И мы не должны снова быть вместе. Я всего лишь хочу, чтобы ты знала, как много ты для меня значишь. Я не хотел бы жить той жизнью, частью которой ты не будешь.

Грудь Джеймса часто вздымалась и опускалась, глаза стали прозрачными. – Тот человек, которого ты узнала в Оксфорде… вот это и был я. Хотел бы я, чтобы у нас с тобой было больше времени, в которое я мог бы тебе это доказать.

Наша ночь в Оксфорде была лучшей ночью в моей жизни, однако с тех пор я не разрешала себе даже подумать об этом, потому что боялась на этом сломаться. Однако теперь я разрешила себе эти воспоминания. Я вспомнила о наших разговорах. О том, как он рассказывал мне о своих страхах и мечтах. Как мы поддерживали друг друга.

То, каким Джеймс был сейчас, напомнило об Оксфорде. В этот момент он снова был тем человеком, который открылся мне тогда в первый раз. Мужчиной, в которого я влюбилась.

Я сделала осторожный шаг вперед и обвила руками его талию.

Джеймс замер, как будто это было последнее, чего он ожидал. Я затихла, когда он осторожно обнял меня дрожащими руками, как будто забыл, как надо меня обнимать. Я закрыла глаза, когда он нежно провел ладонями по моей спине, нашептывая извинения.

Через некоторое время мои ладони соскользнули ему на бедра, и пальцы сжались на ткани его брюк. Джеймс коснулся губами моего виска.

– Мне так жаль, – снова пробормотал он.

– Я знаю, – прошептала я.

Так мы стояли под люстрой посреди Бойд-холла, прямо перед техническим пультом. Джеймс держал меня мягко, поэтому я могла в любой момент высвободиться из его объятий, если бы захотела. Но до этого не дошло, ведь уже целую вечность у меня не было такого чувства – как будто я после долгого странствия вернулась наконец домой.

Нежные руки Джеймса на моей спине, теплое дыхание щекочет волосы, а его грудь вздымается и опускается в такт с моей, в то время как шепот слов дает мне чувство, что, может быть, у нас еще есть надежда.

19

Эмбер

Макстон-холл – это просто безумие.

Разумеется, уже тогда, когда Руби подала заявку на стипендию, я смотрела в Интернете фотографии этой школы, но реально увидеть здание, с башнями, высоким фасадом и мягкими сводами окон, – это совсем другое.

Руби еще не успела даже как следует выйти из машины, как я уже почти пересекла парковку. Мне с трудом удалось спасти длинный подол моего темно-зеленого платья от грязи. Ночью прошел дождь, и его следы оставались повсюду. Хотя мы сделали фотоснимки платья для блога, но мне бы не хотелось заявиться в грязном платье на мою первую вечеринку в Макстон-холле.

– Погоди, Эмбер, – окликнула меня Руби, когда я дошла до больших кованых ворот, через которые можно было попасть во двор Макстон-холла. Они были украшены витиеватым орнаментом, который в верхней точке свода складывался в инициалы школы.

Вид был ошеломляющий.

Я достала телефон, включила фронтальную камеру и подняла ее вверх. Я пыталась захватить в кадр как можно больше себя самой, ворот и школы на заднем плане, но получалось все совсем не так, как я себе это представляла.

– Можешь еще раз меня сфотографировать? – спросила я Руби, когда она подошла ближе. Не дожидаясь ответа, я выскользнула из куртки и протянула ее вместе с телефоном. – Было бы хорошо на фоне школы. Она так волшебно освещена.

– Один снимок, – сказала Руби. – И после этого сразу заходим.

Я кивнула:

– Так точно!

Руби сосчитала до трех, и я улыбнулась в камеру.

Потом Руби вернула куртку, подождала, пока я ее снова натяну, и протянула телефон.

– Ты очень хорошо выглядишь, – сказала мне сестра.

– А ты-то! – само собой вырвалось у меня. Потом я подняла телефон, опять включила фронтальную камеру и притянула Руби к себе. – Скажи «Cheese»!

Мы обе улыбнулись в камеру. После того как я не меньше десяти раз нажала на спуск, Руби отошла от меня, и я быстро пробежала глазами снимки.

Глядя на то фото, где я стояла на фоне школы, я не могла сдержать улыбку.

Еще каких-то три года назад для меня было чистейшей пыткой найти для себя одежду, которая не только подходила бы мне, но и выглядела хорошо. Вещи больших размеров зачастую скроены очень странно: пусть я и толстая, но талия-то есть, а большинство дизайнеров, судя по всему, полагает, что все толстые сложены одинаково. Но это не так. Тем более меня радует тот прогресс, какого я добилась с моим блогом. Ведь он позволяет мне в такой вечер, как сегодня, надеть вот это платье и чувствовать себя как никогда шикарной.

Если бы пришлось описывать мои ощущения буквами, то все это выглядело бы приблизительно так:

ЛВОПРГЫПХФЩРИЫ!

Что навело меня на мысль, что я, пожалуй, многовато времени провожу за ноутбуком.

– Эмбер! Ну ты идешь?

Я быстро метнулась догонять Руби, которая смотрела время на своем телефоне. Мы успевали, может, даже приехали раньше времени, но моя сестра была вся на нервах. Она всегда такая перед мероприятиями, которые организует для Макстон-холла. Я удивляюсь, откуда она берет резервы энергии для подготовки этих вечеров. Мне-то хватает домашних заданий и моего блога, чтобы быть занятой круглые сутки, и при этом не приходится между делом готовиться к выпускным экзаменам и к учебе в Оксфорде. Иногда мне кажется, будто она машина – правда, такая машина, у которой под глазами иногда появляются темные круги. Мама часто спрашивает, не многовато ли она на себя берет, но Руби уверяет, что получает от работы только удовольствие. И я ей верю.

– Уже все, все, – говорю я, но боюсь, что мой голос не обладает успокоительным эффектом, какого я хотела достичь. Для этого я слишком рассеянна и непоседлива.

– Спасибо. – Руби бросает на меня беспокойный взгляд. – Ты помнишь, как мы с тобой договорились?

– Я не отхожу далеко от тебя и разговариваю только с теми людьми, которых ты предварительно одобрила, – процитировала я нашу договоренность.

Руби довольно кивнула.

Я возмущенно закатила глаза. Руби панически боится, что я могу подружиться с людьми, которых она не считает положительными. При этом я была бы им как раз рада. В эту школу ходят сыновья и дочери политиков, артистов, аристократов и банкиров, и это прекрасная возможность завязать знакомства. Я умею поддержать беседу и рада людям, если только они готовы увидеть меня и не засовывать с самого начала в ящик «тупых» только из-за моего веса.

Когда мы вошли в Бойд-холл, Руби взяла мою руку.

– О боже, – пролепетала я, осматриваясь.

Входная часть зала роскошнее любого здания, в котором я когда-либо бывала. Даже не верится, что это школа. Если в моей школе все мероприятия проводятся в спортзале, то здесь пол не из поганого линолеума, а из блестящего мрамора. Белые стены высотой не меньше пяти метров и украшены белой лепниной с тонкими золотыми вкраплениями. В середине широкая лестница с деревянными изогнутыми перилами ведет на верхний этаж с галереей.

У меня разбегаются глаза, не знаю, куда смотреть в первую очередь. Все мое поле зрения заполнено дорогими костюмами и платьями от-кутюр из шифона, шелка и тюля, и сердце мое начинает биться чаще. А ведь это только вход.

Мы сдали наши куртки в гардероб, после чего я потянула Руби в главный зал, где у меня окончательно перехватило дыхание.

Бойд-холл выглядит сказочно. По дороге сюда Руби рассказывала мне, какую работу им пришлось проделать вчера и что они здесь выстроили и украсили, но я никак не ожидала, что это будет так великолепно.

Официанты снуют между столиками с подносами, на которых стоят бокалы с шампанским и стаканы с апельсиновым соком, а за черным роялем на сцене сидит пианист во фраке и играет классическую музыку, наполняющую зал.

– Поверить не могу, что все это организовала ты, – шепнула я, слегка подталкивая Руби локтем в бок.

– Не я, а целая команда, – машинально ответила она. Сощурив глаза, она оглядела круглые столы в середине зала, за которыми уже сидели гости, потом длинные столы с левой стороны, где предположительно будет позднее организован буфет. Мне хорошо знаком этот ее цепкий взгляд – Руби контролирует, все ли так, как она себе это представляла.

– Руби! – раздался голос, определенно не знакомый.

Я повернула голову и увидела бледного юношу с растрепанными темными волосами и красивыми глазами цвета оникса, обрамленными густыми ресницами. У него четко очерченный подбородок и высокие скулы, которые как-то не сочетаются с мальчишеской улыбкой и сияющими глазами.

– Киран, привет, – откликнулась Руби, и на ее лице появилась улыбка, которой я еще ни разу не видела. Такая вежливая, профессиональная, но вместе с тем сдержанная. Это в любом случае не улыбка моей сестры.

– Кейтеринг уже прибыл десять минут назад, они все готовят в подсобной комнате, – сказал Киран, прежде чем перевести взгляд. – Привет. Меня зовут Киран. А ты наверняка Эмбер. – Он протянул руку, и я автоматически пожала ее, растерянно оглядываясь на Руби. Вообще-то, я полагала, что в этой школе никто не знает обо мне или о нашей семье, в конце концов, дома Руби всегда делала из Макстон-холла великую тайну. Я думала, что это разделение между личным и школьным действует в обе стороны. То, что этот парень знает мое имя, немного сбило меня с толку.

– Рада познакомиться, Киран, – сказала я.

Когда Киран отпустил мою руку, то опять принялся улыбаться Руби, и ее щеки заметно налились румянцем.

Вон оно что.

У Руби явно есть поклонник. Меня не удивляет, что она никогда об этом не рассказывала. Руби вообще почти никогда не говорит о своих чувствах. Я иногда удивляюсь, как ей удается быть такой сдержанной и не взорваться. Я никогда не могу сдержать чувства – ни хорошие, ни плохие. Если мне что-то не нравится, я говорю об этом во всеуслышание. Если я счастлива, то автоматически выражаю это всем своим видом. Руби куда менее импульсивна и контролирует проявление эмоций.

Я так погрузилась в мысли, что не заметила, как Руби с Кираном направились в сторону сцены. Я быстро последовала за ними, только чтобы потом битых десять минут выслушивать, о чем еще следует подумать в ходе вечера. Я украдкой осматривалсь вокруг, но Руби то и дело оглядывалась на меня, как будто боялась, что я при первом же удобном случае удеру от нее и брошусь в объятия первого попавшегося ученика Макстон-холла. Я размышляла, сколько времени понадобится, пока она немного расслабится или хотя бы окажется слишком занята, чтобы следить за каждым моим шагом своим орлиным взором.

Когда вечер наконец официально начался, я сидела за полупустым самым дальним столом, поэтому едва могла видеть, что происходит на сцене. Здесь были места для оргкоминета, как объяснил мне Киран немного позже, и действительно, к нам стали подходить по очереди ученики, они присаживались ненадолго и что-нибудь выпивали, чтобы через три минуты снова вскочить и деловито исчезнуть.

В этот момент какой-то молодой человек держал речь о депрессии и рассказывал, как он встал на ноги благодаря помощи семейного центра. Весьма захватывающая речь, которая зачаровала весь зал. Я видела, как некоторые гости промокали себе глаза носовыми платками, да не бумажными, а матерчатыми, или сосредоточенно кивали, нахмурившись. Киран, сидящий рядом, тоже был очарован.

– Эй, – шепнула я ему. – Я пойду возьму себе что-нибудь попить. Тебе принести?

– Я пойду с тобой, – тут же спохватился он и собирался уже вставать.

– Да ладно, – отмахнулась я. – Сама справлюсь. Ты хочешь чего-нибудь?

Киран сомневался, смотря то на оратора, то на меня, потом он отрицательно помотал головой:

– Нет, спасибо.

Я кивнула и пошла к бару, за которым официант уже приветливо мне улыбался и спросил, чего бы я хотела выпить.

– Бокал шампанского, пожалуйста, – сказала я, как будто это само собой разумеется, но то ли другим заметно, что мне всего шестнадцать – почти семнадцать! – то ли у него есть строгое указание школьникам спиртного не наливать: он отрицательно покачал головой.

Я вздохнула. И не оставалось ничего другого, как распробовать детский пунш, выставленный в буфете рядом с баром. Я взяла себе один из красивых хрустальных стаканов, поднесла его к свету и стала разглядывать калейдоскопические световые блики, которые погружали помещение в нежные цвета.

Как только я зачерпнула пунш из огромной чаши в стакан, зал разразился аплодисментами. Видимо, речь закончилась.

Я отступила на пару шагов в сторону, чтобы не загораживать другим гостям доступ к буфету.

– Привет, красавица, – услышала я.

Я замерла. Затем стиснула зубы.

Не впервые ко мне так обращаются. Некоторые парни в моей школе в прошлом заключали пари, кто с какими словами быстрее добьется своего – просто ради шутки, разумеется.

Я на автомате зажалась и обернулась со стаканом в руке.

Передо мной стоял молодой человек. У него привлекательное лицо, красивые полные губы, смуглая кожа и почти черные глаза, обрамленные такими ресницами, что я позавидовала их изгибу. Ростом он чуть выше меня, волосы короткие и курчавые, на подбородке легкая щетина. На нем тоже костюм, правда, выглядит он небрежнее, чем другие гости. Галстук слегка расслаблен, а сшитый по мерке черный пиджак расстегнут. Он производит такое впечатление, будто специально постарался выглядеть как можно развязнее. Как будто он давно пресытился такими мероприятиями и они ему надоели.

Возможно, он и заговорил со мной от скуки.

Я стала как можно незаметнее озираться. Обычно в таких ситуациях неподалеку стоит группа парней, поджидая своего друга и забавляясь сценой. Но тут, кажется, никто за нами не наблюдал, и это еще больше насторожило меня.

– Привет, – ответила я. Голос звучал отталкивающе и жестко, в точности отражая мои эмоции.

Парень оглядел меня с головы до ног, потом надолго задержался на вырезе моего платья.

– Я тебя никогда раньше не видел, – продолжал он. И, когда его рот растянулся в улыбку, во мне что-то щелкнуло.

Да я знаю этого парня!

То есть не то чтобы знаю, а слежу за ним в «Инстаграме». Его ник kingfitz, но я знаю, что на самом деле его зовут Рен Фицджеральд. Его аккаунт – это предметы роскоши, вечеринки и девушки, а в его сторис можно найти фотографии и видео, на которых он полуголый, еще и только что проснулся. Правда, я ему нисколько не верю. Не может так хорошо выглядеть человек, который только что проснулся.

– Причина, видимо, в том, что я не хожу в Макстон-холл, – ответила я и отхлебнула из стакана. Во рту пересохло, а сердце заколотилось. Какого черта я вдруг так разволновалась только из-за того, что этот тип стал со мной заигрывать?

– Так я и думал, – пробормотал Рен, и в уголках его рта я увидела намек на улыбку. Намек был вялым, и казалось, что ему просто лень улыбнуться. Как будто это требовало затрат энергии, которую он предпочитает приберечь для чего-то другого, более интимного. При этой мысли меня бросило в жар.

– Я Рен, – сказал он наконец и протянул мне руку.

Я немного помедлила. Снова оглянулась – где-то должны же быть его дружки. Я не могла поверить, что это не спектакль, разыгранный ради шутки. Хочу сказать, что вообще-то я в себе вполне уверена. И мысль о том, что на вечеринке кто-нибудь заговорит со мной, вовсе не кажется мне абсурдной. Но вот только не он.

– Где они? – спросила я.

Он растерянно заморгал и опустил протянутую руку.

– Кто «они»?

– Друзья, которые подбили тебя подкатить ко мне.

– Почему ты думаешь, что меня надо подбивать заговорить с тобой?

Я насмешливо приподняла брови:

– Да ладно.

Мы посмотрели друг на друга и оба нахмурились. На сцене начал играть пианист, однако мелодия не доходила до меня по-настоящему. Я была слишком занята тем, что пыталась разгадать намерения Рена.

– Поверь, я и сам способен заговорить с красивой девушкой, – сказал он наконец.

Я открыла рот и снова закрыла. Потом еще раз присмотрелась к Рену повнимательнее. Уголки его рта теперь не вздрагивали так, как у парней, которые заговаривали со мной на школьных вечеринках, и в его глазах не было ни одной искры ехидства.

Может, он и впрямь решил со мной пофлиртовать. Не потому, что кто-то его на это подбил, не потому, что это была глупая шутка, а просто потому, что считает меня привлекательной, как и я его.

Правда, я была уверена, что он – последняя из тех персон, с кем мне следует беседовать в этот вечер. Я не знала, что обо всем этом думать, и вообще не могла его оценить, но именно это и возбуждало любопытство.

– Меня зовут Эмбер, – запоздало ответила я.

– Я рад с тобой познакомиться, Эмбер.

Мне понравилось, как он произносит мое имя. Как-то слегка неуверенно, как будто ему еще надо к нему привыкнуть.

– Взаимно, Рен.

Вообще-то я умею поддержать беседу. Но в этот момент я понятия не имела, что сказать. Я знаю, какой имидж у Рена в Сети, вместе с тем я знаю также, какое действие оказываю на моих поклонников я сама: всегда радостная, оптимистичная и готовая разделить любое удовольствие. Притом что бывают вечера, в которые я просто подавлена и тайком плачу в комнате. Об этом никто не знает, даже моя сестра. Поэтому я не тороплюсь судить о людях по тому образу, который они выставляют напоказ. И мне интересно, каков Рен на самом деле – и скрывается ли что-нибудь вообще за этим фасадом.

Может, мне стоит самой сделать первый шаг и немного попридержать мои предубеждения. Разговор с ним, по крайней мере, не повредит.

– И в какую же школу ты ходишь? – спросил Рен, беря в этот момент стакан апельсинового сока с подноса, который проносил мимо нас официант. – Может, в Иствью?

Я отрицательно помотала головой:

– Я хожу в обычную школу в Гормси.

На долю секунды Рен, казалось, замер. Он оторвался от своего питья и смотрел на меня большими глазами, потом заморгал, но и этот момент миновал.

– Да, звучит прямо-таки экзотически.

Я подумала, уж не вообразила ли я себе его странную реакцию.

– Мою деревню не знает никто, – медленно произнесла я. – Поэтому ты определенно не единственный.

– Значит, ты пришла сюда с кем-то как «плюс один»? – спросил он и с интересом ждал моего ответа.

– Я пришла сюда с сестрой. Она учится в Макстон-холле уже больше двух лет.

– Я очень рад за нее, – выпалил Рен.

Я озадачилась, что же он хотел этим сказать.

– Почему?

Тут Рен заулыбался по-настоящему – показав зубы и маленькие ямочки в уголках рта.

– Ну, если бы твоя сестра не училась в нашей школе, мы бы с тобой никогда не познакомились. А это был бы поистине стыд и позор. Или нет?

Два последних слова он произнес шепотом и так интимно, что я покрылась гусиной кожей. Я смогла лишь кивнуть, как будто он меня загипнотизировал, хотя в голове звонили колокола тревоги, призывая к осмотрительности.

– Что ты так смотришь, Эмбер? – тихо спросил он, и его улыбка медленно затухла.

Он сделал шаг, и мы оказались почти вплотную друг к другу. Не пришлось бы даже протягивать руку, чтобы прикоснуться к его руке. Мне уже было интересно узнать, как бы это ощущалось. Теплая ли у него кожа.

Я поневоле закашлялась.

– Я…

Рен придвинулся еще ближе. Настолько близко, что я чувствовала его дыхание у меня на виске. И я снова почувствовала желание оглянуться, но подавила его.

– А давай, может быть, куда-нибудь скроемся, где мы могли бы немножко лучше…

– Рен, – перебил его низкой голос, и этот голос вырвал меня из оцепенения. Я тут же отступила на шаг назад и обернулась.

Это был Джеймс Бофорт.

Джеймс, который разбил сердце моей старшей сестры.

Джеймс, который целовал другую девушку и из-за которого Руби все Рождество вела себя, как зомби, больной от любви.

Меня окатило волной ярости, а он продолжал говорить:

– Как я вижу, ты познакомился с сестрой Руби, – произнес он голосом, лишенным каких бы то ни было интонаций.

В глазах Рена появилось странное выражение:

– Сестра Руби?

Я медленно кивнула и растерянно переводила взгляд с одного на другого.

– Кажется, у меня хороший вкус, – продолжал Рен чуть ли не шуточным тоном, который уже не имел ничего общего с прежним его сокровенным бормотанием. – Поэтому если ты по-прежнему не против…

– Я думаю, Эмбер против. О чем бы тут ни шла речь. Иди, Рен, – снова вклинился между нами Джеймс. Его тон был авторитарным и не допускал никаких возражений. Интересно, он всегда так разговаривает с друзьями? И если да, то как они это терпят?

Улыбка сошла с лица Рена, и он вдруг стал раздраженным. Он помотал головой и пробормотал какое-то нецензурное ругательство. Затем снова взглянул на меня:

– Я действительно хотел бы продолжить наш разговор, Эмбер.

В следующий момент он нагнулся ко мне и поцеловал в щеку.

Я не успела ничего ответить, как он развернулся и скрылся в толпе. Я потрогала щеку в том месте, куда он меня поцеловал, а Джеймс в это время смотрел вслед Рену испепеляюще-яростным взглядом. Почему вдруг сложилось такое чувство, что Рен поцеловал меня только для того, чтобы досадить Джеймсу?

– Извини, Эмбер, – пробормотал Джеймс.

И бросился догонять Рена, а я осталась в баре.

Джеймс

Я нашел Рена снаружи, во входном холле, вместе с ребятами. Когда я подошел к их тесному кружку, Сирил поднял руку:

– Бофорт! Чему мы обязаны такой честью?

Я проигнорировал его и уставился на Рена.

– Что ты себе надумал? – наехал я на него.

Он не ответил на вопрос, лишь отхлебнул большой глоток алкоголя из фляжки.

– Рен.

Он закатил глаза:

– Я всего лишь с ней поговорил. Не делай из мухи слона.

– Она сестра Руби, черт возьми. Держись от нее подальше.

Рен презрительно фыркнул:

– Мне поднадоело учитывать твое мнение.

Я насмешливо вскинул бровь:

– Учитывать мое мнение? Когда ты вообще учитывал чье-либо мнение?

– Знаешь что, Бофорт? А не пошел бы ты, – ответил он, одним глотком опустошил фляжку и вытер рот тыльной стороной ладони.

– Рен, – предостерегающе сказал Кеш.

– Нет, Кеш. С меня довольно того, что надо принимать во внимание чувства Джеймса. – Рен снова повернулся ко мне: – Все, что ты нам проповедовал летом, было лишь пустой болтовней. И теперь ты прогуливаешь тренировки ради того, чтобы торчать в этом гребаном оргкомитете, ты уходишь с вечеринки, чтобы повидать подружку, а сам корчишь из себя святошу, когда я хочу кого-нибудь подцепить. А у меня такое чувство, что тебе на нас глубоко плевать. Ты даже не слушаешь, когда ребята что-то пытаются рассказать.

– Полный бред, – ответил я.

Он только помотал головой:

– Знаешь что? Занимайся собственными делишками. В конце концов, это ты умеешь лучше всего.

Я растерянно смотрел на него:

– Понятия не имею, о чем ты.

Рен отвернулся, сделал два шага прочь, чтобы тут же снова развернуться, энергично ткнув пальцем в мою сторону:

– Вот об этом я и говорю, – прошипел он. – Я уже целую вечность пытаюсь нормально поговорить с тобой, но тебя это вообще не интересует.

– Да брось ты, Рен.

В глубине души я знал, что он прав. Когда мы тусовались вместе в последний раз, он сделал намек, который я просто пропустил мимо ушей, потому что был весь в мыслях о Руби. Теперь меня начала мучить совесть.

– Что «брось»? Я прав, и ты это сам знаешь. Единственное, что умещается у тебя в голове, – это Руби. Ничего другого в твоей жизни больше не существует, – со злостью сказал он.

– Я… – Внезапно пропал голос. Вместе с тем во мне разгоралась ярость, поднимаясь откуда-то из живота. – Да, у меня сейчас много проблем, но они не имеют ничего общего с ней.

Эх, ну почему я не смог объяснить ему это как-то по-другому?

– Ты стал таким только после того, как познакомился с ней, поэтому не пытайся за нее заступаться. Это просто противно, я тебя таким вообще не знал.

– Да уймись ты, Рен, – встал перед ним Кеш, но Рен оттолкнул его с дороги и грозно шагнул ко мне.

– И не притворяйся, что Руби панацея от твоей ах какой трудной жизни. Прямо-таки святая. Но она не святая, – прошипел он.

Я смотрел на него, нахмурившись:

– Я понимаю, что ты в ярости. Я плохой друг и сожалею об этом, но Руби не трогай. Ты ее не знаешь.

Рен презрительно покачал головой:

– Я знаю Руби очень даже хорошо. Если бы ты в последнее время послушал меня дольше двух секунд, я бы тебе рассказал, насколько хорошо я ее знаю.

Я раскрыл рот, но все слова застряли у меня в горле.

Я ненавидел этот тон. И знал, что он означает.

Рен, кажется, тоже понял, что только что сказал лишнего.

– Что ты сказал?

– Пожалуй, тут не место для такого разговора, – пробормотал Алистер, но я отрицательно помотал головой.

– Что ты сейчас сказал? – продолжал я наступать на него.

Рен помедлил, но я не сводил с него глаз. Через пару секунд он прокашлялся:

– У меня с Руби было однажды кое-что на вечеринке Back-to-School.

Сердце бешено забилось, горло было как в петле.

– Вот это новость, – сказал Сирил, почти обрадовавшись. – Руби все это время скрывала от тебя, что у нее что-то было с твоим лучшим другом.

– Заткнись, Си, – прорычал я.

– Судя по всему, она все-таки не милая девочка по соседству, – продолжал тот, не обращая внимания на предостережение. – Может, хотя бы теперь ты перестанешь наконец идеализировать ее.

– Еще одно слово, Си, и я клянусь…

– Он прав, – перебил меня Рен. – Если бы ты был для нее так же важен, как она для тебя, Руби бы давно тебе об этом рассказала.

Я бросился к нему и крепко схватил его за грудки. Он не пытался избавиться от моей хватки и только смотрел на меня темными глазами.

– Ты сам знаешь, что я говорю правду. Иначе бы ты не разъярился так.

Его слова эхом отозвались в голове, пресеклось дыхание. Ткань костюма Рена была готова того и гляди треснуть, так крепко я в нее вцепился.

Я действительно думал только о Руби. Все это время я пытался вернуть ее и забросил все остальное, что меня окружало. Не только Лидию, но и моих друзей. И ради чего?

Ради чего, черт возьми?

– Что вы здесь делаете? – прозвучал около нас энергичный шепот.

Руби.

Я повернул к ней голову и ощутил острый укол в груди. Это было выше моих сил. Лишь периферийным зрением я заметил, что позади Руби стоят несколько гостей, которые с огорчением наблюдали всю сцену.

Руби встала прямо рядом с нами.

– Что вы здесь делаете? – настойчиво прошептала она, переводя взгляд с меня Рена.

– Джеймс только что узнал про нашу маленькую тайну, Руби.

Ее лицо моментально побледнело.

Меня охватило желание врезать Рену. Но тут же перед глазами возник сжатый кулак моего отца. Я оторвал руки от Рена и больше не мог выдержать в этом холле ни секунды.

– Джеймс… – прошептала Руби.

Я только помотал головой, развернулся и пошел прочь.

20

Эмбер

Я немного разочарована.

Руби всегда делала такую тайну из этих вечеринок, что я готовилась ко всему – только не к тому, что бо́льшую часть вечера простою одна, зверски скучая. Пока Руби носилась из одного угла зала в другой и обговаривала бог весть что бог весть с кем, я дважды успела втянуть людей в разговоры. Одна девушка оказалась дочерью предпринимателя, которому принадлежит сеть кафе. Меня так очаровало ее платье, что я спросила, кто дизайнер, и сделала его снимок. Второй была та ораторша, которая произносила прекрасную речь, открывая вечер, и я хотела ее поздравить. Правда, мое мнение девушку интересовало мало, потому что во время нашего разговора она все время стреляла глазами по людям, которые стояли вокруг нас, как будто выискивала кого-то более важного, чем я, с кем она могла бы поговорить.

Киран весь вечер почти не отходил от меня. Наверняка это Руби повелела ему смотреть за мной, в этом я уверена на сто процентов. Он милый и внимательный, но в какой-то момент мы исчерпали все темы для разговора и оба молчком таращились на сцену или в наши стаканы. Мне было его немного жаль. Наверняка у него были занятия поинтереснее, чем служить нянькой для младшей сестры руководителя их команды.

Пока на сцене последняя ораторша произносила пламенную речь в пользу любви к ближнему, я уже в который раз незаметно озиралась, ища взглядом Рена. Он казался единственным из всех, кто в тот вечер смотрел на меня с честной заинтересованностью. И его интерес был взаимным. Что-то в нем очаровывало, и я была бы рада получить шанс поговорить с ним подольше и лучше узнать его.

Аплодисменты публики вырвали меня из моих мыслей. Ораторша поклонилась и покинула сцену. Руби уже стояла у подножия лесенки и встретила ораторшу. Когда я увидела лицо Руби, вздрогнула: что-то в нем изменилось. Глаза ее были почти стеклянными. Я сообразила, что не видела сестру ни разу за последние часы. Может, за это время что-нибудь случилось? К самому вечеру это не имело отношения, здесь все шло по сценарию. Пока я раздумывала, не подойти ли к ней, она вместе с ораторшей скрылась в соседнем помещении.

Я вздохнула.

И в этот момент увидела Рена.

Он стоял, привалившись к стене, у большой входной двери. И улыбался мне издали. Я было оглянулась, чтобы проверить, не ошиблась ли и не улыбается ли он кому-то другому, но нет… он смотрел прямо на меня. Как и раньше.

Я раздумывала ровно две секунды. Потом извинилась перед Кираном и, не обращая внимания на его протест, пошла к Рену. Он не сводил с меня глаз, когда я медленно шла к нему, и дорога вдруг показалась мне гораздо длиннее, чем была на самом деле.

– Ты снова здесь, – сказала я, остановившись перед ним на некоторой дистанции.

Он с улыбкой кивнул:

– Мы ведь еще не закончили друг с другом. Верно?

Я не знала, намеренно ли он выбирает слова, которые звучат двусмысленно. Не подала ли я ему какой-то неверный знак тем, что пошла к нему? Ведь в то время как он явно флиртовал со мной, мне-то хотелось всего лишь поговорить с ним, не более того.

– Нет, мы не закончили, – ответила я тем не менее.

Внимание и интерес во взгляде Рена составляли желанный контраст по отношению к равнодушным лицам остальных гостей. Может, этот вечер все-таки не будет сплошной скукой.

«И все-таки будь осторожна», – нашептывал внутренний голос.

В следующий момент Рен взял меня за руку. Я ошеломленно посмотрела сперва на наши сплетенные пальцы, а потом вверх, ему в лицо. Он поднял брови и вместе с тем сжал мою руку, как будто это было чем-то само собой разумеющимся. Мне стало невероятно трудно дать всему происходящему верную оценку.

Рен кивнул в сторону выхода.

Я поколебалась и посмотрела назад. Руби еще не появилась в зале, Киран тоже куда-то исчез.

Рен сжал мою руку. Мне кажется, я еще никогда не встречала такого интересного парня. Аккаунт в Инстаграме не соответствует ему, это точно. Его снимки казались принужденными – принужденно радостными, принужденно крутыми, – при этом его личность на самом деле была намного привлекательней. И весьма загадочной. И мне непременно хотелось узнать, что же за этим скрывается. Почему он разыгрывает эту непринужденную улыбку, а взгляд его при этом остается мрачным.

Наконец я кивнула, и мы вместе вышли в вестибюль Бойд-холла. Мимо нас прошла женщина в умопомрачительно красивом платье цвета бургунди, и я обернулась ей вслед. И тихо вздохнула, увидев вырез у нее на спине, окаймленный тонкими кружевами.

Рен удивился.

– У меня слабость к моде. И вся одежда, которая здесь на людях… Так бы и попросила выкройки, чтобы сшить все это для себя.

Я взглянула на Рена, чтобы оценить, не находит ли он эту слабость странной, но глаза у него сверкали.

Он указал на выгнутую лестницу, которая вела на верхний этаж:

– У меня есть идея.

Я пошла за ним, стараясь не наступить на подол платья, когда мы поднимались по широким ступеням. Наверху Рен свернул налево и повел меня по длинному, темному коридору.

В моей школе коридоры грязные, белая краска на стенах давно пожелтела. Темно-зеленая краска с кабинок в туалетах облезала клочьями не первый год, а те немногие картины, что были вывешены между дверями классных комнат, ученики давно изрисовали разноцветными маркерами. Разница между нашим школьным коридором и здешним была огромной. Здесь висели картины, написанные маслом, в тяжелых рамах, и фотографии знаменитых выпускников Макстон-холла. Тут стояли стеклянные витрины, в которых лежали драгоценности, пожертвованные школе спонсорами, и еще несколько скульптур, созданных на уроках искусства.

Меня так занимало все это, я озиралась по сторонам и чуть не налетела на Рена, который вдруг остановился. Коротко оглядевшись, он опустился на одну из деревянных скамеек. И похлопал рукой по месту рядом с собой. Я села.

– Взгляни-ка, – он кивнул на перила прямо перед нами.

Я с любопытством посмотрела в просветы между деревянными стойками перил.

Улыбка расползлась у меня по лицу. Отсюда открывался лучший обзор на вестибюль Бойд-холла, и можно было разглядывать людей, в то время как они этого не замечали. Сомневаюсь, что кто-то мог увидеть нас, даже глянув вверх. Эта часть галереи была слишком темной для этого.

– Да ты гений, – с улыбкой сказала я.

Рен ухмыльнулся:

– Так меня еще никто не называл.

– Тогда я торжественно вручаю тебе этот титул. – И я сделала вид, что посвящаю парня в рыцари, обозначив на его плече удар меча. Рен тут же ухватил меня за руку и крепко сжал. Его улыбка уступила место совсем другому выражению лица. Его взгляд разом стал серьезным и значительным. Он пробудил где-то внутри меня жар, который распространился вокруг.

На меня еще никогда никто так не смотрел. Действительно никогда.

Потому что там, откуда я сюда пришла, не водится таких парней, как Рен. В глазах моих одноклассников я просто Эмбер. Большинство из них знают меня с детского сада или из начальной школы, и никто из них не смотрит на меня так, будто я желанна или ценна. Мне даже стало трудно сохранять ровное дыхание.

Рен переводил взгляд с глаз на мои губы. Он все еще удерживал мою ладонь в своей. Другой рукой он отвел прядку волос с моего лица. Его большой палец погладил висок, по моему телу побежали мурашки.

Между нами проскакивали электрические разряды, и с каждой секундой они становились все чаше. Такого со мной еще никогда не было. Каждая секунда, каждый вдох подталкивали меня в его обьятия.

– Прости, что я перед этим так надолго исчез, – тихо сказал он. – Кажется, некоторым людям взбрело в голову, что они должны защищать тебя.

– Почему они так считают? – спросила я шепотом.

Он не сводил глаз с моего лица.

– Потому что они меня знают.

Это было единственное, что он сказал перед тем, как приблизиться ко мне и поцеловать в губы. Рен обнял меня за плечи, чтобы притянуть ближе к себе. Губы его стали мягче и слегка приоткрылись. И тогда я почувствовала это.

Алкоголь.

Я тотчас оттолкнула его обеими руками и отодвинулась. Затем отрицательно помотала головой:

– Рен.

Он смотрел на меня непонимающе:

– Что случилось?

Сердце колотилось. Даже если это был самый короткий поцелуй в истории человечества, я все еще ощущала прикосновение его губ.

– Не так я представляла себе первый поцелуй, – тихо сказала я.

Руки у меня дрожали. Я стиснула их на коленях и отвернулась, чтобы не видеть реакцию Рена на мои слова. Вместо этого я снова посмотрела вниз сквозь стойки перил. Там как раз открылась входная дверь – и в вестибюль вошла молодая женщина, темно-синее платье которой походило на звездное небо. Мелкие блестки усыпали подол платья, и он сверкал при каждом шаге.

– Твой первый поцелуй? – Тон Рена вдруг очень смягчился.

Мужчина рядом с той женщиной приобнял ее за талию, и я проводила их взглядом.

– Да.

Какое-то время он молчал. И потом…

– Прости.

Парочка смешалась с толпой, и я снова обернулась к Рену.

– У меня была страшно неудачная неделя. И я думал, что мы могли бы немного порадовать друг друга.

– Если ты хочешь, мы могли бы поговорить об этом, – сказала я. – Но на большее я не готова. В первую очередь потому, что ты пьян.

– Я не пьян. Самое большее, чуть-чуть навеселе. Поэтому вполне отдаю себе отчет в том, что сейчас сделал. И я сделал бы то же самое, не выпив ни капли алкоголя, – сказал он, сведя брови над переносицей. – Чтобы ты знала это.

– О’кей.

Рен кивнул и откинулся на спинку скамьи. Он скрестил руки на груди и смотрел на люстру, которая освещала входной вестибюль.

– А почему у тебя была такая неудачная неделя? – спросила я через некоторое время.

Он задержал дыхание. По тому, как при этом напряглось его тело, я заметила, что он не ждал от меня этого вопроса и должен был для себя решить, отвечать мне на него или нет.

До нас слабо донеслось пение школьного хора, но эту мягкую гармонию я различала лишь краем уха.

Рен, наконец, глубоко вздохнул и прикрыл глаза.

– Мои родители недавно обанкротились.

– Что произошло?

Рен едва заметно пожал плечами:

– Отец потерял деньги на продаже акций. Он потерял все свое состояние.

О боже. Могу себе представить, каково это для ученика Макстон-холла – за один день лишиться всего.

– Мне очень жаль.

Рен сжал губы и уставился на перила.

– Что это означает для вас? – осторожно спросила я.

– Мы переедем. Что будет потом, я не знаю. Меня принимают в Оксфорд, но я понятия не имею, как буду платить за обучение.

– Но ведь есть стипендии и все такое. Моя сестра подала заявление на стипендию. Может, тебе тоже так поступить? – предложила я.

Он отсутствующе кивнул:

– Да. Может быть.

Несколько минут мы слушали хор, который исполнял внизу кавер на популярную песню. Этот момент между нами показался почти мирным – как будто Рен только что не поведал печальную новость.

Внезапно он повернулся ко мне всем корпусом. Не знаю, каких усилий ему это стоило, но за одну секунду его взгляд сменился с потерянного на такой же любопытный, как в начале вечера.

– Теперь твоя очередь, – заявил он. – Расскажи что-нибудь про себя. Пока что я знаю только, что ты сестра Руби и интересуешься модой.

Я улыбнулась, не зная, что бы мне хотелось ему доверить.

– Я вот уже полтора года веду блог о моде плюс-сайз. Называется Bellbird, – начала я с самого важного и вместе с тем самого безобидного. О моем блоге может знать хоть весь свет. Я горжусь тем, что делаю, особенно теперь, после ребрендинга.

Улыбка вернулась на лицо Рена:

– Это круто. Как ты к этому пришла?

Его вопрос меня удивил, но приятным образом. Я облизнула губы:

– Я с детства толстая. – Я сделала короткую паузу, чтобы проверить, как Рен среагирует на это откровение, но он умничка: спокойно все выслушивал. – Причина не в том, что я много ем, как люди обычно думают. Совсем не поэтому. И для меня всегда было большой проблемой найти красивую одежду для моего телосложения. И в какой-то момент я начала шить. И эту одежду я с тех пор размещаю в блоге. А еще я пишу статьи, которые побуждают людей принимать себя такими, какие они есть.

Улыбка Рена стала шире:

– Тебя послушать, так ты просто супергероиня, Эмбер.

Я почувствовала, как румянец подбирается к моим щекам. Но и притворная скромность тоже не мой конек, поэтому я сказала:

– А я и есть супергероиня.

Тут он рассмеялся. Звучал его смех хрипловато и очень красиво, и я подумала, что буду вспоминать об этом всю ночь. В какой-то момент я даже пожалела, что прервала поцелуй. Но в глубине души знала, что это было правильное решение. Не сделай этого, раскаивалась бы еще больше, уж в этом я точно уверена.

– Теперь я знаю, чем займусь ночью, – сказал Рен после некоторой паузы.

– И чем же?

В его темных глазах блеснули искры.

– Перечитаю все твои записи. От начала до конца.

Тут я поневоле улыбнулась:

– Ты много на себя берешь. Я пишу уже полтора года, как минимум два раза в неделю.

– О’кей, – протяжно сказал он. – Тогда мне понадобится на это больше времени.

В этот момент хор замолк, и я захлопала в ладоши. Мужчина внизу, в вестибюле, резко остановился и задрал голову вверх, в нашу сторону. Я быстро пригнулась, надеясь, что он нас не обнаружил. Я ведь даже не знала, разрешается ли нам тут находиться.

Рен тихо рассмеялся:

– Кажется, ты боишься, что нас с тобой застукают.

– Если моя сестра узнает, что я проводила время с молодым человеком в темном углу, она с ума сойдет.

Моментально всякое веселье смылось из глаз Рена. Он открыл рот и тут же закрыл его. Не знаю, что уж он хотел сказать, но до слов дело не дошло. Наконец он вздохнул:

– Тогда, пожалуй, лучше проводить тебя вниз. Я надеюсь, Руби еще не заметила твоего исчезновения.

Я почувствовала разочарование, но, по всей видимости, он был прав.

Рен поднялся и подал мне руку. Словно это было само собой разумеющееся, я приняла ее, и мы вместе пошли вдоль галереи и вниз по лестнице, пока не остановились у входа в зал.

– Спасибо, что спасла вечер, Эмбер, – сказал Рен, и его слова звучали искренне.

Когда он улыбнулся мне в последний раз, мной овладело внезапное желание удержать его, чтобы он не уходил. Но он уже повернулся.

В животе у меня что-то тоскливо сжалось. Я страстно надеюсь, что это не последняя моя встреча с Реном Фицджеральдом.

21

Руби

Я не спала ни минуты.

Вместо сна я всю ночь провела в размышлениях, что же произошло на вечере. Именно сейчас, когда мы с Джеймсом снова осторожно сблизились, произошел такой резкий откат назад. Больше всего меня огорчает то, что я не смогла собственными словами рассказать Джеймсу, что тогда произошло между мной и Реном. Еще на вечере я написала ему, что хотела бы объясниться, но он до сих пор не ответил. Могу понять, как он разочарован во мне. С другой стороны, его молчание сводит меня с ума.

Лежа в постели, я рассеянно смотрела на приглашение из Оксфорда, которое распечатала и повесила на доску над моим столом. Как всегда, при виде этой бумаги желудок сделал радостное сальто, но я думала и о том, что Джеймс сказал два дня назад.

Тот человек, которого ты узнала в Оксфорде… вот это и был я. Хоть бы у нас с тобой было больше времени, в которое я мог бы тебе это доказать.

При мысли, что теперь слишком поздно, у меня перехватило горло. Со стоном горечи я встала и оделась. Мне нужно немедленно покинуть эту комнату и на что-то отвлечься, иначе я свихнусь.

Я прокралась к Эмбер и, увидев свет под ее дверью, с облегчением вздохнула.

– Эмбер? – окликнула я.

– Входи, – позвала она, и я открыла дверь.

Сестра лежала на животе в кровати и улыбалась, глядя в телефон. Когда она заметила мой любопытный взгляд, щеки у нее порозовели, и она быстро сунула телефон под одеяло.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Читаю комментарии к моей новой записи, – незамедлительно ответила она. Если бы не этот ее румянец на щеках, я бы ей безоговорочно поверила.

– У тебя такой вид, будто я застукала тебя за чем-то неприличным, – сказала я, садясь на край ее кровати.

– Ну, на мне же спальная пижама. Что тут может быть неприличного? – спросила она, поигрывая бровями.

Я ответила на ее улыбку. Потом кивнула в сторону коридора:

– Пойдем со мной завтракать? Я не хочу предстать одна перед любопытными взглядами родителей. У них будет тысяча вопросов, как вчера все прошло.

Эмбер вздохнула, но выбралась из кровати и сунула ноги в шлепанцы. Тратить силы на переодевание она не стала. Так и пошла вниз в пижаме, на которой были изображены милые белочки и орехи. Свой телефон она крепко сжимала в руке, и я видела, как его экран то и дело вспыхивал. Уж не Киран ли ей пишет сообщения? Кажется, вчера они нашли общий язык.

– Доброе утро, – сказал папа, увидев нас в дверях кухни, и поднял вверх очки для чтения. Он как раз читал электронную книгу, которой пользовались мы все и на которой поэтому было записано множество разных книг. Смесь из современных романов, триллеров, фэнтези и английских классиков.

– Доброе, – ответили мы с Эмбер и подсели к нему за кухонный стол.

– Эй, – воскликнула мама, входя из кухни, – да вы уже встали. – Она взволнованно спросила: – А ты вообще-то хотя бы сомкнула глаза ночью, Руби?

Папа и Эмбер с любопытством посмотрели на меня.

Я отвела взгляд и взяла себе тост:

– Конечно, сомкнула!

– Ну, теперь я могу понять, как ты уработалась, – неожиданно сказала Эмбер. Я удивленно подняла нее глаза. – Никогда бы не подумала, сколько всего нужно сделать и организовать для такого вечера, и за всем нужно проследить. Тут с ума сойти можно.

Я благодарно ей улыбнулась:

– Ну что ты, продолжай.

Мама подвинула ко мне сливочное масло и яблочное варенье:

– Ну, расскажите же про ваш вечер.

– Все прошло по плану, – сказала я, намазывая тост. – Я довольна.

Мама уже привыкла к моим скупым ответам, когда дело касалось Макстон-холла, и тут же обратила свой взгляд к Эмбер. Но та под столом набирала сообщение в своем телефоне и даже не заметила, что мама с ней заговорила.

– А ты чего так ухмыляешься, Эмбер? – вдруг спросил папа за секунду до того, как я сформулировала тот же самый вопрос.

Она подняла на нас глаза:

– Я вообще не ухмыляюсь.

Папа только приподнял одну бровь, тогда как мама – несколько энергичнее – добавила:

– Расскажи нам о вчерашних впечатлениях.

Я надкусила тост, пожав плечами, и уставилась на Эмбер с таким же ожиданием, как и родители.

– Было очень круто, – начала, наконец, она с искренним воодушевлением. – Школа такая красивая, Интернет этого не передает. А в каких нарядах там были люди! Один лучше другого.

Она со вздохом налила себе в чашку чаю.

– И это все? Больше ничего не добавишь? – спросила мама.

Мне было удивительно, почему она с таким упорством допытывается. Неужели причина лишь в том, что мама почуяла единственный шанс хоть из кого-то выжать сведения о вечеринках в Макстон-холле? Или она беспокоится за Эмбер? То, что она разрешила Эмбер сопровождать меня, стоило нам недели уговоров. А может, за всем этим стоит какое-то другое объяснение?

Эмбер ничто не могло смутить. Она намазала тост маслом, прежде чем поднять голову.

– Я познакомилась с одним молодым человеком. Ведь ты именно это хотела услышать, да, мам?

Я рывком повернулась к ней и уставилась на нее:

– Ты имеешь в виду Кирана? Ну скажи, что это Киран.

– Кто, к черту, этот Киран? – включился папа, отложив электронную книгу в сторону. И посмотрел на нас с Эмбер.

– Один приятный мальчик из оргкомитета.

Мама с облегчением вздохнула:

– Слава богу. А я уже думала, что скоро у нас на диване будет лежать еще одна влюбленная букашка.

– Эй! Я не была влюбленной букашкой.

Мама и папа обменялись долгим взглядом, который был красноречивее тысячи слов.

– Ну, если ты так считаешь, дитя мое, – сказала мама, но уже без своей обычной улыбки. – Итак, Эмбер, расскажи нам об этом мальчике.

– Люди! – воскликнула Эмбер, с гневом глянув сперва на маму, а потом на меня. – Во-первых, вас это не касается. Во-вторых, я не обязана отчитываться ни перед кем из вас. И в-третьих, «познакомиться» вовсе не значит завести себе постоянного друга. Я, кстати, ему отказала и хочу сперва посмотреть, каков он вообще. Поэтому не делайте из этого никаких серьезных выводов.

Я уставилась на сестру.

– Кто это, Эмбер?

Эмбер ответила на мой взгляд высоко поднятыми бровями:

– Я тебе не скажу.

– Эмбер, я…

– Забудь про это, Руби. Не могли бы мы спокойно продолжить наш завтрак? – И она демонстративно откусила кусочек своего тоста.

Остаток завтрака протекал мучительно медленно. Папа через пару минут сделал попытку расслабить напряжение, но ему это не вполне удалось. В голове у меня роились мысли. Я мысленно пробегала все воспоминания последнего вечера и размышляла, когда же у Эмбер была возможность побеседовать с каким-нибудь парнем – не Кираном – дольше пяти минут. Собственно, это мог быть только он. Но тогда она бы не делала из этого тайны, разве не так?

После завтрака мы с Эмбер молча загрузили посудомойку и вместе пошли наверх. Перед тем как скрыться в комнате, она бросила в мою сторону легкую улыбку, на которую я устало ответила. Собственно, никакой стычки или ссоры между нами не было, однако я не могла избавиться от чувства, что вчера вечером случилось нечто такое, от чего я, вообще-то, должна была оградить Эмбер.

Я со вздохом открыла дверь в комнату как раз в тот момент, когда телефон запиликал. Я мгновенно схватила его с ночного столика. Дрожащими пальцами открыла сообщение:

Могли бы мы поговорить?

Я так быстро печатала ответ, что сенсорный экран телефона, не поспевая за мной, перепутал все слова, и мне пришлось начать все сначала.

Конечно. Когда и где?

Я считала секунды, когда Джеймс ответит, и замерла не дыша, когда телефон снова пиликнул.

Я бы выехал прямо сейчас. Можно к тебе зайти?

Я мгновение помедлила. Я еще ни разу не приглашала Джеймса в наш дом. Представить его сейчас моим родителям было бы важным шагом.

Однако в глубине души я чувствовала, что готова к этому. Я снова могла находиться в его присутствии. И его желание говорить со мной показывает, что ему, несмотря на все, что произошло вчера, так же плохо, как и мне.

И я написала ответ:

Приезжай.

После этого я побежала вниз с телефоном в руке. Родители сидели в гостиной. Папа опять углубился в электронную книгу, а мама принялась разбирать почту за неделю. Я осторожно подошла к ним и откашлялась.

– Ничего, если ко мне сейчас заедет Джеймс? – спросила я.

Нож для вскрывания писем так и замер в руке у мамы, и они с отцом ошеломленно переглянулись. У меня в ушах все еще звучали их слова про влюбленную букашку, и мне стоило некоторых усилий выдержать их испытующий взгляд.

– Милая, мы хотим для тебя только добра, – медленно начал отец. – И от нас не ускользнуло, как плохо тебе было весь декабрь.

– Ты была сама не своя, – тихо поддакнула мама. – И мне бы, вообще-то, не хотелось, чтобы ты встречалась с этим мальчиком.

Я раскрыла рот и снова его закрыла.

Мои родители еще никогда ничего не запрещали. Возможно, лишь потому, что до сих пор и нечего было запретить. Вся моя жизнь крутилась только вокруг семьи и вокруг Оксфорда. И во мне что-то вспыхнуло. Я думаю, это была смесь из возбуждения и гнева оттого, что они так сказали.

– Джеймс… – Я искала подходящее определение. Я не знала, как объяснить родителям, что произошло между Джеймсом и мной.

– Пожалуйста, просто доверяйте мне, – сказала я наконец и с мольбой посмотрела на них.

Они снова переглянулись.

Мама вздохнула:

– Тебе восемнадцать, Руби. Как мы можем тебе это запретить? Если этот юноша придет сюда, мы хотели бы с ним познакомиться.

Я кивнула. Вместе с тем я задумалась, не провела ли уже мама розыски в Интернете о Джеймсе и о Бофортах. Такая мысль раньше не приходила мне в голову, однако меня не удивило бы, если ее скепсис по отношению к нему основан именно на этом – в конце концов, я ведь знаю, что можно нарыть о Джеймсе онлайн.

– Парень вегетарианец? – вдруг спросил папа и вопросительно посмотрел на меня.

Вопрос меня озадачил.

– Я не думаю.

– Хорошо. Просто я хотел приготовить спагетти болоньезе. Джеймс приглашен.

Это все, что сказал папа. После этого он снова уткнулся в книгу.

– А это отличная мысль, – признала мама и широко мне улыбнулась. Она очень старалась не казаться такой напряженной, но искры скепсиса проскакивали в ее глазах. Она мельком погладила отца по руке, потом взяла очередное письмо и вскрыла его.

Разговор на этом закончился, и я выбралась из гостиной. Но пошла на кухню, потому что оттуда было видно, какие машины сворачивают на нашу улицу. В детстве мы с Эмбер всегда сидели на разделочном столе и высматривали наших родственников, когда ждали их в гости.

Прошло десять минут, и из-за угла выехал «Роллс-Ройс». Я мгновенно бросилась в прихожую. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы первым Джеймса встретил отец, он наверняка будет смотреть на него неусыпным аргусовым оком.

Я открыла дверь еще до того, как Джеймс вышел из машины. На улице было свежо, и я переступала с ноги на ногу, чтобы согреться, но это не помогало. Я перестала прыгать, когда Джеймс появился в поле зрения. Он открыл деревянную калитку и поднял голову. Увидев меня, он едва заметно притормозил. Лишь на краткий миг замедлился его шаг, но потом он прошел через палисадник и поднялся на наше крыльцо, остановившись передо мной.

– Хей, – сказал он хрипловатым голосом.

Я бы так и обняла его за одно это жалкое слово. Было время, когда меня бесило, что он приветствует так всех подряд, но сейчас мне это слово показалось прямо-таки интимным. И почти нормальным человеческим словом.

– Доброе утро, – ответила я и открыла перед ним дверь. Кивнула, приглашая его войти.

Тот момент, когда он, слегка кашлянув, переступил порог нашего дома, показался мне безумно значительным. А Джеймс ведь и не знает, что он первый парень, которого я привожу к себе домой. Первый, кто значит для меня так много и кому я – даже теперь – доверяю настолько, что могу представить его родителям.

Вид Джеймса в нашей маленькой прихожей мне непривычен, но, с другой стороны, самой удивительно, почему я до сих пор так страшилась этого момента. Сейчас же это воспринималось совершенно естественным.

Джеймс был в сером пальто в сдержанную клетку, в черных брюках из какой-то мягкой ткани и в скромном шерстяном пуловере того же цвета. Его кожаные туфли тоже были черными. Светлые волосы с рыжеватым оттенком как всегда растрепаны и слегка вились, как будто он только что принял душ и высушил их на воздухе. Как бы мне хотелось дотронуться до них.

– Снимешь пальто? – спросила я вместо этого.

Джеймс рассеянно кивнул, осматриваясь. Взгляд его, как нарочно, остановился на позорных детских фотоснимках меня и Эмбер. На одном мы танцевали в саду, на другом срывали яблоки, а на третьем беззубо улыбались, сидя в лягушачьем бассейне у тети. Джеймс внимательно изучил их, пока стряхивал пальто с плеч.

Мне приходилось специально концентрироваться, чтобы не слишком явно на него пялиться. Оттого, что в последние недели я себе это строжайше запрещала, теперь это казалось особенно искусительным.

Я сосредоточилась на том, чтобы тщательно повесить в гардеробе его пальто, и потом направилась в гостиную. Джеймс последовал за мной, но перед тем, как открыть дверь, я быстро оглянулась и взглянула на него снизу вверх:

– Ты не вегетарианец?

Джеймс заморгал. Уголок его рта дрогнул, и он медленно покачал головой:

– Нет, не вегетарианец.

Я с облегчением вздохнула:

– Вот и хорошо.

Когда я нажала на ручку двери и мы с Джеймсом вошли в гостиную, желудок у меня нервно трепыхался.

– Мама, папа, это Джеймс, – представила я своего сопровождающего.

Джеймс шумно набрал в легкие воздуха перед тем, как подойти к моей маме и протянуть ей руку:

– Рад с вами познакомиться, миссис Белл.

– Привет, Джеймс, – сказала мама и тепло улыбнулась ему. – Называй меня просто Хелен.

От ее недавнего скепсиса не осталось и следа, и я уже раздумывала, то ли она такая выдающаяся актриса, то ли проявляет такую мягкость к Джеймсу, зная, как, должно быть, тяжело он пережил смерть матери, и жалея его.

– Понял, – выпалил Джеймс. – Хелен.

Папе не так хорошо удавалось скрыть свою подозрительность. Взгляд его был холодным и презрительным, и можно было ожидать, что он расплющит руку Джеймса, пожимая ее. Но Джеймс и бровью не повел.

К счастью, мама перебила этот неприятный момент.

– Мы были бы рады пригласить тебя пообедать с нами, Джеймс, – сказала мама. – Чтобы мы могли лучше познакомиться.

Я закрыла глаза и с трудом удержалась от того, чтобы стиснуть себе пальцами переносицу. Мне хотелось надеяться, что моя семья не слишком перегрузила Джеймса.

– С удовольствием, – ответил он, не помедлив ни секунды. – У меня нет никаких планов.

– Чудесно, – сказал папа без всякой дополнительной интонации.

После этого установилось мучительное молчание, и я поспешно схватила Джеймса за локоть, чтобы увлечь его вверх и вызволить на свободу. Правда, уже на лестнице я сообразила, что сделала только что: я же прикоснулась к Джеймсу, как будто в этом не было ничего особенного. Как будто мы постоянно это делаем, потому что мы близки друг другу.

И я быстро его отпустила.

– У меня там не прибрано и все такое, – заявила я, когда мы остановились перед дверью моей комнаты.

Джеймс отрицательно помотал головой:

– Ничего страшного. Ведь я же просто свалился тебе как снег на голову.

Я кивнула и открыла дверь. Пропустив Джеймса вперед, я вошла за ним следом. Было как-то странно находиться с ним в этой комнате, такой интимной и защищенной от всех посторонних. Я автоматически чувствую себя здесь расслабленно, но вместе с тем во мне была эта досадная неуверенность в том, что нам принесет этот разговор – и весь этот день.

Мои мысли перебил какой-то легкий шум.

Точнее говоря, хриплый смех.

Я обернулась к Джеймсу. Его смех звучал странно, как будто он уже целую вечность не находил ничего, над чем можно было бы посмеяться. Наткнувшись на мой удивленный взгляд, он сделал рукой жест, обводя всю мою комнату:

– Как же должна выглядеть эта комната в прибранном виде, если сейчас она считается неприбранной, а, Руби Белл?

Приятное тепло расползлось у меня в животе и потом распространилось по всему телу, и я поневоле улыбнулась.

Мне страшно нравилось видеть здесь Джеймса.

А видеть его смеющимся было настоящее счастье.

Меня окатило волной страстного желания. Эта волна гнала к нему, но я оставалась там, где была, и медленно захлопнула за нами дверь. От щелчка замка улыбка Джеймса угасла.

Какой-то момент мы просто стояли и смотрели друг на друга.

– Я очень сожалею о вчерашнем, – начала наконец я. Джеймс медленно покачал головой. – Следовало сказать тебе об этом раньше. Это…

– Руби, – тихо перебил он. – Ты не должна передо мной отчитываться.

Он был прав. Я это знала. И все же как бы мне хотелось повернуть время вспять, чтобы избежать такой ситуации, как вчера.

– Почему ты так быстро убежал? – осторожно спросила я.

Он тяжело сглотнул.

– Меня просто напрягла вся эта ситуация. Мы с Реном уже давно так не ругались.

– Я знаю, что дружба с Реном много значит для тебя, – тихо сказала я. – Мне очень жаль.

Джеймс подошел к письменному столу и провел пальцем по корешкам книг, которые лежали там стопкой всю последнюю неделю.

– Тебе не за что извиняться. И я пришел сюда, вообще-то, не для того, чтобы говорить с тобой про Рена.

– А про что же тогда? – прошептала я. Понятия не имею, куда подевался мой голос.

Он коротко взглянул на меня, потом снова стал сосредоточенно рассматривать хаос на моем письменном столе.

– Ты знаешь, отчего Рен так разъярился? – спросил он.

Я отрицательно помотала головой и сделала те два шага, которые были нужны для того, чтобы оказаться рядом с ним:

– Нет.

– Он разозлился, потому что решил – ты стала для меня важнее всего остального. Важнее нашей дружбы.

Джеймс сделал короткую паузу, прежде чем продолжить:

– И в этом он прав.

Джеймс все еще стоял у моего письменного стола. Он не смотрел на меня, когда произносил эти важные слова.

– Джеймс… – прошептала я.

Он повернулся ко мне. Я увидела в нем те же эмоции, какие завладели и мной.

В этот момент я почувствовала такую невероятную симпатию к нему, что пришлось отвернуться. Я осторожно подняла руку и отвела прядь спутанных волос со лба Джеймса. Потом приложила ладонь к его щеке. Кожа была такой теплой под моими пальцами, и, когда я пустила их странствовать по его телу, Джеймс перехватил их своей рукой.

Совсем недавно мы стояли так же. Я прикасалась к его щеке и, собрав все свое мужество, исповедовалась, что не хотела бы его потерять. Тогда он отвел мою руку от своего лица и отвернулся.

Сейчас все было совсем не так.

Джеймс крепко прижал мою ладонь и закрыл глаза. Когда я погладила теплую кожу большим пальцем, дрожь прошла по всему его телу. Он снова открыл глаза, и я перестала дышать.

– Я больше не хочу, чтобы между нами что-то стояло, Руби, – полушепотом сказал он.

Я едва смела дышать, потому что Джеймс был так близко. Его полные значения слова повисли в воздухе, и в эту секунду мне стало ясно, что я чувствую то же самое.

Я не хотела больше быть в разлуке с ним.

Я не могла больше сердиться или скорбеть.

Я хотела наконец снова ощущать то наслаждение, какое мы с Джеймсом дарили друг другу. Я хотела наконец снова говорить с ним, писать ему и делиться с ним своими страхами и тревогами.

Я хотела любить его.

Даже после двух месяцев всеохватывающая тоска по нему не исчезла. Напротив, она становилась все сильнее день ото дня. И не было против нее никакого средства.

– Я тоже, – прошептала я.

Он издал тихий отчаянный стон и в следующее мгновение прижал меня к себе. Тесно обвил руками, в то время как мои глаза защипало и слезы потекли по щекам. Джеймс бормотал что-то, погрузившись лицом в мои волосы. И, хотя я не понимала его лепет, в глубине души вполне осознавала значение произнесенных слов.

Джеймс

Я не знаю, как долго мы стояли так. В какой-то момент я прислонился полусидя к столешнице, а Руби привалилась ко мне. Сердце в груди билось так сильно, что я был уверен: она должна его слышать. Она обхватила меня за талию и зарылась лицом в мои ключицы. Слезы ее постепенно иссякли, но я все еще чувствовал на себе их влагу.

Я глубоко вдохнул и ощутил родной сладкий запах Руби. У меня не укладывалось в голове, что все это происходит в реальности. В эти секунды моя жизнь больше не была грудой обломков. Просто все ощущалось так, как надо. Я мог бы простоять там всю оставшуюся жизнь.

– Мне очень не хватало тебя, – пролепетал я через некоторое время, шевеля губами у ее лба. Я бы пустил их странствовать по всему телу, но запретил себе это. Я не буду никого целовать. Не сейчас, не сегодня. Я пришел сюда не для этого.

– Мне тебя тоже, – ответила она так же тихо, и сердце сделало большой скачок.

Я гладил спину Руби, сперва большим кругом, потом маленьким. Легкая ткань ее блузки была такой нежной на ощупь. И такой подходящей для нее.

– Я сожалею о том, что сказал, когда был здесь. Я ни в коем случае не хотел на тебя что-то взваливать.

У меня возникло такое чувство, что я непременно должен это повторить.

– Мне тоже очень жаль. Нельзя быть такой подлой.

Я тут же отрицательно помотал головой:

– Это было не подло. То, что ты сказала, было правильно. Я не должен быть тебе обузой. Так отношения не работают, – ответил я.

При слове «отношения» Руби подняла голову и немного отстранилась. Ее чуткий взгляд был устремлен на меня, и следующие слова вырвались сами собой:

– Это так… Когда я тебя вижу, кажется, что все в моей жизни идет правильно. Мне кажется, будто я дома – по-настоящему дома, я имею в виду. Я так себя никогда не чувствовал, Руби. Ни с кем. Ты даешь мне чувство, что я не один. А это то, чего мне не хватало больше всего. Этого чувства… быть цельным.

Руби прерывисто вздохнула.

– Я даже не знаю, имеет ли это вообще смысл, – добавил я.

– Это имеет смысл, – ответила Руби. – Конечно же, это имеет смысл.

– Я не хотел бы, чтобы ты чувствовала себя под давлением.

Руби разглядывала мое лицо. Я был уверен, что щеки у меня такие же пунцовые, как и у нее. Мне стало жарко, и я тоже боролся со слезами. Но Руби смотрела на меня не так, будто находила ситуацию глупой.

Наоборот, ее зеленые глаза излучали тепло, которое пронизывало до мозга костей. Она смотрела прямо в душу, и я знал, что она все понимает.

Такова уж Руби: находит решения для самых трудных задач. Она находит смысл, где его, собственно, вообще нет. И теперь она находит во мне что-то такое, что заставляет ее обвивать меня руками.

– Я этого не сделаю, – прошептала она. – Теперь больше никогда.

В следующий момент она привстала на цыпочки. На один удар сердца заглянула мне в глаза. И потом поцеловала меня.

Какой-то момент я вообще не знал, что со мной творится, и вцепился одной рукой в край письменного стола, в то время как мои пальцы сами собой крепче вонзились в ее спину.

Руби придвинулась еще ближе, пока между нами вообще не осталось никакого промежутка.

Совсем не для этого я шел сюда. Но вот она целует меня, и ее руки на моем теле, и ее близость сводит с ума…

– Джеймс? – Руби слегка отстранилась и смотрела на меня неуверенно. Только в этот момент мне стало ясно, что я был настолько потрясен этой ситуацией, что не ответил на ее поцелуй.

– Я…

Глаза Руби вдруг расширились, и она отдалилась от меня. Тяжело сглотнула и помотала головой:

– Извини. Я думала… Мне не следовало…

– Руби, – выдавил я. Очнувшись от своего оцепенения, я снова притянул ее к себе обеими руками. Потом наклонился к ней, прогнал из головы все мысли и целовал девушку, которую люблю, впервые за последние два месяца.

Я просунул руку под ее затылок, а другой рукой обнимал ее за талию, чтобы крепче притянуть к себе. Руби простонала у меня во рту.

О боже.

Как же мне этого не хватало.

Ее движений. Ее красивых губ. Ее легкого стона, когда соприкоснулись наши языки.

Я гладил ее затылок, ниже до шеи. Кожа у нее была такая мягкая и теплая. Мне хотелось целовать ее всю. Руби тяжело дышала, как будто у нее были те же мысли.

Этот звук вырвал меня из транса. Тяжело дыша, я отодвинулся от нее.

Хотя мы были сейчас так близки, как не были уже очень давно, к большему мы не готовы. По-прежнему оставалась граница, которую нельзя преодолеть с ходу, и Руби спрятала лицо у меня на шее, и я знал, что она думает о том же самом.

Я гладил ее спину – секунды, минуты, часы. Казалось, что в этот момент существуем только мы вдвоем. Только мы на целом свете.

Не знаю, сколько мы так стояли, но когда, наконец, разомкнулись, казалось, что прошла вечность.

Мы посмотрели друг на друга и улыбнулись. Руби разгладила челку, а я свой пуловер. Было очевидно: мы оба не знаем, что делать дальше.

Я откашлялся:

– Мне надо…

– Как дела… – в тот же момент начала Руби, и мы оба тихо рассмеялись.

– Говори ты первая, – сказал я.

Руби улыбнулась:

– Я хотела спросить, как дела у Лидии. Вчера вечером я ее не видела.

– У нее все хорошо. Время от времени еще случаются приступы тошноты, поэтому она пропустила вчерашний вечер.

Руби озабоченно наморщила лоб:

– А все остальное в порядке, ведь так?

Я кивнул:

– Да, пожалуй, все нормально.

Как приятно было сознавать, что при Руби не нужно следить за речью и можно говорить все как есть. Она знает все наши тайны, и нет ничего, что я не мог бы с ней обсуждать. Даже не знаю, стоит ли мне ей когда-нибудь показывать, как много это значит.

Неожиданно Руби схватила меня за руку и потянула к кровати. Желудок нервно подпрыгнул, потому что какое-то время я вообще не понимал, что бы это могло значить. Но Руби уселась на кровать скрестив ноги и указала на место рядом с собой. Во мне заиграло чувство разочарования и одновременно облегчения, и я сел рядом с ней.

– Как у тебя дела с ответом из Оксфорда? – спросила она.

Тепло внутри сменилось на ледяной холод. Я взглянул на Руби с испугом.

– О’кей, это, пожалуй, и было ответом на мой вопрос, – сказала она и одарила понимающей улыбкой.

– Ты же знаешь, как я отношусь к Оксфорду.

– Звучит так, будто у тебя особые отношения с университетом.

Я поднял бровь:

– Кто бы говорил. Думаешь, я не заметил, как ты изрисовала сердечками распечатанный ответ из Оксфорда? – сказал я, указывая на ее настенную доску над письменным столом.

Руби уставилась на меня, застигнутая с поличными. И потом улыбнулась:

– Ну хорошо. Застукал. Но ты так и не ответил на вопрос.

Я немного подумал.

– Я в восторге, что ты радуешься положительному ответу. Просто порадуйся за нас обоих, – ответил я как можно более дипломатично.

Руби закатила глаза. Прежде чем я среагировал, она схватила одну из подушек и влепила мне ею по голове. В первый момент я лишь растерянно заморгал, но потом быстро обернулся к ней:

– Так всегда делает Лидия. Ей я не могу дать сдачи из страха навредить. Но уж с тобой-то… – и я тут же схватил подушку и швырнул ее в Руби. – С тобой другое дело.

Она среагировала быстрее, чем я мог ожидать. Схватив эту подушку, она ударила меня ею два раза подряд. Третьего удара я не допустил, крепко удержав ее запястье.

Щеки Руби раскраснелись, дыхание участилось, а волосы растрепались. Все во мне так и взывало наклониться к ней и целовать.

Я быстро отпустил ее. Откашлялся и отсел подальше.

– Но ты примешь приглашение Оксфорда? – спросила Руби после паузы.

Я кивнул:

– Да. А тебя и спрашивать не нужно, так?

Я рискнул взглянуть на нее, когда жар, душивший изнутри, немного схлынул. Руби смотрела на меня ласково, и хотя было заметно, что она себя сдерживает, я понял, как она рада мне.

– Разумеется, я приму приглашение. – Она помедлила. – Я, правда, задумываюсь, что делать, если мне не дадут стипендию. Я уже собрала всю информацию о возможностях поддержки, но на эти программы каждый год подают заявки так много студентов, поэтому я не знаю, велики ли мои шансы. Без поддержки я не смогу позволить себе учебу. – Было прямо-таки больно видеть, как радость уходит из ее глаз, сменяясь страхом. – И тогда даже не знаю, что я буду делать.

– Я не сомневаюсь, что шансы у тебя хорошие, – уверенно сказал я.

– В любом случае я буду бороться до конца, – решительно сказала она, и в этот момент у меня не было сомнений, что Руби сможет всё, за что ни возьмется.

– Мама всегда прилагала усилия к тому, чтобы «Бофорт» ежегодно поддерживал разные проекты. Наверняка среди них есть и стипендии. Я разузнаю, если хочешь, – осторожно предложил я Руби. Появился страх перейти границу дозволенного. Надеюсь, что этого не произошло.

Руби помедлила, но я с облегчением увидел, что выглядит она скорее задумчиво и вовсе не находит мое предложение наглым.

– Да, было бы круто, – сказала она, наконец. – А как обстановка у вас дома?

Взгляд ее стал совсем мягким, когда я заговорил о маме, поэтому меня не удивила внезапная смена темы.

Я немного подумал, прежде чем что-то ответить.

– С Лидией все хорошо, а отец… есть отец. Я мало его вижу, и с самого декабря мы почти не разговаривали.

– Звучит не очень хорошо, – пробормотала Руби.

Теперь я пожал плечами:

– Так лучше. Я все еще злюсь на него. Ни я, ни Лидия никогда не забудем, что он не сказал нам о том, что случилось с мамой.

– Я никогда не дралась, но думаю, что тоже набросилась бы на него.

Представив эту сцену, я не мог сдержать ухмылку. К сожалению, это длилось недолго.

– Меня злит, как он обращается с Лидией, – сказал я со всей серьезностью. – Как раз сейчас, когда на нее навалилось столько разных проблем.

– А что он делает? – спросила она, нахмурившись.

– Отец постоянно дает понять, что она дура, и это зверски бесит. А то, что Оксфорд одобрил ее поступление, он не хочет даже принять во внимание.

Руби скривила рот:

– Все, что ты о нем рассказываешь, просто бесит. Неудивительно, что ты рад, когда его нет дома.

Обычно я ненавижу такие разговоры. Как правило, я меняю тему или ухожу от нее, но с Руби получается так естественно – сидеть на кровати и разговаривать о проблемах моей семьи.

Я думаю, к такому бы я привык.

– О чем ты думаешь? – вдруг спросила Руби.

Я только помотал головой. В горле застрял комок, как я ни старался подать голос, не получалось.

– Джеймс? – неуверенно окликнула Руби.

– Я просто рад, что мне можно быть здесь, – хрипло ответил я.

В следующий момент Руби подобралась ближе. Она положила свою ладонь на мою, и мы сплелись пальцами.

– Я тоже рада, что ты здесь, – прошептала она, и все мое тело залило теплом.

– Я отсюда не уйду так быстро, – заявил я, взглянув на наши сплетенные руки. – Поэтому настройся на это.

Руби

У нас с Джеймсом было еще минут десять покоя перед тем, как Эмбер преувеличенно громко постучалась в дверь и принесла нам снизу кексы, с которыми послала ее мама. Джеймс спрыгнул с кровати, словно укушенный тарантулом. Когда моя сестра снова уходила, она с многозначительным взглядом оставила дверь нараспашку, в ответ на что я лишь закатила глаза. Ведь мы с Джеймсом всего лишь разговаривали, а не набросились друг на друга голые.

Если мама всерьез так думает, то… я тогда не знаю, как и быть.

Джеймс, неуверенно топтавшийся посреди комнаты, указал на книги, которые лежали на столе:

– Сколько времени тебе надо на то, чтобы проработать их? – спросил он.

Я вздохнула:

– Вообще-то, мне давно надо было их прочитать. Я затянула с этим из-за подготовки вчерашнего вечера.

– О’кей, – пробормотал Джеймс и взял со стола «Утилитаризм» Дж. Ст. Милля. – Здесь всего-то чуть больше сотни страниц, и я ее уже прочитал. Мы могли бы поработать вместе, если хочешь.

Я заморгала:

– И тебе охота заниматься со мной школьной программой?

– Конечно, – сказал он и указал мне на письменный стол. – У тебя найдется второй стул?

Я так растерялась, что не могла найти подходящих слов.

В конце концов я кивнула и сползла с кровати:

– Сейчас принесу. Никуда не уходи.

Я кинулась в комнату Эмбер. Она сидела на полу около кровати, опершись на нее спиной и держа на коленях ноутбук. Взглянув на меня, она ухмыльнулась и вынула наушники.

– Ну ка-а-ак? – спросила она врастяжку. Судя по всему, нашу утреннюю дискуссию она мысленно завершила – или просто слишком изнемогала от любопытства, чтобы повести себя со мной в этот момент холодно и отстраненно.

– Можно мне взять у тебя стул на время? – спросила я.

Ухмылка Эмбер стала еще шире:

– Разумеется, ты можешь взять стул на время.

Я проигнорировала ее двусмысленный тон и потащила стул к себе в комнату. Джеймс к этому времени уже сидел за моим столом, а «Утилитаризм» лежал перед ним раскрытым.

– Ты точно уверен, что хочешь проработать со мной эту книгу? – спросила я, усаживаясь рядом с ним.

Он взглянул на меня, и губы его растянулись в улыбке:

– Я хочу делать с тобой все, что ты мне только позволишь, Руби. – Почти в тот же момент, как он это произнес, он поморщился. – Как-то… фальшиво звучит.

Лицо у Джеймса покрылось румянцем, мои щеки тоже наливались теплом. Я отвела взгляд и перелистнула книгу на первую страницу.

– Дать тебе блокнот?

Джеймс тотчас кивнул:

– Да. Спасибо.

И за следующие два часа мы и впрямь прошли вместе весь «Утилитаризм». Правда, поначалу дело шло туго, я не могла сосредоточиться – во-первых, оттого что Джеймс сидел рядом, а во-вторых, потому что мысли путались в голове, но через некоторое время я начала понимать теорию и сформировала собственное мнение по этой теме. Мы с Джеймсом обсуждали и тезисы других авторов, и я снова не могла не отметить, какой он молодец. Хотя ему и не хотелось учиться в Оксфорде, но я думаю, что, когда Джеймс приступит к учебе, он еще всем покажет.

Когда мы управились и я цветным маркером пометила последнее ключевое слово в моем новом блокноте, мне осталось только откинуться на спинку стула со вздохом облегчения.

– И что теперь? – спросил Джеймс.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, когда голова полностью забита, надо на что-нибудь отвлечься, прежде чем продолжить, – объяснил он.

– И что ты в таком случае делаешь? – с любопытством спросила я. Как странно, что я знаю самые сокровенные тайны Джеймса, но почти совсем ничего не знаю о его повседневной жизни.

– Чаще всего занимаюсь спортом. – Джеймс подвигал плечами. – Иногда смотрю какие-нибудь видео от трэвел-блогеров.

Поскольку я ничего не ответила, он многозначительно посмотрел на меня:

– У тебя ведь тоже наверняка есть какой-то способ освободить голову.

Я немного помедлила.

– Да, есть. Но это очень необычно. Только не смейся надо мной.

Уголки губ Джеймса дрогнули:

– Я просто в нетерпении, что ты мне скажешь.

– Ты должен пообещать, Джеймс.

Джеймс поднял вверх два пальца в знак клятвы и кивнул.

Тогда я взяла ноутбук и открыла в браузере избранное. Я зашла в папку развлечений и кликнула там на первое попавшееся видео.

На экране возникла девушка-блондинка, прошептавшая приветствие. Видео началось с того, что она раскрыла пакет и медленно разгладила бумагу, в которую были завернуты отдельные предметы. Я рискнула глянуть на Джеймса, я-то знала это видео наизусть. А он смотрел то на экран, то на меня.

– Что за чертовщина? Почему она говорит так тихо? – Его взгляд снова вернулся к экрану. Девушка в это время царапала длинными ногтями губку. – Зачем она это делает?

– Это АСМР-видео.

Лицо Джеймса выражало вопрос.

– Это такой интернет-феномен, – пояснила я. – Я даже не знаю, как это описать. Это видео, в которых люди тихо говорят и производят определенные шумы – например, шорох.

– Но для чего? – Его растерянность была даже милой. Я его таким еще не видела.

– Это должно успокаивать, – объяснила я. – После этого мозг как бы перезагружается.

– То есть ты смотришь это для расслабления? – скептически переспросил он.

Я кивнула:

– У меня в мозгах начинается что-то вроде мурашек. Иногда я смотрю видео, чтобы заснуть.

Джеймс улыбнулся.

– Я думаю, на это надо как следует подсесть, чтобы оно срабатывало. Мне-то сейчас это кажется слишком глупым, чтобы еще и спровоцировать мурашки. Это… и впрямь немного странно.

– Таких видео сотни, – сказала я и кликнула на следующий фаворит в моем списке. Теперь на экране появился врач, который тихо давал указания пациентке, чтобы она подняла руку и закрыла глаза.

Прошло совсем немного времени, и мурашки побежали у меня по коже.

Джеймс помотал головой:

– Это завораживает. Совершенно дурацким образом.

– А ты посмотри вечером одно такое перед тем, как заснуть. И потом скажешь, сработало или нет, – сказала я со знающей улыбкой.

– Было бы круто, если бы подействовало. Я уже несколько недель плохо сплю.

Улыбка съехала у меня с лица. Вообще-то я не собиралась портить никому настроение, но, когда он это сказал, я уже не могла через себя перешагнуть. Я поневоле стала задавать вопросы, хотя они были грустными.

– Это из-за твоей мамы? – осторожно спросила я.

Джеймс задержал дыхание. Он замер на мгновение, потом громко выдохнул и наконец кивнул:

– Да… она мне иногда снится.

– Хочешь рассказать?

Врач на видео все еще продолжал обследования, и я нажала на клавишу пробела, чтобы остановить запись.

Джеймс молчал, словно подыскивая нужные слова. Я снова осторожно взяла его руку, как перед тем, как Эмбер нас перебила. Джеймс повернул кисть ладонью вверх, и наши пальцы сплелись.

– Я и подумать не мог, каково это будет, – начал он.

– Что ты имеешь в виду? – тихо спросила я.

Он сглотнул:

– Без мамы.

Я сжала его ладонь, чтобы побудить говорить дальше. И он продолжил.

Он стал рассказывать о двух последних месяцах. Вначале запинаясь, потом более бегло. Джеймс рассказывал мне о своей вине перед матерью, потому что у него было такое чувство, будто он скорбел по ней не по-настоящему. О страхе за Лидию, который сопровождал его каждый день, когда он просыпался и когда ложился спать. О переговорах в компании «Бофорт», на которых Джеймс чувствовал себя так, будто душа его отделилась от тела и он смотрел на все происходящее со стороны. Он рассказал мне, что его отец запретил ему и Лидии навещать их тетю Офелию. Что Лидии уже срочно нужно присматривать себе акушерку, но она боится, что ее тайна раскроется. И что ему жаль, что в последние месяцы он пренебрегал друзьями.

Мы весь день просидели у меня в комнате и разговаривали. Не только о семье Джеймса, но и обо всем на свете. Про школу, про блог Эмбер, про мой разговор с Элис Кэмпбелл накануне вечером, который я до сих пор не могла осознать.

Вскоре после пяти часов папа позвонил мне на мобильный. Он предпочитал такой метод, вместо того чтобы – как мама – кричать на весь дом или посылать за мной Эмбер.

– Обед готов, – сказала я.

Рука об руку мы пошли к двери. Как раз когда я хотела ее открыть, Джеймс удержал меня.

– Спасибо, – шепнул он.

И мне незачем было спрашивать за что.

22

Джеймс

Паста болоньезе мистера Белла была фантастической.

Спагетти были al dente, а в сочетании с разными приправами, томатом и чесноком, да еще с добавкой красного вина в соусе, оказалось так вкусно, что я не смог сдержать стона удовольствия.

Когда я проглотил первый кусочек, на меня были устремлены четыре пары глаз. Все семейство Руби смотрело на меня. Особенно нервировал взгляд мистера Белла. С той минуты, как я неправильно положил на стол приборы, он не сводил с меня сощуренных глаз, словно подкарауливал следующий мой промах, который показал бы ему, что я недостаточно хорош для его дочери. Притом что я совершенно точно знал, как должны лежать приборы. У нас дома то и дело проходят деловые обеды и ужины, на которых подле тарелок выкладывают по три разных прибора. То, что я взялся здесь не за те, объяснялось не тем, что я такой дурак, а моим волнением.

Я откашлялся, сел прямо и сказал с полным убеждением:

– Это лучшее болоньезе, какое мне приходилось когда-нибудь есть.

Мать Руби улыбнулась. Эмбер пробормотала, прикрыв рот рукой, что-то вроде «подхалима». Правда, лицо мистера Белла стало после этого чуточку приветливее. Теперь я видел, что Руби и Эмбер однозначно унаследовали глаза от него.

– Джеймс, – сказала миссис Белл – Хелен, как я мысленно поправил себя, – когда я как раз набил рот очередной порцией пасты. – А ты уже знаешь, что будешь делать после школы?

Я автоматически оцепенел. Но потом увидел полный ожидания взгляд Руби и вспомнил, что эти люди – семья, и мне незачем притворяться перед ними.

– Я получил одобрение из Оксфорда, – помедлив, ответил я без обычной твердости в голосе. – И теперь я один из совладельцев компании «Бофорт».

– И ты хочешь заниматься этим всегда? – продолжала расспрашивать Хелен.

О’кей. Может, я и не должен перед ними притворяться, но я и не могу выложить перед этими – считай что посторонними – людьми всю мою подноготную. Это попросту не нужно. Я медленно прожевал пасту и сделал вид, что задумался, чтобы не отвечать сразу.

– Руби уже давно знала, что хочет в Оксфорд. И мне просто любопытно, для всех ли учеников Макстон-холла дело обстоит так же, – добавила она и улыбнулась дочери, которая сидела слева от меня и беспокойно ерзала на стуле.

Я сглотнул и выпил воды.

– Не все такие, как Руби, могу вас заверить.

– Что это значит? – возмущенно спросила Руби.

– Я не знаю больше никого, кто бы так стремился в Оксфорд, как ты. Я и мои друзья тоже туда готовились, но я уверен, что никто не пахал так, как ты. – Я призадумался, не слишком ли это смахивало на то, что я хотел подольститься к ее семье, нахваливая перед ними Руби. – Но может быть и так, что я говорю немного предвзято.

Тут все за столом засмеялись. Кажется, их это развеселило. Я наморщил лоб. Все, что я сказал, было абсолютно честно. Вот уж не подумал бы, что над этим можно смеяться. Какое-то непривычное чувство разрасталось внутри, и я поддел на вилку следующую порцию пасты, чтобы вытеснить это ощущение.

После обеда я помогал убирать со стола. Дома я бы никогда не стал это делать – для этого у нас есть прислуга, – но здесь все делали это как само собой разумеющееся, и я не медлил ни секунды.

Кроме того, мне действительно хотелось понравиться родителям Руби.

Я могу понять, почему они воспринимали меня скептически. Я бы на их месте был таким же.

– Вы вдвоем еще побудете с нами в гостиной? – спросила Хелен, когда мы управились. – Или тебе надо домой, Джеймс?

Я отрицательно помотал головой:

– Нет. Нет, мне не надо домой.

– Если они будут задавать вопросы, на которые тебе не хочется отвечать, то просто ничего не говори, – шепнула мне на ухо Руби, когда мы следовали за ее матерью из кухни на некотором расстоянии. – Жаль, что сейчас было так неловко.

– Да все о’кей, – так же тихо ответил я. – Даже не думай об этом. Мне нравятся твои родители. И Эмбер тоже.

На губах у Руби показалась улыбка. Больше всего мне хотелось взять ее за руку или как-то иначе прикоснуться к ней, но в этот момент мы вошли в гостиную, где уже уютно устроилась вся семья.

Мне бросилось в глаза, какой просторной казалась эта комната и как минималистично она обставлена. В отличие от комнаты Руби она была не заставлена, а имела много свободного места. Я понял, почему это было необходимо, когда мистер Белл маневрировал в своем кресле-каталке, пока не поставил его вровень с диваном. После этого он взял в руки что-то вроде пульта управления, и диван поднялся на высоту сиденья его каталки. Мистер Белл перебрался с одного сиденья на другое. Когда он увидел, что я наблюдаю за его действиями, у меня возникло желание отвести взгляд, но я устоял против этого импульса. Он не должен думать, что мне неприятно на него смотреть; в конце концов, это для него совершенно нормальное дело. И я удержал свой взгляд и указал на диван, который снова начал опускаться.

– Никогда еще такого не видел, – честно сказал я. – Это встроено в диван или?..

Мистер Белл кивнул. Даже если мой вопрос удивил его, он не подал виду.

– Точнее говоря, под диваном.

Эмбер упала на диван рядом с отцом. Она мельком приникла к его плечу, и тут по лицу мужчины расползлось нежное выражение, которое смягчило всю его мимику. Вот как выглядит отец, который видит в своем ребенке не партнера по бизнесу, которого он может превратить в инструмент для своих целей.

– Садитесь, – сказала Хелен. Я нерешительно повернулся к Хелен, которая избавила меня от выбора, указав на кресло напротив дивана. Сама же она села рядом с Эмбер.

– Джеймс, а ты когда-нибудь играл в дженгу? – неожиданно спросила Эмбер, когда мама выложила на середину стола в гостиной эту игру, которая выглядела просто набором деревянных брусков.

Я скептически ответил:

– Нет.

Эмбер раскрыла рот от изумления:

– О’кей. Это… – она откашлялась. – Даже не знаю, как к этому отнестись.

Я пожал плечами:

– Сорри.

– В этом нет ничего странного, – встряла Руби и бросила на Эмбер взгляд, отчетливо говорящий, что лучше бы та помолчала.

– Вот именно, – поддакнула Хелен. – Это детская игра.

Мистер Белл фыркнул:

– Легко тебе говорить, ты всегда выигрываешь.

– Что за чепуха. – Она обнадеживающе улыбнулась мне и указала на башню, которую только что выстроила из этих брусков: – Мы должны вытягивать из этой башни по очереди по одному брусочку и снова класть его сверху. При вытягивании можно использовать только одну руку, и в каждом ряду должен оставаться хотя бы один кирпичик.

Я кивнул:

– Все понял.

– И самое крутое в этой игре, – продолжила она, глядя при этом на своего мужа, – что всегда есть несколько выигравших и только один проигравший.

– Это не так, – возразила Руби. – Если оглянуться на последние восемнадцать лет, то мы все проиграли, потому что у мамы башня не рухнула ни разу.

Хелен в ответ только улыбнулась, и в этот момент я понял, что мне не следует обманываться ее сердечной манерой поведения.

Началась игра. Моя очередь была сразу после Хелен, и я вытянул маленький брусок сбоку, после ходил мистер Белл, потом Эмбер и в заключение Руби. Когда очередь снова дошла до меня, башня рухнула. Я испуганно отшатнулся, когда деревянные брусочки попадали во все стороны.

– Не обижайся, Джеймс, но игрок из тебя плохой, – сказала Эмбер.

– Ему надо хоть чуточку потренироваться, – в словах Руби было куда больше уверенности, чем во мне.

На следующем круге я продержался дольше, но и на сей раз именно я был тем игроком, который развалил башню. И в третьем круге тоже. Правда, Эмбер и мистер Белл этому радовались, хотя бы это меня утешало. Четвертый круг прошел уже лучше. Я попытался скопировать технику Хелен, и, кажется, действительно весь фокус заключался в том, чтобы задействовать только кончики пальцев, а не всю кисть. Поэтому я не торопился, хотя чувствовал на себе взгляды всех четверых. Я старался вытягивать блок как можно медленнее, и на сей раз это сработало.

К концу игры башня была уже такой шаткой, что Руби отчаянно помотала головой, когда очередь дошла до нее. С порозовевшими щеками и сосредоточенным взглядом она вытянула деревяшку. Когда Руби откинулась назад, башня качалась туда и сюда, и мы все смотрели на нее как зачарованные. Когда качание прекратилось и башня осталась стоять, я с облегчением вздохнул. Руби услышала это и взглянула на меня поверх башни. Я никогда не забуду улыбку, которая осветила ее лицо. В самом деле, никогда. Эта улыбка наполнила все мое существо. На какой-то момент я попал в плен ее красоты, поэтому даже не заметил, как Хелен протянула руку и…

Башня с грохотом рухнула. Эмбер вскочила с победным воплем, показывая на мать пальцем:

– Ага!

– Это Джеймс довел маму до проигрыша! – воскликнула Руби и захлопала в ладоши.

Мистер Белл тоже тихонько смеялся, весело глядя на жену.

– Я думаю, нам надо все заново перепроверить, – сказала Хелен и посмотрела на меня. И потом кивнула в сторону рассыпавшихся брусочков: – Помоги сложить пирамиду, Джеймс.

Эта семья очаровала меня. Их воодушевление заразительно, и благодаря ему я чувствовал себя так непринужденно, как мне уже давно не доводилось.

– С удовольствием, Хелен, – ответил я с опозданием и поднялся, чтобы строить башню. Блок за блоком, брусок за бруском. В точности как у нас с Руби. И во всем остальном.

23

Руби

Еще никогда я так взволнованно не ждала понедельника. Поездка на школьном автобусе показалась мне вдвое длиннее, чем обычно, и хотя я всегда получаю от нее удовольствие, в это утро я не могла усидеть на месте. Когда мы преодолели последние метры до школы и автобус, наконец, остановился, я напомнила себе о том, что надо взять себя в руки.

Это обыкновенный школьный день.

Все как всегда.

Эй, пульс, притормози.

Из автобуса я вышла последней. И, когда спускалась по ступенькам, увидела его.

Джеймс стоял, привалившись к ограде спортплощадки, прямо напротив остановки. Улыбка, с какой он смотрел на меня, была чуть ли не робкой, хотя поза его не производила такого впечатления. Я вспомнила одно утро больше трех месяцев назад, когда он удивил так же. Тогда мы были на вечеринке у Сирила, и он хотел оградить нас от любопытных учеников, чтобы они не донимали меня дурацкими вопросами.

На сей раз он не ждал, когда я поравняюсь с ним, а пошел мне навстречу. Улыбка не сходила с его лица – даже наоборот. Еще вчера вечером мне бросилось в глаза, как часто и как искренне он улыбался, когда играл с моей семьей. Я с трудом могла поверить, что это тот самый парень, который в декабре лежал у меня в объятиях весь в слезах. Как приятно было видеть его таким.

– Привет, – поздоровалась я и пригладила челку. Было ветрено, и я боялась, что волосы торчат во все стороны. Но Джеймс все равно смотрел на меня так, будто я – самое лучшее, что с ним когда-либо случалось.

– Доброе утро. – Он поднял руку и заправил мне за ухо выбившуюся прядку. Он стоял так близко, что я ощущала его запах. Такой родной. Теплый. Немного медовый. Когда-нибудь я непременно должна его спросить, какой парфюм он использует.

– Идем? – сказал он, кивнув в сторону главного входа.

Сердце подпрыгнуло. Все это было так ново и волнующе – хотя однажды он уже встречал меня и провожал до класса.

– Да, – ответила я и на секунду задумалась, не взять ли мне его за руку. Понятия не имею, можно ли. И как это подействует на остальных. Но Джеймс сам повел меня за руку. Мурашки пробежали по всему телу.

– Так нормально? – спросил он.

– Более чем, – ответила я и сжала его руку.

Мы пошли в сторону Бойд-холла. На пути мне почти не попадалось людей, которых бы я знала – но все они знали Джеймса. И каждого, казалось, интересовал тот факт, что он держит меня за руку. Я слышала, как некоторые перешептывались, головы поворачивались в нашу сторону. На какой-то момент я оробела и почувствовала тошноту. Я покосилась на Джеймса – и это чувство слегка притихло.

Потому что Джеймс выглядел так, будто было совершенно естественно идти по школьному двору, держась со мной за ручку.

– Я, кстати, хочу пригласить тебя на свидание, – шепнул он, когда мы уже подошли к Бойд-холлу.

Я подавила улыбку, которая собралась было растянуться до ушей. С наигранным равнодушием я подняла бровь:

– Ах да?

Джеймс кивнул:

– Угу. В следующую субботу. Если у тебя есть время.

Я сделала вид, что мне надо подумать, и Джеймс начал ухмыляться:

– Ты подвергаешь меня пытке, Руби Белл.

Теперь улыбалась уже я.

– Я бы с удовольствием сходила с тобой куда-нибудь, Джеймс Бофорт, – сказала я, глядя ему при этом в глаза, чтобы он знал, насколько серьезно сейчас то, что я говорю.

Когда мы вошли в вестибюль, он шепнул:

– Я надеялся, что ты это скажешь.

После собрания Джеймс проводил меня до моего класса. Мы подошли к двери в тот момент, когда за нами в коридор вошли Алистер, Сирил и Рен. Рен бросил взгляд на наши сомкнутые руки, развернулся и скрылся из виду. Я заметила, как Джеймс оцепенел, и хотела отпустить его руку, но он сжал мою ладонь еще крепче.

– Завтра в два, – сказал Алистер и мельком улыбнулся мне.

От Сирила тоже достался сдержанный кивок. Я так же кивнула в ответ. Я не забыла, что он сказал в декабре и как больно его слова меня тогда задели.

Если Джеймс с ним дружит, это его дело. Но это не значит, что он должен нравиться и мне тоже.

– Завтра, – ответил Джеймс, тон его был спокойным и лишенным всяких эмоций.

– Значит ли это, что ты теперь не так уж безнадежно занят? – спросил Алистер, не сводя глаз с наших сцепленных рук.

Джеймс поднял свободную руку и показал своему другу средний палец. Потом повернулся ко мне:

– Увидимся позже.

Это звучало скорее как вопрос, а не как утверждение, и я кивнула.

– Пока, – шепнул он и провел по тыльной стороне моей ладони большим пальцем.

Одно легкое прикосновение вызвало у меня мурашки по всему телу.

– Пока.

Он отпустил мою руку и направился к тому классу, в котором у него и его друзей начинались занятия. Сирил и Алистер пошли за ним, а я смотрела им вслед, пока Джеймс не оглянулся и не улыбнулся. Мне пора было идти в класс, а я стояла как в землю вкопанная.

Если вспомнить, как у нас все начиналось, то невозможно поверить, до чего мы дошли: ходить по школе, держась за ручку, у всех на глазах.

Но осознавать это было приятно.

Более того: все казалось очень правильным.

– Куда бы я сегодня ни пришла, – сказала Лин во второй половине дня, плюхаясь рядом со мной на один из стульев, которые мы выставили в кружок, – единственной темой для разговоров были ты и Джеймс.

Я испуганно взглянула на дверь, но она по-прежнему была закрыта. Кроме нас двоих в помещении для групповых занятий пока никого не было.

– Что, правда?

Лин кивнула:

– Да. А когда я на перемене пошла взять себе кофе, в столовой почти каждый говорил об этом.

Я почувствовала некоторую неловкость, но решила не поддаваться этой тревоге. Было ясно, что я могу окончательно забыть о своем плаще-невидимке, раз уж расхаживаю по школе за ручку с Джеймсом Бофортом. С начала учебного года и без того произошло много перемен, поэтому мне стало безразлично, знают ли меня люди и судачат ли о нас. По крайней мере, почти.

– Я, кстати, лопаюсь от любопытства, – добавила Лин.

– Прости, что ничего тебе не рассказала, – извинилась я. – Но я еще толком не знаю, что, собственно, произошло. Он приехал ко мне домой, и… – Я позволила себе легкую улыбку. – Все было круто.

– Вы поговорили? Обо всем?

Я кивнула:

– Да. Это было по-настоящему тяжело. И я до сих пор не верю, что мы можем делать вид, будто ничего не случилось. Но… – Я медленно вдохнула и снова выдохнула. – У меня все равно откуда-то есть надежда, что у нас получится.

Между мной и Джеймсом далеко еще не все в порядке. Слишком многое произошло, и слишком много страха, что он снова может меня ранить. Однако вчера я чувствовала себя просто счастливой – и этого чувства мне хотелось бы держаться, пока есть такая возможность.

Лин вздохнула:

– Звучит неплохо. Я за тебя рада, вот честно, Руби.

Ее грустный тон поставил меня в тупик. Потом я вспомнила о том, что Лин в пятницу вечером отправилась с остальными в паб, чтобы там поговорить с Сирилом. Я тут же почувствовала укол совести. Из-за того, что у меня так много всего произошло и я забыла расспросить ее про субботу.

– Есть какие-то новости? – осторожно спросила я.

Лин сжала губы. Какое-то время казалось, что она хочет забраковать эту тему, но потом она порывисто вздохнула:

– Да. Есть такая новость: отныне я могу сконцентрироваться только на Оксфорде.

Я с сочувствием посмотрела на нее:

– Что произошло?

Она пожала плечами:

– Сирил порвал со мной.

Я сделала резкой вдох:

– Черт.

– Все было так, как я и предполагала. Он влюблен в Лидию, – тихо продолжала она. – И у него появилась надежда на ее счет.

– Это он тебе так сказал? – недоверчиво спросила я.

Она медленно кивнула:

– Причем однозначно да.

– Мне очень жаль, Лин. Если я могу для тебя что-нибудь сделать…

– Нет, но спасибо. Я думаю, хорошо, что он наконец признался. А то бы я бегала за ним до самого Оксфорда, и это помешало бы мне учиться там. Я просто придавала этому слишком много значения.

Я нерешительно положила ладонь ей на спину.

– Да все хорошо. Честное слово. Мне только легче стало, что покончено с этой неизвестностью.

Я нерешительно смотрела на нее некоторое время, потом погладила ее по спине и убрала руку.

– В пятницу хорошо бы устроить девичник, как ты думаешь?

Лин казалась нерешительной, но выдавила из себя улыбку:

– Я тебе потом скажу, ладно?

Некоторое время мы сидели молча и смотрели на столы, которые сдвинули к задней стене помещения, чтобы освободить место для нашего кружка.

– Как ты думаешь, остальным понравится? – спросила наконец Лин, вымучивая из себя радость.

– Конечно, – сказала я. – После пятничной лихорадки всем надо пару дней передохнуть, я так думаю.

Как раз когда Лин хотела что-то ответить, дверь распахнулась, и вошли Киран и Джессалин.

– Что это здесь такое? – спросила Джессалин, растерянно озираясь.

Киран же только пробормотал «привет» и быстро сел на один из стульев. То ли мне показалось, то ли он и впрямь выглядел бледнее обычного. Он сосредоточенно рылся в сумке.

Я заметила, как Лин переводит взгляд с меня на него, но не знала, что могу сделать, чтобы как-то сгладить этот момент между нами.

К счастью, тут пришли Камилла и Дуглас, которых тоже удивила наша неожиданная рассадка. Последним в комнату вошел Джеймс. Он поднял брови и огляделся, потом прошел через круг, образованный стульями, и с кривой улыбкой опустился на стул напротив моего.

Рядом со мной откашлялась Лин.

– На сегодня мы с Руби наметили небольшой сюрприз, – сказала она. – Наверняка каждый из вас знает, что в какой-то момент учебного года наступает полное выгорание, когда все дается тяжело. – По нашему маленькому кругу прошло согласное бормотанье. – У меня такое чувство, что мы стоим как раз перед таким моментом, прежде всего из-за хаоса последней недели. К сожалению, мы не можем позволить себе настоящую передышку, потому что у нас на пороге уже маячит весенний бал.

– Несмотря на это, мы подумали, что проведем заседание немного по-другому, – добавила я. – Вам всем пришлось перенапрячься, и благотворительный вечер имел грандиозный успех. Я считаю, мы заслужили провести сегодняшнее заседание немного расслабленнее.

Лин нагнулась и вытащила из-под своего стула большую сумку. Она открыла ее и достала два термоса и несколько кружек:

– Мы решили провести заседание с кофе, чаем и пирогами.

– О-о-о! – ахнула Камилла, а Джессалин пришла в восторг:

– Какие вы молодцы!

Пока Лин разливала напитки, я встала, чтобы достать картонные коробки, спрятанные в углу комнаты за нашими с Лин куртками:

– Я принесла маффины из маминой пекарни, – объявила я.

Когда я выставила их в середину нашего кружка и подняла крышки коробок, Джесса тут же нагнулась и втянула носом аромат:

– М-м-м, как пахнут.

– Угощайтесь.

Пока остальные принялись за маффины, Джеймс нагнулся ко мне:

– Но ведь утром у тебя их не было с собой.

– Мама подвезла на обеденном перерыве, – сказала я с улыбкой. – Они совсем свежие.

– Да это самые вкусные маффины, какие я только пробовала, – заявила Камилла, и Дуглас рядом с ней кивнул, поддакивая. – А где эта пекарня? – спросила она затем. – Моя мама уже давно подыскивает, кто бы испек пироги для ее дня рождения. Может, ей стоит обратиться туда?

– Это в Гормси, – ответила я. – Она совсем маленькая, но все, что они там выпекают, очень вкусно и сделано с любовью. Я дам тебе визитку.

– Было бы здорово, – сказала Камилла, и меня удивило, как искренне прозвучали ее слова. Еще на прошлом заседании я обратила внимание, что в ней что-то изменилось. Она не такая взвинченная, как обычно, и уже не производит впечатление, будто все до одного в этом помещении ее раздражают. Интересно, что же послужило причиной такой перемены.

– Это вы замечательно придумали, – сказала Джесса. – Последняя неделя и впрямь была стрессовая. Не говоря уже о всей этой организаторской неразберихе с вечером, на мне висел еще доклад по английскому.

– И как он прошел? – спросила Лин.

– Я его полностью провалила. То и дело теряла нить разговора, поэтому смысл уже невозможно было извлечь.

– Мне такое знакомо, – подключился Киран. – У меня тоже недавно случился полный блэкаут. Будто в голове черная дыра.

– А о чем был твой доклад?

– О Холодной войне, – Киран с отвращением скривился. – А твой?

– «Сон в летнюю ночь» Шекспира.

– Бедняжка, – сказала Камилла. – Я ненавижу Шекспира.

Джесса пожала плечами:

– Пьеса-то неплохая, на мой взгляд. Кстати, я и фильм видела и при этом подумала, что вообще-то это название неплохо подходит для весеннего бала.

Я не донесла до рта маффин.

– А что, и правда отличная тема, – задумчиво сказала я и повернулась к Лин.

– Да… – Она тоже выглядела задумчивой. – Для нашего Хэллоуина в октябре мы получили много предложений от фирм по декорациям. В одном из этих предложений было что-то вроде заколдованного леса. С ненастоящими деревьями, с подсветкой и машиной, которая напускает туман. Ну и так далее.

– Это с деревянной качелью, на которой можно фотографироваться?

– Да-да, точно.

– Очень хорошо помню, – сказала Джесса под вздохи Камиллы.

– Звучит круто. А какой мог бы быть дресс-код?

– Все могли бы нарядиться эльфами, – тут же предложил Дуглас.

Мы все на секунду замерли и уставились на Дуга. Кто бы мог подумать, что наш молчун Дуг имеет такое пристрастие к феям.

– Да, – сказала я, но сразу добавила: – Или, может, просто платья с цветочным принтом для девушек и черные шнурки-галстуки на пастельных рубашках для парней?

Джесса кивнула:

– Превосходно.

Мы с Лин быстро переглянулись. Кажется, мы нечаянно нашли тему для нашего следующего мероприятия.

– А что у нас с бюджетом? – спросил Киран, слегка наморщив лоб. Впервые за весь этот день он посмотрел на меня прямо. – Все, что мы тут перечислили, вряд ли обойдется дешево.

– Это верно, но ведь нам не придется платить оформительской фирме за благотворительный вечер.

Джеймс напротив меня презрительно фыркнул. Эта тема явно была для него неприятной. Не знаю почему, но мне это показалось как-то трогательно.

– С теми деньгами, которые нам гарантировал Лексингтон, получится немалый бюджет. Должно хватить с избытком.

– Итак, я была бы за, – сказала Камилла. – А вы?

– Давайте на всякий случай проведем голосование? – предложила Лин. – Все, кто за тему «сон в летнюю ночь», поднимите кружки.

Ни одной кружки не осталось внизу.

Когда я взглянула в расслабленные лица команды, по телу растеклось приятное теплое чувство. Не знаю почему, но мне показалось, что за эти полчаса мы чуток подросли и повзрослели.

Джеймс

Неделя пролетела незаметно, и это лучшие пять дней, которые когда-либо случались у меня в Макстон-холле. Мы с Руби проводили вместе по возможности как можно больше времени, что при нашем учебном плане хотя и было не так-то просто, но в итоге удалось лучше, чем мы думали.

Я каждое утро встречал ее у автобуса и провожал до класса. Вернее, в среду Руби настояла на том, что она проводит меня до моего класса, а мои занятия в этот день как назло проходили в Восточном крыле, и это привело к тому, что ей пришлось бежать спринт через всю школу, чтобы успеть на первый урок. Дважды совпадали наши свободные часы, и мы проводили их в библиотеке, где я пытался – несмотря на руку Руби в моей руке – сосредоточиться на учебном материале. В четверг нам удалось встретиться в столовой, при этом сложилось впечатление, что Лин была совсем не в восторге от моего присутствия. Временами я даже боялся, что девица ткнет меня ложкой в глаз, но она, кажется, смогла сдержать себя в руках.

Впервые после смерти мамы мне не казалось все таким безнадежным. Возникло чувство, что тяжелый груз свалился с плеч, хотя я был бы не прочь избавиться и от сплетен и неприкрыто любопытных взглядов.

Правда, мои ребята стали относиться к Руби еще более недоверчиво, чем раньше, и после конфликта с Реном осталось напряжение. В пятницу вечером Алистер пригласил нас к себе домой, что было явной попыткой сгладить эту ситуацию. И хотя я предпочел бы провести этот вечер с Руби, но знал, что мне обязательно надо встретиться с Реном. Не говоря уже о том, что с прошлой субботы мы не обменялись с ним ни единым словом, и я хотел бы покончить с нашей ссорой, мне хотелось бы также знать, что там у него дома. И чем я могу ему помочь.

По глупости брат Алистера Фредерик навязался на нашу маленькую вечеринку и забалтывал меня без перерыва вот уже полчаса. Он был образцовым двадцатидвухлетним сыном Эллингтонов: обрученный, студент Оксфорда и – в отличие от Элейн и Алистера – готовый продолжать традиции семьи. Мы все терпеть не могли Фредерика, главным образом потому, что родители его боготворили, делая при этом вид, что Алистера не существует.

– Правда ли, что ты вошел в правление компании «Бофорт»? – спросил Фредерик, покачивая в руке бокал с виски.

– Правда, – ответил я, не глядя на него. Я достал телефон и увидел, что пришло сообщение от Руби.

Джеймс! Элис Кэмпбелл пригласила меня к себе в офис в Лондон!

Я почувствовал на себе любопытный взгляд Фредерика и поэтому подавил рвущуюся наружу улыбку.

Как это произошло?

– И каково тебе? – продолжал допытываться Фредерик, явно проигнорировав мой однозначный намек на то, что мне не хочется подвергать себя его допросу.

– Увлекательно, – пробормотал я стандартный ответ, ожидая эсэмэс от Руби. – Большая честь.

Я слышал, как Сирил фыркнул, хотя он и попытался приглушить это ладонью. Он-то понял единственное значение моего ответа: – Заткнись уже наконец! – в отличие от Фредерика, который сделал вторую попытку что-нибудь из меня вытянуть:

– Да колись уже, Бофорт, не жмись!

В этот момент айфон снова вспыхнул. Руби прислала мне скриншот письма Элис. Поверх скрина стояло: Аааа!

Дорогая Руби, меня так воодушевил наш разговор в минувшую субботу на благотворительном вечере. Когда в следующий раз окажетесь в Лондоне, я буду рада, если вы зайдете ко мне в офис.

Всего наилучшего, Элис.

Мой ответ напечатался сам собой:

Когда поедем?

Внезапно Фредерик ткнул меня в плечо. Я повернул к нему голову и посмотрел на него, подняв брови. Он тут же заметил свою ошибку и слегка отстранился. Потом откашлялся:

– Я имею в виду, что мы здесь единственные, кто уже чего-то добился в жизни. Поэтому нам нужно держаться друг друга.

– Из твоего рта льется лишь дерьмо, Фредерик, – негромко заметил Кеш.

Фредерик возмущенно запыхтел.

– Да ладно тебе, Кеш, – монотонно прозвучал голос Алистера. Когда его брат здесь, он всегда такой. Холодный и отстраненный – полная противоположность тому Алистеру, к которому мы привыкли. Если бы он знал, что Фредерик явится домой на выходные, то не пригласил бы никого к себе, а, наоборот, попытался скрыться у кого-нибудь из нас.

– И чего же достиг? – спросил Кеш, и голос его звучал так спокойно и низко, что у меня мороз прошел по коже. – Ну, тебя приняли в Оксфорд, с чем мы тебя и поздравляем. И ты обручился, опять же поздравляем. Но все это не делает тебя таким уж успешным, а выдает в тебе скорее бесполезную, бесхарактерную куклу. – Кешав неторопливо отхлебнул из своего большого стакана, ни на миг не сводя глаз с Фредерика.

– Будь у тебя хотя бы капля приличия, ты бы никогда не сказал того, что выдал сейчас, – резко возразил Фредерик. Он попытался придать себе скучающий вид, но я видел, как нервно он себя ведет.

– Не тебе рассказывать о приличиях. В отличие от тебя, я знаю, что в семье не обращаются друг с другом как с отбросами. Мне достаточно того, что ты никогда не ставишь себя на место своего брата, жалкий ты…

– Кешав, черт возьми, заткнись! – Алистер вскочил, сжав кулаки. Лицо его налилось кровью.

– Ну и друзья у тебя, Алистер. Родители имеют все основания гордиться тобой, – сказал Фредерик, доставая из кармана брюк телефон. Парень куда-то засобирался. – Прошу меня простить – звонит моя невеста.

Прежде чем Фредерик вышел из зала, оставив нас одних, мы успели услышать, как он ответил на звонок и поприветствовал свою невесту слащавым словом.

– Черт возьми, что все значит? – прошипел Алистер, все еще со сжатыми кулаками.

– Он вел себя как скотина, – ответил Кеш.

– И что? Если тебе в семье говорят какую-нибудь глупость, разве я вмешиваюсь? Нет!

– Дело в том, что моя семья не обращается со мной так, как твоя. Сказал бы спасибо, что я за тебя заступился.

Алистер презрительно фыркнул:

– Ты заступаешься за меня, только когда тебе это выгодно. Я мог бы обойтись и без твоего заступничества, лицемер.

Кеш вздрогнул, как будто Алистер ударил его. Он быстро взглянул на Рена, Сирила и на меня, потом снова на Алистера. Нахмурившись, я переводил взгляд с одного на другого, но не успел я как-то истолковать ситуацию, как Алистер развернулся и выбежал в ту же дверь, за которой скрылся Фредерик.

– Что за… – начал Рен, но в этот момент и Кешав выбежал вслед за Алистером. Дверь за ним захлопнулась на защелку. – …чертовщина?

Рен, Сирил и я растерянно переглянулась.

Затем Сирил застонал и откинулся головой на спинку кресла:

– Не так я представлял себе этот вечер. – Он принялся что-то печатать в своем телефоне и сделал музыку в зале громче.

– Надеюсь, они не убьют друг друга, – сказал я после небольшой паузы.

Сирил с ухмылкой помотал головой:

– Не думаю. А если будет драка, я бы поставил на Алистера.

Я слушал вполуха и все еще поглядывал на дверь, за которой они скрылись. Я никогда не видел, чтобы Алистер и Кешав так ожесточенно ссорились.

Когда Алистер признался в гомосексуальности и его родители стали обращаться с ним как с прокаженным, он много времени проводил с каждым из нас, потому что не мог находиться дома. Это сплотило нас, а особенно Кеша и Алистера. Родители Кеша гостеприимные и открытые, и они принимали Алистера как собственного сына.

– Что-то между ними не так, – заметил Рен.

– Мне тоже так показалось.

Рен вскинул бровь, и на какой-то момент показалось, будто он хотел что-то сказать, но потом все-таки сдержался и отпил виски с колой.

Я вздохнул.

– Рен, – начал я.

Он осторожно ответил на мой взгляд.

– Я и правда не был в последнее время хорошим другом, – сказал я. – Я действительно сожалею о том, что слишком погрузился в собственные неприятности и отдалился…

– У тебя были причины заниматься своими делами, – тихо ответил Рен. Он шумно выдохнул. – У тебя умерла мать. Я повел себя как придурок. Прости.

– Я должен был заметить, что с тобой что-то творится.

Рен пожал плечами.

– Сейчас, например, неплохой момент, чтобы все мне рассказать, – предложил я. – Собственно, для этого я и пришел сюда сегодня.

Рен казался нерешительным. Он смотрел на меня поверх своего стакана. Потом коротко прикрыл глаза, словно для того, чтобы набраться мужества.

– Мы… мы переезжаем.

Я подался к нему. Не ослышался ли я?

– Что?

– Мои родители потеряли все свое состояние. На прошлой неделе мы уже нашли покупателя на наш дом. В марте мы переезжаем в двухквартирный дом.

Я уставился на Рена. Его слова эхом повторились в голове, но их смысл все не доходил до меня.

– А какого черта ты ничего не рассказал нам? – спросил Сирил. Он встал со своего кресла, подошел к нам и уселся на диван рядом с Реном. – Мы бы тебе помогли.

Это вырвало меня из состояния ступора.

– Си прав, – сказал я. – Наверняка была возможность сохранить дом за собой.

Сирил кивнул:

– Мои родители тут же его купили бы, и вы продолжали бы там жить.

Рен поднял руки, успокаивая нас:

– Вы же знаете, какие мои родные гордые. Они бы никогда не приняли подачки. Кроме того, было бы все-таки странно, если бы твои родители стали нашими арендодателями, – сказал Рен, повернувшись к Сирилу. Но тот лишь пожал плечами.

– А как так вообще получилось? – спросил я.

Рен вздохнул и потер себе подбородок свободной рукой:

– Отец просчитался на спекуляциях с акциями. Он все поставил на одну карту – и проиграл.

– Черт! – вырвалось у меня. Не знаю, как велико было состояние Фицджеральдов, но я видел, в каком доме они жили и все их загородные имения. Я наблюдал, в какие предприятия они вкладывали деньги. То, что они действительно все потеряли – причем за такое короткое время, – мне трудно было даже представить.

– Мы можем что-нибудь сделать? – спросил я после короткой паузы.

Рен равнодушно пожал плечами:

– Сейчас все как-то сумбурно. И моему отцу… ему сейчас очень погано.

– Просто дай нам знать, если что-то будет нужно, – сказал я, и Сирил согласился.

– Столько всего произошло, что я едва успеваю со всеми школьными делами. А теперь еще и надо думать о стипендии для Оксфорда. Я… я прямо не знаю, за что хвататься.

Рен зарылся лицом в ладони, и мы с Сирилом переглянулись. Я уверен, что мы подумали об одном и том же. Если дойдет до крайности, мы все скинемся и дадим Рену кредит. Каждый из нас без колебаний дал бы денег Рену и просто так, но нам ли не знать, что просто так он их не возьмет.

– Как-нибудь справишься. Мы тебе поможем, – заверил я и толкнул Рена плечом. Тот медленно отвел ладони от лица.

– Джеймс, а что касается Руби…

– Проехали, – перебил я его.

В этот момент речь шла не о нас с Руби, а о том, что Рен все это время скрывал в одиночку – так, что даже лучший друг не знал об этом. А такого не должно быть, тем более между нами.

Наш раздор больше не играл роли. Теперь было важно лишь то, что я хотел бы помочь Рену. Хотя и понятия не имел как.

24

Руби

Мое сердце готово было выпрыгнуть из груди, когда я открыла дверь. Передо мной стоял Перси, слегка обозначив поклон, с улыбкой на губах.

– Мисс Белл, как я рад снова видеть вас.

– Взаимно, Перси, – ответила я и последовала за ним к машине, прижав к себе серебристый клатч. Всю эту неделю Джеймс отказывался говорить мне что-либо о нашем свидании, поэтому насчет одежды я действовала наугад. Но с помощью Эмбер подобрала наряд, подходящий для любого повода: скромное черное платье, туфли на небольшом каблуке и маленькая серебристая сумочка. Волосы я подколола назад, а челку закрепила спреем на тот случай, если мы будем под открытым небом и на ветру.

– Мистер Бофорт будет ждать нас на месте, – объявил Перси, открывая передо мной дверцу и помогая мне сесть в «Роллс-Ройс». Я с улыбкой взглянула на него, чтобы поблагодарить, – и осеклась. У Перси были темные круги под глазами, а кожа казалась бледной. Кроме того, он выглядел так, будто мыслями был где-то далеко отсюда.

– Как у вас дела, Перси? – спросила я.

– У меня все хорошо, мисс, спасибо за внимание, – последовал машинальный ответ.

С вежливой улыбкой Перси закрыл за мной дверцу и обошел машину. Перегородка кабины не была поднята, и я, наморщив лоб, смотрела, как он садится за руль. То ли мне показалось, то ли в его волосах действительно прибавилось седины после смерти Корделии Бофорт?

– А как давно вы работаете у Бофортов? – спросила я, немного поерзав на своем сиденье.

– Больше двадцати пяти лет, мисс.

Я с сочувствием кивнула:

– Это очень долго.

– Я возил миссис Бофорт, когда ей едва исполнилось двадцать лет.

– И какой она тогда была?

Какое-то время Перси, казалось, подыскивал правильные слова.

– Бесстрашная и мужественная. Она еще во время учебы перевернула компанию с ног на голову, к недовольству родителей. Но это окупилось. – В зеркале заднего вида я заметила, как глаза его сузились, как будто он улыбнулся. – У нее всегда было хорошее чутье на тренды. Даже на последнем месяце беременности она все еще ходила на работу и всем заправляла. Ничто не могло носить на себе логотип фирмы без ее личного благословения. Она… – Перси перебил сам себя: – Она была великолепная женщина, – закончил он внезапно охрипшим голосом.

Меня окатило волной сочувствия. Судя по Перси, миссис Бофорт значила для него очень много. Если я правильно истолковала выражение его глаз, то, может быть, даже больше, чем просто много.

– Вы действительно хорошо себя чувствуете, Перси? – пролепетала я.

Шоферу пришлось откашляться:

– Это пройдет, мисс. Мне только нужно время.

– Разумеется. Если я могу для вас что-то сделать… – Я, правда, не знала, чем бы могла помочь Перси, но в этот момент просто не сумела не предложить ему помощь.

– На самом деле вы и впрямь можете оказать мне одну услугу. – Наши взгляды встретились в зеркале заднего вида. – Пожалуйста, присмотрите за Джеймсом.

Дыхание у меня пресеклось, и я сглотнула.

– Присмотрю, – ответила я после небольшой паузы. – Обещаю.

Через двадцать минут поездка завершилась. Пока Перси парковался, я разглядывала сквозь затемненное стекло машины фасад ресторана, перед которым мы остановились. Дорога, по которой мы сюда ехали, вела в Пемвик. Тем не менее окрестности не показались мне знакомыми.

Перси открыл дверцу и помог выйти. Солнце клонилось к закату, окрашивая здания в оранжево-красный цвет. Витиеватая надпись The Golden Cuisine уже светилась, и, когда Перси указал на вход, сердце у меня снова забилось учащенно.

– Мистер Бофорт ждет вас внутри. Приятного вечера, мисс Белл.

Я поблагодарила его и нервно зашагала ко входу в ресторан. Когда я вошла, Джеймс уже ждал меня. Я невольно улыбнулась. Я почувствовала облегчение, что могу быть с ним самой собой.

На нем была черная рубашка и синий, в крупную клетку костюм от «Бофорт», сидевший на нем как влитой. На правом нагрудном кармашке была видна крохотная монограмма с его инициалами.

Джеймс ответил на мою улыбку и в ожидании смотрел на меня так же неотрывно, как и я на него. В горле пересохло, когда его взгляд скользнул по мне.

– Ты очень хорошо выглядишь, – тихо произнес он.

Мурашки пробежали по телу.

– Спасибо. Ты тоже.

Он подставил мне локоть и повел внутрь ресторана. Ресторан был полон, я различила лишь один свободный столик. Я автоматически решила, что он предназначен для нас, но Джеймс повел меня через боковую дверь к лестнице, ведущей на второй этаж.

Когда мы поднялись туда, у меня перехватило дыхание. Мы очутились в застекленном зимнем саду. В середине помещения стояло дерево, на ветвях которого висели горящие фонарики. К потолку и вдоль окон были прикреплены цепочки огней, излучающих теплый свет и придающих зимнему саду магический облик. Тут был накрыт единственный круглый столик.

Джеймс повел меня к нему. Он держался по-джентльменски, отодвинул мой стул и потом подвинул его так, чтобы я могла сесть.

Пока он усаживался напротив меня, я глянула в окно. Вид открывался потрясающий. Еще стали видны обширные поля вокруг Пемвика, но я была уверена, что зеленый холмистый ландшафт в ближайшие полчаса погрузится во тьму.

Откуда ни возьмись появился официант и поставил на стол графин с водой, прежде чем положить перед нами меню. Я листала красочное меню и то и дело поднимала глаза на Джеймса. Я не понимала, отчего так волнуюсь – то ли оттого, что это было мое первое свидание с молодым человеком, то ли оттого, что напротив сидел Джеймс, старательно улыбаясь мне.

Я ответила на его улыбку:

– Здесь правда очень красиво.

– Мне тоже нравится. Мама иногда привозила сюда нас с Лидией. У меня много счастливых воспоминаний, связанных с зимним садом, – ответил он.

При этих словах я почувствовала к Джеймсу такое тепло, что мне стало жарко. То, что он захотел поделиться со мной этим местом, растрогало – как раз потому, что я знаю, как тяжело складываются отношения в его семье.

– Спасибо, что пригласил сюда.

Я потянулась через стол к его руке и нежно погладила ее. Глаза Джеймса потемнели.

– Я хотел бы показать тебе, что быть со мной – не такое уж тяжкое бремя. Что в этом есть и положительные стороны.

– Джеймс, – начала я, но тут к столику вернулся официант, чтобы принять наши заказы. Я выбрала себе гноччи с овечьим сыром, а Джеймс заказал нашпигованные куриные бедрышки. После этого мы снова остались одни, и я судорожно раздумывала, как завязать с ним разговор. Иногда я завидовала Эмбер, она была просто гений светской беседы. Она умела сломать лед в любой напряженной ситуации.

– Я, кстати, завел себе аккаунт на Goodreads, – вдруг сказал Джеймс.

Я сильно удивилась:

– Правда?

Он кивнул:

– Я хочу начать список. Такой же, как мы… сделали тогда в Оксфорде. – Он откашлялся, и я увидела, как в его глазах вспыхнули воспоминания о той ночи. – И книги кажутся мне верным шагом к этому.

– Но это же здорово! – вырвалось у меня. – И что же стоит в списке твоего чтения?

Уголки его губ подозрительно дрогнули. Потом он достал телефон, что-то напечатал в нем и снова поднял взгляд:

– О’кей, итак: я прочитал «Тетрадь смерти», – выдал он.

– А я видела фильм, – ответила я. – И что ты скажешь?

– Это было гениально. Только одна вещь мне сильно досаждала, – произнес он с серьезным видом.

– Мне кажется, я знаю, что ты имеешь в виду, – начала я.

– Это просто… У меня в голове все смешалось. И я чуть было не бросил этот том, – Джеймс пожал плечами. Но ты была права в том, что сказала.

Я вопросительно взглянула на него.

– В том, что это нужно обязательно прочитать для общего развития.

Я удивилась:

– И ты об этом еще помнишь?

Он склонил голову набок:

– Разумеется, я помню. Я все помню, Руби.

Я тяжело сглотнула:

– Я тоже.

В бирюзовых глазах Джеймса таилось что-то такое, чего я не видела уже целую вечность, и во мне зародилось желание, да так внезапно и сильно, что я даже закашлялась и схватилась за стакан воды.

– Покажи список книг, – хрипло попросила я.

Джеймс заморгал, как будто ему требовалось время на то, чтобы собраться. Потом подвинул мне по столу телефон. Я посмотрела список его «прочитанного», и меня поразило: чего там только не было – тома манги, но также и целый ряд классических детских и юношеских книг, таких как «Гарри Поттер», «Перси Джексон» или произведения Джона Грина и Стивена Чбоски.

– Когда ты успел все это прочитать? – Я не верила своим глазам.

Он нерешительно поднял одно плечо:

– Чаще всего ночами, когда не спалось. Или на переменах в школе. Я искал что-нибудь такое, чем бы можно было отвлечься, а книги в этом неплохо помогают. А теперь у меня уже вошло в привычку читать перед сном.

– Хорошая новая привычка. – Я продолжала пролистывать его аккаунт. – А можно я внесу еще пару книг в твой список, которые надо прочесть?

– Да уж не стесняйся. Но я, кстати, читаю нескольких литературных блогеров и иногда просматриваю их рекомендации.

Я с улыбкой покачала головой, сама себе не веря: Джеймс и его блоги. Их бы надо с Эмбер свести, подумала я, пополняя его список.

– Да ты меня не слушаешь, – весело заметил Джеймс.

– Ты же сказал, чтоб я не стеснялась.

Джеймс засмеялся. Когда принесли еду, я с удивлением обнаружила, что мы просидели здесь целый час, и за все это время не было ни одного неловкого момента, когда бы приходилось искать тему для разговора. Напротив, мы говорили так непринужденно, как мне уже давно не случалось ни с кем говорить. А может, и вообще никогда.

Время здесь, в зимнем саду, прошло так приятно – и слишком быстро. Джеймс сказал, что хотел бы произвести на моих родителей хорошее впечатление, и поэтому должен доставить меня домой до полуночи, что я приняла в штыки. Будь моя воля, мы бы вечно сидели здесь под лампионами и продолжали наш разговор.

Прежде чем надеть куртку, я еще раз подошла к окну зимнего сада. Хотя снаружи было уже темно, вид все равно был чудесный. Небо чистое, и можно видеть звезды.

Никогда в жизни у меня не было такого волшебного вечера, и мне хотелось сохранить его в памяти. Я достала телефон и сделала снимок. Когда я разглядывала результат, оказалось, что на снимке мало чего видно.

Джеймс подошел ко мне сзади – так близко, что волоски у меня на предплечьях встали дыбом. Но все равно это показалось недостаточно близко, и я отклонилась назад, чтобы прислониться к нему. Джеймс робко поднял руку и, обвив меня ею, прижал к себе, и я запрокинула голову ему на плечо. Этот момент был таким чудесным и сокровенным, что я на миг закрыла глаза. Я слышала его дыхание и музыку, которая тихо звучала в зимнем саду. И вдруг возникла одна мысль.

– Можно я нас сфотографирую? – тихо спросила я.

Я почувствовала, как он кивнул, по тому, как прядка его волос пощекотала мою щеку. Я подняла телефон и включила фронтальную камеру.

– Улыбнись, – попросила я Джеймса.

Мы вместе улыбнулись в камеру, в кадре он обнимал меня, а позади нас было увешанное фонарями дерево посреди волшебного зимнего сада.

Этот снимок сегодня же заменит тот, который я похитила из «Инстаграма» и тайно сохранила в ноутбуке, решила я. Но эта мысль поблекла, когда Джеймс зарылся лицом мне в шею. Он глубоко вдохнул мой аромат и приник губами к ключичной впадине. Я затаила дыхание, все тело словно пронзило иголками. Я крепко сжала его ладонь, и меня все сильнее захватывало неутолимое желание быть еще ближе… Я плотно прижалась к нему всем телом и услышала резкий, судорожный вдох.

Он замер. Мое дыхание участилось. Нам не нужно слов. Джеймс рывком развернул меня к себе, и мы поцеловались.

Джеймс прижал меня к себе обеими руками. Мои ладони лежали у него на груди, и я опустила их вниз, пока они не коснулись его живота – и Джеймс застонал. В этот момент я не ощущала между нами границ. Мы были одно целое. Так же, как раньше, но наши отношения изменились. Все имело куда большее значение. Чувствовать на своих губах губы Джеймса было так же волнующе, как раньше, но вместе с тем я уже знала его. Я знала, как он покусывает мою нижнюю губу. Когда руки Джеймса скользнули к моим ягодицам и он притянул меня к себе еще ближе, я ощутила его эрекцию.

Колени обмякли. Я приникла к нему так, что он отшатнулся, и целовала его с невероятным напором, дав волю всем своим чувствам.

Но он вдруг остановился. Я была в таком опьянении, что у меня кружилась голова. Джеймс, тяжело дыша, прижался лбом к моему лбу. Его ладонь отпустила мои ягодицы и легла мне под затылок, нежно поглаживая его.

– Нам надо остановиться.

Мне потребовалось какое-то время, чтобы понять, что он сказал.

– Почему? – прошептала я.

Он лишь помотал головой.

– Мистер Бофорт? – тут же послышался голос официанта.

Джеймс не отпустил меня, только издал глухое мычание.

– Я хотел лишь сказать вам, что ваш водитель готов вас забрать, – продолжал официант, явно испытывая неловкость.

Джеймс отошел от меня, и наши руки сами нашли друг друга. Мы покидали ресторан взявшись за руки, как будто это было так естественно; щеки у нас горели, мы попрощались с официантом, который не смел поднять глаза.

Снаружи нас окатило волной холодного воздуха. Перси уже стоял у лимузина и открыл перед нами дверцу. Я поблагодарила его и села первой, Джеймс после меня. Я села на то же место, на котором ехала сюда. Джеймс упал рядом со мной.

Взгляд его был томным, а щеки такими же пунцовыми, как у меня, и губы такими же припухшими. До сих пор сердце учащенно билось в груди. Я чувствовала себя наэлектризованной, все мое тело было под напряжением. Я насилу могла сидеть, так велико оказалось желание прямо здесь продолжить то, на чем мы только что прервались.

Мимо нас тянулись городские огни Пемвика, когда Перси свернул на местную дорогу. Перегородка была поднята, и я глянула вверх, чтобы посмотреть, не мигает ли красная лампочка переговорного устройства.

Она не горела.

Я повернула голову к Джеймсу, который следил за моим взглядом.

Губы его слегка приоткрылись, а грудь учащенно вздымалась и опускалась. Было очевидно, что наш поцелуй захватил его так же, как и меня.

– Джеймс, – прошептала я.

Он затаил дыхание. Я двигалась как бы автоматически. Притяжение, исходившее от Джеймса, оказалось таким сильным, что невозможно было усидеть двадцать минут на этом месте, ничего не предпринимая.

Удивление вспыхнуло у него в глазах, когда я придвинулась к нему ближе.

– Поцелуй меня, Джеймс, – пролепетала я.

Он только помотал головой, но в то же мгновение взял мое лицо в ладони и прижался губами к моему рту. Мы одновременно застонали, наши стоны смешались и вибрировали в моем теле. Весь мир вокруг померк. Остались только мы с Джеймсом – не было ни прошлого, ни будущего. Только мы и проносящиеся мимо нас ночные огни.

– Я так по тебе соскучилась, – прошептала я.

Он отчаянно застонал и сильнее впился в меня губами.

Я не была готова к тому, что он делал со мной. Я не думала, что это так на меня подействует. Сколько бы мы ни были с Джеймсом вместе, это становилось все невыносимее. Тоска по нему нарастала во мне с каждым его поцелуем, неутолимое желание близости – такое, что я не верила, что оно когда-нибудь пройдет.

Я вцепилась пальцами в волосы и крепче притянула его к себе. Все происходило слишком быстро, но я не могла иначе. Сильное тело Джеймса крепко прижалось к моему, и оно было мне смертельно необходимо. В эту секунду я жаждала его как никого и никогда.

Я как раз собиралась что-то сказать, но тут Джеймс отстранился от меня. Он смотрел вокруг затуманенным взором и гладил мою щеку, затем переместился губами к моей шее.

– Я тоже по тебе истосковался, – прошептал он мне в шею. – Всякий раз, когда видел тебя в школе, я хотел это сделать.

Я вздохнула и закрыла глаза:

– В другой раз так и делай. Тебе все можно, – выдохнула я.

Он хрипло засмеялся:

– Буду знать.

Джеймс медленно пробирался все ниже, но я хотела опять чувствовать теплые губы на своих и потянула его вверх и крепко удерживала. Я шарила рукой по горячему телу. Большое количество одежды было мне препятствием, как бы хорошо он ни выглядел в этом проклятом костюме. Я расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки.

– Руби, – тихо перебил он.

Я продолжала. На третьей пуговице Джеймс перехватил мое запястье и крепко его сжал. Темные глаза были полны страсти. Джеймс смотрел на меня, тяжело дыша.

Я видела, как он сглотнул.

– Вообще-то ты можешь раздевать меня в любой момент. Правда. Где захочешь. Но… – Он перебил сам себя и осмотрелся в автомобиле. Потом снова посмотрел на меня. – Собственно, я хотел, чтобы наш следующий раз стал чем-то особенным. И если мы сейчас не прекратим, то… то я не знаю…

Я почувствовала, как жар хлынул к моему лицу. Он был прав.

– Я не подумала.

Мои щеки все еще горели, когда я начала медленно застегивать его рубашку. Но, застегнув последнюю, я не могла снова посмотреть ему в глаза.

– Руби, – вдруг прошептал Джеймс.

Я сделала вид, что хочу поправить его воротничок, хотя все и без того было в полном порядке.

– М?

– Руби, – тихо повторил он. – Пожалуйста, посмотри на меня.

Я набрала воздуха и подняла взгляд. Первое, что бросилось мне в глаза, – лицо Джеймса было таким же пунцовым, каким, как казалось, было мое. Второе – его взгляд. Он был полон нежности.

– К тому же, я еще не готов… Я имею в виду, что нам не стоит спешить.

– Потому что у нас есть время, – сказала я осипшим голосом.

– Все время мира в нашем распоряжении, – подтвердил Джеймс.

Я кивнула и судорожно выдохнула. Потом со вздохом откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. На несколько секунд мы затихли.

Потом Джеймс взял меня за руку.

– Спасибо, что ты сказала да. Я имею в виду, согласилась на это свидание.

Я пожала его руку.

– Это было очень красивое свидание.

– Мне тоже так кажется.

Что-то мелькнуло в его тоне такое, что заставило меня снова взглянуть на него. Глаза его дерзко поблескивали, а улыбка была такой жаркой, что я почувствовала себя обезоруженной.

Еще каких-то две недели назад я не считала даже возможным, что он когда-нибудь будет смотреть на меня так, не говоря уже о том, чтобы пережить с ним такой момент. Мне хотелось сказать ему очень многое – но я не могла. Для этого прошло недостаточно времени, раны были слишком свежими.

Кажется, Джеймс относился ко мне очень серьезно, но страх, что он может снова от меня отвернуться, все же присутствовал.

Я попыталась представить его, каким он станет через несколько лет. Взрослым, зрелым. Уверенным в своих решениях, без этой непредсказуемости, с какой я столкнулась в последние полгода. А что за человек получится из меня, если он займет место в моей жизни? Могу ли я быть уверена, что мы и тогда будем нужны друг другу?

К тому же – зачем мне обманываться? Для меня всегда будет только Джеймс. Я никогда не смогу полюбить никого другого так, как люблю его – таким всепоглощающим, захватывающим, страстным чувством.

– О чем ты думаешь? – вдруг прошептал он и погладил пальцами мою щеку.

О том, что я влюблена в тебя.

О том, что ты у меня единственный.

О том, что от этого мне страшно.

– Я как раз думала о том, что в будущем нам надо больше говорить друг с другом. О наших проблемах. Чтобы опять не случилось… плохого, – нерешительно ответила я.

Джеймс проникновенно посмотрел на меня. В его взгляде была решимость, какой я еще никогда в нем не видела.

– У нас все получится, Руби.

Я тяжело сглотнула:

– Ты уверен?

Он коротко кивнул. Только один раз:

– Да, уверен.

Я почувствовала огромное облегчение. Джеймс сказал это с такой уверенностью, что все мои сомнения угасли.

Какое-то время мы просто сидели рядом, разглядывая наши сплетенные пальцы. Потом Джеймс откинулся назад и улыбнулся мне.

– Лучшее свидание, – пробормотал он и поднес руки к губам, чтобы поцеловать мои пальцы.

Я кивнула:

– Согласна.

Внезапно его глаза вспыхнули:

– Приходи к нам в гости завтра вечером, – сказал он. – Ко мне и к Лидии. Я знаю, она тоже будет рада тебя видеть.

Я помедлила с ответом.

– А твой отец…

– Он всю неделю в Лондоне. Мы закажем суши.

Джеймс казался в этот момент таким счастливым и вместе с тем таким взвинченным, что его волнение передалось и мне. Я уже была однажды у него дома, и с этим визитом у меня связаны только печальные воспоминания. Я готова заменить их новыми, более приятными.

– Идет. Завтра вечером. Я принесу с собой Ben & Jerry’s.

– Превосходно. Перси за тобой приедет. – Внезапно Джеймс нахмурился. – Кстати… – Он нагнулся, чтобы нажать кнопку переговорного устройства: – Перси, а разве мы не должны были уже давно приехать в Гормси?

Какое-то время мы слышали только тихий ровный шум. А затем…

– Я подумал, что не стоит беспокоить вас какое-то время, сэр.

Я посмотрела на Джеймса широко раскрытыми глазами. Он ответил таким же растерянным взглядом. Затем я рассмеялась.

Джеймс присоединился к моему смеху и зарылся лицом мне в шею.

25

Руби

Я увидела сообщения Лидии как раз в тот момент, когда Перси уже свернул в имение Бофортов.

Планы изменились!

Наш папа только что вернулся домой.

Скажи Перси, пусть повернет назад.

Руби?

Она отправила первое сообщение пятнадцать минут назад, плюс три минуты назад от Джеймса было три пропущенных звонка. Я запаниковала, уставившись в телефон, и соображала, что же мне делать. Но, прежде чем я обрела возможность ясно соображать, Перси уже остановил машину перед входом в дом Бофортов.

С нарастающей тревогой я смотрела, как он выходит из машины, обходит ее и открывает мне дверцу. Тяжело сглотнув, я взяла сумочку, в которой лежали три упаковки Ben & Jerry’s, ухватилась за руку, протянутую Перси, позволив ему высадить меня из машины. Снаружи я набрала в легкие побольше прохладного вечернего воздуха и осторожно осмотрелась.

Наверху лестницы, перед тяжелой входной дверью я увидела Джеймса и Лидию, они уже поджидали меня. Джеймс скрестил на груди руки, а Лидия коротко махнула мне. Я повернулась к Перси:

– Не знаю, надолго ли я тут задержусь. Вы побудете здесь некоторое время?

На губах шофера появилась тонкая улыбка:

– Я всегда здесь, мисс Белл. Как только мистер Бофорт даст знать, я отвезу вас домой.

Он слегка приподнял форменную фуражку и снова сел за руль – вероятно, чтобы отъехать к гаражам сбоку от дома.

Я быстро поднялась по ступеням широкой лестницы ко входу.

– Привет, – прошептала я, добравшись до пределов слышимости обоих. – Я увидела сообщения только минуту назад. Ваш отец здесь?

Джеймс и Лидия кивнули. Хотя вид у обоих был далеко не сияющий, Джеймс все-таки привлек меня к себе в коротком объятии.

– Привет, – пробормотал он мне в ключичную впадину, и я вся покрылась гусиной кожей.

Когда мы оторвались друг от друга, Лидия вздохнула:

– Папа специально вернулся, чтобы поужинать с нами.

– Тогда лучше уйти, да? – нерешительно спросила я. Мне не хотелось показывать, что я сбегу при возникновении малейшей сложности. В конце концов, Джеймс выдержал целый вечер в обществе моей семьи. Но они выглядели такими несчастными из-за одного факта, что должны провести время с отцом, и я не хотела бы дополнительно осложнять ситуацию еще и своим присутствием.

Джеймс криво улыбнулся:

– Я предпочел бы избавить тебя от этой пытки.

Как раз в этот момент в дверном проеме появился Мортимер Бофорт.

Когда он увидел меня, его глаза на долю секунды расширились.

Я оцепенела.

– Приглашайте вашу гостью в дом и закрывайте уже дверь, черт возьми, что вы топчетесь на пороге! – прозвучал его громовой голос. Лидия и Джеймс выпучили глаза и обернулись к нему.

Секунду мы смотрели друг на друга. Лидия опомнилась первой и мягко потянула меня за руку в дом. Она закрыла за нами дверь, и я внезапно очутилась в нескольких метрах от Мортимера Бофорта, который пристально осмотрел меня с головы до ног.

Я сделала то же самое. На нем был темно-синий костюм, сшитый по мерке, волосы песочного цвета аккуратно зачесаны набок и зафиксированы гелем. Со времени нашей последней встречи его волосы немного посветлели, но взгляд остался прежним – ледяным, лишенным малейшей эмоции. Я тяжело сглотнула. В горле пересохло, как будто я проглотила песок.

И тут я задалась вопросом: почему я допускаю страх? Мне безразлично, что он думает, в конце концов, я испытываю к нему только гнев, презрение и неприязнь, и ни капли уважения.

И я распрямила спину и смело посмотрела ему в глаза:

– Добрый вечер, мистер Бофорт, – сказала я.

– Папа, это Руби, ты наверняка ее помнишь, – добавил Джеймс.

Мистер Бофорт коротко кивнул мне. И потом повернулся к Джеймсу:

– Ужин готов. Приглашайте и вашу… подругу.

Он больше не удостоил взглядом ни меня, ни Лидию, а развернулся и исчез в соседнем помещении.

Я услышала, как Лидия с облегчением выдохнула.

– О боже, Руби, – сказала она. – Как жаль. Мог бы быть такой приятный вечер, а теперь придется мучиться в компании отца. Вместо суши будем есть, наверное, цыпленка в красном вине. – Она скривилась.

Джеймс настойчиво взглянул на меня:

– Ты еще можешь слинять.

– Но твой отец уже видел нас.

– Это неважно.

– А тебе будет лучше, если я исчезну?

Джеймс не медлил ни секунды:

– Нет, конечно же, нет. Чем скорее отец привыкнет к мысли, что ты теперь с нами, тем лучше.

От этих слов стало теплее во всем теле. Я мельком стиснула его локоть.

– Я не уйду. Кроме того, я люблю цыпленка в вине. – Я подняла вверх сумочку. – И у меня с собой мороженое.

– Я отнесу его быстренько на кухню, – сказала Лидия. – Идите вперед.

Когда мы вошли в столовую, рука Джеймса лежала у меня на талии. Помещение столовой было огромным, с высокими потолками и широкими окнами, за которыми простирался задний двор имения Бофортов. Темно-зеленый цвет стен повторялся в обивке стульев, а над длинным обеденным столом из блестящего темного дерева висела дорогущая люстра, которая не уступала люстрам танцевальных залов Макстон-холла. Стол был накрыт профессионально, с множеством столовых приборов, красивым фарфором и бокалами для вина с золотой каймой.

Но не только обстановка и убранство отличают эту столовую – если ее вообще можно так назвать – от моего дома. Главным образом это настроение, царившее здесь. Напряженное и холодное – не сравнить с той теплой, расслабленной атмосферой, в какой выросла я.

Так же как и тогда, в закроечном цехе в Лондоне, Мортимер Бофорт и здесь заполнял все пространство. Из-за его отстраненности и холодного взгляда просто невозможно было чувствовать себя хоть сколько-нибудь хорошо. Это просто удивительно.

Никогда бы я не могла себе представить, как можно жить с этим человеком в одном доме.

Мы сели: мистер Бофорт во главе стола, Джеймс по левую руку от него, я рядом с Джеймсом, и напротив нас Лидия. В столовую вошли две служанки и поставили перед каждым из нас по глубокой тарелке с супом, от которого исходил аппетитный аромат. Я, последовав примеру Джеймса и Лидии, расправила сложенную матерчатую салфетку на коленях.

– За приятный вечер, – провозгласил мистер Бофорт, поднимая бокал.

Джеймс и Лидия пробормотали что-то в ответ, и я тоже подняла бокал.

Надо признать: этот вечер один из самых неприятных в моей жизни.

Первые десять минут прошли в молчании. В столовой было так тихо, что казалось, я неестественно громко глотаю или ставлю на стол бокал. Я судорожно размышляла, есть ли хоть что-то, что я могла бы здесь сказать – или должна была бы сказать. Но мне так ничего и не пришло в голову.

Я осмелилась взглянуть на Джеймса, и он легонько улыбнулся.

В конце концов заговорила Лидия:

– Как прошел благотворительный вечер, Руби? Я слышала о нем только хорошие отзывы.

Я испытала облегчение, что она выбрала такую тему, в которой я разбираюсь и могу хоть что-то сказать.

– Очень удачно прошел. Было собрано тысяча двести фунтов, что превзошло все наши ожидания.

– Вау, – сказала Лидия. – Лексингтон был доволен?

Я кивнула:

– Да, он, к счастью, в большинстве случаев остается нами доволен.

– За немногим исключением, – пробормотал Джеймс.

Когда я взглянула на него, он ухмыльнулся в свой бокал.

Я знаю, о чем он думает в этот момент. Воспоминания о том дне, когда мы с ним сидели перед Лексингтоном и Джеймс был приговорен к штрафным работам в оргкомитете, еще свежи и в моей памяти, будто это произошло только вчера. Я ответила на его усмешку.

– Хорошо, может, есть и исключение. Но это, пожалуй, не имеет отношения к работе моей команды.

– Руби, – перебил наш разговор мистер Бофорт, и улыбка мигом исчезла с моего лица. – Как я понял, вы активно участвуете в школьной жизни.

– Да. Я уже два года работаю в организационном комитете.

Он коротко кивнул. Не выказав никаких чувств:

– Так-так.

– Руби руководит этим оргкомитетом, – сказал Джеймс, не отрываясь от своего супа.

Его отец не обратил на него внимания.

– А вы собираетесь учиться дальше?

– Да, осенью я еду в Оксфорд.

Мистер Бофорт заинтересованно поднял взгляд, и впервые за этот вечер появилось чувство, что он меня действительно заметил.

Я задержала дыхание. Все во мне противится разговору с этим человеком об Оксфорде. Это так сокровенно для меня, и я не хотела бы, чтобы кто-то все испортил, не имея никакого представления, что на самом деле означает тот факт, что я смогу учиться в этом университете.

– Ах, в самом деле? И какой же курс вы выбрали?

– Политика, философия, экономика, – ответила я.

– Это солидный курс. И в какой колледж вас зачисляют?

– Святой Хильды, сэр.

Он кивнул:

– То есть тот же колледж, какой выбрал Джеймс. Очень удобно.

Я проигнорировала его намек.

– Это очень хороший колледж. Собеседования там… – Я осеклась. В те дни, когда у нас проходили интервью, умерла миссис Бофорт. Я взглянула на Лидию, которая замерла, не донеся ложку до рта, и рассеянно смотрела теперь в суп. – Мне там очень понравилось, и я с нетерпением жду начала учебы, – быстро закончила я.

Даже трудно представить, как больно Лидии и Джеймсу вспоминать об этом времени. Я рискнула взглянуть на Джеймса, но он не подал виду и продолжал есть суп.

Одно только первое блюдо заняло у нас целый час. Во время основного блюда мы с Лидией изо всех сил старались поправить ситуацию и болтали обо всем: о фильмах и музыке, о книгах и блогах. Когда Лидия сказала, что раньше занималась балетом, даже на лице у мистера Бофорта заиграла легкая улыбка. Но она исчезла так же быстро, как и появилась, и я даже стала сомневаться, не привиделась ли она мне.

– Однажды в «Щелкунчике» мне досталась самая маленькая из всех второстепенных ролей, но я так гордилась ею, – припомнила Лидия. В этот момент она разрезала цыпленка, красиво декорированного обжаренными на гриле овощами. Повар так старался над оформлением тарелок, что я не могла набраться смелости разрушить его шедевр.

– Я бы хотела увидеть фото со спектакля.

– Тебе вряд ли понравится, – пробормотал Джеймс. – Она была одной из маленьких крыс. Фотографии довольно жуткие.

– А почему ты не расскажешь Руби, что ты и сам когда-то брал уроки балета? – съехидничала Лидия. Но Джеймс метнул в нее испепеляющий взгляд, и она сунула в рот большой кусочек цыпленка.

– Правда? – удивленно спросила я.

У Джеймса задергалась челюсть:

– Лидия делала вид, что это мегатрудно. Она жаловалась каждый день. А я сказал, что нечего притворяться, подумаешь, какие трудности скакать туда-сюда.

– И он ходил на три пробных занятия, – рассмеялась Лидия. – Видела бы ты его. У него ничего не получалось.

– И сколько ты продержался? – спросила я с улыбкой.

– Пока Лидия не пообещала мне, что больше не будет жаловаться.

– Да ты был очень хорошим братом, – заметила я.

– Что есть, того не отнять, – ответил Джеймс.

– К счастью, он ограничился этими тремя уроками. Иначе бы я всё бросила и не продержалась бы два года, – сказала Лидия.

– И почему ты все-таки бросила? – спросила я.

– Не хватило дисциплины, – ответил мистер Бофорт, как будто я спросила его, а не Лидию. – Моя дочь в основном делает то, что ей легко дается. Как только возникают трудности, она пасует.

За столом установилась неприятная, тяжелая тишина, словно темная туча, готовая в любой момент разразиться громом.

Губы Лидии сжались в бледную линию. Джеймс так крепко сжал в пальцах приборы, что побелели костяшки. Единственным, кто сохранял полное спокойствие, был мистер Бофорт. Кажется, он даже не заметил, что своим гадким замечанием испортил настроение всем сидящим за столом.

Как можно быть настолько равнодушным ко всему, что происходит вокруг? Таким пренебрежительным по отношению к собственным детям?

Лидия, с которой я подружилась, стойко выдерживала любые трудности. Мистер Бофорт не знает собственную дочь, если так говорит о ней.

– И все равно я хотела бы взглянуть на фотографии, – перебила я эту тягостную тишину нарочито радостным тоном. – Я уверена, ты выглядела волшебно даже в роли маленькой крыски.

Мне еще никогда не приходилось выступать в качестве примирительного мостика между несколькими людьми – по крайней мере, так, как теперь, – и я понятия не имела, сработает ли это или, наоборот, ухудшит ситуацию. Я знала только, что хочу снять с Джеймса и Лидии хотя бы часть их напряжения.

– Я покажу тебе после ужина, – ответила Лидия с вымученной улыбкой. Она подняла голову, и какой-то момент казалось, что Лидия смотрит на своего отца. Но потом я увидела, что ее взгляд устремлен мимо него на огромный семейный портрет, который висел на стене над старым камином. Картина маслом изображала всю семью Бофортов, в том числе миссис Бофорт с ее лисье-рыжими волосами. На картине Джеймсу и Лидии было лет по шесть, от силы по семь.

– Ну, – сказал вдруг мистер Бофорт, промокнул губы салфеткой и встал. – У меня сегодня телефонная конференция. Хорошего вечера. – Он кивнул нам и покинул помещение.

Я растерянно переводила взгляд с Джеймса на Лидию, но они, судя по всему, не увидели ничего особенного во внезапном уходе отца.

– Он просто ушел, – пролепетала я, оглянувшись на дверь, за которой только что исчез мистер Бофорт.

– Это нормально, не заморачивайся, – объяснила Лидия и откинулась на спинку стула. Она с улыбкой погладила свой живот. То, что она может делать это в нашем присутствии, не задумываясь, наполнило меня теплотой, которой мне так недоставало после холодных взглядов мистера Бофорта.

– Он всегда находит отговорку, чтобы уйти от неприятной ему ситуации, – заметил Джеймс, отпивая из своего стакана. – Впрочем, мы давно привыкли. Я не могу припомнить, чтобы мы когда-то видели его дольше двух часов за один раз. – Он фыркнул. – Да и слава богу.

– Сомневаюсь, что у него вообще совещание. Мама бы этого никогда не позволила, – пробормотала Лидия.

Джеймс задержал дыхание. Затем шумно выдохнул.

– Если хочешь, ты теперь свободна, – сказал он и посмотрел на меня искоса.

Я нахмурилась:

– Что ты имеешь в виду?

– Мы можем закончить этот гнетущий вечер и попробовать еще раз на следующей неделе.

Лидия кивнула:

– Да, на тебя никто не обидится, если ты захочешь уйти.

Я возмущенно переводила взгляд с одного на другую:

– Чтобы я бросила такую вкуснятину, – я указала вилкой сперва на недоеденного цыпленка, а потом на Лидию. – И вообще, я не уйду, пока ты не покажешь мне фотографии.

Лидия засмеялась, а Джеймс с улыбкой покачал головой.

Я снова принялась за ужин и пыталась не показать вида, как встревожила меня эта встреча с Мортимером Бофортом.

Остаток ужина прошел заметно непринужденнее, но я была рада, когда после десерта мы пошли в комнату Лидии и закрыли за собой дверь. Теперь мы сидели на ее большом, удобном диване и листали старые фотоальбомы.

– Какие вы были прелестные, – вздохнула я, указывая на фотографию, где Джеймс и Лидия стояли в обнимку, прижавшись друг к другу пухлыми щеками.

– Здесь нам по три года. Смотри, какие кудряшки, – сказала Лидия, указывая на завиток у себя на голове.

– А теперь разве нет? – спросила я.

Она помотала головой и потянула себя за конский хвост:

– Нет. И я очень рада этому. А то пришлось бы каждое утро их укрощать, с ума можно сойти.

– Но эти кудряшки такие милые. У Джеймса волосы совсем не вьются.

Я взглянула на Джеймса, который сидел в одном из двух кресел, стоящих напротив дивана, листая журнал о путешествиях.

– У него всегда были такие волосы, – Лидия вырвала меня из моих мыслей.

Я наклонилась, чтобы лучше рассмотреть снимок:

– И взгляд у него здесь такой же строгий, – заметила я.

Лидия хихикнула и перевернула страницу. Там был обиженный мини-Джеймс с пустым вафельным стаканчиком от мороженого в руке.

– Мороженое выпало у него из стаканчика, – ухмыльнулась Лидия.

– Бедный малыш Джеймс, – пролепетала я и тоже ухмыльнулась. Джеймс, сидящий напротив, только вскинул одну бровь.

– Лидия, не делай вид, что тебе меня жалко. Я до сих пор помню твой злорадный смех, – сухо сказал он.

– Неправда, не было такого!

– Ах, не было? Ты не смеялась надо мной? – в шутку рассердился он.

– Смеялась, но тут же поделилась с тобой мороженым.

– Ага, у тебя было банановое мороженое. Кому вообще может нравиться банановое мороженое?

– Мне – нет, – подключилась я.

Джеймс указал на меня:

– Вот видишь.

– У вас обоих гайки в голове разболтаны, – сказала Лидия, продолжая перелистывать альбом. На следующих снимках близнецам было лет шесть или семь, и около них все чаще появлялись Алистер, Рен, Сирил или Кешав.

– Э, да вы знаете друг друга уже много лет, – удивилась я.

– Да, а что? Иногда даже кажется, что мы все братья и сестры.

Я кивнула, разглядывая розовощекого Алистера, золотые кудри которого торчали во все стороны. Потом мой взгляд перекочевал на маленького Джеймса, который держал мини-Рена в борцовском захвате за шею.

– Ну что, удалось тебе поговорить с Реном? – тихо спросила я, повернувшись к Джеймсу.

– Да, кое-что мы с ним обсудили. – Он помедлил. – Сейчас у него трудности.

– Что-то плохое? – тут же спросила Лидия.

Джеймс пожал плечами:

– Я обещал ему никому не рассказывать.

Лидия озабоченно нахмурилась. Я видела по ней, что она борется с желанием расспросить подробности, но потом лишь кивнула:

– Все ясно. Но ты уверен, что это можно как-то поправить?

Джеймс убежденно кивнул:

– Рен выдержит. В конце концов, у него есть мы.

Мы с Лидией скептически переглянулись.

Вместе с тем я чувствовала облегчение оттого, что с раздором между Реном и Джеймсом, кажется, покончено. Когда мы говорили с Джеймсом по телефону ночью после моего дня рождения, он признался мне, как важно для него провести последний школьный год, наслаждаясь общением со старыми товарищами. Он не хотел портить себе этот год размышлениями о будущем. Но вся беззаботность жизни ушла со смертью его матери. Тем важнее были для него друзья, на которых он мог положиться. И которые могли положиться на него.

Немного позже я распрощалась с Лидией, и Джеймс проводил меня домой. Точнее, отвез меня Перси, но Джеймс тоже сел со мной в «Роллс-Ройс». Мы выезжали из имения в сторону Гормси молча.

Хотела я того или нет, но чувствовалось, что встреча с Мортимером Бофортом лежала тенью на нас обоих. Я видела этого человека три раза в жизни, и всякий раз он пытался вогнать клин между мной и Джеймсом. Я очень надеялась, что впредь Джеймс этого не допустит. И наши чувства окажутся сильнее, чем влияние его отца.

– О чем ты думаешь? – вдруг спросил Джеймс, голос у него был низкий.

Я подняла взгляд и наткнулась на его бирюзовые глаза. В животе у меня все затрепетало.

Я набрала воздуха:

– О том, что хотела бы побольше таких выходных с тобой.

Джеймс то смотрел на меня, то отводил взгляд, будто не знал, как от этого защититься.

– И еще мне хотелось бы знать… – Я осеклась.

Джеймс ждал.

– Что тебе хотелось бы знать? – допытывался он.

– Что будет дальше. С тобой, – прошептала я. – С тобой и твоим отцом, я имею в виду. С тем, что он решает за тебя, какую жизнь ты должен вести, а ты позволяешь ему загонять себя в угол, хотя тебе на самом деле этого совсем не хочется.

Джеймс потупился, глядя в пол «Роллс-Ройса», как будто там было что-то увлекательное. Судорожно вздохнул. Еще раз. И потом медленно покачал головой.

– Дело не только в нем, – заговорил он через некоторое время хриплым голосом. – Дело в компании «Бофорт». Эта компания – вовсе не дело жизни моего отца, которое должно перейти ко мне. – Я тяжело сглотнула, когда он снова поднял глаза и посмотрел на меня: – Я… я не хочу разочаровать маму.

Я сделала резкий вдох.

Об этом я никогда не думала. Разумеется, после смерти матери многое изменилось. Я все время думала, что все будет хорошо, если Джеймс последует своим мечтам, а не отцовским планам на его жизнь. Но теперь до меня дошло, что об этом больше речи не идет. Джеймс связан с компанией «Бофорт» не только через отца. Теперь его держит там в первую очередь мать.

– Ты не разочаруешь маму, – прошептала я.

– А что, если все-таки? Что, если у меня не получится?

Я увидела в его глазах то, чего до сих пор там никогда не видела: страх. Он вспыхивал отчетливо и, казалось, наполнял весь лимузин.

– Я с тобой, – сказала я. Всего три маленьких слова, но в эту секунду я вложила в них все, что могла.

Джеймс долго на меня смотрел. Кажется, он понял все, что я хотела сказать этими словами. Голая паника постепенно ушла из его взгляда и сменилась уверенностью и той теплотой, с какой он смотрел на меня весь вечер.

Потом Джеймс взял мою руку, нежно сплел свои пальцы с моими и мягко сжал их.

– И я с тобой. Что бы ни случилось.

Я откинулась назад и положила голову ему на плечо.

Следующий вдох дался уже куда легче.

Мы справимся.

Джеймс

Была половина второго, когда меня испугал какой-то грохот. Я вскочил так резко, что электронная книга упала с кровати на пол, но я не обратил на это никакого внимания. Я как безумный помчался по коридору к комнате Лидии. Но, когда распахнул дверь, она всего лишь сидела на кровати и протирала заспанные глаза.

– Все в порядке? – спросил я.

Она кивнула:

– Что это было?

– Наверное, отец, – ответил я и почувствовал, как пульс сильно участился.

Я не хотел идти вниз.

Я не хотел знать, что он там снова сломал.

Мне не было до него никакого дела, черт возьми.

Хотя все во мне кричало, что я должен вернуться к себе в комнату, я все-таки направился вниз. Снова что-то зазвенело. Не знаю, что делал сейчас отец, но делал он это в столовой.

Я тихонько пробрался через коридор. Чем ближе я подходил, тем отчетливее его было слышно. Он что-то рассерженно бормотал, как будто с кем-то разговаривал. Может, с Мэри или с Перси?

Перед столовой я свернул в сторону и прижался к стене рядом с дверью.

– Тварь такая, – бормотал отец. – Тебе нельзя было этого делать.

Наморщив лоб, я придвинулся чуть ближе. С кем это он ругается?

– Я тебе этого никогда не прощу. Теперь я один с ними двумя и все делаю не так, и это, черт возьми, твоя вина! – Последние два слова он прокричал. Я выглянул из своего укрытия и успел увидеть, как он швырнул графин виски в семейный портрет над обеденным столом. Я ахнул, когда графин разбился и звон осколков эхом отдался у меня в ушах. Коричневая жидкость стекала по портрету, заливая маму, Лидию и меня. Краски начали растворяться. Мамино лицо растекалось как расплавленная восковая фигура, постепенно превращаясь в монстра. В гротескную рожу, которая издевательски смотрела сверху на моего отца и кривилась.

Злость на него, дремлющая во мне, в этот момент проснулась, и по венам побежал жар, который мог вызвать только он. Я сжал кулаки и хотел уже броситься к нему в столовую и призвать его к ответу, как вдруг что-то изменилось, отец застыл.

Я увидел со спины, как трясутся у него плечи. Потом он несколько раз, захлебываясь, глотнул воздух, колени у него подломились, и он рухнул на пол. Прямо на кучу осколков. Он прижал ладони к лицу, и тут я снова услышал эти звуки.

Мой отец всхлипывал.

Я не мог шевельнуться и стоял как вкопанный, глядя на чужие рыдания. Я вспомнил все те случаи, когда он доводил меня до слез. Я вспомнил его побои и ругань, его оскорбления и тот холод, с каким он всегда смотрел на меня. Я вспомнил день похорон, когда он давал нам указания, как следует себя вести. И о его постоянном молчании после маминой смерти.

И я заметил, что не испытываю того удовлетворения, какое хотел испытывать. Напротив, мой отец страдал. Кем бы я был, если бы в этот момент развернулся и пошел к себе в комнату?

Мне нелегко дался первый шаг, но я его сделал. Я вошел в столовую, при этом следил, чтобы не наступить на осколки, и остановился позади него. Совершенно инстинктивно положил руку на плечо отца. Рыдания его резко оборвались, и он задержал дыхание.

Как раз в тот момент, когда я уже хотел убрать руку с его плеча, он в нее вцепился. Он схватил ее почти с отчаянием, и я не отнял руку. Меня охватило странное чувство. Нечто такое, чего я не испытывал к отцу целую вечность.

Я посмотрел вверх на наш портрет. На нем руки отца лежали на плечах Лидии, а я стоял перед мамой, и она обнимала меня. Хотя краски по большей части расплывались в глазах, но я точно помню, как все было изначально. Я точно помню, каково это: быть частью семьи.

Чувство, которое сейчас зарождалось во мне, хотя и было лишь тенью того, прежнего, но я крепко за него держался.

26

Лидия

Мне впервые в жизни пришлось заказывать платье онлайн. Вместо того чтобы брести вдоль Бонд-стрит и заходить в каждый магазин, я сидела на кровати Руби и переключалась с одного интернет-магазина на другой. Это доставляет мне удовольствие – главным образом потому, что не приходится делать это одной, но теперь я предвкушаю радость снова пойти в мои любимые магазины, потрогать платья на ощупь и разглядеть их вблизи.

Правда, в ближайшие несколько месяцев это удовольствие станет мне недоступно. Большинство владельцев тех магазинов знают меня в лицо, и вероятность того, что они при виде моего живота все поймут, слишком высока. Ибо тогда будет лишь вопрос времени, когда об этом узнает отец.

От одной этой мысли у меня мороз по коже.

Нет, пусть уж об этом первым узнает интернет-магазин.

– А как тебе вот это? – спросила Руби, повернув ко мне ноутбук.

Я поморщила нос.

– Выглядит так, будто у закройщика ножницы съехали криво, – сказала я, водя указательным пальцем по чуть асимметричному подолу платья. – Мою маму такой крой страшно нервировал. И цвет. И немотивированная кружевная отделка на декольте.

– Ладно-ладно, – смеясь, согласилась Руби и закрыла сайт. – Тогда давай еще раз заглянем сюда. Мы дошли только до двенадцатой страницы, а их двадцать семь.

Она начала прокручивать вниз, и мы стали смотреть на появляющиеся платья разного кроя и цвета.

– А может, мне просто не идти на весенний бал? – раздумывала я вслух.

Руби тут же отрицательно помотала головой:

– Ты что, это же твой последний весенний бал, Лидия. Ты обязана пойти.

– Я просто прихожу к выводу, что уже невозможно будет подобрать платье, которое скрывало бы живот. А если кто-то догадается? – спросила я, указывая на небольшую выпуклость, которую скрывала под просторным свитшотом.

– Да мы подберем тебе платье, не беспокойся.

В голосе Руби было куда больше уверенности, чем во мне.

Хотя доктор Херст сказала, что живот у меня по сравнению с другими женщинами, ожидающими близнецов, растет медленно, я уже чувствую себя огромной. За последние недели я привыкла в школе держать сумку перед собой, а все кофты у меня теперь на два размера больше. Джеймс принес их тайком из пошивочного цеха после одного из совещаний в «Бофорт». Я впервые порадовалась тому, что дизайн школьной формы разрабатывала мама. Если бы можно было так же сделать с платьем для весеннего бала. Я уже жалею, что поддалась на уговоры Руби и Джеймса пойти туда. Притом что платье – не самая большая из моих проблем. Больше всего мне не хотелось бы видеть Грэхема вне школьных занятий.

Но об этом я не могла сказать Руби – а тем более Джеймсу. Я не выдержу, если он еще хоть раз посмотрит на меня с такой жалостью. После прошлой среды, когда у меня защемило нерв на спине и я валялась в кровати беспомощная как опрокинутый жук. Боль была такая, что я не могла шевельнуться, и оставалось только ждать, когда Джеймс услышит мои крики о помощи. И ему тогда пришлось помогать мне одеваться.

Это было так унизительно, хотелось бы навеки стереть то утро из памяти. Если я теперь скажу, что не вынесу встречи с Грэхемом на вечеринке, он сочтет меня двинутой. А мне бы этого не хотелось.

– А как тебе вот это? – спросила Руби.

Но и это платье мне не понравилось. Оно слишком детское, ничуть не изысканное и похоже на униформу.

– Мне хотелось бы такое платье, в котором я не очень выделялась бы на общем фоне.

– Никогда не думала, как трудно подобрать платье, подходящее к теме «Сон в летнюю ночь». Я уже не рада, что предложила ее.

– Тема-то как раз хорошая. И платье от Эли Сааба подошло бы идеально, – вздохнула я.

Руби вбила имя дизайнера в поисковую строку браузера – и тут же издала восторженное восклицание:

– О, и правда подошло бы! Какая цветочная аппликация! И… о боже, да они стоят целое состояние.

– А, да, это так. Но проблема не в этом. Такое платье необходимо примерять на месте, в магазине, а это мне не подходит.

Не говоря уже о том, что это было бы слишком – являться в таком наряде на школьный бал. Я приберегу мечту об Эли Саабе для своей свадьбы. Или для чьей-нибудь чужой свадьбы – поскольку, вероятнее всего, мои друзья переженятся раньше меня. Ведь вся моя личная жизнь по-прежнему заключается в том, что я перечитываю старые сообщения от Грэхема, обливаясь слезами, но так, чтобы никто не видел.

Сплошная трагедия.

– Мы попросим помощи у Эмбер, – задумчиво сказала Руби. – Сестра всегда находит в сети очень крутые вещи. – Она бросила на меня осторожный взгляд. – Мы не будем говорить больше того, что ей положено знать.

– А ты не думаешь, что она догадается? – осторожно спросила я.

– Может, и догадается. У Эмбер особый нюх на тайны, – размышляла Руби. – Но даже если она поймет, я надеюсь, ты знаешь, что дальше нее это никуда не уйдет.

Я глубоко вздохнула. В последнее время Руби доказала мне, что она надежная подруга. Может, даже лучшая из всех, какие у меня были. Я не могу себе представить, чтобы она злоупотребила моим доверием. И если она доверяет сестре, я тоже могу на нее положиться.

– Если ты думаешь, что Эмбер может решить проблему с платьем, то давай у нее спросим. Я буду рада.

Руби просияла и встала:

– Когда Джеймс и Перси собирались за тобой заехать? У нас есть немного времени?

– Тренировка продлится полчаса, – сказала я, глянув на часы. – Пока приедут сюда, будет уже четверть восьмого.

– Прекрасно. – Подруга открыла дверь и поманила меня за собой. Я вышла за ней в коридор. Комната Эмбер находилась рядом с комнатой Руби, и дверь туда была приоткрыта. Руби постучалась.

– Эмбер, у тебя найдется для нас время? Нам нужна неотложная помощь с платьем.

– Конечно, входите, – отозвалась она.

Мы вошли в комнату Эмбер. Она была такой же площади, что и комната Руби, но вся заставлена. Кровать, письменный стол, еще один стол, на котором стояла швейная машинка, а рядом портновский манекен – и на него надето платье. Я выпучила глаза от удивления.

– Это твое платье? – растерянно спросила я у Руби.

И хотела тут же подойти, потрогать, рассмотреть вблизи, но вовремя вспомнила о правилах приличия.

– Привет, Эмбер, – сказала я, взмахнув рукой.

Сестра Руби сидела на полу у кровати, перед ней пара свернутых кусков ткани и связка образцов ткани. На голове у нее большой, небрежный пучок волос, из которого выбилось несколько темных прядок. В губах зажат грифель.

– Привет, – пробормотала она и отложила связку образцов, чтобы вынуть изо рта грифель. – Какая вам нужна помощь?

– Лидии необходимо платье для весеннего бала. Конечно, ей бы хотелось от Эли Сааба, но с этим придется повременить. Нет ли у тебя какой-то идеи, что нам подобрать к теме вечера? Те интернет-магазины, которые ты мне показала, мы уже все просмотрели.

– Да, Эли Сааб – идеальный вариант. У него такие красивые платья. – Эмбер вздохнула. – Я их сотнями сохраняю в Пинтересте.

– Или это платье не твое? – спросила я, подходя ближе к манекену. Я бросила на Эмбер вопросительный взгляд через плечо. – Можно посмотреть?

Она кивнула:

– Конечно.

Я подробно разглядывала платье. Оно было нежно-розового цвета, юбка из тюля, а лиф вышит цветами. При ближайшем рассмотрении мне бросилось в глаза, что Эмбер, по-видимому, собиралась соединить обе части платья между собой широкой шелковой лентой, а пока что все держалось только на мелких булавках.

– Ты это сшила?

Эмбер кивнула.

– Очень красиво, – искренне похвалила я.

Щеки Эмбер слегка подрумянились:

– Просто повезло, тюль я заказала ради шутки. Качество не очень хорошее, но, когда будет готово, надеюсь, что не получится самоделка.

Внезапно у меня в ушах прозвучал голос мамы: «Талант. Чистой воды талант».

В последнее время я стала часто вспоминать мать. В странных ситуациях и в примечательных местах я то вижу ее лицо, то слышу ее голос, и, хотя мне до сих пор больно о ней думать, такие моменты я воспринимаю как прекрасные и утешительные. Как будто какая-то часть мамы до сих пор со мной.

– А у тебя и правда талант, Эмбер. Хотела бы я уметь шить.

– Разве этому не учат, когда растешь в такой семье, как твоя? – осторожно спросила она.

Я пожала плечами.

Я помнила о том, как в тринадцать лет просила родителей нанять портниху, которая научила бы меня шить. Я хотела претворить в жизнь те эскизы, которые нарисовала, но даже понятия не имела об основах кроя. Отец хотел посмотреть на мои эскизы и дизайн, чтобы знать, стоит ли финансировать занятия. Но когда он узнал, что одежда на моих эскизах предназначена только для молодых женщин, он сразу отказал мне, пренебрежительно фыркнув.

После этого я худо-бедно научилась шить. Но даже готовые юбки и блузки не смогли убедить моих родителей в том, что коллекция для женщин в «Бофорте» была бы хорошим и важным шагом. И в какой-то момент для меня стало невыносимо сидеть за швейной машинкой, вкладывая столько сил и души в вещь, носить которую никто никогда не будет.

– Я тоже шила. А теперь… больше не шью, – ответила я после паузы.

– Как так получилось?

То, как Эмбер спросила об этом, было приятно. Большинство людей, разговаривая со мной, чувствуют себя стесненно, будто не зная, о чем меня можно спрашивать, а о чем нельзя. Это привело к тому, что со мной говорили только о каких-нибудь пустяках. Эмбер – из немногих исключений: с ней у меня было чувство, что ей действительно интересно то, что я сказала.

– Я всегда хотела разработать для «Бофорт» собственную коллекцию, но родители категорически отказывались включать в ассортимент женские модели. И я в какой-то момент бросила шить.

Эмбер задумчиво смотрела на меня:

– Значит, ты больше не делаешь эскизы?

– Делаю, но… – Я пожала плечами. – Только для себя, не для «Бофорта».

– Так жаль, – тихо сказала Руби, стоящая рядом, и Эмбер кивнула, соглашаясь с ней. – Я могла бы сейчас выдать какой-нибудь девиз вроде «Никогда не сдавайся!», но я могу себе представить, каково это, каждый раз получать отказ. Тут поневоле потеряешь всякое желание.

– Да. – Я почувствовала, как внутри собирается эта темная туча, которая всегда затягивает меня в воронку мрачных мыслей, из которой я потом часами не могу выбраться. Как можно скорее мне нужно было на что-то отвлечься и сосредоточиться на другом. – Ну, неважно. Сменим тему! Где, по твоему мнению, можно было бы раздобыть красивое платье для весеннего бала? Руби говорит, что ты как блогер знаешь все тайные ходы и выходы, – бодро прочирикала я. Самой было слышно, насколько фальшиво это прозвучало.

Эмбер долго разглядывала портновский манекен, прежде чем повернуться ко мне:

– У меня есть запас ткани. Если хочешь, я могу и для тебя сшить платье.

Я на мгновение лишилась дара речи.

Потом дошло, что я никак не могла бы попросить ее о таком одолжении. Я медленно помотала головой в знак отказа:

– Это слишком сложная работа. К тому же вечеринка ведь уже через неделю, в субботу.

Эмбер пренебрежительно махнула рукой:

– Чепуха. Я бы и не предлагала, если бы у меня не было времени. Ты ведь можешь дать мне подъюбник от какого-нибудь своего старого платья, да? – спросила Эмбер. – Мы смастерим что-нибудь хорошее, будет супер.

– Соглашайся, Лидия, – подбивала Руби, обняв меня за плечи.

Я была так захвачена их открытостью, сердечностью и готовностью прийти на помощь, что внутри сжалось сердце, а в глазах началось жжение. Я быстро заморгала, глубоко вдохнула и выдохнула. Возможно, все дело в гормонах, но в этот момент мне было невероятно тяжело сохранить самообладание.

– Спасибо, – с трудом выдавила я.

– О, не благодари. Моя работа имеет цену. Пусть и совсем маленькую… – сказала Эмбер и с коварной улыбкой перевела взгляд с меня на Руби.

Я растерянно оглянулась на Руби, и вид у нее был отнюдь не радостный.

– Эмбер… – с укоризной сказала она.

– Да ладно тебе, Руби. – Повернувшись ко мне, она добавила: – Я хочу с вами на вечер.

– Но это же прекрасная идея! Разве нет? – спросила я, повернувшись к Руби, но та смотрела на сестру мрачным взглядом.

– Вот видишь, а Лидия не против, чтобы я пошла с вами.

– Ты мне до сих пор так и не сказала, кто был тот загадочный юноша, с которым ты познакомилась на последней вечеринке, – сказала Руби.

– Какое отношение он имеет к тому, что я хочу провести с вами приятный вечер? – возразила Эмбер.

Руби подняла бровь.

– Я видела, какие декорации вы заказали. Я тоже непременно хочу на бал фей. Когда мне еще выпадет такая возможность? – продолжала Эмбер.

Руби глубоко вздохнула, на секунду замерла и потом медленно выдохнула:

– В прошлый раз мы установили правила, и ты их нарушила. Я буду только волноваться.

– Я не пила, не танцевала голой на столе. Я не давала тебе никакого повода для беспокойства.

Руби вздохнула. Довольно долго она не говорила ни слова. А выглядело все так, будто она мысленно сопоставляла все за и против.

– На этот раз будут действовать те же правила, что и в прошлый, – сказала она наконец. – И на сей раз ты будешь их придерживаться – договорились?

Улыбка Эмбер расползлась до ушей.

– Договорились? – настаивала Руби.

– Я с удовольствием буду сопровождать вас на весенний бал, Руби. Большое спасибо за любезное приглашение! – победно паясничала Эмбер. Но не дождавшись реакции сестры, она выдохнула: – Договорились! Так и быть, стану придерживаться твоих дурацких правил.

– О’кей, – Руби кивнула. – Тогда у нас будет тройное свидание на весеннем балу.

Эмбер ликовала, выбрасывая локти в стороны:

– Вот здорово!

Я надеюсь, что она окажется права.

27

Лидия

Платье, которое наколдовала мне Эмбер, выглядело просто волшебным. Верхняя часть из легкой ткани цвета шампанского была с короткими рукавами. Прямо под грудью она приторочила – как и у платья Руби – юбку из тюля, по которой были пришиты цветочки из ткани. Она мягко ниспадала и была скроена так, что мой живот оказался надежно скрыт. Я даже уверена, что Эмбер знает обо всем, но, как ни странно, это не вызывало во мне беспокойства.

– Я думаю, нам надо постепенно выдвигаться, – сказала Руби, взглянув на часы на письменном столе. Их корпус был из темного дерева, а мерцающий циферблат украшал золотой орнамент. Эти часы подарил отец на мой десятый день рождения. Понятия не имею, почему они до сих пор так и стоят на столе. Не такие уж они красивые, но я не могу с ними расстаться.

– Лидия? – голос Эмбер вырвал меня из мыслей.

– Да?

– У тебя все хорошо? – осторожно спросила она. У Эмбер такие же глаза, как у Руби: зеленые, проницательные. Иногда возникает такое чувство, что обе сестры умеют заглядывать в душу.

– Да, все супер. – Я улыбнулась ей. – Думаю, Джеймс и Перси уже минут двадцать стоят внизу и поджидают нас. Пора идти.

Эмбер кивнула, но вид ее оставался задумчивым.

– Спасибо за нашу красоту, Лидия, – сказала Руби. – Это и правда пошло нам на пользу, – она подошла ко мне и коротко обняла.

– Только благодаря вам я как следует одета. Стилистка – это, пожалуй, меньшее, что я могла сделать.

Эту стилистку я наняла, чтобы она позаботилась о макияже и прическах для меня, Руби и Эмбер. Теперь мы выглядели так, что хоть на красную дорожку выходи. На красную дорожку, предназначенную для фей. Или для постановок самого Шекспира.

Мы вместе спустились в фойе, где нас поджидали Перси и Джеймс. Они разговаривали между собой, и я услышала, как Перси смеется. Меня растрогал его смех.

Джеймс обернулся, и сам собой его взгляд остановился на Руби. Глаза вспыхнули от радости, как бывает почти всегда, когда он на нее смотрит или разговаривает с ней.

– Вы прекрасно выглядите, – отметил он, когда Перси распахнул передо мной пальто, чтобы я могла скользнуть в него.

– Ты всегда так говоришь, – сказала я Джеймсу.

Он пожал плечами, по-прежнему не сводя глаз с Руби. Она крутнулась перед ним и широко улыбнулась:

– Я чувствую себя принцессой.

– И выглядишь так же, – ответил Джеймс и наклонился, чтобы ее нежно поцеловать.

– Я все еще не понимаю, то ли это прекрасно, то ли противно, – пробормотала Эмбер так, чтобы слышала только я.

– Это прекрасно, – не задумываясь ответила я. – Намного лучше, чем видеть их несчастными.

Руби

Когда мы вчера под вечер смотрели, как в Бойд-холле устанавливают пятнадцать искусственных деревьев, я подумала, что мы сделали большую ошибку. При дневном свете инсталляция выглядела очень странно, слишком громоздко и совсем не создавала нужное настроение. Но, когда я увидела все это теперь, то вздохнула с облегчением.

Мягкий свет фонарей и свечей, голубые и лиловые лепестки цветов, которые мы разбросали, и нежная классическая музыка создавали сказочную атмосферу, в которой гости в платьях цвета слоновой кости и светлых костюмах чувствовали себя раскованно.

– Руби, все выглядит просто волшебно, – ахнула Лидия.

– И правда красиво, – подтвердила Эмбер.

Она указала на качели, подвешенные к одному из деревьев. Перед качелями стоял фотограф и ждал, когда можно будет сделать снимок парочки, которая как раз принимала нужную позу. Девушка обхватила колонну, увитую цветами, а друг, стоящий позади, обнял ее. Картина получилась очень романтичная.

– Нам потом всем надо будет сфотографироваться, – сказала Лидия.

– Я же говорила, что стоило сюда прийти, – ответила я. И тут же начала оглядываться в поисках Лин. Надо было спросить у нее, разобралась ли она с кейтерингом и проверила ли рассадку гостей.

Но не успела я найти ее, как Джеймс мягко положил ладонь мне на спину.

Я вопросительно взглянула на него.

– Я точно знаю, что ты хотела бы сейчас сделать. Но твоя смена начнется только… – он бросил взгляд на часы, – через час.

– Ты это запомнил? – развеселилась я.

Он кивнул:

– А пока ты принадлежишь только мне, и больше никому, Руби Белл.

В следующую минуту он утянул меня подальше от Лидии и Эмбер. Сперва я думала, что Джеймс хочет пойти в бар, но он сделал небольшой крюк и пошел в сторону качелей. Там как раз позировала другая парочка, и мы остановились в нескольких шагах позади фотографа.

Я насмешливо взглянула на Джеймса:

– Ты это серьезно? Я помню времена, когда ты вообще не находил ничего интересного в наших мероприятиях, – заметила я. – А теперь хочешь снимок на память?

– Ты знаешь, почему я не находил в них ничего интересного, – тихонько сказал Джеймс мне на ухо, и по моей коже побежали мурашки.

– На самом деле тебе было интересно, – сказала я. – Признайся. Все это было лишь для вида, тебе нравился и диджей на вечеринке Back-to-School, просто ты завидовал, что не можешь заполучить его на домашние вечеринки.

Джеймс тихо фыркнул:

– Точно.

Внезапно он нагнулся и провел губами по моей щеке к уху. Я вздрогнула от его поцелуя.

– Ты правда чудесно выглядишь, – пролепетал он, и я почувствовала теплое дыхание на коже. Опять у меня по телу пошли мурашки, и я открыла рот, чтобы ответить на его комплимент, но тут раздался голос фотографа:

– Следующие, – скучающе сказал он. Увидев, что на очереди я, он удивленно поднял брови: – Ах, это вы, Руби.

Мы были знакомы с мистером Фостером с тех пор, как я стала заниматься в Макстон-холле организацией праздников. Он фотографировал и обрабатывал официальные снимки с вечеров для нашего блога, для сайта школы и для новостных бюллетеней ректора Лексингтона, которые он рассылал раз в месяц. Он настоящий профессионал, и то, что он согласился делать эти снимки у качелей на «Полароид», только еще больше красит его.

– Добрый вечер, мистер Фостер, – сказала я.

– Кажется, вас-то я ни разу не снимал, – размышлял он вслух, указывая нам на качели. – Становитесь сюда.

– Спасибо, – пролепетала я, садясь на качели, а Джеймс встал позади меня, одной рукой взявшись за веревку качелей, а другую положив мне на спину. Даже сквозь ткань платья я могла чувствовать тепло, исходившее от него. Мурашки побежали по телу, и я вдруг подумала: всегда ли так будет или это волнующее чувство, которое я испытываю рядом с ним, когда-нибудь пройдет? Хорошо бы, чтоб не проходило.

– Улыбнитесь! – сказал мистер Фостер, но это требование было лишним, я и без того улыбалась.

Он сделал снимок, и мы тут же получили его из «Полароида». Джеймс помахал карточкой, прежде чем мы на нее взглянули.

– Как же вычурно.

Я сижу на цветочных качелях, а Джеймс стоит позади меня – вероятно, после нас в этот вечер все парочки будут фотографироваться в такой же позе.

Я уже заранее знала, что в далеком будущем всякий раз буду улыбаться, глядя на этот снимок.

– А мне нравится, – сказал Джеймс.

Он с улыбкой опустил карточку в карман пиджака. Потом поднял руку и провел по моей щеке костяшками пальцев. Такое впечатление, что он сделал это бессознательно, как бы само собой. Когда он отвел руку, захотелось вцепиться в нее и прильнуть к ладони щекой.

– Потанцуем? – спросила я. Мне что-то надо было делать, чтобы унять жар, который разгорелся во всем моем теле от его нежного прикосновения.

Брови Джеймса удивленно поползли вверх:

– Ты хочешь танцевать? По своей воле?

Кивнув, я схватила его за руку и потянула к танцполу, пока не передумала. Мы смешались с другими парами, которые медленно двигались под музыку.

Я положила руку на плечо Джеймса. На сей раз я предварительно посмотрела с Эмбер видео и тренировалась, но тут быстро заметила, что мне совсем не надо вспоминать последовательность шагов, которую я заучила. Мы с Джеймсом просто приникли друг к другу и раскачивались туда и сюда.

– В начале года я и подумать не мог, что окажусь здесь. С тобой, – пробормотал Джеймс. – Я так рад.

От его слов по телу новым потоком побежали мурашки.

– Я тоже так рада, что ты у меня есть, Джеймс.

Мы продолжали двигаться под медленную мелодию, которую играл оркестр. В какой-то момент я позволила своей руке забраться повыше и погладить Джеймса по волосам. Джеймс притянул меня к себе так близко, что между нами не втиснулся бы даже лист бумаги. Я чувствовала его дыхание. Оно такое же неровное, как и мое. Когда и вторая моя рука обвилась вокруг его шеи, Джеймс судорожно вздохнул. Теплые ладони скользили по моей талии и гладили меня по бокам. Я тяжело сглотнула и закрыла глаза.

Потом я почувствовала, как губы Джеймса прикоснулись к моим волосам.

– Джеймс… – прошептала я и медленно открыла глаза.

Он смотрел на меня сверху. Я задержала дыхание, впитывая в себя его взгляд. Какие же красивые глаза, легкий изгиб губ.

– Руби… – хрипло произнес он.

И тогда я уже не выдержала. Я привстала на цыпочки, а он нагнулся ко мне.

Когда наши губы встретились, по всему моему телу словно прошел разряд электричества. Вот всегда так с Джеймсом. Я вообще не могу это описать, но одного простого поцелуя с ним достаточно, чтобы весь мир поставить с ног на голову, а меня заставить забыть обо всем, что происходит вокруг.

Джеймс провел языком по моей нижней губе, и я позволила себя поцеловать. Я зарылась пальцами в его волосы и услышала стон на моих губах.

– О боже, да снимите себе уже номер, – прозвучал возле нас чей-то резкий голос.

Джеймс оторвался от меня, и я заморгала. Потом я взглянула через плечо Джеймса и увидела Камиллу, которая как раз танцевала с парнем с нашего курса. Она закатила глаза.

– Мы совершенно распустились, – пролепетала я и зарылась лицом в плечо Джеймса.

Вдруг я почувствовала, как он напрягся.

– Что… – Я подняла голову.

На танцпол явился мистер Саттон с какой-то женщиной.

– Не наша ли это кураторша из подготовительной группы для Оксфорда? – спросила я.

– Филиппа Уинфельд, – пробормотал Джеймс. Он хорошо запоминает имена, причем с первого же раза. Я думаю, это врожденное умение людей, принадлежащих к большому бизнесу.

– Выглядят они слаженной парой, – сказала я, увидев, как рука мистера Саттона обвилась вокруг талии Пиппы. Она улыбалась ему – из-за высоких каблуков их глаза были на одном уровне, – а потом прильнула к нему и что-то шепнула на ухо, он засмеялся. Смех его был робким, совсем не таким, какой он позволяет себе во время уроков.

– Черт, – сказал Джеймс в тот момент, когда мистер Саттон посмотрел через плечо Пиппы и радостное выражение на его лице погасло.

И скоро я узнала почему.

Лидия.

Она стояла рядом с танцполом и все это видела. Теперь она развернулась и выбежала из зала через одну из задних дверей.

Мне захотелось тут же ее догнать, но Джеймс крепко удерживал меня. Не успела я спросить, в чем дело, как он кивнул в ту сторону, куда убежала Лидия.

Мистер Саттон пустился ей вдогонку.

– Ты думаешь, это хорошая идея? – неуверенно спросила я.

Лицо Джеймса было непроницаемым.

– Когда-то им надо поговорить. К тому же, я думаю, сейчас она предпочла бы остаться одна, без нас.

Поскольку Джеймс знал Лидию лучше, чем кто-либо другой, я положилась на него.

– Я не хочу, чтобы ей было плохо, – прошептала я.

Джеймс посмотрел на меня с теплотой.

– Она справится. В этом я совершенно уверен.

Кажется, впервые с тех пор, как мы познакомились, он поверил и в свое счастье. Я была несказанно этому рада.

28

Лидия

Я жалею, что пришла сюда. Лучше бы прислушалась к собственному предчувствию и не дала себя уговорить. Я знала, что мне будет нелегко видеть Грэхема. Но такого я никак не могла ожидать.

Как раз тогда, когда он танцевал с Пиппой, когда он привычно обнял ее за талию, когда она улыбнулась ему и он ответил ей тем же, когда дистанция между ними совсем сократилась, – тут я больше не могла выдержать. Это было уже слишком.

И теперь, в пустом коридоре, без музыки и без людей вокруг, сердце мое не перестает бешено биться. Мне плохо, у меня вспотели ладони. В глазах потемнело. Я думаю, повысилось кровяное давление. Я тут же положила руку на живот, как будто могла таким образом почувствовать, все ли в порядке у малышей.

– Лидия?

Я опустила руку и обернулась. Грэхем стоял в нескольких метрах от меня, пиджак расстегнут, брови напряженно сведены.

– Что? – агрессивно спросила я. О, я по горло сыта тем, что постоянно должна делать вид, будто все в порядке. Ничего не в порядке. Особенно теперь, когда он стоит передо мной. Когда он смотрит на меня так, будто знает, что со мной творится – как бывало раньше.

Я больше не могу отводить глаза в сторону. То, что во мне накопилось, становится сильнее, я больше не могу это сдерживать.

– Что, было весело?

Взгляд его потемнел, он сильнее свел брови на переносице:

– Мы всего лишь танцевали, Лидия.

Я презрительно фыркнула:

– То, что я сейчас видела, однозначно больше, чем просто «танец».

Мы никогда не ссорились, и теперь я знаю почему. Это ужасно и не дает никакого облегчения, если так набрасываться на него.

– Было бы странно, если бы я отказал ей в просьбе потанцевать. Люди и так уже перешептываются за спиной.

Я нервно засмеялась:

– Так ты обжимался с кураторшей, чтобы люди больше не сплетничали о твоей личной жизни?

Я сказала это громче, чем мне бы хотелось, и Грэхем смутился.

– Это ужасно, Грэхем, – сказала я. Голос мой был спокойным, но вместе с тем дрожал. Я никогда такого от себя не слышала. – Мне противно, что ты не можешь перекинуться со мной и словечком без того, чтобы при этом не оглядываться по сторонам. – Я сжала кулаки, изо всех сил сдерживая слезы.

– Ты думаешь, мне это нравится? – вдруг спросил он.

Я могла лишь горько фыркнуть на это.

Он сжал кулаки:

– Я стараюсь делать так, как лучше для нас обоих.

– Лучше? – Я не могла поверить своим ушам. – Ты считаешь, что так будет лучше – танцевать с другими женщинами у меня на глазах?

– Ты думаешь, мне это нравится? Держаться от тебя подальше, делать вид, будто мы и знать не знаем друг друга? – растерянно спросил он. Потом дернул себя за волосы, замотал головой. – Это очень больно, Лидия, и мне с каждым днем от этого все хуже.

– Но в этом уж точно не моя вина! – Я чуть ли не выкрикнула эти слова и сразу прикусила язык. Я сделала глубокий вдох и вспомнила о том, что мама внушала мне необходимость быть сдержанной. – Я не звоню тебе, – продолжила я уже на тон ниже. – Я не тяну руку на твоих уроках. Я, черт возьми, даже не смотрю в твою сторону. Что, по-твоему, еще я должна сделать, чтобы тебе не было больно?

Грэхем снова замотал головой. Потом сделал шаг ближе – и обхватил ладонями мое лицо.

На какой-то момент я замерла. Потом разжала его руки. Пусть даже не смеет прикасаться ко мне: когда он так делает, кажется, будто все как раньше, и я не могу этого вынести.

– Мы больше не можем так, Лидия.

– Я уже сказала тебе, что полностью придерживаюсь наших договоренностей.

– Я тоже. И тем не менее мы оба от этого страдаем.

Я почувствовала, как гнев постепенно утихает и остается одна только боль. Боль, которая разрывает меня изнутри и из-за которой я даже дышать не могу как следует.

Напрасно я отняла от себя его руки. Я жалела об этом, но вместе с тем жалела и о том, что не врезала ему за все, что он натворил.

– Это был всего лишь танец, – промямлил Грэхем.

Я только кивнула. Мне надо было бы отвернуться, но я не могла. Мы давно не стояли с Грэхемом настолько близко друг к другу. Хотелось вбирать в себя каждую секунду этой близости, пока она не кончилась.

– Ничего не изменилось, Лидия.

У меня перехватило дыхание.

– Что ты имеешь в виду?

Грэхем снова придвинулся ко мне, но уже не пытался прикоснуться.

– Я думаю о тебе днями напролет. Когда я вижу что-то интересное, первым делом хочется рассказать об этом тебе. Твой голос постоянно стоит у меня в ушах, когда вечером я ложусь спать. Боже мой, Лидия, я люблю тебя. Я любил тебя уже тогда, когда мы впервые говорили по телефону. Я никогда не перестану любить тебя, хотя знаю, что у нас нет шансов.

Сердце колотилось все быстрее, как будто я только что пробежала марафон. Я не верила своим ушам. Неужто он правда сейчас сказал это?

– Я сменю школу.

Я отрицательно замотала головой:

– Нет. Ни в коем случае. Ты сам говорил, что Макстон-холл – лучшее, что могло с тобой произойти. Что тебе никогда не найти работы статуснее.

– Мне все равно. Я хотел бы наконец остаться с тобой. Чтобы можно было ходить с тобой в кафе, держать тебя за руку. Я хотел бы вернуть себе мою дорогую Лидию. Если придется сменить работу, я без колебаний сделаю это.

Я снова замотала головой, совершенно растерявшись от такого поворота событий.

– Я… так не пойдет. С чего бы это вдруг?

– Это не спонтанное решение. Я думал об этом с самого первого дня здесь. Каждое утро я спрашиваю себя: да стоит ли Макстон-холл того, чтобы потерять тебя?

– Но мы… – Я осеклась, неспособная сформулировать мысль.

– Это было наше общее решение. Поэтому я ничего тебе не говорил. Я не хотел оказывать на тебя давление. Но теперь…

Слезы хлынули быстрее, чем я успела их укротить. Я крепко зажмурила глаза, мое тело сотрясли беззвучные рыдания. Когда на сей раз Грэхем прикоснулся ко мне, я не оттолкнула его, а бессильно опустила голову ему на грудь, чтобы он мог нежно гладить меня по щекам.

– Мне так жаль, что я не могу быть твоей поддержкой, – прошептал он.

В этот момент тоска по нему стала почти нестерпимой. Как и чувство вины, ведь я до сих пор ничего не сказала о беременности. Как и печаль – не только по нашей любви, но и по нашей дружбе. Я крепко вцепилась пальцами в его рубашку.

– Мне так не хватает мамы. И тебя. Все время, – всхлипывала я.

– Я знаю. Мне так жаль, – и он снова гладил меня по щекам.

Его нежные прикосновения напомнили о нашей первой встрече. Тогда мы были обычными людьми, которые познакомились онлайн, но он держал меня точно так же, когда одна молодая женщина в кафе заговорила со мной о газетной сплетне. Я пыталась не подать виду, как сильно меня задели ее слова, но Грэхем тотчас почувствовал это. И шепнул на ухо, что все будет хорошо. В точности как сейчас.

Его голос смягчил мою боль, и, когда он поглаживал мои мокрые щеки большими пальцами и заверял, что мы все вернем, я на какой-то момент размечталась и впала в иллюзию, что он может быть прав.

Но потом Грэхем странно напрягся.

– Лидия, – прошептал он.

Я отстранилась от него и проследила за его взглядом.

В конце коридора, в пяти метрах от нас, стоял Сирил.

Его лицо было бледно, я никогда не видела парня таким, и он удивленно смотрел то на меня, то на Грэхема. Но потом выражение его лица изменилось. Брови сошлись над переносицей, глаза превратились в узкие щелки, и он стиснул зубы так крепко, что зашевелились мышцы челюсти.

В следующий момент он развернулся и скрылся внутри Бойд-холла.

– Проклятье, – прошипела я и совсем отстранилась от Грэхема.

– Лидия…

Я вытерла пальцами слезы:

– Мне надо с ним поговорить. Может, мы могли бы потом… созвониться?

Хотя вид Грэхема говорил о пережитом им стрессе, после моих слов в его золотисто-карих глазах проступила теплота, по которой я тосковала все эти месяцы. Она была такой желанной, как бледное воспоминание, которое постепенно вновь обретает краски и становится реальностью.

– Я позвоню тебе, – сказал он. – После вечеринки.

– Хорошо, – прошептала я.

Я попыталась обнять его, но тут перед внутренним взором снова возникло непонимающее лицо Сирила, и я вместо объятия повернулась, чтобы сбежать.

Я побежала вслед за Сирилом и настигла его уже на выходе из Бойд-холла.

– Си… – выдохнула я, запыхавшись, и схватила его за локоть.

Он вырвался из моих рук:

– Не прикасайся!

Я подняла ладони, словно говоря «сдаюсь», шокированная его холодным тоном. Так Сирил со мной еще никогда не разговаривал. И то, как он смотрел на меня, было мне совершенно незнакомо: презрительно. Он замотал головой.

– Не могу поверить, что ты это сделала, Лидия.

Я смотрела на него снизу вверх:

– А я не могу поверить, что ты можешь позволить себе судить меня, Си. Или я должна напомнить, с какими людьми ты сам водился?

– Ты думаешь, я разозлился потому, что ты спишь с учителем?

Теперь наступила моя очередь беситься. Позади Сирила стояла небольшая группа людей, которые только что вышли из зала.

– Тогда из-за чего же? – спросила я.

Он запрокинул голову, чтобы посмотреть вверх, как будто небо могло подсказать ему, что сказать дальше. Потом снова глянул на меня и сглотнул:

– Я зол за то, что ты столько времени давала мне пустые надежды.

Мой рот раскрылся от удивления:

– Что?

– Для меня есть только ты, Лидия. Я уже несколько лет влюблен в тебя.

– Но, – просипела я. – Но в том, что у нас… ведь не было ничего серьезного.

Сирил посмотрел так, как будто я влепила ему пощечину. Он открыл рот, но не произнес ни с лова.

– Я не знала, что для тебя это так важно, – прошептала я. Осторожно протянув к нему руку уже второй раз, я коснулась локтя. Си был мне другом, я знала его с детства. Если бы я знала, что у него ко мне серьезные чувства, то вела бы себя иначе.

– Ты хочешь сказать, что ничего не замечала? – он не мог поверить моим словам.

Я молча замотала головой в знак отрицания.

– Значит, ты не заметила, что у меня с того раза ни с кем ничего не было? Ты не заметила, что я после смерти твоей матери с утра до вечера был подле тебя и старался утешить?

– Но ведь это нормально для друзей, – прошептала я сквозь слезы.

– Я ни для кого не делал этого, – сказал он с горечью в голосе. – Я делал так только для тебя.

Я таращилась на него, не в силах пошевелиться. На меня накатила тошнота, а вместе с ней по щекам потекли слезы.

– Я… я не хотела причинять тебе боль.

Сирил неуверенно поднял руку и вытер мне слезы со щеки. После этого выражение его лица изменилось:

– Не хотела, но причинила.

С этими словами он развернулся и пошел в сторону парковки.

29

Джеймс

Вечер однозначно прошел не так, как я себе представлял.

Собственно, я планировал провести с Руби как можно больше времени – у каждого из нас было по одному часу дежурства, а остальное время в нашем распоряжении. Я хотел с ней танцевать, веселиться и целовать ее так часто, как она допустила бы на глазах у присутствующих.

Но потом Лидия вернулась в Бойд-холл совершенно потерянная. Сперва мы думали, ее разговор с Саттоном прошел плохо или он сказал что-то такое, что ее ранило. Когда мы наконец вытянули из нее, что на самом деле произошло, я тут же пустился на поиски Сирила.

Алистер и Кешав понятия не имели, где тот может быть, и прошло много времени, прежде чем я нашел Рена, который сказал, что Сирил уже давно ни с того ни с сего уехал домой. После этого я взял такси и попросил Перси отвезти по домам Лидию, Эмбер и Руби.

И вот я стою перед дверью дома Сирила и в который раз жму на кнопку звонка. Я слышу, как звонок разносится по всему дому. Я уверен, что Сирил здесь – машина стоит поперек въезда, и я видел, что на его этаже горит свет, когда мы подъехали к дому.

Я позвонил еще раз. И еще один. И когда я наконец убрал палец с кнопки, дверь распахнулась. На меня повеяло крепкими парами алкоголя. С момента встречи с Лидией прошло не больше часа, а Сирил уже еле стоял на ногах. Его темные волосы были спутаны, верхние пуговицы рубашки расстегнуты.

– Этого можно было ожидать. Лидия отправила своего сторожевого пса, – сказал он, едва ворочая языком.

– Можно войти? – спросил я.

Сирил рывком распахнул дверь, и пошел к себе наверх по лестнице, не оборачиваясь. В остальных комнатах дома свет не горел. Кажется, родителей снова не было.

Я последовал за ним в его комнату. Окно осталось открытым, однако запах дыма и алкоголя тяжело висел в воздухе.

Сирил сел на подоконник. Я увидел в пепельнице дымящийся окурок сигареты. Он взял его, затянулся и откинулся назад.

– Итак, – начал он, не глядя на меня. – Ты явился сюда для того, чтобы заставить замолчать?

– Я здесь потому, что беспокоюсь за тебя, – ответил я и подошел к нему.

Сирил был удивлен.

– И потому, что за тебя беспокоится Лидия.

Он фыркнул и сделал еще одну затяжку. Рядом с пепельницей стояла бутылка виски, от содержимого не оставалось и половины. Неужто он выпил это всего лишь за час?

Вот уж никак не ожидал, что когда-нибудь увижу Сирила в таком состоянии.

– Слушай, мне очень жаль.

Сирил потушил сигарету. После этого взял бутылку и приложился к ней.

– Я не понимаю, – выдавил он сквозь зубы. Вытер рот тыльной стороной ладони и со звоном отставил бутылку в сторону. – Я просто не понимаю, как же так.

Я не знал, что мне на это ответить. Сирил годами лелеял надежду сойтись с Лидией. И теперь узнать, что ожидания были тщетными, – это могло его добить.

– Я все для нее делал. Все, – продолжал он. Кажется, у него закружилась голова, потому что он завалился на бок. Я схватил его за предплечье и стащил с подоконника.

– Я знаю, – ответил я.

– Ты понятия не имеешь о том, каково это, Джеймс. Годами на что-то надеяться и потом увидеть, как все рушится у тебя на глазах.

Лицо его исказилось от боли. Сирила пошатывало, он не мог стоять прямо. Недолго думая, я сгреб его в охапку и отвел к кровати. Слегка толкнул, чтобы он сел. Убедившись, что он не завалится тотчас на бок, я отпустил друга, а сам пошел к окну, чтобы закрыть его. После этого задернул тяжелые серые гардины.

Я повернулся к Сирилу. Он сидел, наклонившись вперед и спрятав лицо в ладонях. От его вида стало не по себе. Вся эта ситуация казалась до того неестественной, да и Си мне было жаль, но тем не менее я должен был думать о благе Лидии. Она-то как раз в наибольшей опасности: если об их отношениях с Саттоном узнают, она может потерять все.

Я сел на кровать рядом с Сирилом.

– Тебе нельзя никому об этом рассказывать, Си, – строго сказал я.

Сирил только мотал головой. Потом отнял ладони от лица и повернулся ко мне:

– Неужто ты в самом деле думаешь, что я способен причинить Лидии вред?

Я не отвел взгляда.

– Нет, я так не думаю.

Он понимающе кивнул.

Потом некоторое время молча смотрел на свои ладони.

– Я всегда думал, что для нее тоже важно то, что было между нами.

– Ты ни в чем не виноват.

Он что-то проворчал и со стоном повалился на кровать.

– Я принесу тебе стакан воды, – сказал я.

Сирил не возразил, и я пошел вниз, на кухню. Когда я вернулся, он снова сидел на кровати. Я прихватил с собой ведро – на тот случай, если ночью ему станет дурно, и Сирил насмешливо посмотрел на него.

– Вот, – сказал я, протягивая ему стакан воды. Он взял его и заставил себя сделать несколько глотков. После этого поставил стакан на ночной столик.

– Могу я что-то сделать для тебя? – спросил я.

– Нет. Думаю, я должен побыть один.

– О’кей, тогда я пошел, – и я указал большим пальцем себе за плечо.

Сирил коротко кивнул. Потом сделал то, чего не делал уже лет десять: он встал и обнял меня обеими руками. Этот жест застал врасплох, но я сумел похлопать Сирила по спине. Он повис на мне всем своим весом, и я с трудом удерживал его в вертикальном состоянии.

– Все будет хорошо, – тихо произнес я.

Сирил отстранился от меня и отвел глаза. Было ясно, что никакой веры моим словам у него нет.

Руби

Была уже половина второго, когда Джеймс наконец явился домой. Он тихонько постучался в комнату Лидии и приоткрыл дверь на узенькую щелку. Увидев меня сидящей на кровати рядом со спящей сестрой, он не смог сдержать улыбку. В животе запорхали бабочки. Я осторожно поднялась, стараясь сделать это бесшумно. Когда Джеймс увидел, что я сменила платье на какую-то из его маек и на леггинсы Лидии, улыбка стала еще шире.

Лишь прикрыв за собой дверь, я отважилась заговорить. Лидия была совершенно разбита, когда мы приехали сюда, и мне ни в коем случае не хотелось ее будить.

– Ты здесь, – тихо приветствовал он меня.

– Я хотела выйти вместе с Эмбер, но Лидия была в таком отчаянии, я не могла оставить ее одну и сказала маме, что переночую тут. Тебе удалось разыскать Сирила?

Улыбка Джеймса погасла:

– Он напился вдрызг. Даже не знаю, вспомнит ли он наутро хоть что-нибудь.

Это меня не особенно успокоило.

– Я доверяю Си, – добавил Джеймс. – В таких вещах он могила.

Я скептически на него посмотрела, но в конце концов кивнула:

– Хорошо.

Я вцепилась в его руку и слегка потянула к себе, и мы вместе пошли к спальне.

Там я устроилась на огромной кровати.

– Лидии уже получше? – спросил Джеймс, сбрасывая пиджак и развязывая галстук. И потом рухнул рядом со мной.

– Да, – рассеянно ответила я. – Думаю, да. Звонил мистер Саттон, и они какое-то время разговаривали.

Джеймс, кажется, не знал, как ему отнестись к этому известию. Он лишь глубоко вздохнул и потер лоб.

– Ну что?

Он проворчал:

– Я не хочу, чтобы у Лидии были дополнительные трудности. Но не знаю, как избежать того, что карточный домик из тайн скоро развалится.

– Не развалится, – мягко сказала я и подалась вперед, чтобы прикоснуться к нему. Эх, если бы я могла сделать для него что-то большее, чем просто погладить по щеке.

Джеймс смотрел на меня потемневшими от усталости глазами:

– Для людей, которых люблю, я бы сделал все.

Я провела кончиками пальцев ниже, к его шее. Охватила затылок, прошлась большим пальцем вдоль линии роста волос:

– Я знаю.

– Ты тоже входишь в их число, Руби.

Я замерла и тяжело сглотнула. В горле откуда-то взялся комок, который я никак не могла проглотить.

– Я люблю тебя, – прошептал он.

В его голосе было столько ласки и вместе с тем столько боли, что я на мгновение испугалась, что задохнусь.

Но в следующий миг мое тело среагировало на его признание. Я подалась вперед, встала на кровати на колени и оказалась над Джеймсом. Я осторожно приникла губами к его рту в поцелуе.

– Я тоже люблю тебя, Джеймс, – шепотом сказала я и уткнулась лбом в его лоб.

Джеймс громко вздохнул:

– Правда?

Я кивнула и опять поцеловала его.

Вообще-то, и этот поцелуй должен был быть коротким, но Джеймс потянул меня за волосы, и нежность переросла в страсть. Я потеряла равновесие и повалилась на мягкое одеяло. Джеймс ни на секунду не прервал поцелуя. Все слова, какие я хотела сказать, растаяли на языке, когда наши губы соединились. Я тихо простонала.

Когда на сей раз он отстранился от меня, мы оба тяжело дышали.

– Спасибо, что ты сегодня здесь, – пролепетал он.

Мы оба лежали на боку лицом друг к другу. Джеймс нежно поглаживал мою талию, рисовал у меня на коже какой-то узор.

Я хорошо помнила те ощущения, когда он прикоснулся ко мне впервые: как будто его пальцы прожигали кожу сквозь ткань моей одежды. Точно так же было и теперь, когда его ладонь снова опустилась ниже и остановилась у меня на бедре.

– Спасибо, что позволяешь быть здесь с вами обоими, – прошептала я, отводя у него со лба рыжеватую прядку. Я могла бы вечно перебирать его волосы, моим пальцам нравилось играть ими.

Мы лежали тихо. Единственное, что было слышно, – наше ровное дыхание. Мы не могли оторваться друг от друга. Мне было необходимо все время касаться Джеймса, словно в подтверждение, что все это – реальность. Что мы действительно обрели друг друга и между нами есть это новое и постоянно растущее доверие.

Джеймс был рядом, когда я засыпала, одна его рука в моей ладони, а вторая мягко зарылась мне в волосы.

30

Руби

– Что скажешь? – спросила Лин в следующий понедельник, подвинув по столу расписание.

Я разглядывала даты, которые она вписала фиолетовым цветом. Среди китайских иероглифов в ее аккуратных записях значилось: «Переезд в Оксфорд», а в рамочку следующего дня она вписала: «Отпраздновать прибытие с Руби». Я широко улыбнулась. И хотя до этих событий было несколько месяцев, я достала из пенала золотую ручку, перелистнула собственное расписание до нужного месяца и вписала то же самое.

– Та-дам! – завопила я в тот самый момент, когда прозвенел звонок на обеденную перемену.

Мы с Лин стали собирать сумки, но не успела я закинуть на плечо рюкзак, как прозвучало сообщение.

– Руби Белл срочно приглашается в кабинет ректора Лексингтона, – раздался в громкоговорителе голос секретарши.

Моментально все ученики в классе обернулись в мою сторону и уставились на меня.

Я, наморщив лоб, глянула на часы, висящие над дверью класса. Собственно, наш разговор с ректором Лексингтоном намечался на конец перемены. Если он захотел видеть меня немедленно, значит, что-то случилось.

По коже побежали мурашки.

– Мне пойти с тобой? – с готовностью спросила Лин, когда мы выходили из класса.

– Нет, иди спокойно в столовую и поешь. – Я крепко держалась за ремень рюкзака.

– О’кей. А ты уже знаешь, чего хочешь? Давай я тебе возьму, чтоб потом в очереди не стоять.

– Это было бы классно. Возьми то же, что и себе.

Лин коротко пожала мой локоть, прежде чем мы разошлись в разные стороны. Дорога до кабинета ректора Лексингтона показалась длиннее, чем обычно. Недоброе чувство усиливалось по мере приближения к цели. И, когда секретарша окинула меня строгим взглядом, сердце чуть не выскочило из груди от волнения.

Я сделала глубокий вдох, перед тем как постучаться в тяжелую деревянную дверь и войти.

Приветствие застряло в груди.

Перед письменным столом ректора сидела моя мама.

В мгновение ока в воображении пронеслись картины несчастного случая с отцом.

– С папой все в порядке? – тотчас спросила я, быстро шагнув к ней.

– У отца все хорошо, Руби, – ответила мама, не отрывая, однако, взгляда от массивного письменного стола.

Я растерянно пялилась на ректора.

– Садитесь, мисс Белл, – предложил мне ректор Лексингтон, указывая на свободный стул подле мамы. Я неуверенно села.

Ректор Лексингтон положил перед собой сцепленные в замок ладони и посмотрел на меня поверх очков:

– Нет ничего важнее доброго имени школы. Мы столетия были лучшими. Если кто-то наносит нам вред своими действиями, я выступаю решительно против такого человека. Это должно быть вам хорошо известно, мисс Белл.

Я тяжело сглотнула:

– Господин ректор, вообще-то я думала, что весенний бал прошел успешно. Если что-то сделано не так, то мне очень жаль, но… – Я не успела закончить фразу, как ректор выдвинул из стола ящик, извлек из него четыре распечатанных фотоснимка и подвинул к нам.

– Эти снимки предоставил один из встревоженных членов родительского комитета, – невозмутимо продолжал он.

Я услышала, как мама резко набрала в легкие воздуха. Снимки были темные, и поначалу я ничего не могла на них разглядеть, пока не опознала себя.

На снимках была я.

Я взяла один из них и поднесла ближе к глазам.

Я не сразу смогла понять, откуда он взялся – снимок сделан на вечеринке Back-to-School? Только там на мне было зеленое платье.

Но на фото я не одна. Рядом со мной мужчина.

Мистер Саттон.

И выглядело все так, будто мы целовались.

Я припомнила, что мы разговаривали. Но мы никогда не стояли так близко друг к другу. Я понятия не имела, кто сделал этот снимок, но он явно сделал это умышленно – чтобы опорочить меня или Саттона.

– Это совершенно невинная ситуация. Я…

– Мисс Белл, кажется, вы не понимаете, – перебил ректор Лексингтон. – Эти снимки прислал член родительского комитета, и один из наших учеников подтвердил, что видел вас вместе с мистером Саттоном.

– Но мы всего лишь разговаривали! – возмутилась я.

– Руби, следи за языком, – предостерегла мама. Глянув на нее, я покрылась холодным потом.

Такой я маму никогда не видела – она была бесконечно разочарована. Но не успела я ничего сказать в свою защиту, как ректор Лексингтон продолжил, и мама отвернулась от меня.

– За все двадцать лет моей работы подобного не случалось, мисс Белл. Я не допущу, чтобы доброе имя школы уничтожили из-за недопустимой интрижки.

– Не было никакой интрижки! – воскликнула я.

Я не могла поверить в происходящее. Все больше походило на страшный сон.

– У меня есть друг, – быстро заговорила я. – У меня… у меня не было никакой интрижки с учителем. Я бы никогда не сделала ничего подобного, клянусь.

Я не могла сказать, что с мистером Саттоном была Лидия. Не могла, тем более после того, через что ей предстояло пройти. Я никогда не злоупотребила бы ее доверием.

– Мне кажется, до вас не доходит вся серьезность ситуации, Руби, – продолжал ректор Лексингтон, потрясая одной из фотографий. – Полагаю, вам лучше покинуть нашу школу. Вы и мистер Саттон оба немедленно будете исключены из колледжа Макстон-холл.

Тишина.

Казалось, будто кто-то выдернул штекер. У меня в ушах все еще стояли гудки. Секунды тянулись словно в замедленной съемке, рот ректора Лексингтона шевелился, но я больше ничего не слышала.

– Вы не можете это сделать, – шепотом сказала я. – У меня уже есть приглашение в Оксфорд.

Ректор Лексингтон не ответил, он лишь сложил фотоснимки вместе и сунул назад в конверт. Конверт был коричневый, в углу я различила штамп, предположительно отправителя. Я сощурилась и разглядела до боли знакомую витиеватую черную букву Б.

Мое сердце дрогнуло.

Этого не может быть.

Никто из них не мог это сделать.

Они не могли так оболгать меня.

Джеймс, Лидия…

– Кто из учеников дал показания? – спросила я, почти потеряв голос.

Ректор почти сострадал мне.

– Это закрытая информация, мисс Белл. Не угодно ли вам теперь покинуть мой кабинет? Относительно отчисления мы направим вам письменное подтверждение. Хорошего дня.

Он начал копаться в стопке бумаг на столе и затем устремил взгляд на монитор компьютера – недвусмысленный намек, что мы свободны.

Совсем. Окончательно. Нет.

– А известно ли вам, как я рвала задницу для этой школы? – вдруг вырвалось у меня.

Ректор Лексингтон медленно поднял недоуменный взгляд:

– Не вынуждайте вызывать службу безопасности, мисс Белл.

– Вы не можете вышвырнуть меня из школы только потому, что я здесь на стипендии и у меня нет богатых родителей, которые могли бы подсунуть вам деньги, как только кто-то пустит подлый слушок.

– Я бы попросил вас! – с негодованием воскликнул ректор Лексингтон.

– Вы подлое…

– Руби! – резко воскликнула мама. Она схватила меня за локоть и подняла со стула.

Без лишних слов она вытащила меня из кабинета в приемную. Я кипела от ярости и все три метра до выхода, не отрываясь, смотрела на ректора Лексингтона, пока мама не захлопнула за нами дверь.

Того, что произошло, не могло быть. Это просто нереально.

Мотая головой, я повернулась к матери:

– И ты в это веришь? Каким больным надо быть, чтобы выдумать такое? – спросила я.

Мама не смотрела мне в глаза.

– Я так и знала, что случится что-то такое, когда мы послали тебя в эту жуткую школу.

Я вздрогнула, и глаза у меня расширились:

– Что-о?

Мама отрицательно мотала головой:

– Руби, как ты только могла это сделать?

– Я же сказала, что не было этого! – воскликнула я.

Если даже собственная мать не верит мне, то я не знаю, что делать. Меня охватило отчаяние, оно затруднило дыхание.

– Мама, ты должна поверить, я никогда не целовалась с учителем.

– Я бы тоже никогда не подумала, что ты будешь нас обманывать ради того, чтобы переспать с другом, но, кажется, в последние месяцы все изменилось.

Я смотрела на нее раскрыв рот.

Мама глубоко вздохнула и тихо пробормотала:

– Мне больше нечего тебе сказать, Руби. Ты меня совершенно разочаровала.

Глаза наполнились слезами. Я искала, что ответить, и не находила слов. Я не чувствовала собственного тела, словно контуженая. Единственное, что пронеслось в голове, это вопрос, кто же, черт возьми, сделал эти снимки.

– Мама…

– Пожалуйста, поезжай домой на автобусе, – перебила она меня, тяжело сглотнув. – Мне надо поговорить с отцом.

– Я этого не делала, мама.

Не обращая внимания на мои слова, она поправила на плече ремешок сумочки и вышла в коридор.

Я осталась одна.

Слова ректора Лексингтона повторялись у меня в голове как заевшая пластинка.

Вы оба немедленно будете исключены из колледжа Макстон-холл.

Исключены. Незадолго до конца второго семестра. До того, как я получу свидетельство об окончании школы. Хотя дома на стене уже висит распечатанное письмо с приглашением в Оксфорд.

Без свидетельства об окончании школы про Оксфорд можно забыть.

Все, над чем я работала последние одиннадцать лет, идет прахом.

Осознание того, что сейчас произошло, ударило по мне со всего размаха. Я пошатнулась на месте, потому что все вокруг закружилось. Я с трудом набралась сил покинуть приемную ректора, не рухнув.

В коридоре попадались стайки учеников, которые спешили в столовую, радуясь большой перемене, и мои ноги тоже понесли бы меня в столовую… Но туда нельзя.

Мне нельзя больше попадаться на глаза оргкомитету.

Вы оба немедленно будете исключены из колледжа Макстон-холл.

Мне даже в вестибюле больше не полагалось стоять.

– Руби? – послышался рядом знакомый голос.

Я подняла затуманенные слезами глаза. Когда Джеймс увидел, в каком я состоянии, то нежно обнял меня за плечи.

– Я слышал, что тебя вызывали к ректору. Что случилось? – настойчиво спросил он.

Я могла только помотать головой. Просто выговорить это было чистым безумием, к тому же этот кошмар тогда сразу обретал реальность. Единственное, что я могла сделать, – это упасть на грудь Джеймса. Я зарылась лицом в его пиджак и на короткое время дала волю слезам. Лишь ненадолго, только чтобы вновь обрести твердую почву под ногами.

– Ректор Ленксингтон… исключил меня из школы, – смогла я произнести через некоторое время. Я отлепилась от Джеймса. Он вытирал мои слезы, взгляд его был растерян. – Якобы кто-то сфотографировал меня и мистера Саттона, и на этом фото кажется, будто мы целуемся.

Рука Джеймса замерла.

– Что?

Я могла лишь мотать головой из стороны в сторону.

Джеймс был в шоке.

– Что ты сейчас сказала?

– Кто-то прислал ректору Лексингтону снимки, на которых все выглядит так, будто у меня интрижка с Саттоном, – прошептала я. Дрожащей рукой я вытерла глаза. Несколько человек прошли мимо, и я узнала пару льдисто-голубых глаз.

– Этого не может быть, – выдохнул Джеймс.

– Почему же не может? – внезапно рядом прозвучал голос Сирила. – Ты же сам и сделал эти снимки, Бофорт.

Я оцепенело переводила взгляд с одного парня на другого.

– Что? – прошептала я.

Джеймс не реагировал. Он тупо таращился на Сирила. А тот стоял перед нами, склонив голову набок и сунув руки в карманы.

– Ну давай же. Скажи это ей, – потребовал Сирил.

– Что за глупость ты несешь, Сирил? – спросила я, вцепившись пальцами в локоть Джеймса.

Сирил с вызовом поднял брови:

– Спроси его, Руби. Спроси его, кто сделал эти снимки.

Я снова взглянула на застывшего Джеймса.

– Джеймс? – прошептала я.

Когда я произнесла его имя, он, кажется, очнулся ото сна. Он повернулся ко мне и тяжело сглотнул.

Я смотрела ему в глаза.

Внутри поднималась паника.

Этого не могло быть.

– Кто сделал эти снимки?

Дыхание Джеймса внезапно участилось. Он медленно поднял руку – так, будто хотел коснуться меня, но не посмел.

– Это совсем не…

– Кто, Джеймс?

Джеймс был в панике. Он сощурил глаза, и я заметила, как он сглатывает. Один раз. Второй.

Но, когда он снова открыл глаза, меня будто толкнули в грудь.

– Он прав, Руби.

Пол раскололся под ногами на тысячи обломков.

– Да, это я вас сфотографировал.

И я падаю.

Эпилог

Эмбер

Я казалась себе преступницей.

Взгляд метнулся к часам, к стоящему за стойкой бариста, к капучино и обратно к входной двери кафе. И этот круговорот повторился снова. И еще раз.

Казалось, каждая новая минута проходит медленнее, чем предыдущая.

Между тем я пропустила целый урок. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой преступницей, даже в тот раз, когда мама застукала меня за воровством: я стянула из-за прилавка пекарни скон.

Муки совести, какие я испытывала теперь, нельзя было даже сравнивать с теми. Ведь на сей раз я действительно делала что-то запретное.

Из-за волнения я не могла спокойно усидеть на месте. Ерзая на стуле, я колебалась, правильным ли решением был капучино. Вообще-то я не любительница кофе, но, поскольку вчера ночью я почти не спала, то решила, что кофеин поможет. Видимо, напрасно.

Прошло еще десять минут.

Я уже сомневалась, смогу ли это выдержать. Немного поразмыслив, уж не собрать ли мне вещи, не встать ли и не смыться отсюда только для того, чтобы через тринадцать минут снова сюда явиться и сделать вид, будто я только что пришла. Но потом решила, что это будет уже слишком.

В голове не укладывается, что может сделать с человеком волнение.

Обычно не так-то просто вывести меня из состояния покоя. Правда, обычно я и не прогуливаю уроки за спиной родителей и не договариваюсь о встрече с парнем, которого толком даже не знаю.

Я перебирала стопку информационных брошюр и предложений по программе поддержки и стипендий. Во многих из них торчали стикеры, которыми Руби пометила важные места, причем не просто пометила, а в цветовой системе, за которой наверняка скрывается глубокий смысл.

Звякнула дверь у входа в кафе. Я подняла глаза – и вдруг показалось, что все вокруг замедлилось, как в кино.

Он действительно пришел.

Скользнул взглядом по людям, сидящим в кафе. Ненадолго его брови озадаченно сошлись над переносицей – и тут он обнаружил меня за столиком у стены. Я нерешительно подняла руку для приветствия. Морщинка у него на лбу моментально разгладилась, а губы растянулись в улыбку.

Он неторопливо зашагал ко мне.

На нем была черная кожаная куртка с широким воротником, надетая поверх серой майки с карманом на груди, еще черные джинсы и массивные ботинки. Крутой прикид, небрежный, но в то же время стильный. До сих пор я видела его только в костюме, и мне стало интересно, как же он одевается в свободное время.

Легкая улыбка не сходила с его лица, когда он усаживался на стул напротив.

Нервно забилось сердце. В его взгляде так много загадок. Так много того, что я обязательно узнаю в будущем.

– Доброе утро, Эмбер, – сказал Рен Фицджеральд.

На моих губах медленно расползлась улыбка.

Благодарности

Прежде всего хотелось бы поблагодарить моего редактора Стефанию Бабли, которая неутомимо работала вместе со мной над этим романом и постоянно пыталась извлечь из истории еще больше.

В этом отношении заслуживают благодарности и мои агенты Геза Вайс и Кристина Лангенбух Герец, а также издательство LYX, которое издало эту книжную серию и сделало все для того, чтобы эта история нашла дорогу к читателю.

Благодарю контрольную читательницу Лауру Янссен за ее комментарии к главам об Эмбер; они очень помогли в разработке персонажа.

Благодарю Ким Нину Оккер, которая всегда выслушивала меня и которой посвящена эта книга.

Также огромная благодарность Саре Сакс и Бьянке Иосифони за совместные часы письма и мотивацию творить и дальше.

Благодарности заслуживает и мой муж Христиан, который подставлял свое плечо в нужный момент. В поездках со мной в автомобиле он заботливо прочерчивал схему дальнейшего движения, если я где-то застревала. Также он помог мне разобраться в отношениях Руби и Джеймса.

И, наконец, я хотела бы поблагодарить всех читателей, которые возвращались со мной в Макстон-холл. Я снова и снова радовалась, глядя, как они болеют за Руби, Джеймса и их компанию.

Скоро будет что почитать вместе!

Content

Мона Кастен
Спаси себя

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Эпилог

Благодарности