Чайна Мьевиль

Нью-Кробюзон

Трилогия

Вокзал потерянных снов

Эмме

С любовью и благодарностью к моей матери Клаудии и сестре Джемайме за помощь и поддержку. Огромное спасибо всем, кто снабжал меня критикой и советами, особенно Скотту Бичено, Максу Шеферу, Саймону Кавано и Оливеру Читэму.

С глубокой любовью и благодарностью к Эмме Берчам, ныне и всегда.

Спасибо всем сотрудникам издательства «Макмиллан», в особенности моему редактору Питеру Лейври за его невероятную поддержку. И бесконечная благодарность Мик Читэм, которая помогла мне больше, чем я способен выразить словами.

За недостатком места я, к сожалению, не могу выразить здесь благодарность всем писателям, оказавшим на меня свое влияние, но хочу упомянуть двоих, чье творчество является постоянным источником вдохновения и восхищения. Я выражаю свою скромную и искреннюю благодарность М. Джону Гаррисону и всегда буду хранить светлую память о Мервине Пике. Без них эта книга никогда не была бы написана.

Я даже приостановился на мгновение у окна, глядя на огни и глубокие освещенные улицы. В этом гибельном контакте с городом есть что-то от умирания.

Филип К. Дик. «Кукла по имени Жизнь»

* * *

Через пустынный вельд, и кустарники, и поля, и фермы, и уже виднеющиеся нагромождения домов, словно поднимающихся из-под земли… Здесь давно царит ночь. Убогие лачуги, теснящиеся вдоль речных берегов, как грибы, растут в окружившей меня тьме.

Нас качает. Нас швыряет в глубокий поток.

Человек за моей спиной с трудом удерживает руль, и движение лодки выправляется. Раскачивающийся фонарь отбрасывает пляшущий свет. Этот человек боится меня. Стоя на носу утлого суденышка, я наклоняюсь над подвижной темной водой.

Над маслянистым рокотом мотора и нежным, уютным лепетом реки возвышаются здания. Ветер шелестит меж бревен и ласково ворошит солому крыш; стены вздымаются все выше, заполняя пространство этажами; десятки домов сменяются сотнями, тысячами; они расползаются во все стороны от берега, заслоняя собой свет над равниной.

Они обступают меня. Они растут. Становятся все выше, все массивней, все шумней… Шиферные крыши, стены из толстого кирпича.

Река виляет и изгибается навстречу городу, который внезапно возникает передо мной, тяжело врезаясь в пейзаж. Свет его огней растекается по каменистым холмам окрестностей, как кровоподтек от удара. Его отвратительные башни горят во тьме. Он давит. Я вынужден слепо преклониться перед этим гигантским наростом, образовавшимся в излучине двух рек. Огромная клоака, смрад, гул. Даже сейчас, глубокой ночью, толстые каминные трубы изрыгают копоть в небеса. Нас влечет не речной поток — это город своим притяжением засасывает внутрь. Откуда-то доносятся то слабые человеческие крики, то голоса зверей, то из фабрик слышится отвратительный скрежет и стук огромных работающих механизмов. Рельсы, словно сетка вздувшихся вен, покрыли тело города. Мрачные стены из красного кирпича, приземистые церкви, похожие на доисторические пещеры, трепещущие на ветру рваные навесы, каменные лабиринты Старого города, глухие переулки, сточные канавы, избороздившие землю, как вековые гробницы, новые пейзажи пустырей и руин, книжные магазины, заполненные позабытыми книгами, старые больницы, дома-башни, корабли и железные клешни, поднимающие грузы в доках.

Как мы могли не заметить его приближения? Какие причуды рельефа помогают этому распростертому чудовищу прятаться за выступами, чтобы неожиданно выскочить перед путешественником?

Но бежать уже поздно.

Человек нашептывает мне названия мест, которые мы минуем. Я даже не оборачиваюсь.

Этот скотский муравейник вокруг нас называется Вороньими воротами. Гнилые домишки, устало прижавшиеся друг к другу. От кирпичных набережных, которые, словно городские стены, вырастают из глубин реки, чтобы вода не вышла из своего ложа, поднимается липкое зловоние. Здесь повсюду стоит ужасная вонь.

(Интересно, как все это выглядит сверху — стоит приблизиться к городу с подветренной стороны, и тут уж ему никуда не спрятаться, его будет видно с расстояния нескольких миль, как грязное пятно, как кусок падали, кишащий червями; я не должен об этом сейчас думать, но ничего не могу с собой поделать: я мог бы оседлать восходящие потоки воздуха, что идут из печных труб, взлететь выше надменно вздернутых башен и нагадить с высоты на земную юдоль, а потом опуститься в этот хаос, где пожелаю, — но я не должен сейчас думать об этом, я не должен сейчас этого делать, надо остановиться: не теперь, не так, еще не время.)

Вот показались дома, истекают бледной слизью, органической смазкой, густо обволакивающей подножия фасадов, сочащейся из верхних окон. Надстройки обмазаны гадкой белесой жижей, заполняющей просветы между домами и тупиковыми переулками. Вид домов обезображен волнистыми наплывами, как будто крыши были залиты воском и он внезапно застыл. Какая-то иная форма сознания перекроила эти некогда человеческие улицы на свой лад.

Над рекой и свесами крыш — туго натянутые провода, намертво скрепленные сгустками белесой слизи. Они гудят, как басовые струны. Что-то падает нам на головы. Шкипер с отвращением харкает в воду.

Его плевок вскоре исчезает. Дождь капающей слизи над нашими головами утихает. Из темноты выплывают узкие улицы.

Впереди нас по рельсам, перекинутым высоко над рекой, со свистом проносится поезд. Я смотрю на него, в сторону юго-востока, и вереница огоньков уносится прочь, исчезая в ночной мгле — этом чудище, пожирающем своих жителей.

Скоро мы будем проплывать мимо фабрик. Из мрака вздымаются подъемные краны, похожие на тощих цапель; кое-где они двигаются, подгоняя бригады изможденных полуночных рабочих. Под тяжестью собственного веса раскачиваются цепи, похожие на омертвелые конечности, и с лязгом безучастно уползают к крутящимся зубчатым колесам и маховикам.

Огромные хищные тени кружат в небе.

Город гудит и полнится эхом, словно пустое чрево. Черная барка с трудом пробирается в толпе себе подобных, груженных коксом, лесом, чугуном, сталью и стеклом. Звезды отражаются в здешней воде, пробиваясь сквозь радужную пленку вонючих нечистот — фекалий и химических отходов, придающих воде подозрительно-застойный вид.

(О, как бы мне хотелось подняться над всем, чтобы не чувствовать этого зловония, не видеть этой грязи, этих испражнений, чтобы не въезжать в город через эту клоаку, но я должен держаться, я должен; я не в силах двигаться дальше, но я должен.)

Мотор сбавляет обороты. Я оборачиваюсь и смотрю на стоящего за моей спиной человека, а он налегает на руль, делая вид, будто глядит сквозь меня. Он везет нас в док, расположенный позади складов, доверху набитых товаром, так что их содержимое переваливается наружу через стены, рассыпаясь среди беспорядочного нагромождения гигантских коробок. Барка лавирует между другими судами. Из воды поднимаются крыши домов. Здания жмутся к другому берегу, стоя в воде, которая лижет их смоленые кирпичные бока.

Под нами возникает какое-то волнение. Река бурлит, со дна поднимаются водовороты. Мертвые рыбы и лягушки, уставшие бороться за глоток воздуха в этой гниющей каше из отбросов, захваченные суматошным потоком, проносятся между плоским бортом барки и обнаженным берегом. Просвет между лодкой и берегом закрывается. Мой капитан спрыгивает на берег и пришвартовывает барку. Облегчение прямо-таки написано на его лице. С победным видом и угрюмым ворчанием он торопливо помогает мне сойти на берег, и я медленно, словно шагая по горячим углям, иду прочь, аккуратно пробираясь через грязь и битые стекла.

Шкипер доволен теми камушками, которыми я с ним расплатился. Это Дымная излучина, говорит он, и я заставляю себя отводить глаза, чтобы он не заметил моей растерянности, не понял, что я новичок в этом городе, что меня пугают мрачные, страшные здания, от которых никуда не скрыться; что меня мутит от боязни закрытых пространств и дурных предчувствий.

Чуть к югу над рекой поднимаются два огромных столба. Это ворота некогда величественного, а ныне запаршивевшего и обветшавшего Старого города. Время и кислота стерли письмена, когда-то начертанные на этих обелисках, остались лишь неясные завитки, похожие на истертую винтовую резьбу. Позади ворот — невысокий мостик («Каторжный переход», — поясняет шкипер). Не воспользовавшись внезапной словоохотливостью спутника, я удаляюсь, шагая через эту выбеленную известковую равнину, мимо зияющих дверных проемов, сулящих уютный мрак и какое-никакое укрытие от речного зловония. Голос шкипера звучит уже где-то совсем далеко, и я с тоской думаю о том, что больше никогда его не увижу.

Становится теплее. На востоке уже маячат городские огни.

Я пойду вдоль рельсов. Буду пробираться в их тени там, где железная дорога проходит над домами и башнями, убогими лачугами, роскошными конторами и городскими тюрьмами; я буду следовать вдоль них на высоте арочных сводов, не дающих им оторваться с земли. Я должен найти дорогу в город.

Мой плащ (громоздкий наряд, непривычно и болезненно облегающий тело) тяготит меня; кроме того, я чувствую тяжесть кошелька. Вот что защищает меня здесь; а еще — обманчивая мысль о том, что больше я никуда не мог прийти. Печаль и стыд, мучительная боль заставили меня добраться до этого исполинского нароста, до этого пропыленного города. И теперь вокруг меня — замысел, воплощенный в костях и камне, хитросплетение тяжкого труда и насилия, символ откормленного владычества, покоящегося в глубинах истории, — этот непостижимый враждебный край.

Нью-Кробюзон.

Часть первая

Заказы

Глава 1

Высоко над рынком резко распахнулось окно. Из него вылетела корзина и, описав дугу, пронеслась над ничего не подозревающей толпой. Судорожно перекувырнулась в воздухе, а затем, кружась, продолжила свой спуск на землю, замедленными и неровными рывками. Во время этого рискованного танца проволочная сетка царапнула шершавую стену дома и камнем полетела вниз. Со стены, обгоняя корзину, посыпались краска и бетонная пыль.

Яркие лучи солнца пробивались сквозь покрытое неровными серыми облаками небо. Там, куда спускалась корзина, пестрели беспорядочно разбросанные лотки и повозки. От города поднимались зловонные испарения. Но сегодня в Пряной долине был рыночный день, и расстилающийся над Нью-Кробюзоном мерзостный дух гниения и нечистот в этом районе был несколько приглушен ароматами паприки, свежих томатов, горячего масла, рыбы, корицы, копченого мяса, бананов и лука.

Съестные ряды шумной полосой растянулись на всю длину Седрахской улицы. Книги, рукописи и картины заполнили собой весь Селчитский бульвар — небольшую протянувшуюся к востоку улочку, вдоль которой кое-где росли баньяны и стояли домики с осыпающейся штукатуркой. К югу, вдоль дороги на Барачное село, раскинулась торговля керамикой; к западу развернулась торговля деталями для машин; на одной из боковых улочек торговали игрушками; между двумя другими — одеждой; остальные бесчисленные товары заполняли собой все проулки и переулки. Торговые ряды, криво изгибаясь, сходились к Пряной долине, подобно спицам сломанного колеса.

На площади же царило полное смешение. В тени древних стен и грозящих вот-вот обрушиться башен была свалена в кучу всякая утварь, рядом стоял ветхий столик с разложенными на нем осколками глиняной посуды и грубыми украшениями из керамики, ящик с полуистлевшими школьными учебниками. Древности, секс, порошок от вшей. Между прилавками громоздились строения, откуда доносились топот и недовольные голоса. В чревах заброшенных домов ругались между собой нищие. Представители удивительных рас покупали всякие странные вещи. Пряный базар — крикливое смешение товаров, взяточников и ростовщиков. Закон торговли гласит: не давай покупателю забыть об осторожности.

Зеленщик, стоявший как раз под спускающейся корзиной, посмотрел вверх, на блеклый солнечный свет и на дождь из штукатурного крошева. Он протер глаза. Затем, потянув за веревку над головой, потащил к себе болтавшуюся на ней потрепанную корзинку. Она наконец оказалась у него в руках. В корзине лежали медный шекель и записка, написанная аккуратным, затейливым почерком. Уставившись в бумажку, продавец озадаченно почесал нос. Порылся в разложенном перед ним товаре, сверяясь со списком; положил в лукошко яйца, фрукты и несколько корнеплодов. На одном из пунктов он остановился, перечитал, а затем с похотливой ухмылкой отрезал ломоть свинины. После этого он положил шекель в карман и стал искать мелочь, прикидывая стоимость доставки; в конце концов он отправил вслед за едой четыре стивера сдачи.

Обтерев руки о штаны и подумав с минуту, он что-то нацарапал угольком на списке, а потом запихал листок в корзину вслед за монетами.

Зеленщик дернул три раза за веревку, и корзинка заплясала в воздухе, отправляясь в обратный путь. Она поднималась над низкими крышами соседних домов, равномерно постукивая о стену, вспугнув по дороге сидящих на потолочных балках галок в одном из пустующих этажей и оставив на испещренной царапинами штукатурке еще один след, прежде чем снова исчезнуть в том окне, из которого недавно появилась.

Айзек Дэн дер Гримнебулин вдруг понял, что это был сон. Он в ужасе осознал, что снова работает в университете, вышагивая перед огромной доской, исписанной сложными формулами рычагов, сил и давлений. Введение в материальную науку. Айзек тревожно уставился на класс, и тут в дверь заглянул этот чертов карьерист Вермишенк.

— Я не могу работать в этом помещении, — громким шепотом произнес Айзек, кивая на окно. — Слишком много шума от рынка.

— Ничего, ничего. — Голос Вермишенка был ласковым до тошноты. — Пора завтракать, — сказал он. — Это отвлечет тебя от шума.

Услышав столь абсурдное заявление, Айзек с невероятным облегчением стряхнул с себя дремоту. Вместе с его пробуждением в явь вернулись и пронзительные крики базарной ругани, и запах готовящейся еды.

Он лежал, не открывая глаз, раскинувшись на кровати. Ему слышались шаги Лин по комнате и легкий скрип половиц. Весь чердак был наполнен едким чадом. У Айзека потекли слюнки.

Лин дважды хлопнула в ладоши. Она уже знала, что Айзек проснулся. «Вероятно, определила это по тому, что я закрыл рот», — подумал он и усмехнулся, не открывая глаз.

— Я сплю, потише, бедный Айзек так устал, — захныкал он и свернулся калачиком, как ребенок.

Лин снова хлопнула и вышла.

Он заворчал и перевернулся.

— Фурия! — прокричал он ей вслед. — Мегера! Ведьма! Ну ладно, ладно, твоя взяла, ты, ты… ты просто… сварливая баба, злючка…

Он потер лоб и сел, робко улыбаясь. Лин, не оборачиваясь, сделала в его сторону неприличный жест.

Она стояла спиной к нему у плиты обнаженная, то и дело отскакивая, когда со сковородки взлетали брызги горячего масла. Одеяло соскользнуло с живота Айзека. Тот был похож на дирижабль — огромный, тугой и сильный. Густо поросший седыми волосами.

Лин была безволосой. Под ее красной кожей можно было различить крепкие мускулы, каждый в отдельности. Не тело — анатомический атлас. Айзек изучал его с радостным вожделением.

У него зазудело в заднице. Запустив руку под одеяло, Айзек с прямо-таки собачьим бесстыдством начал копаться в заднем проходе. Вдруг что-то лопнуло под ногтем, и он выпростал руку — рассмотреть. На кончике пальца беспомощно висела крохотная полураздавленная личинка. Это был реффлик — безобидный мелкий паразит хепри. «Бедняга, наверное, был здорово ошарашен, когда попробовал моих соков», — подумал Айзек и стряхнул насекомое с пальца.

— Реффлик, Лин, — сказал он. — Пора мыться.

Лин в раздражении притопнула.

Нью-Кробюзон представлял собой гигантский рассадник заразы, зачумленный город. Он просто-таки кишел паразитами, бациллами и сплетнями. Ежемесячная химобработка была обязательной профилактической мерой для хепри, если они не желали страдать от зуда и язв.

Лин вывалила содержимое сковородки в тарелку и поставила ее напротив блюда со своим завтраком. Усевшись за стол, она жестом предложила Айзеку присоединиться к ней. Тот поднялся с кровати и, спотыкаясь, пересек комнату. Он устроился поудобнее на небольшом стуле, стараясь не посадить занозу.

Айзек и Лин сидели нагие друг против друга за простым деревянным столом. Айзек представил себе, как они выглядят со стороны. Могло бы выйти красивое, необычное фото, подумал он. Чердачная комната, пылинки в луче света из оконца, книги, газеты и рисунки, аккуратно сложенные в стопки рядом с дешевой деревянной мебелью. Темнокожий мужчина — большой, обнаженный и упитанный, с ножом и вилкой в руках, неестественно спокойный, сидит напротив хепри. Тонкий абрис ее тела, силуэт хитиновой головы.

Забыв о еде, они несколько мгновений смотрели друг на друга. Лин знаками сказала ему: «Доброе утро, милый». А затем принялась есть, все так же не отрывая от него взгляда.

Во время еды Лин казалась чужой, и их совместные завтраки всегда были для Айзека и вопросом, и утверждением. Глядя на нее, Айзек испытал знакомые чувства — едва возникшее и тут же подавленное отвращение, гордость от этой победы над собой и преступное вожделение.

В сложно устроенных глазах Лин виднелись отблески света. Сяжки на голове подрагивали. Она взяла половинку помидора и вцепилась в нее челюстями. Затем опустила руки, а внутренние части ротового аппарата принялись пережевывать пищу, удерживаемую внешними челюстями.

Айзек смотрел, как огромный радужный жук-скарабей, который был головой его возлюбленной, поглощает свой завтрак.

Он проследил за глотком, увидел, как вздрагивает гортань в том месте, где бледное насекомое брюшко плавно переходит в человечью шею… хотя ей вряд ли понравилось бы такое описание. «У людей тела, руки, ноги от хепри, — сказала она однажды, — а голова — от бритого гиббона».

Он улыбнулся и, подняв перед собой кусок жареной свинины, захватил его языком и вытер засаленные пальцы о стол. Она покачала сяжками в его сторону и знаками сказала: «Чудовище ты мое».

«Я извращенец, — подумал Айзек, — и она тоже».

Разговор за столом был в основном односторонним: во время еды Лин могла показывать знаки руками, тогда как попытки Айзека говорить и жевать одновременно сводились лишь к нечленораздельному мычанию и расплеванной по всему столу пище. Вместо разговоров они читали. Лин — бюллетень для художников, Айзек — что под руку попадется. Прежде чем взять в рот следующий кусок, Айзек протянул руку, схватил несколько книг и газет, среди которых оказался список покупок Лин, и с удивлением прочел его. Пункт «несколько ломтиков свинины» был обведен кружком, а под строчками, написанными утонченным каллиграфическим почерком Лин, чьей-то грубой рукой было накорябано: «У тебя гость? Отхватила жирный кус — пальчики оближешь!»

Айзек помахал листком перед Лин.

— Что это за вонючая писулька? — вскричал он, расплевывая еду. Его возмущение было шутливым, но неподдельным.

Лин прочла и пожала плечами:

«Знает: не ем мяса. Знает: у меня завтракает гость. „Жирный кус“ — игра слов».

— Спасибо, любовь моя, я и сам догадался. Откуда он знает, что ты вегетарианка? И часто вы обмениваетесь подобными шуточками?

Лин с минуту молча смотрела на него.

«Знает, потому что не покупаю мяса. — Она встряхнула головой, показывая, что это был глупый вопрос. — Не беспокойся: шутки только на бумаге. Не знает, что я жук».

Айзеку надоело ее нарочитое проглатывание слов.

— Черт, да я совсем не имел в виду…

Лин качнула рукой, что приравнивалось к удивленно поднятой человеком брови. Айзек в раздражении заорал:

— Черт возьми, Лин! Не все мои слова обязательно должны намекать на то, что я опасаюсь разоблачения!

Айзек и Лин встречались уже почти два года. Они старались не задумываться о том, насколько законны их отношения, однако чем дольше были вместе, тем труднее было блюсти эту молчаливую стратегию. Не задаваемые до сих пор вопросы требовали ответов. Безобидные замечания и подозрительные взгляды окружающих, слишком длительное пребывание вдвоем на людях, даже эта записка от бакалейщика, — все напоминало о том, что они в некотором смысле ведут тайную жизнь. Все таило в себе опасность.

Они никогда не говорили: «Мы любовники», — поэтому им никогда не приходилось говорить: «Мы не станем показывать свою связь всем подряд, от некоторых мы будем скрываться». Но месяц шел за месяцем, и становилось очевидно, что именно так все и обстоит.

Лин начала намекать, ехидно и колко, что отказ Айзека признать себя ее любовником — в лучшем случае проявление малодушия, в худшем — ханжество. Такая черствость выводила его из себя. Ведь он же откровенно рассказал об этой связи своим ближайшим друзьям, так же как и Лин — своим. А для нее сделать это было во сто крат проще.

Она художница. Круг ее знакомых — вольнодумцы, любители искусства, прихлебатели, представители богемы и паразиты, поэты, памфлетисты и ультрамодные наркоманы. Они приходят в восторг от любого скандала или эксцентричной выходки. В чайных и барах Салакусских полей похождения Лин — которых она никогда не отрицала и о которых никогда не рассказывала прямо, — были предметом двусмысленных пересудов и инсинуаций. Каждый ее любовный роман был авангардным прорывом, культурным событием, каким в прошлом сезоне была Конкретная музыка или Соплежуйство в прошлом году.

Да, Айзек мог бы включиться в игру. Он и сам был известен в этом мире еще задолго до того, как познакомился с Лин. В конце концов, он был опальным ученым, непризнанным мыслителем, который демонстративно оставил высокооплачиваемую должность преподавателя, чтобы заняться экспериментами, казавшимися чересчур смелыми, даже безумными для мелочных умов, заполонивших университет. Какое ему дело до всяких условностей? Он, без сомнения, может спать с кем угодно и когда угодно!

Таков был его имидж в Салакусских полях, где о его связи с Лин тайно знали все, где он с радостью мог чувствовать себя более-менее открыто, где, сидя в баре, он мог обнять ее и что-нибудь нашептывать, пока она высасывает из губки сладкий кофе. Это была его история, и эта история была по крайней мере наполовину невыдуманной.

Он уволился из университета десять лет назад. Но лишь потому, что, к своему несчастью, понял: он никуда не годный учитель.

Он нагляделся на эти недоумевающие лица, наслушался бессмысленного лепета испуганных студентов и догадался наконец, что, обладая умом, способным беспорядочно носиться по коридорам теории, он мог научиться чему-то сам, наталкиваясь на какие-то вещи вслепую, но не мог поделиться с другими тем пониманием, которым так дорожил. Со стыдом опустив голову, он покинул свой пост.

По другой версии, заведующий кафедрой, нестареющий и непотопляемый Вермишенк, был вовсе не косным рутинером от науки, а наоборот — настоящим волшебником в биомагии. Он раскритиковал исследования Айзека не столько за их неортодоксальность, сколько за бесперспективность. Айзек, возможно, был блестящим ученым, но ему не хватало дисциплины. Вермишенк играл с ним, как с мышонком, заставляя выклянчивать работу в качестве внештатного сотрудника с мизерным окладом, да к тому же с ограниченным доступом к университетским лабораториям.

И именно она, работа, заставляла Айзека относиться к своей возлюбленной с осторожностью.

Как раз сейчас его отношения с университетом стали напряженными. За десять лет тайного подворовывания ему удалось оборудовать неплохую лабораторию; большую часть доходов ему приносили сомнительные контракты с самыми неблагонадежными гражданами Нью-Кробюзона, чьи интересы в сложных науках неизменно приводили его в изумление.

Однако исследования Айзека — цель которых не изменилась за все эти годы — не могли проходить в абсолютном отшельничестве. Ему было необходимо публиковаться. Ему было необходимо участвовать в дискуссиях. Ему было необходимо присутствовать на конференциях — хотя бы в качестве отщепенца, блудного сына. Ренегатство давало кое-какие преимущества.

Но академическая система была ретроградной не только внешне. В Нью-Кробюзонский университет ксениев принимали только в качестве вольнослушателей, о получении диплома не стоило и мечтать. Открытая любовная связь с представителем иной расы — это скорейший путь к обретению статуса изгоя, а вовсе не того шикарного имиджа «плохого парня», которого он так упорно добивался. Он боялся не того, что о них с Лин станет известно в редакциях научных журналов, на кафедрах, где организуются конференции, и в издательских домах. Он боялся показать, что пытается скрыть эту связь. Но и не скрывать не мог.

И все это очень не нравилось Лин.

«Ты скрываешь наши отношения, чтобы публиковать статьи для тех, кого презираешь», — прожестикулировала она однажды после того, как они позанимались любовью.

В такие горькие моменты Айзек спрашивал, как бы она повела себя, если бы ей грозило отлучение от мира искусства.

В то утро любовникам удалось погасить разгорающуюся ссору с помощью шуток, извинений, комплиментов и страстных объятий. Борясь со штанинами, Айзек улыбнулся Лин, и ее сяжки чувственно покачнулись.

— Чем ты собираешься заняться сегодня? — спросил он.

«Еду в Кинкен. Нужно пополнить запас красильных ягод. Потом — на выставку в Шумные холмы. Вечером — работа», — добавила она со зловещей усмешкой.

— Значит, некоторое время ты не будешь мелькать у меня перед глазами, — осклабился Айзек.

Лин кивнула. Айзек сосчитал по пальцам дни.

— Ладно… может, поужинаем в «Часах и петухе», ну… скажем, в вошькресенье? В восемь?

Лин задумалась. Размышляя, она держала его за руки.

«Класс», — застенчиво прожестикулировала она, не уточнив, имела ли в виду ужин или Айзека.

Они сложили кружки и тарелки в ведро с холодной водой, стоящее в углу. Лин собрала перед уходом свои заметки и наброски, а затем Айзек нежно притянул ее к себе, повалил на кровать. Он поцеловал теплую красную кожу. Лин перевернулась в его объятиях. Она оперлась на согнутую в локте руку, и он увидел, как темно-рубиновый панцирь медленно открывается, а сяжки разворачиваются в стороны. Полностью расправленные половинки ее головных покровов подрагивали. Из-под их сени она выпростала прелестные и бесполезные жучиные крылышки.

Она мягко притянула к ним его руку, предлагая погладить эти хрупкие, совершенно беззащитные крылья, что у хепри считается выражением высшего доверия и любви.

Воздух между ними накалился. В штанах у Айзека зашевелилось.

Он провел пальцами по ветвистым прожилкам ее трепещущих крыльев, глядя, как падающий на них свет отражается перламутровыми бликами.

Другой рукой он подобрал юбку, и его пальцы скользнули вверх по ее бедру. От этого прикосновения ноги ее раздвинулись, а затем сдвинулись вновь, поймав его руку в ловушку. Он начал нашептывать ей непристойные и нежные слова.

Солнце над ними совершало свой путь, а вслед за ним медленно ползли по комнате тени оконных переплетов и облаков. Но любовники не замечали, как летит время.

Глава 2

Пробило одиннадцать, когда объятия наконец разомкнулись. Айзек взглянул на карманные часы и начал второпях собирать свою одежду, мыслями уже устремившись к работе. Благодаря Лин спор насчет того, выходить ли из дома вместе, не состоялся. Она наклонилась и нежно провела по его затылку усиками-антеннами, так что у него даже мурашки побежали по коже, а затем исчезла, пока он возился с ботинками.

Ее квартира располагалась на десятом этаже. Лин спустилась с башни; прошла через небезопасный девятый этаж; потом через восьмой с его ковром из птичьего помета и тихим голубиным воркованием; через седьмой, где живет старушка, которая никогда не показывается наружу; и так далее, мимо обиталищ мелких воришек, лудильщиков, девочек на посылках и точильщиков ножей.

Входная дверь располагалась с другой стороны башни, если смотреть со стороны Пряной долины. Лин вышла на тихую улочку, которая была всего лишь проходом между базарными рядами.

Она зашагала прочь, оставив позади шумные перебранки и крики торговцев, удаляясь в сторону садов Собек-Круса. У входа всегда толпились в ожидании извозчики. Лин знала, что некоторые из них (как правило, переделанные) были достаточно либеральными или же нещепетильными, чтобы взять пассажира-хепри.

По мере того как она шла через долину, виллы и многоэтажки обретали все более болезненный вид. Поверхность земли становилась холмистой, медленно поднимаясь к юго-западу, куда направлялась Лин. Верхушки деревьев в Собек-Крусе клубились, словно густой дым над шиферными крышами обветшалых построек вокруг нее; из-за их крон торчали ощетинившиеся высокими пиками силуэты Корабельной пустоши.

В выпуклых зеркальных глазах Лин город представал в виде причудливой зрительной какофонии. Миллион мельчайших частиц целого; каждый малюсенький пятиугольный сегмент горел яркими разноцветными огнями и еще более яркими сполохами — невероятно чувствительный к световым градациям, однако слабо различающий детали, если только Лин не вглядывалась пристально, до легкой боли в глазах. Каждый из сегментов сам по себе не давал ей возможности различать мертвые отслаивающиеся чешуйки полуразрушенных стен, поскольку архитектурные сооружения сводились к простым цветовым пятнам. И все же она в точности знала, как они выглядят. Каждый видимый фрагмент, каждая часть, каждая форма и каждый оттенок цвета обладали каким-то неуловимым отличием, что позволяло Лин судить о состоянии построек в целом. Кроме того, она могла ощущать хемический состав воздуха, могла определить, сколько существ и какой расы проживает в каждом из этих зданий, могла улавливать вибрации воздуха и звука с достаточной точностью, чтобы спокойно разговаривать в многолюдном помещении или чувствовать, как над головой проходит поезд.

Лин уже пыталась описать Айзеку свое видение города.

«Я вижу ясно, как и ты, даже яснее. Для тебя все недифференцированно. В одном углу — развалины трущоб, в другом — новенький поезд со сверкающими поршнями, в третьем — какая-то тетка, намалеванная на брюхе старого грязно-серого дирижабля… Тебе приходится воспринимать это как одну картинку. Жуткая каша! Никакого смысла, противоречит самому себе, сплошная путаница. Для меня каждая маленькая часть представляется как нечто целое, каждая хоть на малую толику отличается от соседней».

В течение полутора недель Айзек пребывал под впечатлением от услышанного. Он, как водится, исписал кучу страниц и просмотрел кучу книг о зрении у насекомых; он подвергал Лин утомительным экспериментам на восприятие глубины и дальность видения; и еще было чтение, поразившее его больше всего, поскольку он знал, что Лин это дается не просто и что ей приходится напрягать зрение, как слабовидящему человеку.

Однако его интерес быстро угас. Человеческий мозг не способен осмыслить то, что видит хепри.

Улицы вокруг Лин были запружены людом Пряной долины: кто подворовывал, кто просил милостыню, кто торговал или скрупулезно рылся в мусорных кучах, там и сям раскиданных вдоль дороги. Дети резвились, волоча за собой бесполезные, неработающие конструкции, собранные из утиля. Редкие прохожие с неодобрительными гримасами на лицах шагали мимо.

Башмаки Лин были мокры от органической жижи, покрывавшей дорогу, — неплохая пожива для вороватых бестий, выглядывающих из канав. Вокруг нее мрачно нависали дома с плоскими крышами, над провалами между ними были перекинуты мостики из досок. Это были пути бегства, альтернативные дороги, улицы в городе крыш над Нью-Кробюзоном.

Только несколько детей бросили ей вслед оскорбительные слова. В этом районе уже привыкли к ксениям. Лин осязала космополитичную природу тех, кто ее окружал, мельчайшие секреции разнообразнейших рас, из которых ей были знакомы лишь немногие. Тут был и мускусный запах других хепри, и сырой дух водяных, а откуда-то даже доносился восхитительный аромат кактусов.

Лин свернула за угол, на мощеную дорогу, огибавшую Собек-Крус. Вдоль всей железной ограды в ожидании стояли повозки. Всех разновидностей. Двухколесные, четырехколесные, запряженные лошадьми, насмешливыми пернатыми птероящерами, пыхтящими паровыми конструкциями на гусеничном ходу… а порой и переделанными — несчастными мужчинами и женщинами, совмещающими в себе одновременно и машину и водителя.

Лин встала перед рядами извозчиков и помахала рукой. К счастью, на призыв откликнулся первый из стоящих в ряду извозчиков, направив в ее сторону свою норовистую с виду пташку.

— Куда?

Он наклонился, чтобы прочесть инструкции, которые Лин аккуратно написала в своем блокноте.

— Годится, — сказал он и дернул головой, приглашая ее в свой экипаж.

Двухместная повозка была открытой, что позволяло Лин смотреть по сторонам, пока они ехали через южные окраины города. Огромная нелетающая птица подскакивала и переваливалась на ходу, и эти движения плавно передавались колесам. Лин откинулась на спинку сиденья и перечла собственные инструкции извозчику.

Айзек бы ее поступка не одобрил.

Лин действительно нужны были красильные ягоды, и она действительно отправилась за ними в Кинкен. Это была правда. И один из ее друзей, Корнфед Дайхат, действительно держал выставочный салон в Шумных холмах.

Но она не могла приехать к нему.

Она решила подстраховаться — переговорила с Корнфедом и попросила подтвердить, что была у него, если Айзек спросит. Корнфед был польщен; откинув со лба седую прядь, он с жаром восклицал: «Да обрушится на меня вечное проклятие, если оброню об этом хоть словечко». Он явно полагал, что Лин изменяет Айзеку, и почел за честь, что ему довелось стать участником ее и без того уже скандальной сексуальной жизни.

Лин никак не могла поспеть на его выставку. У нее были дела в другом месте.

Коляска двигалась в сторону реки. Когда деревянные колеса застучали по крупному булыжнику, повозку затрясло. Они повернули на Седрахскую улицу. Теперь рынок оказался южнее; они уже были в том месте, где кончается изобилие овощей, моллюсков и перезрелых фруктов.

Впереди, тяжело нависая над низкими домами, показалась милицейская башня Мушиная сторона. Огромный, широкий грязноватый столб, выглядевший приземисто и убого, несмотря на свои тридцать шесть этажей. Его фасады были испещрены узкими, словно бойницы, окнами с темными матовыми стеклами, не отражавшими никакого света. Бетонная шкура башни была ноздреватой и шелушащейся. В трех милях к северу Лин заметила еще более высокое строение — это был Штырь, штаб милиции, который впивался в землю, как бетонный шип в сердце города.

Лин вытянула шею. Над верхушкой башни Мушиная сторона некрасиво висел полунаполненный воздухом дирижабль. Он колыхался, то обвисая, то раздуваясь, как умирающая рыбина. Даже сквозь слои воздуха Лин чувствовала шум мотора этого дирижабля, стремящегося исчезнуть в тучах цвета ружейной стали.

Кроме того, слышалось еще какое-то неясное бормотание, жужжание, диссонировавшее с гудением воздушного корабля. Где-то неподалеку покачнулась опорная стойка, и милицейский вагончик с головокружительной скоростью промчался к северу, в сторону башни.

Он пронесся во весь опор высоко-высоко над землей, подвешенный к воздушному рельсу, который пронзал башню, словно гигантская игла, и терялся в южном и северном направлениях. Вдруг вагончик резко остановился, стукнувшись о буфер. Из него показались люди, но коляска проехала мимо, прежде чем Лин успела что-либо еще разглядеть.

Вот уже второй раз за этот день Лин насладилась ароматом, выделяемым людьми-кактусами, или попросту кактами, когда пернатый птероящер заскакал по направлению к Оранжерее, что в Речной шкуре. Представители кактусовой молодежи, которую не допускали под высоченный стеклянный купол (чьи причудливые грани виднелись на востоке, в самом центре квартала), небольшими группами стояли, привалившись к стенам домов с закрытыми ставнями и дешевым рекламным вывескам. Юные какты поигрывали мачете. Их иглы были выстрижены в виде диких рисунков, а нежно-зеленая кожа — вся исполосована страшными рубцами.

Они без всякого интереса проводили повозку глазами.

Внезапно Седрахская улица резко пошла под уклон. Коляска, балансируя, покатилась по высокому гребню, с которого круто сбегали улочки. Перед Лин и ее извозчиком открылся вид на серые, кое-где покрытые снежными шапками горные зубцы, величественно поднимающиеся к западу от города.

Впереди лениво текла река Вар.

Из темных окон, вырубленных прямо в ее кирпичных берегах — некоторые даже ниже уровня полной воды, — доносились приглушенные крики и заводской гул. Окна тюрем, пыточных камер, цехов и их ублюдочных гибридов — пенитенциарных фабрик, где переделывали приговоренных. Лодки, натужно кашляя и отрыгивая, ползли по черной воде.

Завиднелись остроконечные башни моста Набоба. А позади них — шиферные крыши, сгорбленные, как людские плечи в холодную погоду, прогнившие стены, удерживаемые от обрушения лишь подпорками и органическим цементом, вонь, которую ни с чем не спутаешь, — Кинкенские бойни.

За рекой, в Старом городе, улицы были поуже и потемнее. Птероящер неуклюже вышагивал вдоль покрытых застывшей жучиной слизью зданий. Из окон и дверей приспособленных к новым жильцам домов выходили и вылезали хепри. Здесь они составляли большинство, это было их место. Улицы были полны существ с женственными телами и головами насекомых. Они толпились в проемах ячеистых домов, поедая фрукты.

Даже извозчик уже мог различить запах их бесед: воздух был полон едкой химии.

Полетели брызги — что-то живое было раздавлено колесами. «Наверное, самец», — вздрогнув, подумала Лин, представив себе одного из безмозглых и трусливых существ, которые кишели во всех норах и щелях Кинкена. «Туда ему и дорога».

Проходя под низким кирпичным сводом, с которого капали сталактиты жучиной слизи, птероящер пугливо съежился. Лин похлопала по плечу извозчика, который пытался удержать вожжи. Она быстро написала несколько слов и протянула ему блокнот:

«Птица не хочет идти. Подождите здесь, я вернусь через пять минут».

Тот благодарно кивнул и протянул руку, чтобы помочь ей выйти.

Лин ушла, предоставив ему успокаивать впечатлительное животное. Она повернула за угол и очутилась на центральной площади Кинкена. Таблички, висевшие на домах по краям площади, еще проглядывали из-под белесых выделений, медленно стекавших с крыш, но читающееся на них название площади — Алделион — вовсе не соответствовало тому, которым пользовались поголовно все обитатели Кинкена. Даже те немногочисленные представители человеческой и других нехеприйских рас, которые там жили, употребляли новое хеприйское название, переводя его с шипения и хлористой отрыжки языка оригинала: площадь Статуй.

Она была просторной, окруженной со всех сторон многовековыми полуразрушенными зданиями. Ветхая архитектура резко контрастировала с гигантским серым массивом милицейской башни, которая маячила на севере. Невероятно крутые скаты крыш свешивались до самой земли. Грязные окна размалеваны непонятными узорами. До Лин доносился тихий врачующий напев медсестер-хепри в больничных палатах. Над толпой витал сладкий дымок: большинство из тех, кто рассматривал статуи, были хепри, хотя иногда попадались и представители других рас. Вся площадь была уставлена этими статуями: пятнадцатифутовыми изваяниями животных, растений и чудовищ (некоторые имели реальные прототипы, иные же не существовали никогда), слепленными из ярко раскрашенной хеприйской слюны.

Они являли собой результат многочасовой коллективной работы. Группы хеприйских женщин целыми днями простаивали спиной к спине, пережевывая тесто и красильные ягоды, переваривая их, а затем открывая железу в задней части своей жучиной головы и выталкивая наружу вязкую субстанцию, ошибочно называемую «хеприйской слюной», которая через час застывала на воздухе, превращаясь в нечто гладкое, хрупкое и жемчужно-сверкающее.

Для Лин эти статуи олицетворяли собой самоотверженность, коллективизм, а кроме того, несбыточные мечты о возвращении к идиотическо-героическому гигантизму. Поэтому-то она жила, ела и занималась своим слюнным творчеством в одиночестве.

Лин шагала мимо фруктовых и зеленных лавок, над которыми красовались вывески с выведенными на них от руки крупными неровными буквами, предлагавшие напрокат домашних личинок, мимо художественных бирж, где хеприйские слюноваятели могли найти все необходимое для творчества.

Другие хепри провожали Лин взглядами. На ней была длинная яркая юбка, какие носили в Салакусских полях, — человеческая юбка, а не обычные для обитателей здешних трущоб широкие штаны. Лин выделялась. Она была чужаком. Она покинула своих сестер. Забыла родной улей и клан.

«Черт возьми, имею право», — подумала Лин, вызывающе шелестя своей длинной зеленой юбкой.

Хозяин слюнной лавки был ее знакомым, поэтому они вежливо коснулись друг друга сяжками.

Лин взглянула на полки. Стены внутри магазина были покрыты застывшей смазкой домашнего изготовления, отчего углы были скруглены более, чем это обычно принято. Товары из слюны, что громоздились на полках, торчавших, словно кости, из органической слизи, были подсвечены газовыми светильниками. Окно было художественно заляпано соком различных красильных ягод, так что дневной свет не проникал внутрь.

Лин заговорила, пощелкивая и помахивая усиками, выделяя тонкие пахучие облачка. Она сообщила о своем желании купить алые, лазурные, черные, бледно-молочные и пурпурные красильные ягоды. Кроме того, она пустила в хозяина лавки струйку восхищения высоким качеством его товара.

Лин забрала покупки и быстро удалилась.

Ее тошнило от царящей в Кинкене атмосферы коллективного ханжества.

Извозчик все еще ждал; Лин вскочила в коляску позади него и, указав на северо-восток, приказала поскорее ехать отсюда.

«Краснокрылый улей, клан Кошачьего черепа, — думала она с радостным легкомыслием. — Вы, лицемерные суки, я ничего не забыла! Вы все болтаете о сплоченности и о великом хеприйском улье, в то время как ваши „сестры“ в Ручейной стороне роют землю в поисках картофелин. У вас ничего нет, вас окружают люди, которые смеются над вами, жуками, они задаром покупают ваше искусство и втридорога продают вам еду, но, покуда существуют те, кто лишен даже этого, вы изображаете из себя радетельниц хеприйского пути. Я вышла из игры. Одеваюсь так, как хочу. Мое искусство принадлежит только мне».

Когда окрестные улицы очистились от жучиной смазки и единственными хепри, мелькавшими в толпе, стали такие же, как она, изгои, Лин перевела дух.

Она направила повозку под кирпичные своды станции Слюнный базар как раз в тот момент, когда над головой промчался поезд, ревущий, как огромный капризный ребенок. Он пронесся в сторону центра Старого города. Поддавшись предрассудку, Лин приказала извозчику ехать к Баргестову мосту. Это был не самый близкий путь, чтобы переправиться через Ржавчину — приток Вара; но именно в Барсучьей топи — треугольном ломте Старого города, зажатом между двумя реками в том месте, где они сливались воедино, превращаясь в Большой Вар, — жил Айзек, как и многие другие ученые, устроивший там лабораторию.

В этом лабиринте сомнительных опытов, где в силу самой природы исследований даже здания превращались в нечто весьма зыбкое, не было никаких шансов, что Айзек ее увидит. Однако Лин, ни на минуту не задумываясь, направила коляску к станции Гидд, от которой к востоку тянулись подвесные рельсы Правой линии, взмывавшей все выше и выше над городом по мере своего удаления от центра.

«Езжай вслед за поездами!» — написала Лин, и водитель направил свой экипаж по широким улицам Западного Гидда, через широкий старинный Баргестов мост, на другой берег Ржавчины — самой чистой и холодной реки, несущей свои воды с Бежекских гор. Выразив желание пройти последнюю милю пешком, дабы не быть замеченной, Лин остановила коляску и расплатилась с извозчиком, не поскупившись на чаевые.

Она быстро условилась встретиться с ним под Ребрами, в Воровском квартале. На миг за ее спиной в небе возникло чрезвычайное оживление: где-то вдали жужжал аэростат, вокруг него беспорядочно носились мелкие пятнышки — крылатые существа, играющие, как дельфины вокруг кита; а навстречу ему мчался совсем другой поезд, направляющийся уже в сторону города, к центру Нью-Кробюзона, в самый узел его архитектурной ткани, туда, где завязывались все городские нити, откуда, подобно паутине, разбегались воздушные рельсы милиции, берущие начало от Штыря, и где пересекались пять крупнейших линий городских поездов, сходясь в огромной пестрой крепости, построенной из темного кирпича, обшарпанного бетона, дерева, стали и камня, — здании вокзала на Затерянной улице, которое, словно гигантская пасть, разверзлось в самом сердце этого пошлого города.

Глава 3

В поезде напротив Айзека сидела маленькая девочка со своим отцом — господином в засаленной шляпе-котелке и поношенном жилете. Айзек корчил рожи всякий раз, как она смотрела на него.

Отец что-то шептал девочке, развлекал ее всякими фокусами. Он дал ей подержать камушек, а потом быстро поплевал на него. Камушек превратился в лягушку. Увидев скользкую тварь, девочка взвизгнула от удовольствия и застенчиво глянула на Айзека. Встав со своего места, тот вытаращил глаза и широко открыл рот, изображая крайнее изумление. Девочка проводила его взглядом, когда он открыл дверь поезда и шагнул на платформу станции Коварная. Он двинулся по улочкам, лавируя между повозками, в сторону Барсучьей топи.

На узких, извилистых улицах Ученого квартала — старейшей части древнего города — экипажи и животные почти не встречались. Здесь было множество пешеходов всех рас; здесь стояли пекарни, прачечные и цеховые собрания; здесь можно было получить всевозможные услуги, необходимые в любом жилом районе; здесь были трактиры, магазины и даже своя милицейская башня — невысокая, коренастая, стоящая на самом высоком месте Барсучьей топи, там, где сливаются Ржавчина и Вар. Цветные плакаты, облепившие ветхие стены, рекламировали танцзалы, предостерегали от неизбежной гибели, требовали сохранять верность политическим партиям — все как и в любых других районах города. Однако, несмотря на кажущуюся нормальность, в здешних местах была какая-то напряженность, какое-то ощущение ложной надежды.

Барсуки — разносчики товаров, по традиции, вхожие во все дома и считавшиеся в некоторой степени неуязвимыми для наиболее опасных тайных наук, — носились со списками в зубах, и их грушевидные тела исчезали за створками специально проделанных лазов в дверях магазинов. Над толстыми стеклами витрин располагались мансардные помещения. Складские здания, выходящие на набережную реки, были переоборудованы. В храмах, посвященных мелким божествам, скрывались бывшие винные погреба. Здесь, как и во всех подобных закутках, жители Барсучьей топи занимались каждый своим ремеслом: среди них были физики, химеристы, биофилософы, тератологи, алхимики, некрохимики, математики, карсисты, металлурги и шаманы-водяные, а также те, чьи исследования, как у Айзека, не подходили ни под одну из бесчисленных категорий теоретической науки.

Над крышами витали загадочные испарения. Две реки лениво сливали в один поток свои воды, над которыми кое-где курился пар, поскольку неведомые химикаты смешивались между собой, образуя мощные соединения. Жидкие отходы неудавшихся экспериментов с фабрик, лабораторий и подпольных алхимических нор случайным образом перемешивались, превращаясь в гибридный коктейль. Вода в Барсучьей топи обладала неожиданными качествами. Ходили слухи, что уличные мальчишки, обшаривавшие прибрежные болота в поисках металлолома, наступив на невинное с виду пятно грязи, после этого начинали говорить на давно умерших языках, или обнаруживали в своих волосах саранчу, или медленно обесцвечивались, становились прозрачными и совсем исчезали.

Айзек спустился вниз и пошел тихим берегом реки по осыпающимся и проросшим неистребимыми сорняками каменным плитам Умбрового променада. На другом берегу Ржавчины над крышами Костяного города торчали Ребра, словно группа огромных слоновьих бивней, вздымающихся в небо на сотни футов. К югу течение реки немного убыстрялось. В полумиле Айзек видел остров Страк, разрезавший надвое реку Вар, которая мощным потоком убегала затем на восток. На самом краю острова вырастали громады древних каменных стен и башен парламента. Ни пологие береговые откосы, ни живые изгороди не отделяли набережную от рваных слоев вулканического стекла, которые торчали из воды, подобно застывшему фонтану.

Тучи рассеивались, открывая промытое небо. Айзек уже видел красную крышу своей мастерской, возвышающуюся над ближними домами; а перед ней — заросший бурьяном дворик пивнушки, в которую он хаживал, «Умирающее дитя». Старые столы в наружном дворе пестрели наростами плесени. Насколько Айзек помнил, за этими столами никто никогда не сидел.

Он вошел. Казалось, будто свет, устав пробиваться сквозь толстые и грязные оконные стекла, в конце концов оставил эти попытки, так что внутри царил полумрак. Единственным украшением на стенах была грязь. Пивная была пуста, если не считать самых заядлых выпивох, нависавших над своими бутылками. Некоторые из них были торчками, кое-кто — переделанными. А иные были и тем и другим: двери этой пивной были открыты для всех. Несколько худосочных молодых людей почти лежали на столе, вскакивая точно по часам и направляясь к стойке, чтобы заказать себе еще шазбы, сонной дури или улетного варева. Одна женщина держала стакан в железной клешне, из которой то и дело били струи пара и капало на половицы машинное масло. Сидящий в углу человек спокойно потягивал пиво из кружки, облизывая лисью мордочку, которая была ему пересажена вместо лица.

Айзек спокойно поприветствовал стоявшего у двери старика Джошуа, который был переделан совсем немного, но зато весьма жестоко. После неудачной попытки ночного грабежа он отказался свидетельствовать против банды, и тогда магистр приказал ему замолчать навечно: у него отняли рот, запечатав его цельным куском плоти. Вместо того чтобы жить, питаясь жидким супом из пропущенной через нос трубки, Джошуа прорезал себе новый рот, но от боли у него дрожала рука, и получилась клочковатая, дряблая рана.

Джошуа кивнул Айзеку и пальцами осторожно сомкнул рот над коктейльной соломинкой, через которую он жадно потягивал сидр.

Айзек направился в глубь зала. Располагавшаяся в углу стойка бара была очень низкой, всего каких-нибудь три фута от пола. За ней в корыте с грязной водой барахтался хозяин заведения Силкристчек.

Сил жил, работал и спал в большой лохани, переваливаясь с одного края на другой с помощью своих огромных перепончатых рук и лягушачьих ног, при этом тело его, по-видимому лишенное костей, колыхалось, словно разжиревшая мошонка. Даже для водяного он был слишком дряхл, толст и брюзглив. Это был просто старый мешок требухи с ногами, руками и головой, сливавшейся с туловищем, в передней части которого из жирных складок высовывалась толстая недовольная физиономия.

Дважды в месяц он вычерпывал воду из корыта, а затем, пукая и вздыхая от удовольствия, заставлял постоянных посетителей своего заведения носить ему ведрами свежую воду. Обычно водяной может прожить на суше по крайней мере сутки без каких-либо неприятных последствий, однако Сил не утруждал себя такими испытаниями. Он просто источал угрюмую леность и предпочитал делать это в гнилой водице. Тем не менее Айзек чувствовал, что Сил нарочно портит свой имидж, разыгрывая из себя ворчливого злыдня. Похоже, ему нравилось быть «самым отвратительным из всех».

В молодости Айзек приходил сюда выпивать, по-юношески наслаждаясь погружением на самое дно нищеты и мерзости. Ныне же, будучи зрелым, ради удовольствия он посещал заведения более пристойные, а в лачугу Сила заходил лишь потому, что она была близко от его работы; но с некоторых пор он наведывался в «Умирающее дитя» еще и в исследовательских целях. Сил с радостью поставлял ему экземпляры, необходимые для экспериментов.

Вонючая водица, напоминавшая по цвету мочу, плеснула через край лохани, когда Сил, извиваясь, подплыл навстречу Айзеку.

— Что будешь пить, Айзек? — буркнул он.

— «Болт».

Айзек бросил пару монет на ладонь Сила. Сил повернулся к полкам и достал бутылку. Айзек отпил дешевого пива и опустился на стул, поморщившись, ибо на стуле оказалась разлита какая-то сомнительная жидкость.

Сил вновь залез в свое корыто. Не глядя на Айзека, он завел идиотскую беседу о погоде и о пиве. Просто так, для проформы. Айзек же говорил ровно столько, сколько было нужно, чтобы поддержать разговор.

На прилавке стояло несколько грубых фигурок из воды, которая на его глазах медленно стекала в трещины старого дерева. Две фигурки, как заметил Айзек, быстро растворились, утратив форму и превратившись в лужицы. Сил лениво зачерпнул из своей бадьи еще горсть воды и начал ее замешивать. Вода, словно глина, принимала ту форму, которую ей придавал Сил. Внутри нее кружились хлопья грязи и бесцветные пятна лоханной водицы. Сил сплющил лицо фигурки, сделал ей нос, затем вылепил ноги, похожие на сосиски. И поставил маленького гомункула перед Айзеком.

— Ты за этим пришел? — спросил он.

Айзек проглотил остатки пива.

— Твое здоровье, Сил. Спасибо.

Он с крайней осторожностью подул на фигурку, и та упала назад, в подставленные ладони. Вода слегка колебалась, но Айзек чувствовал, что ее поверхностное натяжение не ослабло. Сил с циничной ухмылкой смотрел, как Айзек бросился вон из пивной, чтобы поскорей донести фигурку до лаборатории.

На улице поднялся небольшой ветер. Айзек прикрыл свою добычу и быстро зашагал по короткому переулку, ведущему от пивной «Умирающее дитя» к Плицевой дороге и к его мастерской. Он задом толкнул зеленые двери и, пятясь, вошел в здание. Когда-то много лет назад здесь располагались фабричный цех и склад, и по всей этой огромной, запыленной площади были разбросаны верстаки, полки с бутылями и ретортами; по углам стояли меловые доски.

С двух сторон комнаты послышались приветственные крики. Это были Дэвид Серачин и Лубламай Дэдскэтт — такие же, как и Айзек, ученые-отщепенцы, с которыми он делил арендную плату и помещение. Дэвид и Лубламай занимали первый этаж, разгороженный надвое пустыми сорокафутовыми деревянными шкафами, и каждый заполнил свою половину собственным инструментом. Посредине между частями комнаты из пола торчал отремонтированный водяной насос. Робот, который также принадлежал им обоим, разъезжал по полу, шумно и неэффективно подметая пыль. «Они не выбрасывают это барахло из сентиментальности», — подумал Айзек.

Мастерская Айзека, его кухня и кровать располагались в огромной крытой галерее, которая шла выступом вдоль стены бывшей фабрики на полвысоты от потолка. Шириной она была примерно двадцать футов и опоясывала по кругу все помещение, опираясь на ветхие деревянные стойки, которые каким-то чудом держались с тех пор, как Лубламай их приколотил.

Дверь с тяжелым грохотом захлопнулась за Айзеком, и длинное зеркало, висевшее рядом с ней, задрожало. «Удивляюсь, как оно еще не разбилось, — подумал Айзек. — Надо его убрать». Но эта мысль, по обыкновению, улетучилась так же быстро, как и возникла.

Когда Айзек, прыгая через три ступеньки, поднимался по лестнице, Дэвид, заметив что-то у него в руках, засмеялся.

— Еще один шедевр Силкристчека, Айзек? — крикнул он.

Айзек улыбнулся в ответ:

— Я коллекционирую только самое лучшее!

Айзек, который много лет назад нашел этот склад, первым выбрал себе место для работы, и это было заметно. Его кровать, печка и ночной горшок располагались в одном конце подвесной галереи, а в другом конце на той же стороне виднелась лаборатория. Полки были заставлены стеклянными и глиняными контейнерами, наполненными таинственными опасными химикатами. По стенам были развешаны гелиотипы, изображавшие Айзека с его друзьями в различных позах в разных местах города и в Строевом лесе. Задняя часть склада примыкала к Умбровому променаду: окна выходили на Ржавчину и набережные Костяного города, открывая перед Айзеком великолепный вид на Ребра и на поезда Паутинного дерева.

Айзек промчался мимо огромных стрельчатых окон к таинственному аппарату. Это был запутанный клубок из полированных медных трубок, с вкраплениями стеклянных линз, с понатыканными повсюду манометрами и циферблатами датчиков. На каждой детали агрегата гордо красовалось клеймо с надписью: «Собственность Университета НК, факультет физики. Не выносить!»

Айзек проверил небольшой паровой котел внутри машины и с облегчением увидел, что тот еще не совсем пуст. Он подбросил горсть угля и запер дверцу котла на задвижку. Затем поместил маленькое изваяние Сила на смотровую подложку под стеклянный колпак и раздул мехи, расположенные под ним, чтобы выпустить воздух, заменив его газом, поступающим через тонкий кожаный шланг.

Он расслабился. Теперь произведение водяного протянет несколько дольше. Такие штуки вне рук водяного могут просуществовать, если их не трогать, от силы час, а потом медленно вернутся к своей изначальной форме. Если же их подвергать какому-либо воздействию, то они растворяются гораздо быстрее; а если их поместить в благородный газ, то медленнее. Возможно, на исследование у Айзека было часа два.

Интерес Айзека к поделкам водяных возник не сразу, а в ходе его исследований в области единой теории энергии. Он хотел узнать, была ли эта сила, позволявшая водяному придавать воде форму, связана с взаимодействием частиц, которое, как он видел, в одних условиях не давало материи распадаться, а в других — полностью ее разрушало. Далее же исследования Айзека приобрели свой обычный характер: побочная ветвь работы захватила его целиком, превратившись в глубокое, хотя почти наверняка преходящее наваждение.

Айзек склонил над объектом несколько микроскопов и зажег газовую горелку, дабы осветить произведение водяного искусства. Его до сих пор раздражало, что об этом виде чародейства известно так мало. Для него это было еще одним подтверждением того, насколько неповоротлива традиционная наука и насколько ее «анализ» предполагает всего лишь описание, зачастую неверное, скрывавшееся за туманными словесами. Излюбленным примером такого рода была для него бенчемберговская «Гидрофизиконометрия», весьма уважаемый учебник. Читая его, Айзек хохотал до упаду, он даже аккуратно выписал и пришпилил на стенку отрывок:

«Водяные посредством того, что называют их водяным искусством, способны управлять пластичностью и поддерживать поверхностное натяжение воды таким образом, что некоторое ее количество будет в течение короткого времени сохранять любую форму, какую ей придаст манипулирующий субъект. Это достигается через применение водяными гидрокогезионно-акваморфического энергетического поля малой диахронической протяженности».

Иначе говоря, Бенчемберг знал о том, как водяному удается лепить из воды, не больше, чем Айзек, или какой-нибудь уличный шалопай, или даже сам Силкристчек.

Айзек потянул за несколько рычагов, сдвигая расположенные рядком подвижные зеркала и просвечивая разноцветными лучами фигурку, края которой, как он заметил, уже начали оплывать. Через линзу мощного микроскопа он видел беззаботно шныряющие крохотные микроорганизмы. Внутренняя структура воды нисколько не изменилась: просто она решила принять иную форму, нежели обычно.

Айзек собрал то, что просочилось через трещину в испытательной установке. Он собирался изучить это позже, хотя по предыдущему опыту уже знал, что не обнаружит там ничего интересного.

Он что-то черкнул в лежащем перед ним блокноте. В последующие минуты Айзек подверг водяную фигурку различным экспериментам, прокалывая ее шприцем и вытягивая небольшое количество субстанции, делая с нее гелиотипические снимки в разнообразных ракурсах, вдувая в нее крохотные пузырьки воздуха, которые поднимались и лопались на ее поверхности. В конце концов он довел ее до кипения и обратил в пар.

В какой-то момент Искренность, барсучиха Дэвида, вразвалочку поднялась по лестнице и обнюхала пальцы свесившейся руки Айзека. Он рассеянно погладил барсучиху, а когда та начала лизать ему руку, крикнул Дэвиду, что его питомица голодна. К своему удивлению, ответа он не услышал. Наверное, Дэвид и Лубламай поздно ушли обедать: ведь с момента его прихода прошло несколько часов.

Потягиваясь, он подошел к буфету и кинул Искренности шмат сушеного мяса, который она начала с удовольствием уплетать. Услышав за стеной рокот лодок, Айзек постепенно стал возвращаться к осознанию реальности.

Дверь внизу открылась и захлопнулась.

Айзек торопливо вышел на лестницу, ожидая увидеть возвратившихся коллег.

Вместо них посреди огромного пустого зала стоял незнакомец. Приспосабливаясь к его присутствию, озорные сквозняки обследовали пришельца, словно щупальцами обвивая его, закручиваясь вокруг него пыльными вихрями. Пол был усыпан пятнами света, пробивающегося через открытые окна и прорехи в кирпичных стенах, однако ни один луч не падал непосредственно на него. Айзек чуть-чуть наклонился, и деревянные половицы галереи скрипнули. Незнакомец резко запрокинул голову и, сорвав с себя капюшон, посмотрел наверх, невозмутимо сложив на груди руки.

Это был гаруда.

Нащупывая рукой перила и не силах оторвать взгляда от необычного посетителя, Айзек чуть не свалился с лестницы. Он сошел вниз.

Гаруда пристально смотрел на него. Изумление Айзека одержало верх над приличиями, и он тоже откровенно уставился на гостя.

Удивительное создание было выше шести футов ростом, из-под грязного плаща выглядывали ноги с хищными когтями. Излохмаченная одежда свисала почти до самой земли, свободными складками прикрывая каждый дюйм его тела, не давая разглядеть подробности его облика, за исключением головы. И это великолепное, непроницаемое птичье лицо, казалось, смотрело на Айзека почти властно. Круто изогнутый клюв казался чем-то средним между клювами пустельги и совы. Охристый цвет глянцевых перьев плавно переходил в серовато-коричневый и крапчато-карий. Глубокие черные глаза — темные зрачки, окруженные едва заметными кольцами крапчатой радужной оболочки, — смотрели пристально. Вокруг этих глаз залегли глубокие морщины, придававшие лицу гаруды вечно насмешливое и гордое выражение.

А над головой безошибочно угадывались сложенные и обернутые грубой мешковиной крылья — гигантские конечности из перьев, кожи и костей, которые простирались на добрые два фута от плеч, красиво изгибаясь навстречу друг другу. Айзек никогда не видел, чтобы гаруда расправлял крылья в закрытом помещении, однако читал о пыльном облаке, которое они могли поднять, и об огромной тени, которой гаруда накрывал свою жертву.

«Что ты делаешь здесь, вдали от дома? — с удивлением думал Айзек. — Посмотри на свой окрас: ты родом из пустыни! Наверное, пролетел многие мили от Цимека. Какого хрена ты здесь делаешь, красавчик?»

Он чуть было не преклонил благоговейно голову перед величием этого хищника, но затем прочистил горло и заговорил:

— Чем могу вам помочь?

Глава 4

Лин, к своему смертельному ужасу, опаздывала.

Мешало еще и то, что она не была страстной поклонницей Костяного города. Ее сбивала с толку перемешанная архитектура этих глухих кварталов: скрещение индустриализма и мещанского бахвальства, облупившегося бетона заброшенных доков и натянутой кожи палаточных бараков. В этой низинно-равнинной зоне, среди сорных зарослей и пустырей, где сквозь бетонно-асфальтовые плиты пробивались толстые стебли диких цветов, различные архитектурные формы сменяли друг друга, казалось, совершенно хаотично.

Лин знала название улицы, однако попадавшиеся ей таблички-указатели либо висели на столбиках криво, показывая совершенно невозможные направления, либо были полностью покрыты ржавчиной, либо противоречили друг другу. Оставив напряженные попытки прочесть таблички, Лин заглянула в нарисованный от руки план.

Она могла ориентироваться на Ребра. Взглянув наверх, Лин увидела прямо над головой их громадные силуэты. Отсюда была видна только одна сторона «грудной клетки», выбеленные ноздреватые дуги которой словно вспенивались костяной волной, готовые обрушиться на стоящие восточнее дома. Лин направилась в их сторону.

Улицы вокруг расступились, и перед ней оказался еще один заброшенный участок земли, однако во много раз превосходящий другие по размерам. Это выглядело уже не как площадь, а как огромная бездонная дыра в теле города. Стоящие по ее краям здания были обращены к ней не передом, а тыльной или боковой стороной, как будто позже к ним должны были пристроить соседей с красивыми фасадами, да так этого и не сделали. Улицы Костяного города боязливо пробирались к диким кустарникам, кирпичными обочинами пробуя территорию и быстро ретируясь.

На грязной траве здесь и там маячили самодельные прилавки, кое-где — складные столики с разложенными на них дешевыми пирожками, старыми снимками или каким-нибудь хламом, принесенным кем-то со своего чердака. Фокусники давали невыразительное представление, жонглируя чем попало. Кроме нескольких вялых покупателей, там были существа всех рас, которые сидели на разбросанных повсюду камнях и читали, ели, рылись в сухой грязи и созерцали кости над своими головами.

По краям этого блошиного рынка из земли торчали Ребра.

Чудовищные осколки пожелтевшей кости, превосходящие толщиной самые старые деревья, словно вырастали из-под земли, разлетаясь в разные стороны и кривой дугой устремляясь вверх более чем на сто футов от земной поверхности, грозно нависая над крышами окрестных домов, а затем резко загибаясь навстречу друг другу. Затем они снова шли наверх, до тех пор, пока их концы, похожие на гигантские изогнутые пальцы, почти не коснутся друг друга, поймав людей в созданную самим Богом костяную ловушку.

Были планы заполнить площадь, построив в доисторической грудной полости конторы и жилые дома, но ничего не вышло.

Инструменты, которыми пользовались при строительстве, вскоре либо ломались, либо исчезали бесследно. Цемент не схватывался. В этих полуразрытых костях таилось нечто зловредное, оберегавшее могильник от постоянного вторжения.

На глубине пятидесяти футов археологи обнаружили хребет, каждый позвонок которого был размером с дом; после многочисленных несчастных случаев на строительстве хребтину тихо закопали. Ни конечности, ни берцовые кости, ни гигантский череп не были подняты на поверхность. Никто не мог сказать, что за чудовище упало и умерло здесь миллионы лет назад. Неряшливые торговцы снимками Ребер были мастерами по части изображения жутковатых «кробюзонских гигантов» — четвероногих или двуногих, человекообразных, зубастых, когтистых, крылатых, злых или порнографичных.

Карта привела Лин к безымянной аллее на южной стороне Ребер. Извилистый путь вывел на тихую улочку, и Лин увидела выкрашенные в черный цвет здания, о которых ей говорили. Во всех домах, кроме одного, дверные проемы были замурованы, окна заколочены и вымазаны смолой.

На улице не было ни прохожих, ни экипажей, ни вообще какого-либо движения. Лин была здесь совершенно одна.

Над единственной незамурованной дверью мелом было нарисовано нечто смахивающее на игровую доску — квадрат, разделенный на девять клеток. Однако в них не было ни крестиков, ни ноликов, никаких других знаков.

Лин покружила немного в окрестностях. Ее юбка и блузка суетливо мелькали; наконец, рассердившись на себя, Лин подошла к двери и быстро постучала.

«Мало того, что я опоздала, — подумала она, — а теперь он разозлится на меня еще больше».

Где-то наверху раздался скрип дверных петель и рычагов, и она разглядела над головой отблеск света: какая-то система линз и зеркал была приведена в действие, чтобы те, кто внутри, могли судить, стоит ли внимания тот, кто находится снаружи.

Дверь отворилась.

Перед Лин стояла огромная переделанная. Голова красивой смуглокожей девушки с длинными прямыми волосами была насажена на семифутовый скелет из железа, свинца и олова — жесткий телескопический треножник. Ее тело было приспособлено для тяжелой работы, поршни и шкивы создавали впечатление несомненной мощи. Ее правая рука находилась на уровне головы Лин, а из медной ладони торчал отвратительный гарпун.

Лин отпрянула в изумлении и ужасе.

Из-за спины несчастной девушки раздался надменный голос:

— Госпожа Лин? Художница? Вы опоздали. Господин Попурри ждет вас. Пожалуйста, следуйте за мной.

Опираясь на среднюю ногу и убрав за нее остальные две, переделанная подалась назад, чтобы дать Лин возможность пройти. Гарпун так и остался на месте.

«Как далеко вы способны зайти?» — мысленно спрашивала себя Лин, шагая во тьму.

В дальнем конце совершенно темного коридора стоял человек-кактус. Лин ощущала в воздухе его запах, хотя и очень слабый. Он был семифутового роста, массивный, с толстыми конечностями. Голова бугром выступала над линией плеч, а шишковатые узлы зимостойких побегов дополняли неровности его силуэта. Зеленая кожа была вся покрыта рубцами, трехдюймовыми иглами и мелкими весенними красными цветами.

Он поманил Лин шишковатым пальцем.

— Господин Попурри может позволить себе быть терпеливым, — сказал он, после чего повернулся и стал подниматься по лестнице, которая оказалась за его спиной, — однако я не припомню, чтобы ему когда-нибудь нравилось ждать.

Он неуклюже обернулся и многозначительно посмотрел на Лин, подняв бровь.

«Пошел к черту, лакей, — в нетерпении подумала она. — Веди меня к боссу».

Он затопал дальше на бесформенных, как древесные пеньки, ногах.

За спиной Лин раздавались хлопки резко выпускаемого пара — следом поднималась переделанная. Лин шла за кактом по извилистому туннелю, лишенному окон.

«Какой огромный дом», — думала Лин по мере того, как они пробирались вперед. Тут она поняла, что, скорее всего, это целый ряд домов, между которыми были сломаны перегородки и которые затем были перестроены на заказ, образовав одно огромное пространственное хитросплетение. Они прошли мимо двери, из-за которой вдруг донесся жуткий звук, приглушенный страдальческий стон машин. Сяжки Лин настороженно зашевелились. После того как они миновали дверь, оттуда вырвался целый сноп глухих ударов — словно рой арбалетных болтов просвистел в воздухе и впился в мягкое дерево.

«О господи, — недовольно подумала Лин. — Газид, какого хрена я позволила тебе втянуть меня в эту историю?»

Именно Счастливчик Газид, неудавшийся импресарио, заварил всю кашу, в результате чего Лин пришла в это леденящее кровь место.

Он напечатал несколько гелиотипов с ее наиболее свежих работ, гоняясь за ними по всему городу. Тогда это было в порядке вещей, поскольку он пытался создать себе репутацию среди художников и меценатов Нью-Кробюзона. Газид был трогательным существом, он вечно рассказывал любому, кто пожелает слушать, о единственном успешном показе, который он организовал для одной ныне покойной скульпторши тринадцать лет назад. Лин и большинство ее друзей смотрели на него с жалостью и презрением. Все, кого она знала, обычно позволяли ему делать снимки со своих работ и совали несколько шекелей или даже нобль «в счет будущих комиссионных». Затем он исчезал на несколько недель, после чего появлялся в заблеванных брюках и запачканных кровью башмаках, под кайфом от какого-нибудь нового наркотика, и все начиналось заново.

Но только не в этот раз.

Газид нашел для Лин покупателя.

Когда он украдкой подобрался к ней в «Часах и петухе», она возмутилась. Это не ее черед, быстро набросала она в своем блокноте, она всего лишь неделю назад «ссудила» ему целую гинею; но Газид перебил ее, потребовал, чтобы вышла с ним вместе из-за стола. А когда ее друзья, богема Салакусских полей, начали смеяться и подшучивать над ними, Газид протянул ей карточку из твердого белого картона, на которой было оттиснуто только перекрестье игральной доски «три на три». Кроме того, на карточке было напечатано несколько фраз.

«Госпожа Лин, — говорилось в ней. — Образцы Вашего искусства, представленные Вашим агентом, произвели огромное впечатление на моего патрона. Он желает знать, не заинтересует ли Вас предложение встретиться с ним, чтобы обсудить возможный заказ. Ждем Вашего ответа». Подпись была неразборчива.

Газид был конченым человеком, к тому же наркоманом, который торчал на всем что ни попадя и не останавливался ни перед чем, лишь бы достать деньги на наркотики; но это не было похоже на жульничество. Никакого барыша Газиду не обломится; разве что и вправду нашелся нью-кробюзонский богач, готовый заплатить за ее работу, от которой он забалдел.

Под свист, улюлюканье и недоуменные возгласы Лин вытащила Газида из бара и потребовала объяснить, что происходит. Поначалу Газид повел себя осторожно, усиленно напрягая мозги, чтобы не сболтнуть лишнего. Но довольно скоро он понял, что лучше рассказать всю правду.

— Есть один парень, у которого я иногда кое-что покупаю… — уклончиво начал он. — В общем, снимки ваших скульптур лежали у меня… м-м-м… на полке, когда он зашел, и они ему очень понравились, и он даже захотел взять парочку с собой, ну и… в общем… я согласился. А через какое-то время он сказал, что показывал их тому парню, что снабжает его самого тем, что я у него иногда покупаю, и ему они тоже понравились, и он их забрал и показал уже своему боссу. А потом они пошли к самому главному, который здорово разбирается в искусстве — в прошлом году он купил что-то у Александрины, — и тому они тоже понравились, и он хочет теперь, чтобы ты сделала скульптуру для него.

Лин перевела с путаного языка на нормальный.

«Босс твоего наркодилера хочет, чтобы я на него работала???» — нацарапала она.

— Черт возьми, Лин, да нет же… то есть да, но… — Газид остановился. — В общем, да, — неловко закончил он.

Последовало молчание.

— Если тебе это интересно, он непременно встретится с тобой.

Лин задумалась.

Несомненно, перспектива заманчива. Судя по карточке, это не какой-нибудь мелкий жулик, а большой игрок. Лин была неглупа. Она знала, что это опасно. Но опасность возбуждала, и она ничего не могла с этим поделать. Это станет таким приключением в ее жизни художника. Она сможет намекать на это в разговорах с друзьями. У нее появится покровитель в криминальных кругах. Лин была достаточно умна, чтобы сознавать, насколько ребяческим было ее возбуждение, однако ей не хватало зрелости, чтобы об этом беспокоиться.

А пока она решала, стоит ли беспокоиться, Газид упоминал различные суммы, которые называл таинственный покупатель. Сяжки Лин шевелились от изумления.

«Я должна поговорить с Александриной», — написала она и вернулась в бар.

Алекс ничего об этом не знала. Она продала несколько картин какому-то криминальному боссу, выручила за них, сколько смогла, однако встречалась она лишь с его подручным, не самого высокого полета, который предложил баснословные деньги за только что написанные картины. Алекс согласилась, отдала ему картины и больше ничего о нем не слышала.

Вот именно. Она так и не узнала имени своего покупателя.

Лин решила, что ей удастся продвинуться дальше.

Она передала свой ответ через Газида, который тайными тропами, ведущими черт знает куда, доставил его адресату: в письме было сказано, что предложение действительно ее заинтересовало, но что она непременно желает знать, какое имя ей следует записать в своем ежедневнике.

Преисподняя Нью-Кробюзона переварила ее послание, заставив прождать неделю, а затем изрыгнула ответ в форме еще одной печатной записки, подброшенной под дверь, пока Лин спала. В записке были адрес в Костяном городе, дата и имя, состоящее из одного-единственного слова: Попурри.

В коридор проникали безумный грохот и стук. Какт, проводник, толкнул одну из многочисленных темных дверей и пропустил Лин вперед.

Когда глаза приспособились к яркому свету, она увидела перед собой машинописное бюро. Это была просторная комната с высокими потолками, выкрашенная, как и все в этом троглодитском месте, в черный цвет и ярко освещенная газовыми лампами, в которой стояло, наверное, около сорока столов; на каждом из них была массивная печатная машинка, и за каждым сидел секретарь, перепечатывавший кипы бумаг. По преимуществу, это были люди, причем женского пола; еще Лин увидела нескольких кактусов, пару хепри и одного водяного, который стучал по клавишам, специально приспособленным для его громадных ручищ.

У стен стояли переделанные, в основном опять-таки люди; но были и другие, даже так редко попадавшие в переделку ксении. Некоторые были переделаны на органическом уровне, имели когти, рога и куски пересаженных мускулов, но большинство были механическими, и от их пышущих жаром котлов в комнате царила духота.

В дальней стене находилась закрытая дверь кабинета.

— Госпожа Лин, наконец-то, — прогремел голос из говорящей трубы над дверью, как только Лин переступила порог. Ни один из секретарей не поднял головы. — Пожалуйста, пройдите через комнату в мой кабинет.

Лин начала пробираться между столами. В плохо освещенной комнате с черными стенами ей было непросто разглядеть, чем занимались секретари. Все они работали со знанием дела: читали написанное от руки и перепечатывали, не глядя на клавиатуру.

«Вследствие нашей беседы 13-го числа сего месяца, — ухитрилась прочитать Лин на листе, заправленном в ближайшую машинку, — просим Вас передать Вашу франчайзинговую операцию под нашу юрисдикцию, сроки будут согласованы».

Лин прошла дальше.

«Ты умрешь завтра, козел, дерьмо собачье. Ты будешь завидовать переделанным, трусливый подонок, будешь орать, пока не раздерешь себе глотку до крови», — говорилось в следующем послании.

«Ой… — подумала Лин. — Ой… помогите».

Дверь кабинета открылась.

— Входите, госпожа Лин, входите! — скомандовал громкоговоритель.

Лин вошла, не раздумывая.

Картотечные шкафы и книжные полки занимали бо́льшую часть комнатки. На одной из стен висела небольшая картина маслом, изображавшая Железный залив. Позади широкого стола из темного дерева стояла складная ширма, расписанная рыбками, — увеличенная версия тех ширм, за которыми переодевались модели живописцев. Центральная рыбка была сделана из зеркального стекла, в котором Лин видела свое отражение.

Лин потопталась в нерешительности.

— Садитесь, садитесь, — сказал спокойный голос из-за ширмы.

Лин придвинула кресло к столу.

— Я вижу вас, госпожа Лин. Зеркальный карп на ширме — это окошко, через которое я могу смотреть. Думаю, с моей стороны учтиво предупреждать об этом.

Похоже, говорящий ждал ответа, поэтому Лин кивнула.

— Знаете, госпожа Лин, вы опоздали.

«Черт побери! Надо же было из всех деловых встреч опоздать именно на эту!» — лихорадочно думала Лин. Она начала поспешно писать в блокноте извинения, но голос прервал ее:

— Я понимаю язык жестов, госпожа Лин.

Лин отложила блокнот и пространно извинилась с помощью рук.

— Ничего-ничего, — лицемерно сказал хозяин дома. — Бывает. Костяной город безжалостен к гостям. В следующий раз вы будете знать, что надо выходить из дома заранее, правда?

Лин подтвердила, что именно так она и сделает в следующий раз.

— Мне необычайно нравятся ваши работы, госпожа Лин. У меня есть все гелиотипы, которые удалось получить через Счастливчика Газида. Это жалкий, нищий кретин. Наркомания в большинстве своих форм представляет собой печальное зрелище. Однако у него, как ни странно, есть какой-то нюх на искусство. Та женщина, Александрина Невгетс, тоже была одной из его клиенток, верно? В отличие от ваших работ, ее искусство более приземленно, но не лишено прелести. Я всегда готов баловать Счастливчика Газида. Мне будет жаль, когда он умрет. Без сомнения, он кончит плохо, пырнут его где-нибудь ножом за горсть жалких монет; или он подохнет в поту и гадких испражнениях от венерической болезни, которую подцепит от несовершеннолетней шлюшки; а может, ему переломают кости из-за какой-нибудь кражонки — в конце концов, милиции хорошо платят, а когда речь идет о деньгах, вряд ли наркоманы могут представлять источник дохода.

Голос, доносившийся из-за ширмы, был мелодичен и чарующ; что бы ни говорил Попурри, все превращалось в поэзию. Слова лились тихо и размеренно. И они были жестоки. Лин стало очень страшно. Она не знала, что ответить.

— Так вот, поскольку ваше искусство пришлось мне по душе, я хочу выяснить, согласны ли вы выполнить один заказ. Вы согласны?

«Да».

— Ваши работы не типичны для хепри. Расскажите о своих скульптурах, госпожа Лин, и не беспокойтесь: что бы вы ни сказали, это будет для меня очень ценно. У меня нет предрассудков против серьезного отношения к искусству, к тому же не забывайте, что этот разговор начал я. Ключевые слова, которые надо держать в голове, обдумывая ответ на мой вопрос: «тематика», «техника» и «эстетика».

Лин заколебалась, но страх придал ей сил. Не хотелось разочаровывать господина Попурри. И если ради этого надо рассказать о своей работе, значит, так она и сделает.

«Я работаю в одиночку, — жестами начала рассказывать она, — это часть моего… бунтарства. Я покинула Ручейную сторону, а потом и Кинкен, оставила свой улей. Все мои родственники очень несчастны, поэтому их коллективное искусство превратилось в глупый героизм. Как площадь Статуй. Мне хотелось выплевать что-нибудь… возмутительно непристойное. Я попыталась сделать несколько больших фигур, которые мы создавали все вместе, чуть-чуть менее совершенными… Я расплевалась с сестрами. Поэтому стала работать над собственными произведениями. Непристойными произведениями. Непристойная Ручейная сторона».

— Именно этого я и ожидал. Это даже — простите — немного банально. Однако нисколько не умаляет силы самого искусства. Хеприйская слюна — удивительный материал. Ее блеск совершенно уникален, к тому же благодаря своей крепкости и легкости она удобна в обращении, хотя, насколько мне известно, это не то слово, которое применимо, когда речь идет об искусстве. Но я прагматик. Во всяком случае, использовать такой великолепный материал ради скучного исполнения желаний депрессивных хепри — чудовищное транжирство. Я испытал огромное облегчение, увидев наконец, что кто-то из этого материала создает интересные, незаурядные работы. Кстати, вам удается достичь просто-таки невероятной угловатости.

«Спасибо. Я неплохо владею техникой работы желез. — Лин могла похвастать даже патентом. — Вначале я была членом Вненынешней школы, которая запрещает работать над скульптурой после того, как перестала выделяться слюна. И хотя потом я… отступилась от них… даже теперь возвращаюсь к этой технике — пока слюна еще не застыла, много над ней работаю. Больше свободы, могу лепить выступы и тому подобные вещи».

— Вы используете разнообразные цвета?

Лин кивнула.

— Я видел только гелиотипы в сепии. Приятно узнать. В этом и техника, и эстетика. Мне весьма интересно услышать, что вы думаете о тематике, госпожа Лин.

Вопрос застал ее врасплох. Внезапно она позабыла всю тематику своих работ.

— Позвольте несколько облегчить ваше положение. Я бы хотел рассказать о том, какие темы интересуют меня. А потом мы вместе решим, сможете ли вы выполнить заказ, который я имею в виду.

Голос подождал, пока Лин не кивнула.

— Пожалуйста, запрокиньте голову, госпожа Лин.

Она в изумлении повиновалась. Это движение вызвало у нее беспокойство, поскольку таким образом открывалось мягкое подбрюшье жучиной головы, которое становилось уязвимым. Она держала голову неподвижно, пока ее рассматривали через зеркальную рыбу.

— У вас на шее такие же связки, как и у женщины-человека. И у вас такая же впадинка в основании горла, столь любимая поэтами. Правда, кожа с красным отливом, что выдает вашу необычность, но и она может сойти за человеческую. И вот я поднимаюсь взглядом по прекрасной человеческой шее — вы, конечно же, будете возражать против определения «человеческая», но все же позволю себе такую смелость, — а дальше… дальше — небольшая зона, где мягкая человеческая кожа переходит в бледную кремовидную сегментированную плоть основания вашей головы.

Впервые с тех пор, как Лин вошла в эту комнату, говорящий, казалось, искал подходящие слова.

— Вы когда-нибудь изображали какта?

Лин отрицательно покачала головой.

— И никогда не рассматривали его вблизи? Например, моего помощника, который привел вас сюда? Вы случайно не обратили внимания на его ноги, пальцы, шею? Есть такие места, где кожа — кожа разумного существа — становится бессознательным растением. Отрежьте мясистую часть от подошвы кактуса, он ничего не почувствует. Уколите его в бедро, где кожа мягче, и он закричит. Но в той зоне… нечто совершенно другое… нервы переплетаются и учатся быть лишь сочным растением, и тогда боль отступает, притупляется, рассеивается, мучительная агония превращается в легкую неприятность… Вспомните других. Туловища крилей или карликов, резкие переходы конечностей у переделанных, множество рас и видов, живущих в этом городе, и еще бесчисленное множество других, раскиданных по всему свету существ-полукровок. Возможно, вы скажете, что не признаете никаких переходных зон, что хепри полноценны и целостны сами по себе и что видеть в них «человеческие» черты — с моей стороны проявление антропоцентризма. Однако, оставив в стороне иронию этого обвинения — иронию, которой вы пока не можете оценить, — вы несомненно признаете в других расах переходность от вашей расы. Может быть, в человеке?.. А как насчет самого города? Он расположен в том месте, где две реки сливаются в море, где горы превращаются в равнину, где отдельные группы деревьев собираются к югу и, когда количество переходит в качество, вдруг становятся лесом. Архитектурная застройка Нью-Кробюзона переходит от промышленной к жилой, богатые районы переходят в трущобы; от подземелий — к подвесным дорогам, от современности — к древности, от разноцветья — к серости, от плодородных полей — к пустырям… Вы поняли, что я хочу сказать, я не стану приводить новые примеры… Так устроен мир, госпожа Лин. Я считаю, что в этом состоит его коренная динамика. Переход. Точка, в которой одно превращается в другое. Так устроены вы, город, весь мир и все его жители. И это та тема, которая меня интересует. Зона, в которой нечто отдельное становится частью целого. Гибридная зона… Как вы думаете, эта тема могла бы вас заинтересовать? И если вы ответите утвердительно… тогда я намерен просить, чтобы вы поработали на меня. Прежде чем ответите, прошу вас понять, что это значит… Я попрошу вас работать с натуры, создать модель — полагаю, в натуральную величину — меня самого… Очень немногие, госпожа Лин, видят мое лицо. Человек моего положения должен быть осторожным. Я уверен, что вы меня понимаете. Если вы согласитесь выполнить этот заказ, я сделаю вас богатой, но при этом стану обладателем части вашего разума. Части, которая принадлежит мне. Она моя. Я не разрешу вам делиться ею ни с кем. Если вы это сделаете, то умрете в невероятных мучениях. Итак…

Что-то скрипнуло. Лин догадалась, что собеседник снова опустился в кресло.

— Итак, госпожа Лин, вас заинтересовала гибридная зона? Вас заинтересовала эта работа?

«Я не могу… не могу отклонить предложение, — беспомощно подумала Лин. — Я вынуждена согласиться. Ради денег, ради искусства… Господи, помоги мне. Я не могу отказаться. О… господи, господи, только бы мне не пожалеть об этом после».

Она помолчала, а затем знаками показала, что согласна с его условиями.

— О, я так рад! — с облегчением воскликнул он. Сердце Лин бешено заколотилось. — Я действительно рад. Ну что ж…

За ширмой послышалось какое-то шарканье. Лин сидела не шевелясь. Ее сяжки подрагивали.

— Шторы в кабинете задернуты? — спросил господин Попурри. — Потому что вам, как мне кажется, следует посмотреть на то, с чем вам предстоит работать. Ваш разум теперь мой, Лин. Теперь вы работаете на меня.

Господин Попурри встал и толкнул ширму, она упала на пол.

Лин приподнялась со своего стула, от изумления и ужаса сяжки ее встали дыбом. Она не могла оторвать от него глаз.

Складки кожи, мех и перья раскачивались при каждом движении; его тоненькие конечности были скрючены; глаза выкатывались из темных орбит; рога и другие костные наросты торчали во все стороны; усики подрагивали, а рты блестели. Раздвоенные копыта мягко стукали по деревянному полу. Волны плоти накатывали друг на друга яростными потоками. Мускулы, подвязанные к чуждым костям чуждыми сухожилиями, работали несогласованно, совершая медленные, напряженные движения. Сверкала чешуя. Шевелились плавники. Судорожно хлопали крылья. Челюсти насекомого сжимались и разжимались.

Лин в ужасе, спотыкаясь, ощупью пятилась назад, пока он медленно приближался к ней. Ее хитиновый головной панцирь нервно подрагивал. Господин Попурри подкрадывался к ней, как охотник.

— Итак, — сказал он одним из осклабившихся человечьих ртов, — по-вашему, какая из моих сторон самая лучшая?

Глава 5

Айзек ждал, глядя в лицо гостю. Гаруда стоял молча. Айзек видел, что тот собирается с мыслями.

Гаруда произнес хриплым голосом:

— Вы ученый. Вы… Гримнебулин.

Ему было трудно выговорить имя. Гласные и согласные звуки, словно у говорящего попугая, исходили прямо из глотки, губы же оставались неподвижны. Айзек всего дважды в жизни разговаривал с гарудами. Один из них был путешественник, который до этого долго учился произношению человеческих звуков; другой — студент, член небольшой гарудской общины, который родился и вырос в Нью-Кробюзоне и был воспитан на городском диалекте. Оба они говорили не так, как люди, но в то же время их речь не была настолько варварской, как речь этого огромного человека-птицы. Айзек не сразу понял, что тот сказал.

— Да, это я. — Он протянул руку и заговорил медленно. — Как вас зовут?

Гаруда надменно взглянул на человеческую руку, а затем стиснул ее в слабом до странности рукопожатии.

— Ягарек…

Он сделал пронзительное ударение на первом слоге. Большое существо помолчало, неловко переминаясь с ноги на ногу, а затем снова заговорило. Гаруда повторил свое имя, но на сей раз добавив к нему замысловатый суффикс.

Айзек кивнул:

— Это все ваше имя?

— Имя… и титул.

Айзек удивленно приподнял бровь:

— Значит, я нахожусь в присутствии благородной особы?

Гаруда непонимающе уставился на него. Наконец он произнес медленно, не отводя взгляда:

— Я Слишком Абстрактный Индивидуалист Ягарек, Которого Не Следует Уважать.

Айзек удивленно заморгал и потер подбородок:

— Хм… хорошо. Простите меня, Ягарек, я не знаком с… ну, с… почетными титулами гаруд.

Ягарек медленно покачал большой головой:

— Вы скоро поймете.

Айзек предложил Ягареку подняться наверх, и тот последовал за ним, медленно и осторожно, оставляя на деревянных ступенях царапины от огромных когтей. Однако Айзеку не удалось уговорить его присесть, что-нибудь съесть или выпить.

Гаруда стоял перед письменным столом, в то время как хозяин дома сидел и смотрел на гостя снизу вверх.

— Итак, — сказал Айзек, — зачем вы сюда пришли?

Ягарек снова несколько секунд собирался с силами, прежде чем заговорить:

— Я прибыл в Нью-Кробюзон, потому что здесь есть ученые.

— Откуда вы?

— Из Цимека.

Айзек тихо присвистнул. Так и есть, гаруда проделал огромный путь. По меньшей мере тысячу миль — через суровую, выжженную землю, через сухой вельд, через моря, болота и степи. Должно быть, Ягареком двигала какая-то одержимость.

— Что вам известно о нью-кробюзонских ученых? — спросил Айзек.

— Мы знаем об университете. О науках и промышленности, которые развиваются здесь, как нигде больше. О Барсучьей топи.

— И откуда же вы все это узнали?

— Из нашей библиотеки.

Айзек в изумлении открыл рот.

— Простите, — сказал он. — Я думал, что вы кочевники.

— Да. Библиотеку мы возим с собой.

И, к растущему удивлению Айзека, Ягарек рассказал о библиотеке Цимека. Об огромном клане библиотекарей, которые укладывали в свои дорожные сундуки тысячи томов, перевязывая их ремнями, и затем по двое поднимали сундуки в воздух, отправляясь на поиски пищи и воды в вечное и суровое цимекское лето. Там, где они приземлялись, раскидывался палаточный городок, и толпы гаруд из окрестностей собирались в этом огромном импровизированном учебном центре.

Библиотеке было несколько сотен лет, в ней хранились рукописи на бесчисленных языках, мертвых и живых: рагамоль — язык, от которого произошел нью-кробюзонский диалект; хотчи; феллид и южноводяной; верхнехеприйский и множество других. Там даже имелся кодекс, с нескрываемой гордостью заявил Ягарек, написанный на тайном диалекте рукохватов.

Айзек ничего об этом не знал. Ему было стыдно за собственное невежество. Его прежнее представление о гарудах было подорвано. К нему явилось отнюдь не просто горделивое дикое существо.

«Пора мне покопаться в собственной библиотеке и узнать побольше о гарудах. Жалкий неуч!» — упрекал он себя.

— Наш язык не имеет письменности, но с детства мы учимся писать и читать на многих других языках, — сказал Ягарек. — Мы покупаем книги у путешественников и торговцев, многие из которых бывали в Нью-Кробюзоне. Некоторые из них родом из этого города. Это место, которое нам хорошо известно. Я читал о нем правдивые и вымышленные истории.

— В таком случае ты победил, парень, потому что я ни черта не знаю о том месте, откуда ты родом, — уныло признался Айзек.

Наступило молчание. Айзек снова взглянул на Ягарека:

— Но ты до сих пор не рассказал мне, зачем ты здесь.

Ягарек отвел глаза, посмотрел в окно. Внизу бесцельно сновали баржи.

В скрипучем голосе Ягарека трудно было различить какие-либо эмоции, но Айзеку в нем послышались нотки отвращения.

— Две недели я, как преступник, переползал из одной норы в другую. Я собирал газеты, слухи, информацию, и все это привело меня в Барсучью топь. А в Барсучьей топи мне указали на тебя. Вопрос, который привел меня к тебе, был таков: «Кто может изменять силы материи?» — «Гримнебулин, Гримнебулин», — говорили мне все. «Если у тебя есть золото, — говорили они, — он будет с тобой возиться, или если у тебя нет золота, но он тобой заинтересуется, или ты ему не интересен, но он тебя пожалеет, или если ему просто что-то взбредет в голову». Они сказали, что тебе известны тайны материи, Гримнебулин. — Ягарек в упор посмотрел на Айзека. — У меня есть золото. Я буду тебе интересен. Пожалей меня. Я прошу о помощи.

— Скажи, что тебе надо, — сказал Айзек.

Ягарек снова посмотрел мимо него:

— Быть может, ты когда-нибудь летал на воздушном шаре, Гримнебулин. Смотрел вниз, на крыши домов, на землю. Я с детства привык высматривать с неба добычу. Гаруды — охотники. Мы берем луки, копья и длинные кнуты и высматриваем птиц в небе и зверей на земле. Такие уж мы, гаруды. Мои ноги приспособлены не для того, чтобы ходить по вашим полам, а для того, чтобы схватить маленькое тельце и разорвать его на части. Чтобы держаться на стволах сухих деревьев и высоких скалах между небом и землей.

Речь Ягарека была поэтична. Он говорил запинаясь, но говорил на языке тех сказаний и историй, которые он читал; это была неестественно витиеватая речь гаруды, который изучал человеческий язык по старинным книгам.

— Уметь летать — это не роскошь. Это то, что делает меня гарудой. У меня мурашки бегут по коже, когда я смотрю вверх, на крыши, чувствуя себя словно в ловушке. Я хочу взглянуть на этот город сверху, прежде чем я покину его, Гримнебулин. Я хочу взлететь, и не один раз, а когда пожелаю… Я хочу, чтобы ты вернул мне способность летать.

Ягарек расстегнул плащ и отбросил его на пол. Посмотрел на Айзека со стыдом и вызовом. Айзек опешил.

У Ягарека не было крыльев.

К его спине была приторочена хитроумная рама, состоящая из деревянных распорок и кожаных ремней, которые глупо болтались, когда он поворачивался. За плечами висели две огромные доски, торчавшие над головой и спускавшиеся на петлях до самых колен. Они изображали собой костяк крыльев. Между ними не было ни натянутой кожи, ни перьев, ни даже ткани; они не были приспособлены для планирования в воздухе. Это была всего лишь маскировка, уловка, бутафорская подпорка, на которой нелепо висел плащ Ягарека, чтобы казалось, будто у него есть крылья.

Айзек протянул к ним руку. Ягарек напрягся, но потом собрал все свое мужество и дал Айзеку их потрогать.

Айзек в изумлении покачал головой. На спине Ягарека он заметил жуткий рубец, но тут гаруда резко повернулся к нему лицом.

— За что? — выдохнул Айзек.

Лицо Ягарека медленно исказилось, а глаза превратились в плачущие щелки. У него вырвался пронзительный и совершенно человеческий стон, который вскоре перерос в грустный воинственный крик пернатого хищника — громкий, монотонный, печальный и одинокий. Айзек в тревоге смотрел на Ягарека, а стон тем временем превратился в простой и понятный крик.

— За мое преступление! — вскричал Ягарек. Он помолчал с минуту, а затем снова спокойно сказал: — За мое преступление.

Он отстегнул от спины громоздкую деревянную штуковину, и та с глухим стуком упала на пол.

Ягарек стоял голым по пояс. Тело его было стройным, красивым, крепким и поджарым. Без фальшивых крыльев, которые горой возвышались за спиной, он казался маленьким и слабым.

Он медленно повернулся, и у Айзека перехватило дыхание, когда он увидел шрамы.

Две длинные, глубокие раны на лопатках Ягарека не зарубцевались толком, из них торчало красное, словно ошпаренное, мясо. По обеим сторонам спины протянулись полоски искалеченной ткани длиной в полтора фута и до четырех дюймов шириной. Лицо Айзека исказилось от жалости: рваные дыры были крест-накрест иссечены грубыми и кривыми порезами, и Айзек догадался, что крылья были отпилены. Их отрубили не одним коротким ударом, а долго растягивали эту пытку. Айзек содрогнулся.

Едва прикрытые суставы костей двигались и сгибались; нелепо выставленные напоказ мускулы напрягались.

— Кто это сделал? — переведя дыхание, спросил Айзек.

«Легенды правдивы, — подумал он. — Цимек — это дикое место».

Прежде чем ответить, Ягарек долго молчал.

— Я… я это сделал.

Сначала Айзек подумал, что ослышался.

— Что ты имеешь в виду? Как, черт возьми, ты мог?..

— Я сам наложил на себя наказание. — Ягарек перешел на крик. — Это справедливо. Я сам это сделал.

— Это что, блин, за наказание такое? Мать твою, черт, что могло… Что такого ты натворил?

— Ты что, Гримнебулин, смеешь судить о гарудском правосудии? При таких словах мне невольно приходит на ум мысль о переделанных…

— Не пытайся все перевернуть! Ты совершенно прав, мне не нравятся законы этого города… Я только пытаюсь понять, что с тобой произошло…

Ягарек вздохнул, совсем по-человечески опустив плечи. Наконец он заговорил тихо и с трудом, как будто исполняя неприятную обязанность:

— Я был слишком абстрактным. Я не заслуживал уважения. Это… было безумие… Я был сумасшедшим. Я совершил гнусный поступок…

Слова его перешли в птичьи рыдания.

— Что ты такого наделал? — Айзек приготовился услышать какую-нибудь леденящую кровь историю.

— Этот язык не способен выразить моего преступления. На моем языке… — Ягарек на мгновение запнулся. — Я попробую перевести. На моем языке говорили… и они были правы… что я был виновен в похищении выбора второй степени… похищение выбора второй степени… при крайнем неуважении.

Ягарек снова не отрываясь смотрел в окно. Он стоял, высоко подняв голову, но не хотел встречаться взглядом с Айзеком.

— Вот поэтому меня и назвали Слишком Абстрактным. Поэтому я и не заслуживаю уважения. Вот кто я теперь такой. Я больше не Реальный Индивидуальный и Уважаемый Ягарек. Его больше нет. Я уже называл тебе свое имя и имя-титул. Я Слишком Абстрактный Ягарек, Которого Не Следует Уважать. Им я и останусь навсегда.

Айзек покачал головой, а Ягарек медленно опустился на краешек кровати. На лице его появилось отчаяние. Прежде чем заговорить, Айзек долго смотрел на него.

— Я хочу тебе сказать… — начал Айзек. — На самом деле я не… м-м-м… У меня много клиентов, которые… не совсем в ладах с законом, скажем так. Так вот, не стану утверждать, что понимаю, в чем состав твоего преступления, но в конечном счете это не мое дело.

Айзек говорил медленно и вдумчиво, однако мысли витали уже где-то далеко.

— Но твоя проблема… меня заинтересовала. — В его сознании уже завертелись формулы приложения сил и векторов энергий, фемтоморфических резонансов и энергетических полей. — Сделать так, чтобы ты взлетел, не очень сложная задача. Воздушные шары, управление силовыми полями и прочая дребедень. Не так сложно добиться, чтобы ты взлетел несколько раз. Но ты ведь хочешь лететь туда, куда тебе вздумается, без посторонней помощи, так ведь?

Ягарек кивнул. Айзек потер подбородок.

— Черт!.. Да… пожалуй, эта задачка будет… поинтересней.

Айзек уже начал погружаться в вычисления. Одна часть его разума — романтическая — напоминала, что у него не запланировано никаких дел на ближайшее время, так что он может полностью окунуться в исследовательскую работу. Свое дело сделала и другая — прагматическая — часть разума, принявшая во внимание важность и срочность этого неординарного исследования. Парочка плевых анализов соединений — с ними он может тянуть бесконечно; полуобещанный синтез одного-двух эликсиров — от этого можно легко отвязаться; остается только… его собственная исследовательская работа над искусством водяных. Но и это можно отложить.

«Нет, нет, нет! — вдруг возразил он сам себе. — Мне не придется откладывать эту работу… Я же могу включить ее в новое исследование! Это все относится к частицам, которые ведут себя неправильно, валяют дурака… Жидкость, сохраняющая форму сама по себе, твердая материя, заполняющая собой пустоту… Здесь должно быть что-то… какой-то общий знаменатель…»

Некоторым усилием он вернул себя назад, в лабораторию, и увидел, что Ягарек с нетерпением уставился на него.

— Меня заинтересовала твоя проблема, — просто сказал он.

Ягарек немедленно полез в карман. Вынул полную горсть неровных и грязных золотых самородков. У Айзека глаза полезли на лоб.

— Ну что ж… спасибо. Я, конечно, приму деньги на некоторые расходы… Почасовая оплата и тому подобное…

Ягарек протянул все золото Айзеку.

Тот едва удержался, чтобы не присвистнуть, когда взвесил плату на своей руке. Хоть это и было его недостойно, Айзек завороженно смотрел на золото. Такого сокровища он не видел за всю свою жизнь; этого бы хватило, чтобы покрыть многие научные издержки и потом еще жить спокойно несколько месяцев.

Ягарек — не делец, это очевидно. Он мог бы предложить треть, четверть этого, и все равно любой в Барсучьей топи нанялся бы к нему с радостью. Ему не следовало отдавать все; надо было сохранить бо́льшую часть у себя и помахивать ею перед носом ученого в случае, если интерес начнет остывать.

«А может, он и припрятал бо́льшую часть», — подумал Айзек, и глаза его расширились еще больше.

— Где мне тебя искать? — спросил Айзек, все еще глядя на золото. — Где ты живешь?

Ягарек помотал головой и ничего не ответил.

— Ладно, я сам как-нибудь разыщу…

— Я буду приходить к тебе, — сказал гаруда. — Каждый день, каждые два дня, каждую неделю… Я хочу быть уверен, что ты не забыл о моем деле.

— Уверяю, об этом можешь не беспокоиться. Ты действительно не хочешь дать мне адрес, чтобы я мог связаться с тобой?

— Я не знаю, где я буду, Гримнебулин. Мне надо держаться подальше от этого города. Он преследует меня. Я должен постоянно перемещаться.

Айзек беспомощно пожал плечами. Ягарек встал, собираясь уходить.

— Ты понял, чего я не хочу, Гримнебулин? Я не хочу, чтобы мне приходилось каждый раз принимать какие-то снадобья. Я не хочу напяливать на себя всякие хитроумные штуковины. Я не желаю совершить один восхитительный полет в облака, а затем вечно прозябать на земле. Я хочу, чтобы ты помог мне отрываться от земли так же легко, как ты переходишь из одной комнаты в другую. Ты можешь сделать это, Гримнебулин?

— Я не знаю, — медленно ответил Айзек. — Но думаю, что да. Ручаюсь, лучшего, чем я, тебе не найти. Я не химик, не биолог и не лекарь… Я дилетант, любитель. Думаю, что я…

Айзек замолчал и усмехнулся. И заговорил с большим жаром:

— Думаю, что я — перекресток всех направлений мысли. Как вокзал на Затерянной улице. Тебе он знаком?

Ягарек кивнул.

— Его нельзя не заметить, верно? Такая махина. — Айзек похлопал себя по животу, продолжая аналогию: — Там пересекаются все линии — Южная, Правая, Оборотная, Главная и Сточная; все поезда проходят через этот вокзал. Так и я. Это моя работа. Вот такой вот я ученый. И мне кажется, это то, что тебе нужно. Вот увидишь, это то, что тебе нужно.

Ягарек кивнул. Его хищное лицо было совершенно жестким, непроницаемым. По нему нельзя было угадать эмоции. Приходилось расшифровывать его слова. Не по лицу, не по глазам, не по его манере держаться (все столь же горделивой и надменной) Айзек прочел отчаяние. Он прочел отчаяние в его словах.

— Будь ты хоть дилетантом, хоть лжеученым, хоть мошенником… только верни меня в небо, Гримнебулин.

Ягарек нагнулся и поднял уродливые фальшивые крылья. Без видимого стыда, несмотря на недостойную внешность сего действа, пристегнул их к спине. Накинул на плечи огромный плащ и стал тихо спускаться по лестнице.

В задумчивости опершись на перила, Айзек глядел вниз на пыльный зал. Ягарек прошагал мимо неподвижной конструкции, мимо стопок бумаги, стульев, меловых досок. Лучи света, пробивавшиеся через прорехи в старых стенах, исчезли. Солнце уже висело низко, за домами, стоящими напротив бывшего склада; свет его не проникал сквозь нагромождения кирпичных зданий, а скользил во все стороны над древним городом, освещая невидимые склоны гор Пляшущий башмачок, Хребтовый пик и утесы перевала Кающихся, прочерчивая неровную линию горизонта, которая растянулась на многие мили к западу от Нью-Кробюзона.

Ягарек открыл дверь и шагнул во тьму улицы.

Айзек работал по ночам.

Как только Ягарек ушел, Айзек открыл окно и выкинул длинную красную веревку, привязанную другим концом к вбитым в кирпичную стену гвоздям. Он переставил тяжелый вычислитель с середины письменного стола на пол. Слетев с полки, кипа перфокарт рассыпалась по полу. Айзек чертыхнулся. Он сгреб их в кучку и положил обратно. Затем перетащил на стол пишущую машинку и начал составлять список. Временами он вскакивал и размашистым шагом направлялся к самодельным книжным шкафам или рылся в куче книг на полу, пока не находил нужный том. Затем клал его на стол и листал с конца, разыскивая библиографию. Он тщательно перепечатывал все до мельчайших деталей, стуча двумя пальцами по клавишам машинки.

По мере того как он работал, критерии его плана расширялись. Он видел все больше и больше перспектив, и глаза его загорелись, поскольку он начал осознавать потенциал этого исследования.

В конце концов он перестал писать и в задумчивости откинулся на спинку стула. Схватив несколько чистых листов бумаги, Айзек набросал на них разные проекты действий.

Вновь и вновь он возвращался к одной и той же модели — треугольнику, в центре которого прочно обосновался крест. Он не мог сдержать улыбки.

— Мне это нравится… — прошептал он.

В окно постучали. Айзек встал и подошел к окну.

Снаружи на Айзека, широко ухмыляясь, смотрела багровая идиотская мордочка. Из выдающегося подбородка торчали два коротких рога, линию волос неубедительно имитировали костяные наросты и складки. Над радостно-уродливым оскалом моргали водянистые глаза.

Айзек распахнул окно навстречу быстро убывающему свету. Послышалась ворчливая перекличка гудков промышленных барж, которые стремились обогнать друг друга на просторах Ржавчины. Существо взобралось на оконный карниз и, схватившись за края окна шишковатыми руками, впрыгнуло в открытый проем.

— Здрась, капитан! — затараторило оно. У него был сильный и странный акцент. — Увидеть ваш — как ее — красный штуковина… подумать: пора наведаться к мой хозяин. — Он подмигнул и глуповато гоготнул. — Што желаити, капитан? К вашим услугам.

— Добрый вечер, Чай-для-Двоих. Я звал тебя.

Существо захлопало красными крыльями летучей мыши.

Чай-для-Двоих был человеком-вирмом. Вирмы — существа с бочкообразной, как у нахохлившейся птицы, грудной клеткой, толстыми, как у людей-карликов, руками, растущими из-под уродливых функциональных крыльев, — перепахивали небо над Нью-Кробюзоном. Руки, которые, словно вороньи лапы, торчали из нижней части их приземистых тел, заменяли им ноги. В помещении они могли сделать несколько неуклюжих шагов, балансируя передними лапками, но все же предпочитали килевать над городом, пронзительно крича, падая вниз и выкрикивая бранные слова в адрес прохожих.

Вирмы были умнее собак или обезьян, однако явно уступали в этом человеку. В их среде процветали скудоумные сортирные шуточки, балаганные развлечения и подражания; имена друг для друга они без всякого понимания брали из популярных песен, каталогов мебели и разрозненных учебников, которые едва могли прочесть. Насколько знал Айзек, сестру Чая-для-Двоих звали Бутылочным Горлышком, а одного из его сыновей — Чесоткой.

Вирмы обитали в сотнях и тысячах укромных застрех, на чердаках, в пристройках и за рекламными щитами. Большинство из них выбирали себе жилище на краю города. Гигантские свалки и мусорные кучи в окрестностях Каменного панциря и Травяной отмены, канализационные стоки у реки в Грисском меандре — все кишели вирмами, ругающимися и хохочущими, пьющими воду из заболоченных каналов, срущими и в небе, и на земле. Некоторые, как Чай-для-Двоих, помимо этого еще подрабатывали. Если на крыше развевался шарф или рядом с чердачным окном на стене появлялись каракули мелом, значит, кому-то зачем-нибудь понадобился вирм.

Айзек порылся в кармане и извлек шекель.

— Хочешь это получить, Чай-для-Двоих?

— Спрашивашь, капитан! — воскликнул Чай-для-Двоих. — Берегись, там, внизу! — добавил он и громко испражнился. Помет рассыпался по улице. Чай-для-Двоих загоготал.

Айзек протянул ему список, свернутый в трубочку.

— Отнеси в университетскую библиотеку. Знаешь, где это? За рекой. Она открыта допоздна, ты должен успеть до закрытия. Отдай библиотекарю. Я поставил свою подпись, так что у тебя не должно возникнуть проблем. Там тебя нагрузят книгами. Сможешь принести их мне? Они довольно тяжелые.

— Нет проблем, капитан! — Чай-для-Двоих расправил грудь, как петух. — Большой, сильный парень!

— Отлично. Если провернешь все за одну ходку, я подкину еще немного бабок.

Чай-для-Двоих сгреб в охапку список и, издав какой-то дикий ребяческий крик, собрался было лететь, но Айзек ухватил его за край крыла. Вирм удивленно обернулся:

— Проблемы, хозяин?

— Нет, нет…

Айзек в задумчивости медленно раскрыл, а затем сложил руками массивное крыло Чая-для-Двоих. Под этой подвижной красной кожей — бугристой, рябой и жесткой, как шкура животного, — прощупывались специально предназначенные для полета мускулы. Их движения были удивительно экономны. Айзек обвел крылом полный круг, чувствуя, как натягиваются мускулы, совершая движения, разрезающие воздух и подминающие его под вирма. Чай-для-Двоих захихикал.

— Щекотно, капитан! Проказник! — вскрикнул он.

Едва удержавшись, чтобы не затащить Чая-для-Двоих к себе, Айзек потянулся за бумагой. Он уже представлял крыло вирма в математическом выражении, в виде простых плоскостных составляющих.

— Чай-для-Двоих… знаешь что… Когда вернешься, я дам тебе еще шекель, если позволишь сделать несколько гелиоснимков и провести над тобой пару экспериментов. Это всего на полчасика. Ну как, согласен?

— Кр-р-расота, капитан!

Чай-для-Двоих вскочил на подоконник и шагнул в вечерние сумерки. Айзек прищурил глаза, изучая плавное движение крыльев, глядя, как эти сильные мускулы, присущие только пернатым существам, уносят в небо не меньше восьмидесяти фунтов извивающейся плоти и костей.

Когда Чай-для-Двоих скрылся из виду, Айзек сел и составил еще один список, на сей раз наскоро, от руки.

«Исследование» — написал он в заглавии страницы. Затем чуть ниже: «Физика; тяготение; силы/плоскости/ векторы; ЕТП». А еще чуть пониже вывел: «Полет: 1) естественный, 2) волшебный, 3) химико-физический, 4) комбинированный, 5) иной».

Наконец заглавными буквами с подчеркиванием он написал: «РАЗНОВИДНОСТИ ПОЛЕТА».

Айзек откинулся назад, но не для того, чтобы расслабиться, а для того, чтобы с размаху вскочить на ноги. Он рассеянно что-то напевал. Его охватило безрассудное возбуждение.

Он стал рыться в поисках огромного старинного тома, который и выудил вскоре из-под кровати. С тяжким стуком водрузил его на письменный стол. Обложка была украшена витиеватым тиснением фальшивого золота.

«Бестиарий потенциальной мудрости: разумные расы Бас-Лага».

Айзек погладил обложку классического труда Шакрестиалчита, переведенного водяным Лаббоком и адаптированного сто лет назад Бенкерби Карнадином, торговцем, путешественником и знатоком Нью-Кробюзона. Творение, постоянно переиздаваемое, породившее множество подражаний и до сих пор непревзойденное. Айзек заложил пальцем букву «Г» в буквенном указателе и, пролистнув страницы, отыскал восхитительный акварельный рисунок с изображением пернатого народа Цимека, который предварял статью о гарудах.

Поскольку в комнате стало уже совсем темно, Айзек зажег газовую лампу и сел за стол. Где-то на востоке в прохладном небе, тяжело махая крыльями, Чай-для-Двоих нес болтавшийся мешок с книгами. Он видел яркий отблеск газового рожка Айзека, а прямо возле окна, снаружи — разливающий бледный свет уличный фонарь. В его лучах, словно электроны, постоянным потоком крутился рой ночных насекомых, случайно попадавших иногда в щель разбитого стекла и сгоравших в его пламени. Обугленные останки усеивали дно стеклянного колпака.

В этом пугающем городе фонарь был маяком, сигнальным огнем, который вел вирма над рекой в хищной ночи.

В этом городе те, кто похож на меня, совсем не такие, как Я. Однажды я уже совершил ошибку (я был усталым, напуганным и не надеялся на помощь), усомнившись в этом.

Я искал убежище и ночлег, надеясь найти еду, тепло и временное отдохновение от пристальных взглядов, которые преследовали меня на каждом шагу, по какой бы улице я ни направился. Я увидел едва оперившегося птенца, который беззаботно носился по узким проулкам между бесцветными домами. У меня чуть сердце не выпрыгнуло из груди. Я окликнул его, моего юного сородича, на языке пустыни… Он уставился на меня, а затем распустил крылья, открыл клюв и расхохотался каким-то нестройным смехом.

Он обругал меня на своем каркающем зверином диалекте. Глотка его противилась звукам человеческой речи. Я окликнул его, но он, наверное, не понял. Обернувшись назад, он что-то прокричал, и изо всех городских щелей, словно зловредные для всего живого духи, к нему стали подтягиваться многочисленные беспризорные дети человеческой расы. Этот ясноглазый птенец показывал мне разные жесты и кричал вдогонку бранные слова, которые я из-за быстроты речи не смог разобрать. А потом его приятели, эти чумазые хулиганы, эти опасные, доведенные до звероподобного состояния, безнравственные маленькие твари со сплющенными лицами и драными штанами, заляпанными соплями, слизью и городской грязью, эти девчонки в грязных рубахах и мальчишки, одетые в пальто не по размеру, набрали с земли камней и забрасывали меня ими, пока я лежал в темноте, спрятавшись за прогнившей притолокой.

И птенец, которого я не могу назвать гарудой, оказавшийся всего лишь человечишкой с ободранными крылышками и перьями, мой маленький потерянный собрат, тоже бросал камни вместе со своими товарищами, смеялся, разбивая окна над моей головой и называя меня плохими словами.

И когда на мою подушку из облупившейся краски посыпался град камней, я понял, что такое одиночество.

С тех пор я знаю, что мне придется жить в полной изоляции, без всякой отдушины. Что я не смогу поговорить на родном языке ни с одной живой душой.

Я приобрел привычку бродить одиноко после наступления ночи, когда город затихает и погружается в себя. Я хожу как незваный гость, в его солипсистском сне. Я вышел из тьмы и питаюсь тьмой. Ослепительная яркость дикой пустыни становится похожа на легенду, которую я слышал когда-то давно. Я становлюсь ночным существом. Мои представления о жизни меняются.

Я выхожу на улицы, которые извиваются, словно темные реки, текущие меж пещеристых кирпичных скал. Бледно мерцает луна в окружении своих маленьких сверкающих дочерей. Холодные ветры черной патокой сползают со склонов холмов и гор, опутывая ночной город мусорными вихрями. Я хожу по улицам вместе с бесцельно порхающими обрывками бумаги и пыльными метелями; пылинки, словно заблудшие воры, проникают под карнизы и в дверные щели.

Мне вспоминаются пустынные ветры: хамсин, который, подобно бездымному огню, опустошает земли; фен, который, словно из засады, выскакивает из-за раскаленных горных склонов; коварный самум, обманом проникающий сквозь противопесчаные кожаные ширмы и двери библиотек.

В этом городе ветры более унылой породы. Они рыщут, как неприкаянные души, заглядывая в пыльные окна, освещенные газовыми лампами. Мы с ними собратья — городские ветры и я. Мы вместе бродим по улицам.

Мы находили спящих бродяг, прижавшихся друг к другу и застывших, стараясь согреться, словно низшие существа, которых бедность сбросила с эволюционной лестницы вниз.

Мы видели городских ночных мортусов, вылавливающих мертвецов из рек. Привыкшие к темноте милиционеры вытягивали кошками и баграми раздувшиеся тела с глазами, вывалившимися из орбит, в которых застоялась запекшаяся кровь.

Мы наблюдали, как существа-мутанты выползают из канализационных стоков навстречу холодному и тусклому свету звезд, робко перешептываясь меж собой, рисуя планы и оставляя записи на фекальной грязи.

Я садился рядом с ветром и видел перед собой жестокость и зло.

Мои раны и обломки костей болят. Я уже начинаю забывать тяжесть и движение крыльев. Если бы я не был гарудой, я бы помолился. Но я не стану преклоняться пред надменными духами.

Иногда я прихожу к тому складу, где Гримнебулин что-то читает, пишет и чертит; я неслышно забираюсь на крышу и ложусь спиной на шифер. Когда я думаю обо всей энергии его мысли, направленной на достижение полета, моего полета, моего освобождения, боль в истерзанной спине чуть утихает. Когда я лежу здесь, ветер треплет меня сильнее: он чувствует себя преданным. Он знает, что, если я снова обрету свою целостность, у него больше не будет ночного спутника, который бродил с ним по вязким кирпичным топям и мусорным свалкам Нью-Кробюзона. И поэтому, когда я лежу здесь, он наказывает меня, пытаясь внезапным порывом сбросить с лежанки в широкую, вонючую реку. Тугой вздорный ветер хватает меня за перья, предупреждая, чтобы я не покидал его; но я цепляюсь за крышу когтями и позволяю целительным вибрациям мысли Гримнебулина проникать сквозь крошащийся шифер в мое несчастное тело.

Я сплю под старыми сводами грохочущих железных дорог.

Я ем все живое, что попадается на пути, если только оно не сильнее меня.

Я прячусь, как паразит, в шкуре этого древнего города, храпящего, пукающего, урчащего, чешущегося и вздувающегося, который с возрастом становится бородавчатым и сварливым.

Иногда я забираюсь на верхушки огромных-преогромных башен, которые торчат, словно иглы дикобраза, из спины города. Там, в более тонких слоях воздуха, ветры теряют то печальное любопытство, которое присуще им на уровне улиц. Они утрачивают порывистость, с которой бьют по крышам. Возбуждаемые башнями, торчащими над сонмами городских огней — ярко-белых карбидных ламп, чадно-красных жировых светильников, безумно трещащих газовых фонарей и разновеликих дежурных ламп, — ветры ликуют и играют.

Я могу, вонзив когти в закраину крыши, раскинуть руки и почувствовать, как их треплет и омывает неистовый ветер, и я могу закрыть глаза и вспомнить на мгновение, что значит летать.

Часть вторая

Лики полета

Глава 6

Нью-Кробюзон был городом, в котором не всегда действовали законы тяготения.

Аэростаты переползали с одного облака на другое, словно слизни c кабачка на кабачок. Милицейские вагончики сновали через сердце города к его окраинам, и тросы, на которых они держались, звенели и вибрировали, как гитарные струны, натянутые на высоте нескольких сотен метров над землей. Вирмы лавировали над городом, оставляя позади себя след из фекалий и бранных слов. Голуби соседствовали в небе с галками, соколами, воробьями и сбежавшими от хозяев попугаями. Летучие муравьи и осы, пчелы и навозные мухи, бабочки и москиты вели воздушную войну против тысяч хищников — асписов и дхери, — бросавшихся на них на лету. Големы, которых пьяные студенты пачками отправляли в воздух, бестолково молотили неуклюжими крыльями, сделанными из кожи, бумаги или фруктовой кожуры, и разваливались прямо в полете. Даже поезда, перемещавшие бесчисленных женщин, мужчин и товары вокруг гигантской туши Нью-Кробюзона, отвоевывали себе место над домами, как будто чураясь гнилости ветхих зданий.

Город массивно устремлялся ввысь, словно вдохновляемый огромными горами, которые возвышались на западе. Линия горизонта была изрезана торчащими силуэтами квадратных жилых громад в десять, двадцать, тридцать этажей. Они протыкали небо, словно толстые пальцы, словно кулаки, словно обрубки конечностей, безумно раскачиваясь над горбами домов пониже. Тонны смолы и бетона, из которых был построен этот город, скрывали под собой прежний рельеф: все еще проглядывавшие бугры, холмы, балки и равнины. Трущобные постройки, как щебень, рассыпались по склонам холма Водуа, по Мушиной стороне, по Плитняковому холму и Чертову кургану.

Закопченные дочерна стены парламента возвышались над островом Страк, как акулий плавник или хвост морского ската, — словно некое чудовищное живое оружие прорвало собой небо. Все здание было опутано замысловатыми трубами с огромными заклепками. Оно содрогалось от гудения старинных котлов в его глубине. Отдельные неизвестно для чего предназначенные комнаты имели выступ над основным фасадом гигантского здания, совершенно не поддерживаемый какими-либо опорами или скрепами. Где-то внутри, в палате, недоступный с небес, трудился Рудгуттер и весь сонм его помощников-бюрократов. Парламент подобно утесу нависал над краем крутого обрыва, сложенного из домов.

Атмосфера, царившая над городом, была не безупречно чистой. Дымовые трубы протыкали тонкую прослойку между землей и небом, словно по злобе извергая в этот верхний мир тонны ядовитого смога. В еще более густом, вонючем тумане, нависшем над самыми крышами, клубились выбросы миллионов низких труб. Крематории обращали в летучий пепел тех, кого сожгли неумолимые палачи, и этот пепел смешивался с угольной пылью. Тысячи мрачных дымных призраков окутывали Нью-Кробюзон удушающим, как мучения совести, смрадом.

Облака вихрились в этом нездоровом микроклимате. Казалось, вся погода в Нью-Кробюзоне формировалась мощным ураганом, который медленно раскручивался вокруг сердцевины города, вокруг чудовищного небоскреба, обосновавшегося в самом центре торгового района, известного как Ворон, в узле тысяч железнодорожных путей, в вековых наслоениях архитектурных стилей и насилия: вокзал на Затерянной улице, индустриальный замок, ощерившийся разрозненными выступами парапетов.

Самой западной башней вокзала был милицейский Штырь, который возвышался над всеми остальными башенками, отчего те казались просто карликами; и от него в семи направлениях тянулись тугие провода воздушных рельсов. Но несмотря на свою громадность, Штырь был всего лишь придатком гигантского вокзала.

Через семь лет после окончания строительства вокзала на Затерянной улице архитектор был посажен в тюрьму и там сошел с ума. Поговаривали, что он еретик, стремившийся создать своего собственного бога.

Пять огромных разинутых кирпичных ртов заглатывали все городские железнодорожные линии. Рельсы гигантскими языками стелились по сводчатым перегонам. Магазины, пыточные камеры, мастерские, конторы и пустующие залы доверху заполняли толстое чрево здания, которое, если смотреть на него под определенным углом и при определенном освещении, казалось, собирается с духом, чтобы перенести всю свою тяжесть на Штырь и выпрыгнуть в распростертое небо, в которое оно столь небрежно вторглось.

Глаза Айзека не были затуманены романтикой. Куда бы он ни бросил взгляд (а глаза у него были опухшие: за ними напряженно гудел мозг, озабоченный новыми формулами и фактами, собранными ради того, чтобы вырваться из тисков земного притяжения), над городом всюду что-то летало, и он понимал, что иного выхода нет. Полет был делом извечным и заурядным: простое перемещение из одной части Нью-Кробюзона в другую.

Это его обрадовало. Он ведь ученый, а не мистик.

Айзек лежал на кровати и смотрел в окно. Одну за другой он провожал глазами летящие точки. Вокруг него на постели были разбросаны книги, статьи, машинописные страницы и длинные, исписанные его взволнованно-торопливым почерком листы, бумажными волнами ниспадавшие на пол. Классические монографии покоились в ворохе полубредовых идей. Биология и философия соперничали за место на его письменном столе.

Он, словно ищейка, прокладывал себе путь, вынюхивая след среди запутанных библиографий. Некоторые из названий сразу бросались в глаза: «О тяготении, или Теория полета». Другие имели более косвенное отношение к предмету, например, «Аэродинамика пчелиного роя». А иные были просто причудливыми измышлениями, которые у большинства его более респектабельных коллег, несомненно, вызвали бы лишь неодобрение. И все же он для примера полистал том под названием «Двеомеры, которые живут над облаками: что они могут нам рассказать».

Айзек почесал нос и потянул через соломинку пиво из стоящего у него на груди стакана.

Всего два дня работы над заказом Ягарека, и город для него совершенно преобразился. Айзек уже сомневался, вернется ли когда-нибудь его прежнее представление.

Он перевернулся на бок, выгреб из-под себя бумаги, на которых было неудобно лежать. Айзек наугад вытянул несколько рукописей туманного содержания и пачку гелиотипов, которые он снял с Чая-для-Двоих. Держа эти снимки перед собой, Айзек начал разглядывать лабиринты вирмовской мускулатуры, продемонстрировать которые он заставил Чая-для-Двоих.

«Надеюсь, это ненадолго», — подумал Айзек.

Весь день он читал и делал заметки, беззлобно ворча, когда Дэвид или Лубламай слишком громко приветствовали его или спрашивали, принести ли обед. Он сжевал хлеб с сыром и перцем, который бросил ему на стол Лубламай. По мере того как на улице становилось теплее, а работающее оборудование нагревало воздух в складском помещении, он снимал с себя одежду. Пол возле его стола был усыпан футболками и платками.

Айзек ждал, когда ему доставят необходимые принадлежности. Едва начав читать, он понял, что для осуществления заказа необходимо восполнить огромный пробел в научных знаниях. Из всех загадочных областей биология была для него наименее изведанной. Он чувствовал себя как рыба в воде, когда читал о левитации, контргеотропной магии и о своей любимой единой теории поля, однако, увидев снимки Чая-для-Двоих, он осознал, сколь скудны его представления о биомеханике простого полета.

«Что мне нужно, так это несколько мертвых вирмов… нет, несколько живых, на которых можно ставить эксперименты… — рассеянно думал Айзек, разглядывая гелиотипы, сделанные прошлой ночью. — Нет… один мертвый для вскрытия и один живой, чтобы наблюдать его в полете…»

Внезапно легкомысленная идея приняла более серьезные формы. Он сел за стол и, поразмыслив некоторое время, встал и ушел в темноту Барсучьей топи.

Самый известный бар между Варом и Ржавчиной прятался в тени огромной Палголакской церкви. По ту сторону моста Данечи, соединявшего Барсучью топь с Костяным городом, было всего лишь несколько сырых улочек.

Большинство обитателей Барсучьей топи были, разумеется, пекарями, дворниками или проститутками или посвятили себя какой-нибудь другой из множества профессий, и вряд ли им когда-либо в жизни доводилось ворожить над пробиркой или хотя бы заглянуть в нее. Равным образом жители Костяного города в основной своей массе были заинтересованы в грубом или систематическом нарушении законов не больше, чем рядовые жители других районов Нью-Кробюзона. И все же Барсучья топь всегда будет Ученым кварталом, а Костяной город — Воровским районом. А местом, где эти эзотерические, подспудные, романтические и порой опасные влияния встречались, был бар «Дочери Луны».

На вывеске была изображена пара смазливых, но довольно вульгарных барышень — они символизировали спутники Луны. А фасад, выкрашенный в темно-красный цвет, был захудалым и тем не менее привлекательным. Собирались там самые безрассудные представители городской богемы: художники, воры, непризнанные ученые, наркоманы и милицейские осведомители, которые толпами проходили перед глазами владелицы бара Рыжей Кейт.

Прозвище Кейт напоминало о ее ярко-рыжих волосах и, как думал каждый раз Айзек, служило обвинительным приговором творческой несостоятельности ее посетителей. Она обладала физической силой и наметанным глазом, который всегда позволял ей определять, кого надо подмазать, а кого гнать в шею, кому врезать кулаком, а кому поставить бесплатное пиво. Вот по этим причинам (а также, подозревал Айзек, и благодаря владению парой магических трюков) сомнительные дела «Дочерей Луны» шли успешно и при этом независимо от соревнующихся между собой местных рэкетирских «крыш». Милиция лишь изредка и без особого рвения совершала набеги на заведение Кейт. Пиво у нее было отменное. И она не задавала вопросов относительно того, что обсуждалось вполголоса небольшими компаниями, собиравшимися за столиками в укромных углах.

В тот вечер Кейт коротко поприветствовала Айзека, махнув ему рукой, и он ответил тем же. Он пристально оглядел прокуренный зал, но человека, которого он искал, здесь не было. Айзек пошел к стойке бара.

— Кейт, — прокричал он сквозь шум. — Ты не видела Лемюэля?

Она отрицательно покачала головой и сама протянула ему кружку пива «Болт». Айзек расплатился и повернулся к залу.

Он был весьма обескуражен. Бар «Дочери Луны» был чуть ли не рабочим кабинетом Лемюэля Пиджина. Каждый вечер можно было с уверенностью застать его здесь за обделыванием темных делишек или распределением барышей. Айзек принялся бесцельно бродить между столиков, надеясь встретить знакомых.

В углу, облаченный в желтые одежды своего религиозного ордена, сидел, блаженно кому-то улыбаясь, Гедрексечет, хранитель библиотеки Палголакской церкви. Айзек обрадовался и направился к нему.

Айзеку показалось забавным, что руки сердитой девицы, спорившей с Гедом, были от локтя до кисти украшены татуировками в виде сцепленных колес, что выдавало в ней «Шестерню божественного механизма», несомненно, пытающуюся обратить в свою веру безбожника. Подойдя поближе, Айзек услышал, о чем они спорят.

— …Если ты будешь подходить к миру и к Богу хоть с малой толикой той точности и того анализа, о которых ты все время твердишь, то увидишь, что твой бездумный сайентоморфизм совершенно несостоятелен!

Гед улыбнулся прыщавой девице и уже открыл рот, чтобы ответить, но его перебил Айзек:

— Прости, Гед, что встреваю. А ты, юная «подшипница», или как ты там себя называешь…

«Шестеренка» хотела было возразить, но Айзек оборвал ее:

— Нет уж, заткнись. Говорю тебе человеческим языком: закрой пасть. И оставь свою точность при себе. Я хочу поговорить с Гедом.

Гед хихикал от души. Его противница глотала слюну, пытаясь сдержать гнев, однако крепкое телосложение и драчливая веселость Айзека ее несколько смутили. С гордым видом она приготовилась уйти.

Встав из-за стола, она открыла рот, намереваясь сказать на прощание заранее приготовленное язвительное словечко, но Айзек снова опередил ее.

— Еще слово, все зубы выбью, — любезно предупредил он.

«Шестеренка» закрыла рот и испарилась.

Айзек и Гед расхохотались.

— Какого черта ты с ними цацкаешься, Гед? — простонал Айзек.

Гед, присевший, как лягушка, за низким столом, раскачивался взад и вперед на передних и задних лапах, а его большой язык болтался в огромной распяленной пасти.

— Мне их просто жалко, — хихикал он. — Они такие… напористые.

Гед считался самым аномально веселым водяным, какого когда-либо видел Нью-Кробюзон. Ему была совершенно не присуща сердитая раздражительность, типичная для этой сварливой расы.

— Во всяком случае, — продолжал он, несколько успокаиваясь, — я практически ничего не имею против «шестерней». Конечно, у них нет и половины той строгости, которая, как они думают, у них есть, но по крайней мере они принимают все всерьез. И по крайней мере, они не… не «вечерние богослужители» и не «божий выводок» или что-нибудь такое…

Палголак был богом знания. Его представляли то как толстого, приземистого человека, читающего в ванной, то как стройного водяного за тем же занятием, то, загадочным образом, в обоих обличьях сразу. Приход его примерно поровну составляли люди и водяные. Палголак был добродушным, славным божеством, мудрецом, чье существование было целиком посвящено собиранию, классификации и распространению информации.

Айзек не поклонялся никаким богам. Он не верил во всеведение или всемогущество, приписывавшиеся некоторым, и даже в существование многих из них. Разумеется, были и такие создания, которые обитали в различных аспектах бытия; иные, без сомнения, обладали в человеческом понимании большой властью. Однако преклонение перед ними казалось Айзеку признаком малодушия. Но к Палголаку он питал некоторую слабость. Пожалуй, он даже надеялся, что старый шельмец действительно существует в той или иной форме. Айзеку нравилась идея интераспектуального существа, настолько влюбленного в знание, что свободно кочует, сидя в ванне, из одной сферы в другую, проявляя журчащий интерес ко всему, что ему попадается на пути.

Библиотека Палголака по количеству книг не уступала библиотеке Нью-Кробюзонского университета. Книги не выдавали на дом, зато читатели могли прийти туда в любое время дня и ночи, и только к очень-очень небольшому количеству томов доступ был запрещен. Священники были прозелитами, утверждавшими, будто все, что известно верующему, тут же становится известно Палголаку, вследствие чего чтение запоем вменялось им в религиозную обязанность. Однако прославление Палголака было лишь второстепенной целью их миссии, первой же задачей было прославление знания, вследствие чего все они давали клятву пропускать любого желающего в их библиотеку.

Именно это вызывало со стороны Геда тихие сетования. Нью-Кробюзонская библиотека Палголака располагала лучшим собранием религиозных рукописей в мире Бас-Лага, которое привлекало паломников, принадлежавших к несметному числу религиозных традиций и сект. С северных окраин Барсучьей топи и Каминного вертела толпами шли представители всех верующих рас: в сутанах и масках, с охотничьими хлыстами, поводками, увеличительными стеклами — с полной гаммой религиозной атрибутики.

Некоторые из этих пилигримов были отнюдь не милыми созданиями. Например, злобные, антиксенийски настроенные «божьи выродки», которых становилось в городе все больше, и Гед это видел, поскольку в его религиозную обязанность входило помогать этим расистам, плевавшим в его сторону и называвшим его «жабой» и «речным хряком», пока он делал им копии с текстов.

В сравнении с ними эгалитаристски настроенные «Шестерни божественного механизма» были безобидной сектой, несмотря даже на то, что они весьма агрессивно отстаивали постулат о механической сущности Единого Истинного Бога.

На протяжении многих лет Айзек и Гед вели друг с другом многочисленные споры в основном по вопросам теологии, но также говорили и о литературе, и об искусстве, и о политике. Айзек уважал дружелюбного водяного. Он знал, что Гед ревностно относится к своей религиозной читательской обязанности, а стало быть, баснословно начитан по любому вопросу, который только мог прийти в голову Айзеку. Он всегда поначалу настороженно выслушивал мнения по поводу той информации, которой он делился («Только у Палголака достаточно знаний, чтобы анализировать», — благочестиво сообщал Гед перед началом спора), — но где-то после третьего стаканчика религиозный нондогматизм улетучивался, и он начинал разглагольствовать во весь голос.

— Гед, — спросил Айзек, — что ты можешь рассказать о гарудах?

Гед пожал плечами, и лицо его расплылось в довольной улыбке. Он был рад поделиться своими знаниями.

— Немногое. Пернатый народ. Местами обитания считаются Цимек, север Шотека и западная часть Мордиги. Быть может, и другие континенты. У них полые кости.

Взгляд Геда остановился, внутренний взор сфокусировался на заученных страницах из какого-то ксентропологического труда.

— Цимекские гаруды — эгалитаристы… абсолютные эгалитаристы и индивидуалисты. Охота и собирательство, нет полового разделения труда. Нет денег, нет рангов, хотя есть нечто вроде неофициальных рангов. Они просто означают, что ты достоин той или иной степени уважения, или что-то в этом роде. Не поклоняются никаким богам, хотя у них существует представление о некоем дьяволе, который может быть как реальным, так и вымышленным. Его называют Дахнеш. Охотятся и воюют с помощью кнутов, луков, копий и легких клинков. Щитами не пользуются: слишком тяжелы для полета. Так что иногда они применяют одновременно два вида оружия. Порой у них случаются стычки с другими племенами и видами, очевидно из-за охотничьих угодий. Ты знаешь, что у них есть библиотека?

Айзек кивнул. В глазах Геда блеснула почти непристойная жадность.

— Господи, как бы мне хотелось до нее добраться. Но не судьба. — Он помрачнел. — Пустыня — не самое подходящее место для водяного. Суховато…

— Ладно, вижу, что ты не слишком-то много о них знаешь, так что, пожалуй, я остановлю твой рассказ, — сказал Айзек.

К удивлению Айзека, лицо Геда вытянулось.

— Шучу, Гед! Это ирония! Сарказм! Ты непревзойденный знаток гаруд. Во всяком случае, в сравнении со мной. Я порылся в Шакрестиалчите, но ты сейчас за минуту рассказал больше, чем я раскопал. Тебе что-нибудь известно о… гм… об их уголовном кодексе?

Гед уставился на него, прищурив огромные глаза:

— Что ты задумал, Айзек? Они такие эгалитаристы… Ну, в общем… в основе их общественного устройства — предоставление индивиду максимального выбора, поэтому-то они и коммунисты. Каждому дается возможность беспрепятственно выбирать. И, насколько я помню, единственным преступлением у них считается лишение другого гаруды возможности выбора. Оно может усугубляться или смягчаться в зависимости от того, совершено ли это преступление при наличии или же отсутствии уважения, с которым они носятся как с писаной торбой…

— Как можно украсть у кого-то возможность выбора?

— Понятия не имею. Полагаю, если ты стибришь у кого-нибудь копье, то у пострадавшего не будет шанса им воспользоваться… А как насчет того, чтобы умолчать о том, где растут вкусные корешки? Ты ведь лишаешь других выбора: пойти за ними или не ходить…

— Возможно, некоторые похищения выбора аналогичны тому, что считаем преступлением мы, а другие не имеют с этим ничего общего, — предположил Айзек.

— Думаю, да.

— А что значит «абстрактный индивид» и «конкретный индивид»?

Гед с удивлением воззрился на Айзека:

— Разрази меня гром, Айзек… ты что, подружился с гарудой?

Айзек ухмыльнулся и кивнул.

— Черт! — закричал Гед. Народ за соседними столиками начал оборачиваться, бросая на него удивленные взгляды. — К тому же с гарудой из Цимека!.. Айзек, ты непременно должен привести его… его? Ее? Чтобы он рассказал мне о Цимеке!

— Не знаю, Гед. Он вообще-то… неразговорчив.

— Пожалуйста, ну пожа-а-алуйста!

— Ну ладно, ладно, я попробую. Но не слишком-то надейся. А теперь скажи все-таки, в чем эта гребаная разница между абстрактным и конкретным индивидами?

— О, это восхитительно. Полагаю, он не разрешил рассказывать о заказе?.. Нет, конечно же, нет. Ну что ж, говоря простыми словами, и насколько я это понимаю, они являются эгалитаристами, поскольку в высшей степени уважают индивида. Но нельзя уважать чужую индивидуальность, если сосредоточиваешься только на своей собственной, так сказать, абстрактно, изолированно. Суть в том, что ты являешься индивидом лишь постольку, поскольку существуешь в социальной матрице других, которые уважают твою индивидуальность и твое право на выбор. Это конкретная индивидуальность: индивидуум, который признает, что обязан своим существованием в некотором смысле совокупному уважению всех остальных индивидуумов, а следовательно, в его интересах относиться к ним с таким же уважением… Так что абстрактный индивид — это гаруда, который на какое-то время забыл, что он или она является частью чего-то большего и что он обязан уважать всех остальных выбирающих индивидов.

Наступила долгая пауза.

— Тебе стало понятнее, Айзек? — осторожно спросил Гед и залился тихим смехом.

Айзек не мог точно сказать, стало ли ему понятнее или нет.

— Гед, если я скажу тебе «похищение выбора второй степени с неуважением», ты сможешь объяснить, что натворил этот гаруда?

— Нет… — Гед задумался. — Нет, не смогу. Но звучит хреново… Думаю, в библиотеке есть несколько книг, в которых можно найти объяснение, хотя…

В этот момент Айзек заметил приближающегося Лемюэля Пиджина.

— Послушай, Гед, — поспешно оборвал Айзек, — прости и все такое, но мне очень надо перемолвиться словечком с Лемюэлем. Мы можем поговорить с тобой позже?

Гед с беззлобной улыбкой отмахнулся от Айзека.

— Лемюэль… надо пошептаться. Выгодное дельце.

— Айзек! Всегда приятно иметь дело с человеком науки. Как там жизнь в мире разума?

Лемюэль откинулся в своем кресле. Одет он был фатовато. Пиджак на нем был малиновый, а жилет — желтый. На голове — небольшой цилиндр. Из-под него выбивалась копна желтоватых кудряшек, связанных в конский хвост, который им явно претил.

— Жизнь в мире разума, Лемюэль, в некотором смысле зашла в тупик. И тут-то, друг мой, как раз и понадобилась твоя помощь.

— Моя? — криво улыбнулся Пиджин.

— Да, Лемюэль, — с важным видом сказал Айзек. — Ты тоже можешь двигать науку.

Айзеку нравилось подтрунивать над Лемюэлем, хотя ему было несколько неудобно перед человеком моложе его. Лемюэль был фартовым парнем, доносчиком, скупщиком краденого. Приобретя славу самого способного посредника, он таким образом создал себе небольшую, но прибыльную нишу. Послания, информация, предложения, поручения, беженцы, товары — все, чем два человека желали бы обменяться, не встречаясь друг с другом, Лемюэль мог передать. Для таких, как Айзек, которые хотели зачерпнуть со дна Нью-Кробюзона, не замочив ног и не испачкав рук, Лемюэль был лучшим помощником. Равно как и обитатели этого дна могли использовать Лемюэля, чтобы проникать в более-менее легальные области, не тычась вслепую и не обивая порогов милиции. Нельзя сказать, что работа Лемюэля целиком охватывала оба этих мира: некоторые дела были совершенно легальны, другие — абсолютно вне закона. Он специализировался лишь на пересечении этой границы.

Жизнь Лемюэля была полна опасностей. Он мог быть беспринципным и грубым, — если надо, жестоким. Когда дело вдруг становилось рискованным, он мог перешагнуть через любого, кто оказался рядом с ним. Все это знали. Лемюэль этого и не скрывал. У него была своеобразная честность. Он никогда не утверждал, что ему можно доверять.

— Лемюэль, ты прямо-таки энтузиаст науки, — сказал Айзек. — Я провожу небольшое исследование. И мне необходимо получить несколько образцов. Образцов того, что летает. Понимаешь, человек моего положения не может охотиться по всему Нью-Кробюзону за паршивыми пичугами, человеку моего положения полагается высказать свое пожелание и получить крылатых на золотом блюде.

— Айзек, старина, подай объявление в газету. Я-то на что тебе сдался?

— Мне нужно много образцов, и я не желаю знать, откуда ты их возьмешь. Под словом «много» я подразумеваю «очень много». Я хочу получить как можно больше разных летающих тварей, а некоторых из них очень нелегко достать. Например, асписа… Я мог бы втридорога заплатить капитану пиратского судна за какой-нибудь полудохлый запаршивевший экземпляр… или же заплатить тебе, чтобы ты договорился с одним из своих уважаемых компаньонов, и тот бы выпустил нескольких замученных маленьких асписов из какой-нибудь гребаной позолоченной клетки в Восточном Гидде или в Ободе. Усекаешь?

— Айзек, старина… я начинаю понимать тебя.

— Конечно, ты меня понимаешь, Лемюэль. Ты же деловой человек. Я ищу редких крылатых. Мне нужны такие птички, каких я раньше никогда не видел. Мне нужны пернатые, которые могут пробудить воображение. Я не стану платить бешеные бабки за корзинку с дроздами — хотя, пожалуйста, не пойми это так, что мне совсем не нужны дрозды. Пусть будут дрозды, но вместе с ними пусть будут галки, воробьи и все, что у тебя найдется. Голуби, Лемюэль, твои тезки тоже. Но еще лучше, если это будут, скажем, змеи-стрекозы.

— Это редкость, — заметил Лемюэль, пристально глядя в свою кружку.

— Большая редкость, — согласился Айзек. — Вот поэтому-то за доставку хорошего экземпляра кое-кто может отхватить нешуточный куш. Дошло до тебя, Лемюэль? Мне нужны птицы, насекомые, летучие мыши… а также яйца, коконы, личинки и вообще все, что может превращаться в крылатых существ. На самом деле это может оказаться даже полезнее. Все, что размером не превосходит собаку. Крупнее не надо, и главное — никаких опасных тварей. Наверное, пойманный драд или летающий носорог выглядят впечатляюще, но я бы не хотел иметь с ними дело.

— А кому бы хотелось, Айзек? — согласился Лемюэль.

Айзек сунул в верхний карман Лемюэля банкноту в пять гиней. Затем они оба подняли стаканы и выпили.

Все это происходило вчера вечером. Откинувшись на спинку стула, Айзек представлял, как его заказ проходит свой извилистый путь преступными коридорами Нью-Кробюзона.

Айзек и раньше пользовался услугами Лемюэля, когда ему требовалось какое-нибудь редкое или запрещенное химическое соединение, или рукопись, копий которой во всем Нью-Кробюзоне осталось всего несколько, или информация о синтезе каких-либо запрещенных веществ. С присущим ему чувством юмора Айзек тешил себя мыслью о том, что самые отъявленные негодяи из городских низов честно ищут птичек и бабочек, оторвавшись от своих бандитских разборок и торговли наркотиками.

Завтра вошькресенье, вдруг осознал Айзек. Прошло уже несколько дней, как он не виделся с Лин. Она ведь даже не знает о его заказе. Насколько он помнил, они назначили друг другу свидание. Собирались поужинать вместе. Он может на некоторое время отложить свои исследования и рассказать любимой обо всем, что с ним произошло. И он с удовольствием это сделает, очистит свой мозг от накопившегося хлама, вывалив его перед Лин.

Лубламай и Дэвид уже ушли, понял Айзек.

Айзек поворочался, словно тюлень, и со всех сторон кровати посыпались бумаги и снимки. Он выключил газовый рожок и выглянул из темного склада наружу. Через грязное окно он видел огромный холодный диск луны и двух ее дочерей, медленно вращающихся вокруг, — спутников древней голой каменной скалы, мерцающих, как жирные светляки.

Глядя на спиральное вращение лун, Айзек погрузился в сон. Он нежился в лунном свете, и ему снилась Лин: это были яркие, сексуальные и нежные грезы.

Глава 7

Бар «Часы и петух» выплеснулся наружу. Передний дворик, выходивший на канал, который отделял Салакусские поля от Пей-и-Поя, был заполнен столами и разноцветными фонариками. Звон бокалов и радостные возгласы доносились до суровых барочников, которые вели свои суда через шлюзы, скользя по шлюзовым водам и поднимаясь на более верхний уровень, а затем уплывая прочь в сторону реки, оставляя позади шум таверны.

Лин почувствовала головокружение.

Она сидела во главе большого стола под фиолетовой лампой, в окружении своих друзей. Рядом с ней сидела Дерхан Блудей, арт-критик из журнала «Маяк». По другую сторону от нее восседал Корнфед, который оживленно болтал с Растущим Стеблем, кактом-виолончелистом. Александрина, Белладжин Громкий, Таррик Септимус, Зануда Спинт — художники, поэты, музыканты, скульпторы и целая орава прихлебателей, которых она едва знала.

Это был круг Лин. Это был ее мир. И все же она никогда еще не чувствовала себя так изолированно от них, как теперь.

Сознание того, что ей наконец удалось отхватить огромный заказ, о котором все они могли только мечтать, ту самую работу, которая на долгие годы могла сделать ее счастливой, — это сознание отделяло ее от сотоварищей. Кроме того, ужасный заказчик весьма эффективно наложил на ее уста печать молчания, усугубив ее изоляцию. У Лин возникло ощущение, будто внезапно, без всякого предупреждения, она оказалась в совершенно другом мире, отличном от циничного, шутовского, яркого, манерного, самовлюбленного окружения богемы Салакусских полей.

С тех пор как она вернулась, потрясенная, со своего необычного собеседования в Костяном городе, она еще ни с кем не виделась. Лин ужасно соскучилась по Айзеку, но знала, что он, должно быть, использует ее занятость на работе в качестве предлога, чтобы самому окунуться в исследовательскую деятельность, и, кроме того, знала, что его жутко рассердит, если она вдруг заявится к нему в Барсучью топь. В Салакусских полях их отношения ни для кого не были секретом. Однако в Барсучьей топи дело обстояло иначе.

Поэтому Лин целый день просидела, размышляя, на что же она согласилась.

Мало-помалу мысли ее вновь обратились к чудовищному облику господина Попурри.

«Черт бы его побрал! — думала она. — Как же он выглядел раньше?»

Она не могла ясно вспомнить своего хозяина, у нее лишь осталось впечатление дикого несоответствия членов его тела. Обрывки зрительных воспоминаний дразнили ее: одна рука Попурри заканчивалась пятью растопыренными крабовыми клешнями, между глаз торчал крученый рог, вдоль козлиной шкуры вился гребень рептилии. Было невозможно понять, к какой расе господин Попурри принадлежал изначально. Ей никогда еще не доводилось слышать о том, чтобы переделка носила столь обширный, чудовищный и хаотический характер. Такой богач, как он, несомненно мог бы нанять любых передельщиков, чтобы те придали ему более человеческий или любой другой нормальный вид. Единственное, что приходило ей на ум: он сам выбрал для себя такую форму.

Либо он стал жертвой Вихревого потока.

Шкаф Лин был забит грубыми набросками тела господина Попурри, которые она наспех спрятала, предполагая, что этой ночью Айзек останется у нее. Она записала все, что помнила о бредовой анатомии тела своего работодателя.

День ото дня страх ее ослабевал, уступая место нетерпеливому зуду и потоку идей.

Эта работа, решила она, станет делом ее жизни.

Первая встреча с господином Попурри была назначена на следующий день, пыледельник, после полудня. Затем они должны будут встречаться дважды в неделю в течение месяца, а может, и дольше, в зависимости от того, как пойдет процесс создания скульптуры.

Лин не терпелось приступить к работе.

— Лин, нудная ты сучка! — проорал Корнфед и запустил в нее морковкой. — Чего это ты сегодня такая тихоня?

Лин быстро набросала в своем блокноте:

«Корнфед, дорогой, отстань».

Все заржали. Корнфед вернулся к своему пламенному заигрыванию с Александриной. Дерхан наклонила седую голову к Лин и тихо заговорила:

— Серьезно, Лин… из тебя сегодня слова не вытянешь. Что-нибудь случилось?

Лин, тронутая, мягко покачала головотуловищем.

«Работаю над большим проектом. Занимает все мысли», — знаками показала она. Как легко говорить, не записывая каждое слово, — Дерхан хорошо понимала язык знаков. «Я скучаю по Айзеку», — добавила Лин с шутливым отчаянием.

Дерхан сочувственно поморщилась в ответ. «А она хорошая женщина», — подумала Лин.

Дерхан была бледной, высокой и худощавой; впрочем, достигнув средних лет, она отрастила небольшой животик. Хотя ей нравились непристойные выходки салакусской компании, она все же была впечатлительной и кроткой женщиной и не любила находиться в центре внимания. Ее журнальные публикации были острыми и беспощадными: если бы Дерхан не любила свою работу, Лин вряд ли смогла бы с ней подружиться. Ее суждения, высказываемые на страницах «Маяка», были резкими даже до грубости.

Лин могла сказать Дерхан, что скучает по Айзеку. Дерхан знала об истинной природе их взаимоотношений. Чуть более года назад, когда Лин и Дерхан как-то прогуливались вместе по Салакусским полям, Дерхан купила выпивку на двоих. Достав кошелек, чтобы расплатиться, случайно уронила его. Дерхан быстро наклонилась, чтобы поднять, но Лин ее опередила. Она подобрала кошелек и ненадолго задержала в руке, увидев выпавший из него старый, потрепанный гелиоснимок красивой и энергичной молодой женщины в мужском костюме. Лин вернула снимок Дерхан, которая не спеша положила его обратно в кошелек, не глядя в глаза Лин.

— Давняя история, — загадочно проговорила Дерхан и залпом осушила бокал с пивом.

Лин чувствовала, что взамен должна поделиться с Дерхан своим секретом. Пару месяцев спустя она, переживая после глупой бурной ссоры с Айзеком, снова оказалась в баре вместе с Дерхан. Ссора стала для Лин поводом, чтобы почти с облегчением рассказать Дерхан правду, о которой та уже, должно быть, догадывалась. Дерхан лишь кивала, сочувствуя Лин.

С тех пор они стали очень близки.

Айзеку нравилась Дерхан за ее бунтарство.

Едва Лин подумала об Айзеке, как раздался его голос:

— Черт, привет всем, простите — опоздал…

Она обернулась и увидела, как он неуклюже пробирается между столиками. Ее сяжки изогнулись в поклоне, который Айзек, она была уверена, распознает как улыбку.

Когда Айзек подошел, его встретил хор восторженных приветствий. Он посмотрел прямо на Лин и улыбнулся ей. Приветственно махнув всем рукой, Айзек погладил ее по спине, и Лин сквозь блузку почувствовала, как его рука неуклюже вывела: «Я тебя люблю».

Айзек резко поднял стул и втиснул его между стульями Лин и Корнфеда.

— Я только что был в банке, положил туда несколько маленьких золотых самородков. Выгодный контракт, — разглагольствовал он, — делает ученого счастливым и беспечным. Выпивка — за мой счет.

Послышались громкие радостные возгласы, после чего все хором позвали официанта.

— Как проходит твоя выставка, Корнфед? — спросил Айзек.

— Великолепно, великолепно! — прокричал Корнфед, а затем почему-то громко добавил: — В пяльницу Лин приходила ее посмотреть.

— Отлично, — сконфуженно произнес Айзек. — Тебе понравилось, Лин?

Она коротко показала жестами, что понравилось.

Корнфед был целиком поглощен созерцанием грудей Александрины в глубоком вырезе ее незамысловатого платьица. Айзек переключил внимание на Лин.

— Ты просто не поверишь, что со мной случилось… — начал он.

Лин сжала под столом его колено. Он в ответ сделал то же самое.

Айзек шепотом вкратце пересказал Лин и Дерхан историю о приходе Ягарека. Он умолял их молчать и постоянно оглядывался по сторонам, дабы убедиться, что их никто не подслушивает. Пока он рассказывал, принесли заказанного цыпленка, и он шумно набросился на еду, попутно описывая свою встречу в «Дочерях Луны» и многочисленные клетки с подопытными животными, которые должны были начать поступать ему в лабораторию со дня на день.

Покончив с рассказом, он откинулся на спинку стула, с улыбкой глядя на собеседниц, но вдруг на лице его мелькнула гримаса раскаяния, и он виновато спросил у Лин:

— А как у тебя продвигается работа?

Она извиняюще махнула рукой.

«Ничего такого, сердце мое, — подумала она, — о чем я могла бы тебе рассказать. Поговорим лучше о твоем новом проекте».

На его лице явно отразилось чувство вины за то, что он один завладел разговором, но Айзек ничего не мог с собой поделать. Он был всецело поглощен собственными творческими муками. Лин охватила знакомая грустная нежность к нему. Грусть — оттого, что в такие моменты одержимости он был совершенно погружен в себя; нежность — к его горячности и страсти.

— Смотри, ты только посмотри, — забормотал вдруг Айзек, вытягивая из кармана листок бумаги, разворачивая и кладя на стол.

Это была афиша ярмарки, которая проходила сейчас в Собек-Крусе. Оборотная сторона листка хрустела от присохшего клея — Айзек оторвал афишу от стены.

Неповторимая и удивительная ярмарка господина Бомбадрезила гарантированно изумит и поразит самого пресыщенного знатока. Дворец любви, комната ужасов, водоворот и множество других аттракционов за умеренную плату. Кроме того, спешите видеть необычайный паноптикум, цирк уродцев. Чудовища и другие удивительные существа изо всех уголков Бас-Лага! Прорицатели из Растрескавшихся земель, настоящий коготь паука-ткача, живой череп, сладострастная женщина-змея, царь-медведь, карликовые люди-кактусы, гаруда — человек-птица, властитель дикой пустыни; каменные люди из Бежека, демоны в клетках; танцующая рыба; сокровища, украденные из Дженгриса, и бесконечное множество других волшебных чудес. Некоторые аттракционы не рекомендуются для чересчур впечатлительных и нервных особ. Вход — 5 стиверов. Сады Собек-Круса, с 14 чета по 14 меллуария, каждый вечер с 6 до 11.

— Ты это видела? — заорал Айзек, тыкая большим пальцем в афишу. — У них есть гаруда! Я-то рассылал запросы по всему городу, по крупицам пытаясь собрать какие-то сомнительные экземпляры, и в конце концов, вероятно, получил бы кучу полудохлых больных галок, а этот паршивый гаруда оказывается прямо у меня под носом!

«Ты собираешься пойти туда?» — жестами спросила Лин.

— Черт возьми, конечно! — фыркнул Айзек. — Прямиком отсюда! Я думал, мы все могли бы туда отправиться. Остальным, — сказал он, понижая голос, — не обязательно знать, зачем я туда иду. То есть я хочу сказать, ярмарка — это все равно весело. Верно ведь?

Дерхан улыбнулась и согласно кивнула.

— Так ты что, собираешься выкрасть гаруду? — шепотом спросила она.

— Ну, я мог бы, наверное, договориться насчет нескольких гелиоснимков или даже упросить, чтобы он пришел на пару дней в лабораторию… Не знаю. Что-нибудь придумаем! Что скажешь? Повеселимся на ярмарке?

Лин вынула из гарнира Айзека крошечный помидорчик и аккуратно обтерла его от куриного соуса. Она захватила его челюстями и начала пережевывать.

«Повеселимся, — прожестикулировала она. — Ты платишь?»

— Конечно, плачу я! — прогремел Айзек и уставился на нее.

Затем огляделся, проверяя, не смотрит ли кто, и неловко показал ей жестами: «Скучал по тебе».

Декхан на мгновение тактично отвернулась.

Но Лин прекратила разговор, нарочно опередив в этом Айзека. Она громко хлопала в ладоши, пока все, кто сидел за столом, не обратили взоры на нее. Тогда она начала говорить знаками, попросив Дерхан переводить.

— М-м-м… Айзеку не терпится доказать, что слухи, будто все ученые умеют лишь работать и совсем не умеют развлекаться, ошибочны. Интеллектуалы, такие же распущенные эстеты, как и мы, знают, как можно неплохо провести время, поэтому Айзек предлагает нам вот это… — (Лин помахала листком и бросила его в центр стола, на всеобщее обозрение.) — Карусели, диковины, чудеса, метание кокосов — и все это за какие-то жалкие пять стиверов, которые Айзек великодушно готов заплатить…

— Не всем же, ах ты свинья! — вскричал Айзек в притворном негодовании, но его крик утонул в пьяном реве благодарности.

— …Готов заплатить, — упрямо продолжала Дерхан. — В связи с этим я вношу предложение: сейчас мы допьем, доедим и ломанемся в Собек-Крус.

Послышались нестройные возгласы согласия. Те, что уже допили и доели, начали собирать сумки. Остальные с удвоенным аппетитом набросились на устриц, салаты и жареные подорожники.

Айзек с Дерхан о чем-то шептались через стол прямо перед Лин. Ее сяжки дрогнули. Она могла уловить кое-что из их перешептываний. Айзек горячо рассуждал о политике. В разговорах с Дерхан он изливал свое смутное, неконкретное, но язвительное социальное недовольство.

«Старается показать, насколько глубоко он умеет мыслить, — думала Лин с легким раздражением, — старается произвести впечатление на журналистку».

Она заметила, как Айзек осторожно передает через стол монетку и получает взамен простой конверт. Это, без сомнения, был последний выпуск «Буйного бродяги» — подпольной радикальной газеты, для которой писала Дерхан.

Если не считать смутной неприязни, которую она питала к милиции и правительству, Лин была существом аполитичным. Она откинулась на спинку стула и посмотрела наверх, на звезды сквозь фиолетовую дымку подвесного фонарика. Она пыталась припомнить, когда в последний раз была на ярмарке: ей вспомнились безумные наслоения запахов, свиста и визга, мошеннические аукционы и низкие цены, экзотические животные и яркие костюмы, и все это спрессовано в сомнительное, но живое восхитительное целое.

Ярмарка — это то место, где нормальные правила на время забываются, где банкиры и воры в один голос восклицают удивленно «О-о-о!», шокированные и приятно возбужденные. Даже менее скандальные сестры Лин и то пошли бы на ярмарку.

Одним из воспоминаний ее раннего детства было то, как она крадется, прячась за рядами кричаще-ярких палаток, чтобы поглядеть на некую страшную, опасную разноцветную карусель, этакое гигантское колесо на Галлмарчской ярмарке двадцать лет тому назад. Кто-то — она так и не узнала, кто это был, какой-то приезжий хепри, сердобольный палаточный торговец — дал ей засахаренное яблоко, которое она с благодарностью съела.

Лин ждала, когда ее друзья покончат с приготовлениями. Она потягивала сладкий чай из губки и думала о том засахаренном яблоке. И терпеливо ждала, когда же они пойдут на ярмарку.

Глава 8

— Подходи, налетай, свою удачу испытай!

— Девушки-красотки, пусть ваши парни выиграют вам букет цветов!

— Покружитесь в «Гигантском вихре»! Это настоящее головокружение!

— Всего четыре минуты, и ваша копия готова! Самый быстрый портрет в мире!

— Испытайте на себе месмерический гипноз Силлиона Необычайного!

— Три раунда — три гинеи! Тот, кто выстоит три раунда против Железного Магуса, получит три гинеи! Кактусы не допускаются!

Вечерний воздух загустел от шума. Со всех сторон вокруг хохочущей компании, как лопающиеся воздушные шары, слышались вызовы на состязания, приглашения, соблазнительные и рискованные предложения. Газовые рожки, в которые добавлялись определенные химикаты, светились красным, зеленым, синим и канареечно-желтым светом. Трава и дорожки Собек-Круса были липкими от просыпанного сахара и разлитого соуса. Паразиты выскакивали из-под палаточных занавесей и мигом скрывались в темных парковых зарослях, унося лакомые кусочки. Воришки хищно сновали в толпе, как рыбы среди водорослей. Вслед им неслись негодующие вопли и яростные ругательства.

Толпа представляла собой колышущуюся массу из людей, водяных, кактов, хепри и других более редких рас: хотчи, страйдеров, долгощупов и даже тех, чьего названия Айзек не знал.

В нескольких ярдах от ярмарки трава и деревья казались во тьме совершенно черными. На кустах и ветвях бахромой развевались рваные и спутанные бумажные ленты, которые трепал ветер. Парк крест-накрест пересекали дорожки, ведущие к озерам, цветочным клумбам, нестриженым массивам буйной растительности и старым монастырским руинам, раскинувшимся среди гигантских общинных просторов.

Лин, Корнфед, Айзек, Дерхан и все остальные не спеша прогуливались вдоль утыканных крепежными болтами и безвкусно размалеванных стальных плит ограды, вдоль шипящих фонарей. Из вагончиков, которые раскачивались у них над головами на хлипких с виду цепях, неслись радостные визги. Сотни разнообразных привязчиво-веселых мелодий доносились из сотен органчиков, создавая вокруг бесконечную какофонию, которая приливала и отливала волнами.

Алекс жевала медовые орешки, Белладжин — вяленое мясо, Растущий Стебель — водянистую мульчу, которая так нравится кактам. Они кидались друг в друга едой, пытаясь поймать ее ртом.

В парке было полно играющих, которые набрасывали кольца на столбики, стреляли из детских луков по мишеням или пытались угадать, под каким из наперстков спрятана монетка. Дети вскрикивали от радости и плакали от огорчения. Проститутки всех рас, полов и обличий с наигранным томлением скользили между палатками или стояли у лотков с напитками, подмигивая прохожим.

По мере того как они приближались к центру ярмарки, их компания постепенно рассеивалась. Они остановились на минуту — Корнфед продемонстрировал свое искусство стрельбы из лука. Он с гордостью раздарил выигранных кукол: одну — Алекс, а другую — молодой красивой шлюшке, которая аплодировала его победе. Затем они втроем, держась за руки, скрылись в толпе. Таррик оказался знатоком игры в рыбалку, вытащив трех живых крабов из огромной бурлящей лохани. Белладжин и Спинт решили погадать на будущее по картам, и оба вскрикнули от ужаса, когда усталая гадалка выложила подряд «Змею» и «Старика». Тогда они пожелали узнать мнение пучеглазой гадательницы по жукам-скарабеям. Она театрально уставилась на узоры, причудливо переливающиеся на панцирях ее подопечных, которые, неуклюже переваливаясь, ползали среди древесных опилок.

Айзек вместе с остальными оставили Белладжина и Спинта позади.

Сократившаяся компания свернула за угол у Колеса Фортуны, и взорам открылась отгороженная грубым забором часть парка. Внутри нее растянулся ряд небольших палаток, который, изгибаясь, скрывался где-то вдали. Над воротами красовалась неровно намалеванная надпись — «ЦИРК УРОДЦЕВ».

— Вот что, — подчеркнуто сказал Айзек, — я должен на это взглянуть…

— Зак, ты хочешь измерить глубину человеческого убожества? — спросила молодая натурщица, имени которой Айзек не помнил.

Другие также были несколько удивлены выбором Айзека.

— Это исследование, — важно ответил Айзек. — Исследование. Кто хочет пойти со мной? Дерхан? Лин?

Остальные поняли намек и удалились, кто небрежно махнув рукой, а кто раздраженно хмыкнув. Прежде чем все они пропали из виду, Лин быстро сказала жестами Айзеку:

«Мне неинтересно. Тератология — скорее твой конек. Встретимся на выходе через два часа?»

Айзек коротко кивнул и пожал ей руку. Она жестами попрощалась с Дерхан и побежала догонять художника-звукописца, чьего имени Айзек никак не мог запомнить.

Дерхан и Айзек посмотрели друг на друга.

— …И их осталось двое, — пропела Дерхан из детской считалки о выводке котят, которые гротескным образом умерли один за другим.

На входе в «Цирк уродцев» взималась дополнительная плата, и Айзек раскошелился. Хотя паноптикум явно не пустовал, здесь все же было гораздо свободнее, чем в главной части ярмарки.

Шоу уродцев вызывало у простого народа извращенное любопытство, а у господ — лицемерие.

Зазывалы надсадно кричали, прося собравшихся прижаться поближе друг к другу и приготовиться увидеть такое, чего не должны видеть глаза смертных.

Айзек и Дерхан слегка отстали, пропуская вперед труппу, а затем последовали за ними. Айзек заметил, что Дерхан уже держит наготове блокнот и ручку.

Церемониймейстер в шляпе-котелке подошел к первой палатке.

— Дамы и господа, — громко и сипло зашептал он, — за этим пологом скрывается самое удивительное существо, которое когда-либо видел смертный человек. Впервые чудовище было описано пятнадцать веков назад в путевых заметках Либинтоса Мудрого, когда оно нагоняло страх на весь тогдашний старый Кробюзон. Во время своих путешествий на юг, к горящим пустыням, Либинтос повидал множество удивительных и ужасных тварей. Но нет ничего ужаснее, чем… мафадет!

Айзек скривил губы в сардонической улыбке. Но даже он не смог сдержать удивленного возгласа.

«Неужто они и впрямь раздобыли настоящего мафадета?» — подумал он, когда церемониймейстер отдернул занавесь небольшого шатра. Он подался вперед, чтобы лучше видеть.

Раздался еще один, более громкий общий вздох, и люди из передних рядов бросились назад, а другие, толкаясь, спешили занять их место.

За толстой черной решеткой, прикованный тяжелыми цепями, находился удивительный зверь. Он лежал на полу. Его огромное серовато-коричневое тело было похоже на тулово могучего льва. Меж его плеч в обрамлении густой шерсти торчала гигантская змеиная голова, шире человеческой ляжки. Ее чешуя переливалась тусклым красноватым цветом. Замысловатый узор извивами поднимался вдоль изогнутой шеи, которая ромбовидно расширялась на сгибе, переходя в змеиную голову.

Голова мафадета покоилась на земле. Его огромный раздвоенный язык быстро высовывался и убирался обратно. Глаза мерцали, как черный янтарь.

Айзек схватился за Дерхан.

— Черт, это же настоящий мафадет! — в изумлении просипел он.

Дерхан кивнула, вытаращив глаза.

Толпа подалась назад от клетки. Церемониймейстер схватил усаженную шипами палку и, просунув ее между прутьями, стал тыкать ею в исполинского обитателя пустынь. Животное издало глухое рокочущее шипение и начало отбиваться от своего мучителя массивной передней лапой. Шея беспомощно извивалась, голова моталась в разные стороны.

Из рядов зрителей послышались негромкие возгласы. Толпа стала напирать на невысокий барьер перед клеткой.

— Назад, дамы-господа, назад, прошу вас! — театрально-напыщенно завывал хозяин цирка. — Вы подвергаетесь смертельной опасности! Не раздражайте зверя!

Мафадет снова зашипел, по-прежнему страдая от ударов палки. Он пытался уклониться, прижимаясь к полу; он пятился от ужасного острия.

Страх Айзека быстро улетучился.

Измученное животное корчилось в трусливой агонии, прижатое к задней стене клетки. Его облезлый хвост стегал по вонючему остову козла, очевидно, послужившего ему пищей. Шкура мафадета была в пятнах от нечистот, перемешанных с кровью, которая обильно сочилась из многочисленных ран и порезов. Его распростертое туловище слегка вздрагивало, когда змеиную голову приподнимали мощные мускулы шеи.

Мафадет зашипел, а толпа зашипела в ответ; он разжал страшные челюсти, пытаясь обнажить зубы.

Лицо Айзека исказилось.

Там, где должны были сверкнуть свирепые футовые клыки, из десен животного торчали жалкие обломки. Наверное, зубы выбили, догадался Айзек, из страха перед его смертельной ядовитой хваткой.

Он неотрывно смотрел на истерзанного монстра, шлепавшего по воздуху черным языком. Мафадет снова опустил голову на пол.

— Чертова задница! — с сожалением и отвращением прошептал Айзек. — Никогда не думал, что посочувствую подобному существу.

— Можно себе представить, в каком состоянии мы увидим гаруду, — ответила Дерхан.

Зазывала спешно задернул занавес над несчастным животным. После этого он рассказал толпе историю о том, как Либинтоса пытали ядом, когда он попался в лапы Мафадетского короля.

«Бабушкины сказки, лицемерие и показуха», — с презрением подумал Айзек.

Ему стало понятно, отчего толпе дали увидеть лишь кусочек, позволили смотреть лишь минуту или даже меньше.

«Вряд ли кто-то успел сообразить, что зверь умирает», — размышлял он.

Айзек невольно вообразил себе, каким же должен быть здоровый мафадет. Он представил неслышную поступь этого огромного коричневато-желтого зверя, пробирающегося сквозь горячий сухой кустарник; молниеносный удар его ядовитых клыков.

И кружащего над ним гаруду со сверкающим клинком.

Толпа покорно направилась к следующей клетке. Айзек больше не слушал завывания проводника. Он смотрел, как Дерхан что-то быстро записывает в блокнот.

— Это для «Бэ-бэ»? — шепотом спросил у нее Айзек.

Дерхан быстро огляделась.

— Может быть. Смотря по тому, что мы увидим дальше.

— То, что мы увидим дальше, — в ярости зашипел Айзек, увлекая за собой Дерхан, уже заметив следующий экспонат, — это человеческая порочность в чистом виде! Черт возьми, я в полном отчаянии, Дерхан!

Он остановился на небольшом отдалении от зевак, которые глазели на ребенка, родившегося без глаз, — хрупкую, костлявую девочку, которая выкрикивала что-то бессвязное, поворачивая голову навстречу гомону толпы. «ОНА МОЖЕТ ВИДЕТЬ ВНУТРЕННИМ ЗРЕНИЕМ!» — гласила табличка над ее головой. Кто-то из стоящих перед клеткой смеялся и покрикивал на девочку.

— Черт возьми, Дерхан… — Айзек покачал головой. — Посмотри, как они издеваются над несчастным созданием…

Не успел он это сказать, как одна пара с отвращением на лицах отошла от демонстрируемого ребенка, плюнув в сторону женщины, которая громче всех смеялась.

— Они меняются, Айзек, — спокойно сказала Дерхан. — Быстро меняются.

Провожатый вышагивал между рядами невысоких палаток, выборочно останавливаясь то тут, то там, чтобы продемонстрировать страшных чудовищ. Толпа понемногу рассасывалась. Люди небольшими кучками беспорядочно расходились. У некоторых палаток их останавливали служители, ожидавшие, пока соберется достаточное количество народу, чтобы поднять завесы над сокрытыми за ними экспонатами. В некоторые же из палаток можно было зайти прямо внутрь, и тогда из-под грязной парусины доносились крики удовольствия, изумления и отвращения.

Дерхан и Айзек забрели внутрь длинной ограды. Над входом висела табличка, написанная щегольским, изящным почерком: «БЛЕСТЯЩАЯ КОЛЛЕКЦИЯ ЧУДЕС! ВЫ НЕ ПОБОИТЕСЬ ВОЙТИ В МУЗЕЙ НЕРАСКРЫТЫХ ТАЙН?»

— Ну что, не побоимся, а, Дерхан? — проворчал Айзек, когда они вошли в теплую и пыльную мглу.

Глаза постепенно стали привыкать к свету, который лился из угла этой импровизированной комнаты. Хлопчатая палатка была наполнена витринами из металла и стекла, которые тянулись вдоль стен. В нишах горели свечи и газовые рожки, свет которых, пропущенный через линзы, эффектными пятнами освещал странные экспонаты. Переходя зигзагами от одного к другому, зрители перешептывались и нервно посмеивались.

Айзек и Дерхан медленно прохаживались между сосудами, наполненными желтоватым спиртом, в котором плавали разрозненные части тел. Двухголовые зародыши и фрагменты лап морских чудовищ. Сверкающий багровый зуб, который с одинаковым успехом мог быть клешней какого-нибудь паука-ткача или же полированной болванкой, выточенной из дерева; глаза, которые судорожно моргали и жили в колбах с газированной жидкостью; замысловатые крохотные узоры на спинках божьих коровок, видимые лишь через увеличительное стекло; человеческий череп, бегающий на шести насекомоподобных медных ножках. Крысиный выводок со спутанными хвостами, которыми они по очереди корябали всякие непристойности на маленькой черной доске. Книга, сделанная из спрессованных перьев. Зуб драда и рог нарвала.

Дерхан делала какие-то пометки в блокноте. Айзек жадно разглядывал окружавшие его примеры шарлатанства и тайных наук.

Наконец они вышли из музея. Справа от них оказалась Англерина, Королева Морских Глубин; слева — Старейший Человек-Кактус в Бас-Лаге.

— Что-то мне уже скучновато, — сказала Дерхан.

Айзек согласился.

— Давай быстренько найдем человека-птицу, Владыку Дикой Пустыни, и свалим отсюда. Я куплю тебе карамельной ваты.

Они начали лавировать между рядами уродов, толстяков, волосатых и карликов. Вдруг Айзек указал на табличку, висящую прямо над их головами.

«КОРОЛЬ ГАРУДА! ВЛАСТИТЕЛЬ НЕБЕС!»

Дерхан раздвинула тяжелый занавес. Они с Айзеком обменялись взглядами и вошли внутрь.

— А! Жители этого странного города! Проходите, садитесь, послушайте истории суровой пустыни! Побудьте немного со странником из далекого далека! — донесся из темноты ворчливый голос.

Айзек, прищурившись, вгляделся сквозь решетку. В темной глубине палатки неясно виднелась болезненно скрючившаяся фигура.

— Я, вождь моего народа, прибыл посмотреть Нью-Кробюзон, о котором мы столь наслышаны.

Голос был визгливым, резким, однако в нем не было решительно ничего похожего на те странные звуки, которые вырывались из гортани Ягарека. Говорящий выступил из темноты. Айзек распахнул глаза и открыл рот, чтобы издать победно-изумленный рев, но крик этот умер, едва зародившись, перейдя в придушенный ужасом вздох.

Существо, стоявшее перед Айзеком и Дерхан, вздрогнуло и почесало живот. Плоть тяжело свисала складками, словно у зажиревшего школяра. Кожа была бледной и рябой от болезней и холода. Айзек в смятении окинул глазами фигуру. Странные тканевые наросты виднелись на пальцах ног — когти были вырваны. Голова покрыта перьями разной длины и формы, беспорядочно торчавшими от макушки до затылка толстым, неровным, клочковатым слоем. Глаза, близоруко уставившиеся на Айзека и Дерхан, были человеческими, над ними с трудом приподнимались веки, покрытые коростой и гноем. Большой клюв был весь в пятнах, словно старая оловянная ложка.

За спиной у несчастного создания висела пара засаленных, омерзительно воняющих крыльев. Длина их от корня до кончиков никак не превышала шести футов. Айзек наблюдал, как они, полураскрывшись, судорожно вздрагивали. От этой дрожи с них по капле стекала гадкая органическая слизь.

Существо открыло клюв, и внутри его Айзек успел разглядеть губы, которые произносили слова; а над губами — ноздри. Айзек догадался, что клюв — это лишь грубо сработанная фальшивка, которую, словно противогаз, наклеили на нос и рот.

— Позвольте рассказать о временах, когда я парил в вышине, высматривая добычу… — начал было несчастный, но Айзек шагнул вперед и, подняв руку, прервал его.

— Ради бога, хватит! — выкрикнул он. — Избавь нас от этого… недоразумения…

Фальшивый гаруда отшатнулся, заморгав от страха.

Наступило долгое молчание.

— Что такое, папаша? — наконец приглушенно заговорило существо за решеткой. — Что я сделал не так?

— Я пришел сюда, чтобы посмотреть на гаруду, черт возьми, — проворчал Айзек. — За кого ты меня принимаешь? Ты же переделанный, приятель… это ясно каждому дураку.

Огромный мертвый клюв захлопнулся, когда человек облизнул пересохшие губы. Взгляд нервно метался во все стороны.

— Ради всего святого, господин, — умоляюще зашептал он. — Не ходите на меня жаловаться. Это все, что у меня есть. Вы же образованный джентльмен… Я больше всех похож на гаруду… Народу же только и надо, что послушать про охоту в пустыне да поглазеть на крылатого человека, а я этим живу.

— Плюнь на него, Айзек, — шепнула Дерхан. — Не кипятись.

Айзека постигло сокрушительное разочарование. В уме он уже приготовил целый список вопросов. Он точно знал, каким образом станет изучать крылья, с каким мускульно-костным взаимодействием постарается разобраться прежде всего. Он уже приготовился заплатить немалую сумму за свои исследования, он собирался пригласить гаруду, чтобы расспросить его о цимекской библиотеке. И теперь он был в отчаянии — перед ним оказалось всего лишь запуганное, больное человеческое существо, которое повторяло слова пьесы, не достойной даже самого убогого театра.

Он посмотрел на несчастную фигуру, стоявшую перед ним, и гнев смягчился жалостью. Облаченный в перья человек то и дело нервно сжимал правой рукой левое предплечье. Чтобы дышать, ему приходилось открывать нелепый клюв.

— Черт! — тихо выругался Айзек.

Дерхан подошла к решетке.

— Чем ты раньше занимался? — спросила она.

Прежде чем ответить, человек снова боязливо оглянулся.

— Воровал, — ответил он. — Поймали меня, когда пытался умыкнуть старую картину с гарудой в одной говенной дыре, там, в Шнуме. Она целое состояние стоила. Магистр сказал, раз меня так привлекают гаруды, значит, я мог бы стать… — на миг у него перехватило дыхание, — я мог бы стать одним из них.

Айзек видел, что перья были грубо воткнуты в кожу. Он представил себе, как их мучительно вживляли одно за другим — и теперь удалить их без жутких страданий невозможно. Когда переделанный повернулся к Дерхан, Айзек смог разглядеть уродливый нарост загрубелой ткани на его спине, в том месте, где крылья, оторванные от канюка или грифа, были припаяны к человеческим мускулам.

Нервные окончания были связаны между собой беспорядочно и бесцельно, поэтому крылья могли лишь спазматически вздрагивать, словно в затяжной смертельной агонии. Айзек сморщил нос от зловония. Крылья на спине переделанного медленно подгнивали.

— Больно? — спросила Дерхан.

— Теперь уже не очень, госпожа, — ответил переделанный. — Во всяком случае, мне повезло — у меня есть это. — Он указал на палатку и решетку. — Это меня кормит. Вот почему я буду более чем обязан, если вы не скажете моему хозяину, что раскусили меня.

«Неужели те, кто сюда приходят, верят в эту отвратительную ерунду? — думал Айзек. — Неужели люди настолько наивны, чтобы поверить в то, что такое нелепое существо способно летать?»

— Мы никому ничего не скажем, — заверила Дерхан.

Айзек быстро кивнул. Его переполняли жалость, гнев и отвращение. Хотелось поскорее уйти.

За спинами шелохнулся занавес, и в палатку вошла компания молодых женщин, которые смеялись и отпускали непристойные шуточки. Переделанный взглянул через плечо Айзека.

— А! — громко воскликнул он. — Жители этого странного города! Проходите, садитесь, послушайте истории суровой пустыни! Побудьте немного со странником из далекого далека!

Он отодвинулся от Айзека и Дерхан, бросая на них при этом умоляющие взгляды. Со стороны новых зрителей послышались удивленно-радостные возгласы.

— Полетай для нас! — выкрикнула одна.

— Увы, — услышали Айзек и Дерхан, покидая палатку, — климат в вашем городе слишком суров для моей расы. Я подхватил простуду и временно утратил способность летать. Но подождите, я расскажу вам, как выглядит земля с высоты безоблачных цимекских небес…

Занавес палатки опустился. И больше ничего не было слышно.

Айзек смотрел, как Дерхан быстро пишет в своем блокноте.

— Что ты собираешься из этого сделать? — спросил он.

— «Магистр пыток обрекает переделанного жить экспонатом в зоопарке». Я не буду называть имена, — ответила она, не отрываясь от работы.

Айзек кивнул.

— Давай, — прошептал он. — А я пока куплю карамельной ваты.

— Блин, как мне теперь хреново, — устало проговорил Айзек. Он откусил от приторно-сладкого пучка ваты, который держал в руке. Клочки сахарных волокон прилипли к щетине на его подбородке.

— Да, но отчего хреново: оттого, что с этим человеком такое сотворили, или оттого, что ты так и не увидел гаруду? — спросила Дерхан.

Они вышли за пределы цирка уродцев. Проходя мимо цветастых ярмарочных павильонов, оба напряженно жевали. Айзек задумался. Вопрос застал его врасплох.

— Ну, думаю… наверное, оттого, что я так и не увидел гаруду… Хотя, — осторожно добавил он, — мне бы не было настолько хреново, если бы тот парень оказался просто жуликом, переодетым в костюм гаруды. Больше всего меня достает, что это так унизительно…

Дерхан задумчиво кивнула.

— Знаешь, можно ведь просто посмотреть вокруг, — сказала она. — Здесь где-нибудь наверняка прогуливается один или двое городских гаруд.

Она посмотрела вверх, но ничего не увидела. Из-за разноцветных огней даже звезды и то едва виднелись.

— Не сейчас, — сказал Айзек. — Нет настроения.

Наступило долгое дружеское молчание, после чего он снова заговорил:

— Ты действительно хочешь написать об этом цирке в «Буйном бродяге»?

Дерхан пожала плечами и быстро огляделась, чтобы убедиться, что никто не подслушивает.

— С этими переделанными не так-то все просто, — сказала она. — Их презирают, к ним относятся предвзято. Не то чтобы люди не знали, в каких ужасающих условиях живут переделанные… Просто очень многие в глубине души считают, что те заслужили такую участь. Хотя и жалеют бедолаг или же думают, что такова воля Божья. Ах, черт возьми! — встряхнула она вдруг головой.

Что?

— На днях я была в суде и видела, как Магистр приговорил к переделке одну женщину. За такое отвратительное, подлое преступление… — Она поморщилась при воспоминании. — Эта женщина, которая жила на вершине одного из монолитных небоскребов Корабельной пустоши, убила своего ребенка… задушила, или затрясла насмерть, или черт его знает что с ним сотворила… потому что он никак не переставал плакать. И вот она сидит на скамье подсудимых, а в глазах… ну совершенная, полнейшая пустота… Она просто не может поверить в то, что произошло, и все стонет, зовет своего ребенка, а Магистр зачитывает приговор. Само собой, тюрьма, десять лет, кажется, но главное я запомнила — переделка… Ручки ее ребенка будут пересажены ей на лицо. Чтобы никогда не забывала о том, что сделала, сказал он. — Подражая Магистру, Дерхан заговорила ледяным голосом.

Некоторое время они шли молча, старательно жуя карамельную вату.

— Я же критик-искусствовед, Айзек, — наконец проговорила Дерхан. — А переделка — это искусство, сам знаешь. Страшное искусство. Но сколько оно требует воображения! Я видела переделанных, сгибающихся под тяжестью огромных железных спиралевидных раковин, внутрь которых они забираются на ночь. Женщины-улитки. Я видела, как они, с огромными кальмаровыми щупальцами вместо рук, стоят в речной грязи, погрузив свои присоски в воду, пытаясь выловить там рыбу. А как насчет тех, кого сделали специально для гладиаторских боев!.. Вряд ли им такая жизнь по душе… Переделка была творчеством, но это творчество зашло в тупик. Оно прогнило. Протухло. Помнится, однажды ты спросил, трудно ли одновременно писать искусствоведческие статьи для благонадежной прессы и крамольные статьи для «Бэ-бэ». — Она повернулась и посмотрела на него, пока они шагали меж ярмарочных лотков. — Это одно и то же, Айзек. Искусство — это то, чем тебе хочется заниматься… это процесс собирания воедино всего, что есть вокруг тебя, и создания чего-то такого, что делает тебя более человеком или более хепри, неважно. Личностью. Даже в переделке еще осталась крупица искусства. Вот почему те же люди, которые относятся к переделанным с презрением, в то же время жутко боятся Джека-Полмолитвы, независимо от того, существует он или нет. Я не хочу жить в городе, где переделка возводится в ранг высшего искусства.

Айзек нащупал в кармане номер «Буйного бродяги». Опасно хранить у себя даже один-единственный экземпляр. Он погладил газету, мысленно показывая нос на северо-восток — парламенту, мэру Бентаму Рудгуттеру и всем партиям, которые ведут бесконечные склоки. Партия Жирного Солнца и Три Пера; Инакая Тенденция, которую Лин называла «спекулянтской нечистью»; лжецы и соблазнители из партии «Наконец мы прозрели» — целая стая высокопарных драчунов, похожих на шестилеток в песочнице, которых наделили всеми властными полномочиями.

В конце дорожки, усыпанной конфетными обертками, постерами, билетиками, раскрошенными объедками, поломанными куклами и лопнувшими воздушными шариками, стояла Лин, опираясь о входные ворота ярмарки. Увидев ее, Айзек невольно заулыбался. Лин выпрямилась и помахала им рукой. Затем не спеша двинулась в их сторону.

Айзек увидел, что в ее жвалах зажато засахаренное яблоко. Нижняя челюсть смачно перетирала пищу.

«Как тебе гаруда, золотце?» — жестами спросила она.

— Стопроцентный, чудовищный провал, — печально буркнул Айзек. — Сейчас все расскажу.

Когда они повернулись спиной к ярмарке, он даже осмелился ненадолго задержать ее руку в своей.

Три маленькие фигурки растворились в плохо освещенных улицах Собек-Круса, где свет газовых фонарей был тускл и неровен, если вообще был. За спиной они оставили безумный вихрь разноцветья, металла, стекла, сахара и пота, который продолжал загрязнять небо своим шумом и светом.

Глава 9

Над городом, в тенистых аллеях Эховой трясины и лачугах Худой стороны, в сплетениях захламленных каналов, в Дымной излучине и в поблекших особняках Барачного села, в башнях Варской поймы и среди грозных бетонных зарослей Собачьего болота пронесся шепотный слух: кто-то скупает крылатых существ.

Лемюэль, как бог, вдохнул жизнь в идею, заставив ее облететь весь свет. Мелкие воришки прослышали от торговцев наркотиками, уличные лоточники разболтали обнищавшим господам, доктора с сомнительной репутацией узнали от вышибал на полставки.

Просьба Айзека облетела трущобы и ночлежки. Она проникла во временные бараки, выстроенные на самом дне человеческого общества.

Там, где прогнившие хижины возвышались над грязными задворками, деревянные тротуары, казалось, росли сами по себе, связывая постройки друг с другом, пролегая по улицам, которыми изможденные вьючные животные везли клетки с третьесортным товаром. Над сточными канавами, словно расщепленные ветки, торчали мосты. Послание Айзека прошло тропами бездомных котов сквозь хаотичные сплетения городских силуэтов.

Городские любители приключений небольшими группками потянулись на поездах Сточной линии на юг, до станции Холм, чтобы затем углубиться в дикие чащобы Строевого леса. Они до изнеможения шагали по заброшенным железнодорожным колеям, переступая со шпалы на шпалу, проходя мимо пустынных безвестных полустанков, затерянных где-то в лесах. Платформы не смогли противостоять живому напору зелени. Колеи густо поросли одуванчиками, наперстянками, диким шиповником, которые дерзко пробивались сквозь гравий железнодорожной насыпи, то тут, то там вздымая и искривляя рельсы. Буреломы и непролазные заросли баньянов и елей незаметно подступали к испуганным непрошеным гостям, окружая, пока те не оказывались в ловушке из пышной растительности.

Они приходили с мешками, рогатками и огромными сетями. Они протискивали свои неуклюжие городские телеса сквозь переплетения корней и густые древесные сумерки, вскрикивая, спотыкаясь и ломая ветки. Они пытались определить, откуда доносится пение птиц, что было совсем непросто, так как оно слышалось со всех сторон. Они тщились проводить бесполезные аналогии между городом и этим чужеродным царством. «Если ты способен не потеряться в Собачьем болоте, — глупо заблуждаясь, говорил, наверное, кто-нибудь из них, — то нигде не потеряешься». Возможно, они вертели головами, тщетно пытаясь отыскать глазами милицейскую башню на холме Водуа, которая была скрыта за деревьями.

Некоторые так и не вернулись.

Другие возвращались все в порезах, расчесанных до крови комариных укусах, голодные и с пустыми руками. С таким же успехом можно охотиться за призраками.

Иногда им улыбалась удача, и какой-нибудь обезумевший соловей или лесной зяблик, завернутый в грубый платок, задыхался под радостные крики надувшихся от гордости горлопанов. Шершни, которых люди пытались рассадить по банкам и горшкам, впивались жалами в своих мучителей. Если крылатым пленникам везло, тюремщики не забывали просверлить в крышке несколько отверстий для воздуха.

Многие птицы и еще больше насекомых умирали. Некоторые выживали, чтобы оказаться в мрачном городе, начинающемся сразу за деревьями.

В самом же городе дети залезали на стены, вытаскивая яйца из гнезд, устроенных среди прогнивших водосточных труб. Гусеницы, личинки и коконы, которых раньше собирали в спичечные коробки, чтобы обменять на кусок бечевки или шоколадку, вдруг приобрели цену в деньгах.

Бывали и несчастные случаи. Какая-то девочка, погнавшаяся за соседским голубем-почтарем, упала с крыши и раскроила себе череп. Старик, копавшийся в поисках личинок, был насмерть зажален пчелами.

Редких птиц и других летающих тварей выкрадывали. Некоторые из них убежали. Новые хищники и будущие жертвы ненадолго влились в небесную экосистему Нью-Кробюзона.

Лемюэль хорошо знал свое дело. Кто-нибудь другой прошелся бы лишь по низам; только не он. Он сделал все, чтобы о желании Айзека узнали все окраины: Гидд, пойма Ржавчины, Мафатон, Ближние стоки, Ладмид и Ворон.

Врачи и чиновники, адвокаты и советники, лендлорды и праздные мужчины и женщины, даже милиция — Лемюэль частенько имел дело (обычно не напрямую) с почтенными гражданами Нью-Кробюзона. Главное различие между ними и самыми отчаявшимися жителями города состояло, как он знал по опыту, в размерах интересовавших их денежных сумм и вероятности быть пойманными.

В кабинетах и гостиных звучали осторожные заинтересованные шепотки.

В самом сердце парламента шли споры по поводу размеров налоговых пошлин с предпринимателей. Мэр Рудгуттер чинно восседал на своем троне и кивал, в то время как его помощник Монтджон Рескью гнул линию партии Жирного Солнца, агрессивно тыкая пальцем в собравшихся под сводами огромного зала. Время от времени Рескью замолкал, чтобы поправить толстый шарф, несмотря на теплую погоду, накрученный на его шее.

Советники тихо дремали в облаках пыли.

Повсюду в огромном здании по запутанным коридорам, которые были, казалось, специально построены так, чтобы сбить человека с толку, сновали друг мимо друга одетые в костюмы секретари и курьеры. От главных артерий во все стороны ответвлялись небольшие туннели и полированные мраморные лестницы. Многие из них не были освещены, и никто по ним не ходил. По одному из таких проходов некий старик катил ветхую тачку.

Постепенно удаляясь от суматошного гомона главного вестибюля парламента, он волок тачку за собой, карабкаясь по крутым ступеням. Тачка едва вмещалась в узкий коридор: долгие пять минут он возился, прежде чем добраться до верхней площадки. Там он остановился, отер пот со лба и губ, а затем продолжил свой многотрудный путь вверх по наклонному коридору.

Впереди забрезжило: солнечные лучи тянулись из-за угла коридора. Старик свернул за угол, и теплый свет ударил ему прямо в лицо. Этот свет хлынул с застекленной крыши и из окон находящегося в конце коридора кабинета без дверей.

— Доброе утро, сударь, — сипло проговорил старик, подойдя ко входу.

— И тебе привет, — ответил сидящий за столом.

Это был небольшой квадратный кабинет с узкими окнами; за дымчатыми стеклами виднелись холмы Грисской пади и арочные мосты Южной железнодорожной линии. В одной из стен находилась маленькая раздвижная дверь. В углу лежала груда беспорядочно наваленных ящиков.

Эта маленькая комната была одним из тех помещений, что выступали за фасад главного здания, нависая высоко над городской округой. В пятидесяти футах под нею вздымались волны Большого Вара.

Рассыльный выгрузил из тачки пакеты и коробки на пол перед сидящим за столом бледным джентльменом среднего возраста.

— Сегодня не очень много, сударь, — негромко сказал он, растирая затекшие косточки. А затем он тихо удалился, таща за собой легко подпрыгивающую тачку.

Чиновник скрупулезно осмотрел свертки и что-то быстро отстукал на своей пишущей машинке. Он занес какие-то данные в огромный гроссбух с пометой «ВХОДЯЩИЕ», пролистывая страницы между разделителями и ставя перед каждым артикулом дату. Он вскрыл посылки и сделал записи об их содержимом в машинописный ежедневный реестр и в толстую книгу.

«Рапорты милиции: 17. Человеческие суставы: 3. Гелиотипы (обвинительные улики): 5».

Он проверил, для какого из департаментов предназначалась каждая из посылок, и разложил их на стопки. Когда одна из стопок стала достаточно большой, он переместил ее в ящик и подтащил его к дверце в стене. Дверца эта была квадратной, размером четыре на четыре фута; из ее щелей со свистом просачивался ветер. Чиновник потянул за какой-то рычаг, и дверца открылась, повинуясь действию некоего скрытого механизма. Рядом с дверцей располагалась небольшая щель для перфокарт.

За дверцей, под обсидиановой кожей парламента, раскачивалась проволочная клетка, одна сторона которой открывалась прямо в дверной проем. Она была подвешена со всех четырех сторон к цепям, слегка покачивавшимся и гремевшим, уходя в клубящуюся темноту, которая без единого лучика света простиралась во все стороны, насколько хватало глаз. Чиновник втащил ящик в проем и задвинул его в глубину клетки, которая слегка просела под его тяжестью.

Клерк опустил дверцу клетки, и та захлопнулась с резким стуком, так что ящик со всем его содержимым оказался со всех сторон окружен проволочной решеткой. После этого человек задвинул створку двери и, порывшись в кармане, достал несколько толстых перфокарт, каждая из которых была отчетливо помечена: «Милиция», «Разведка», «Казначейство» и так далее. Клерк вставил нужную карту в щель возле двери.

Раздалось жужжание. Миниатюрные чувствительные поршни среагировали на давление. Приводимые в движение паром, нагнетаемым из расположенных внизу огромных котлов, крохотные шипы начали вращаться вдоль перфокарты. Подпружиненный зубчик то и дело на миг попадал в отверстие, проделанное в толстом картоне, и по всему механизму передавалась информация об этом событии. После того как колесики завершали свой короткий пробег, комбинация из переключений «да/нет» переводилась в двоичные команды, которые под действием энергии пара и воздушной тяги устремлялись по трубкам и проводам к скрытым аналитическим машинам.

Клетка рывком оторвалась от державших ее креплений и, раскачиваясь, начала стремительно передвигаться под кожей парламента. В течение двух с лишним минут она путешествовала по скрытым туннелям, то спускаясь, то поднимаясь, то двигаясь горизонтально, то наискось, меняя направления, рывками переходя с одних цепей на другие, пока наконец не прибыла на место назначения, ударившись при этом о колокол, дабы известить о себе. Перед ней открылась другая раздвижная дверца, и получатель вытащил из нее ящик. А где-то далеко за стеной кабинета чиновника уже раскачивалась новая клетка.

Клерк из отдела «Входящих» работал быстро. За пятнадцать минут он зарегистрировал и отправил все вещи, которые лежали перед ним. И тут он увидел, что один из немногочисленных оставшихся свертков странно вибрирует. Чиновник перестал писать и ткнул в него пальцем.

Украшавшие пакет штемпели говорили о том, что он прибыл с какого-то торгового судна; название было написано неразборчиво. Имя получателя было четко выведено печатными буквами на лицевой стороне посылки: «Д-р М. Барбайл, Департамент исследований и развития». Клерк услышал, как внутри что-то скребется. Мгновение поколебавшись, он осторожно развязал бечевку и заглянул внутрь свертка.

Там, обложенные нарезанной бумагой, лежали жирные личинки, каждая толще большого пальца.

Чиновник отпрянул, широко распахнув скрытые за очками глаза. Личинки обладали удивительной окраской: темно-красные с зеленым, переливающиеся, словно павлиньи перья. Они пытались выбраться наружу, извивались, стараясь удержаться на неуклюжих клейких лапках. Над миниатюрными челюстями из головы торчали толстые усики. Задняя часть туловища была покрыта разноцветными шерстинками, которые сверкали, будто обмазанные тонким слоем клея.

Хоть и поздно, но клерк заметил истрепанную накладную, пришпиленную к задней стенке коробки, здорово помятой при пересылке. Каждую посылку, сопровождаемую накладной, он должен был зарегистрировать так, как она значилась в списке, и переслать дальше, не вскрывая.

«Черт!» — обеспокоенно подумал он, расправляя рваные половинки накладной. Оказалось, ее еще можно было прочесть.

«Гусеницы М., 5 шт.». И больше ничего.

Клерк откинулся на спинку кресла и некоторое время размышлял, глядя, как маленькие волосатые твари копошатся в бумаге, в которую они были завернуты.

«Гусеницы? — подумал он, и на лице промелькнула беспокойная улыбка. — Редкие гусеницы… Какой-нибудь иноземный вид…»

Он вспомнил перешептывания, подмигивания и кивки в баре. Он слыхал, что какой-то парень в местной пивной предлагал деньги за подобных тварей… Чем более редкие, тем лучше, говорил он.

Лицо чиновника внезапно исказилось от алчности и страха. Он занес руку над коробкой, в нерешительности отдернул ее и снова протянул вперед. Затем встал и на цыпочках прокрался к входной двери своего кабинета. Прислушался. Из начищенного до блеска коридора не доносилось ни звука.

Клерк вернулся за стол, лихорадочно подсчитывая риски и выгоды. Он внимательно осмотрел накладную. Штемпель на ней представлял собой неразборчивый гребешок, однако фактические сведения были написаны от руки. Не давая себе времени на размышления, чиновник стал рыться в ящике стола, то и дело поглядывая на пустой дверной проем, и наконец вынул нож для резки бумаги и перо. Острым лезвием он соскреб верхнюю перекладинку и нижний завиток пятерки, стоявшей в накладной. Затем смахнул бумажно-чернильную пыль и осторожно разгладил шершавую бумагу мягким концом пера. После этого он перевернул перо и погрузил его остро очиненный кончик в чернильницу. Клерк тщательно выправил скругленную нижнюю часть цифры, превратив ее в перекрестье прямых линий.

Наконец все было готово. Он выпрямился в кресле и критически оглядел свое творение — цифру 4.

«Отличный куш», — подумал он.

Чиновник пошарил вокруг себя в поисках какой-нибудь емкости, вывернул карманы, почесал голову и задумался. Наконец лицо его просветлело, и он вытащил футляр для очков. Открыв его, выстлал дно нарезанной бумагой. После чего лицо сморщилось в тревожном отвращении, и он, засучив рукав, запустил руку в коробку. Пальцами нащупал мягкую шкурку большой гусеницы. Осторожно и быстро, как только мог, вытащил извивающееся насекомое из груды собратьев и опустил в свой очечник. Мгновенно захлопнул крышку футляра и застегнул его.

Затем сунул его поглубже в портфель между ментоловыми конфетками, карандашами и блокнотами.

Чиновник снова завязал бечевку на коробке, после чего сел на место и стал ждать. Он слышал, как громко стучит его сердце. Он даже немного вспотел. Сделав глубокий вдох, он зажмурился.

«А теперь расслабься, — успокаивающе говорил он себе. — Успокойся, все кончилось».

Прошло две-три минуты; никто не пришел. Чиновник по-прежнему сидел в одиночестве. Его странная кража прошла незамеченной. Он вздохнул свободнее.

Наконец он еще раз взглянул на подделанную накладную. Подделка была, насколько он понимал, безупречной. Он открыл гроссбух и занес в него: «27 чета, года 1779 от Основания Города: С торгового судна Х. Гусеницы М., 4».

Последняя цифра, показалось ему, загорелась огнем, словно была написана красными чернилами.

Те же сведения он занес в свой ежедневный машинописный отчет, а затем взял посылку и пошел с ней к стене. Открыв раздвижные двери, он перегнулся через невысокий металлический порожек и затолкал коробку с личинками в приготовленную клетку. Из темной пустоты между кожей и чревом парламента на него дохнуло затхлым воздухом.

Клерк захлопнул клетку и закрыл за ней двери. Покопавшись в своих перфокартах, все еще немного дрожащими пальцами он извлек из пачки ту, на которой было написано «ДИР». После этого вставил ее в паз считывающего устройства.

Послышался негромкий скрежет — команды передавались через поршни, молоточки и шестеренки; а затем клетка с головокружительной быстротой понеслась вверх, прочь от кабинета чиновника, за пределы парламентских холмов, к скалистым вершинам.

Коробка с гусеницами раскачивалась, удаляясь во тьму. Не ведая, что совершают такое путешествие, личинки, перистальтически извиваясь, продолжали кружить в своей маленькой тюрьме.

Бесшумные механизмы перекидывали клетку с крюка на крюк, то меняя направление ее движения, то бросая на ржавые ленты конвейера, переправляя на другой конец парламентского кишечника. Коробка незримо кружила, постепенно и неуклонно продвигаясь вверх, к сверхсекретному Восточному крылу, по автоматизированным артериям к его органическим башенкам и выступам.

Наконец проволочная клетка с приглушенным звоном упала на пружинную подушку. Вибрация колокольчика постепенно затихла. Через минуту дверца шахты со стуком распахнулась, и коробку с личинками рывком вытащили на яркий свет.

В этой длинной белой комнате не было окон, только ярко пылающие газовые рожки. В ее стерильной чистоте была видна каждая трещинка на стене комнаты. Сюда не проникала никакая грязь, никакая пыль. Чистота здесь была тяжелой и агрессивной.

По всей комнате были рассредоточены одетые в белое люди, деловито выполнявшие какие-то непонятные задания.

Среди них присутствовали и женщины, одна из которых развязала бечевку на коробке и прочла накладную. Осторожно приоткрыв коробку, заглянула внутрь.

Затем подняла картонку и понесла на вытянутых руках через комнату. В дальнем конце зала ее коллега — стройный какт, шипы которого были аккуратно спрятаны под плотным белым рабочим комбинезоном, — открыл большую, прошитую болтами дверь, к которой направлялась женщина. Она показала свою карту секретного допуска, и он шагнул в сторону, пропуская ее вперед.

Они осторожно прошли по коридору, столь же белому и просторному, как и комната, из которой вышли; а в дальнем его конце виднелась большая металлическая решетка. Там кактус вставил перфокарту в прорезь, и планчатая шторка ворот плавно уехала в стену.

Они вошли в просторный темный зал.

Стены и потолок зала были достаточно далеки и оттого скрывались во тьме. Со всех сторон доносились глухие таинственные стоны и мычание. Когда глаза вошедших привыкли к темноте, из мрака огромного зала выступили неровные очертания ящиков, сделанных из темного дерева, железа или армированного стекла. Некоторые из них были просторными, размером с комнату; другие не больше книжного томика. Все они стояли на постаментах, словно витрины в музее; возле них были развешаны диаграммы и разложены информационные буклеты. Одетые в белое ученые, подобно привидениям на развалинах замка, бродили по лабиринту меж стеклянных кубов, что-то записывая, наблюдая, успокаивая или, наоборот, раздразнивая обитателей клеток.

Пленные существа сопели, ворчали, пели и рассеянно бродили внутри своих мрачных застенков.

Какт резко прибавил шагу и скрылся из виду. Женщина, несшая гусеницы, осторожно пробиралась по залу.

Звери бросались на нее, когда она проходила мимо, и она содрогалась, как содрогались стекла. Кто-то, маслянисто извиваясь, закопошился в огромном чане с грязной жижей; она увидела, как зубастые щупальца взметнулись ей навстречу, царапая стенки резервуара. Ее вдруг охватили лучи гипнотического света, исходящего от живого существа. Она прошла мимо маленькой клетки, накрытой черным покрывалом, облепленным предупреждающими знаками и инструкциями, объясняющими, как следует обращаться с содержимым. Ее коллеги бродили вокруг, то приближаясь, то удаляясь, держа в руках папки с бумагами, цветные детские кубики и шматы гниющего мяса.

Впереди возвышалась двадцатифутовая черная деревянная перегородка, ограждавшая участок пола в сорок квадратных футов. К ней сверху был даже приделан потолок из рифленого железа. У входа в эту запертую на висячий замок комнату-в-комнате стоял страж в белом халате, подпирая рукой тяжелый причудливый шлем. В руке у него было кремневое ружье, на перевязи висела кривая сабля. У ног лежало еще несколько таких же шлемов.

Женщина кивнула охраннику, выразив тем самым намерение войти. Он посмотрел на висящее у нее на шее удостоверение личности и негромко спросил:

— Вы знаете, что нужно делать, когда войдете?

Она кивнула и осторожно поставила на некоторое время коробку на пол, предварительно проверив, не развязалась ли бечевка. Затем взяла один из шлемов, что лежали у ног охранника, и надела этот громоздкий предмет себе на голову.

Шлем представлял собой клетку из медных трубок и болтов; перед каждым глазом на расстоянии примерно полтора фута было подвешено зеркальце. Она подтянула ремешок на подбородке, чтобы тяжелая штуковина не сваливалась, а затем, повернувшись спиной к охраннику, настроила зеркала. Поворачивала их на шарнирных соединениях до тех пор, пока отчетливо не увидела сторожа точно позади себя. Прищуривая то один, то другой глаз, она проверила обзор.

Наконец кивнула.

— Отлично, я готова, — сказала женщина и, взяв с пола коробку, развязала шпагат.

Пока охранник отпирал двери за ее спиной, она пристально наблюдала за ним в зеркала. Открыв дверь, он отвел глаза, чтобы не смотреть внутрь.

Пользуясь своими зеркалами, ученая быстро вошла спиной вперед в темную комнату.

Пот выступил на лбу, когда она увидела, как дверь закрывается прямо перед ее лицом. Она снова переключила внимание на зеркала и медленно повертела головой, чтобы поймать в фокус то, что находилось прямо за ней.

Почти все пространство комнаты занимала огромная клетка, сделанная из толстых черных прутьев. В неясном сероватом свете масляных светильников женщина различила беспорядочно раскиданные умирающие растения и низкорослые деревца, которые заполняли клетку. И тьма, и мягко гниющая растительность были настолько густыми, что скрывали от взора дальний конец комнаты.

Она бросила взгляд в зеркала. Никакого движения.

По-прежнему пятясь, она быстро подошла к клетке, туда, где в промежуток между прутьями был просунут ящичек, который мог выдвигаться обратно. Она наклонила голову так, чтобы видеть свою руку через зеркала. Это было трудно и неудобно, но ей удалось взяться за ручку и вытянуть ящик к себе.

В углу клетки раздались тяжелые хлопки, словно два толстых ковра часто шлепали друг о друга. Дыхание ее участилось, и она неловко затрясла свертком над ящиком. Четыре маленьких извивающихся обрубка высыпались вместе с обрезками бумаги на металлический лоток.

И тут же произошла перемена. Гусеницы почуяли запах обитателя клетки и заверещали, взывая о помощи.

Тварь, сидевшая в клетке, им отвечала.

Ее крики были не слышны. Они не вызывали колебаний воздуха, которые могли бы улавливаться человеческими органами слуха. Ученая почувствовала, как все волосы на ее теле встали дыбом, а в голове, словно отголоски слухов, промелькнули обрывки эмоций. В ноздрях, ушах и глазах, бешено сменяя друг друга, завертелись клочки нездешнего веселья и нечеловеческого ужаса одновременно.

Дрожащими пальцами она задвинула ящик внутрь клетки.

Когда отходила, что-то нежно и сладострастно прикоснулось к ее ноге. От ужаса испустив стон, она отпрянула и, совладав со страхом, не поддалась инстинктивному желанию обернуться.

В зеркалах, закрепленных на каске, она заметила темно-бурые щупальца, разворачивающиеся в жесткой траве, желтеющие зубы и черные глазные впадины. В кустах и папоротниках раздалось шуршание, и тварь исчезла.

Глотая слюну и задерживая дыхание, ученая громко забарабанила в дверь. Наконец та открылась, и женщина почти упала в руки охранника. Рванув за пряжку под подбородком, она освободилась от шлема. Пока охранник закрывал за ней и запирал на засов дверь, она пристально смотрела в другую сторону.

— Вы заперли? — наконец прошептала она.

— Да.

Женщина медленно обернулась и с громадным облегчением протянула шлем охраннику.

— Спасибо, — тихо проговорила она.

— Все в порядке? — спросил он.

— Нет, — отрезала она и отвернулась.

Ей казалось, будто за спиной сквозь деревянные стены проникает грозное биение.

Она торопливо зашагала прочь через зал со странными животными, сообразив на полпути, что все еще держит в руках уже пустую коробку, в которой прибыли гусеницы. Она смяла ее и спрятала в карман.

Женщина закрыла за собой телескопически раздвигающуюся дверь, оставив позади комнату, полную призрачных неистовых теней. Она прошла обратно тем же стерильно-белым коридором и оказалась снова в вестибюле Департамента исследований и развития.

Она закрыла за собой и заперла на задвижку дверь, а затем с облегчением присоединилась к своим коллегам в белых халатах, которые смотрели в фемтоскопы, или штудировали научные трактаты, или спокойно беседовали у дверей, ведущих в другие специальные отделы, над каждой из которых висела табличка с красными и черными печатными буквами.

Когда доктор Маджеста Барбайл вернулась на свое место, чтобы написать отчет, она мельком глянула через плечо на предупреждающие надписи на двери, через которую только что вошла.

«Биологическая опасность. Соблюдать предельную осторожность».

Глава 10

— Вы балуетесь наркотиками, госпожа Лин?

Лин много раз говорила господину Попурри, что ей трудно разговаривать во время работы. Он любезно сообщил о том, что ему скучно просто сидеть и позировать для нее, как и для любого другого мастера. Сказал, что она может не отвечать. Если же что-то из услышанного ее заинтересует, она может запомнить это и обсудить с ним после сеанса. А молчать два, три, четыре часа подряд, ничего не говоря, — для него просто невозможно, это просто сведет его с ума. Поэтому она слушала и пыталась мотать на ус, чтобы поговорить позднее. Она по-прежнему вела себя осторожно, боялась его рассердить.

— Вы должны их попробовать. Хотя я уверен, что уже пробовали. Чтобы такой художник, как вы, да не пытался постичь глубины духа? — В его голосе Лин уловила веселье.

Лин уговорила господина Попурри позволить ей работать в мансарде его конторы в Костяном городе. Как она установила, это было единственное место во всем здании, которое имело естественное освещение. Свет необходим не только живописцам и гелиотипистам: текстура и фактура поверхностей, которые она так усердно стремилась передать своим слюнным искусством, были совершенно не видны при свечах и чрезмерно рельефны при свете газовых рожков. Поэтому она отчаянно спорила с господином Попурри, пока он наконец не согласился с ее профессиональным мнением. С тех пор у дверей Лин приветствовал какт-лакей, который вел ее затем на верхний этаж, где из люка в потолке спускалась деревянная лесенка.

В мансарду она входила одна. Когда бы Лин ни пришла, она всегда находила господина Попурри ожидающим сеанса. Он стоял в огромном зале в нескольких футах от того места, откуда она появлялась. Если смотреть на кабинет в перспективе, казалось, не менее трети длины его террасы занимал треугольный эркер, в центре которого находилось хаотическое нагромождение сплавленной плоти, представлявшее собой господина Попурри.

Мебели здесь не было. Одна дверь вела наружу, в какой-то маленький коридорчик, но Лин ни разу не видела, чтобы ее открывали. Воздух в мансарде был сухой. Лин ступала по расшатанным половицам, на каждом шагу рискуя посадить занозу. Но пыль на огромных мансардных окнах казалась полупрозрачной, и свет, рассеиваясь, проникал сквозь нее. Лин вежливо жестами просила господина Попурри встать в прямых или полурассеянных облаками лучах солнечного света. Затем она обходила вокруг него, находя собственные ориентиры, прежде чем продолжить работу над скульптурой.

Однажды она спросила, куда он намерен поставить собственную статую.

— Вам не стоит об этом беспокоиться, — ответил он с чарующей улыбкой.

Она стояла перед ним и разглядывала его черты, подсвеченные тепловато-серым светом. Каждый раз, перед тем как начать сеанс, Лин несколько минут заново привыкала к его облику.

В первые несколько посещений она была уверена, что он метаморфирует по ночам, что фрагменты его облика меняются местами, пока никто не видит. Ей становилось страшно при мысли, что она взялась за этот заказ. В смятении она спрашивала себя, не было ли это одним из тех поручений, какие бывают в сказках для маленьких детей, — принеси то, не знаю что, — а может, это было наказанием за какой-нибудь неведомый грех: пытаться облачить в застывшую форму постоянно меняющееся тело, всегда бояться сказать что-нибудь лишнее и каждый день начинать все заново.

Однако вскоре она научилась справляться с этим хаосом раздумий и чувств. Было до абсурда прозаичным подсчитывать острые как бритва хитиновые чешуйки, торчавшие из грубой клочковатой кожи, только чтобы не дай бог не пропустить одну из них при лепке. Это казалось почти неприличным, словно его анархичные формы не поддавались никаким подсчетам. И все же, как только Лин начала смотреть на него с такой точки зрения, ее скульптура начала обретать форму.

Лин стояла, пристально вглядываясь в его черты, быстро переключая фокус с одной глазной фасеты на другую, концентрируя внимание разными частями глаза и рассматривая господина Попурри с поминутно меняющихся ракурсов. В руке она держала плотные белые палочки органической пасты, которую необходимо переварить, чтобы затем ваять. Несколько таких палочек Лин уже съела перед своим приходом, а теперь, прикинув на глаз размеры натуры, быстро зажевала еще одну, не обращая ровно никакого внимания на пресный, неприятный вкус, а затем так же быстро отправляя массу через пищевод в полость, находящуюся в нижней части ее головогруди. Головобрюшко заметно раздулось от припасенной в нем кашицы.

Затем Лин повернулась и подняла с пола уже начатую работу — трехпалую лягушачью лапку, представлявшую одну из ступней господина Попурри, — и закрепила ее на невысоком кронштейне. Потом, снова повернувшись к господину Попурри, она опустилась на колено, рассматривая свой объект, открыла небольшую хитиновую створку, перегораживающую канал, что соединял железу и сфинктер внизу головотуловища.

Сначала Лин осторожно выдавила небольшое количество фермента, который слегка растворил уже застывшую хеприйскую слюну, превращая края незавершенной работы в клейкую слизь. Затем старательно сосредоточилась на лягушачьей конечности, вспоминая те черты, которые оказались вне ее поля зрения, — костные выступы, мускульные впадины; после этого начала медленно выделять из железы вязкую пасту, то расширяя, то сжимая сфинктер, вытягивая, скатывая и скругляя порцию слизи, дабы придать ей форму.

Для достижения наилучшего эффекта она использовала опалово-перламутровую хеприйскую слюну. Однако в некоторых местах расцветка причудливого тела господина Попурри была слишком пестрой. Бросив взгляд вниз, Лин хватала горсть красильных ягод, разложенных перед ней на палитре. Она подбирала тонкие комбинации цветов и, быстро пережевывая ягоды, тщательно готовила смесь, например, красного, светло-зеленого, желтого, пурпурного и черного.

Яркий сок струился по внутриголовному кишечнику, спускаясь по особым пищеварительным каналам в придаток главного грудного мешка, и через четыре-пять минут Лин могла выпустить цветную смесь в раствор хеприйской слюны. Затем она осторожно намазывала жидкую пену, придавая удивительным краскам осмысленную форму лоскутьев и струпьев, которые быстро застывали.

Только по прошествии нескольких часов работы, вспотевшая и измученная, с противным привкусом во рту от кислых ягод и тронутой плесенью мучнистой пасты, Лин могла повернуться и взглянуть на свое творение. Уметь работать вслепую — в этом состояло мастерство слюнного скульптора.

Ноги господина Попурри получались неплохо, не без гордости отметила она.

Едва различимые сквозь прозрачный потолок облака мощно клубились, то рассеиваясь, то снова клочками скучиваясь в небе. В сравнении с ними воздух в мансарде был совершенно недвижен. Пылинки, словно застывшие, висели в нем. Господин Попурри позировал, стоя против света.

Он мог стоять совершенно неподвижно, пока один из его ртов продолжал свой бессвязный монолог. Сегодня Попурри решил поговорить с Лин о наркотиках.

— А вы чем травитесь, Лин? Шазбой? Ведь горлодер не оказывает на хепри никакого воздействия, так что это можно сразу отбросить… — Он задумался. — Мне кажется, у художников складываются двоякие отношения с наркотиками. Я имею в виду, что главное для них — выпустить демона, который сидит внутри, не так ли? Или ангела. Неважно. Открыть двери, которые, как нам кажется, где-то заело. Однако, если вам удается открывать их с помощью наркотиков, не превращает ли это ваше искусство в обман? Искусство должно быть средством общения, не так ли? Поэтому, если вы доверяетесь наркотикам, которые представляют собой… а мне плевать на то, что болтают все эти ничтожные педики-новички, которые накачиваются со своими приятелями всякой дрянью на танцполах, — представляют собой по сути индивидуализированный опыт, вы открываете двери, но способны ли вы передать то, что познаете, войдя в них?.. С другой стороны, если вы упорно остаетесь в рамках правил, жестко придерживаетесь, как большинство, здравого смысла, вы можете общаться с другими, потому что вы все говорите на одном языке, казалось бы… но открываете ли вы при этом дверь? Быть может, лучшее, что вы можете сделать, это подглядеть в замочную скважину? Вероятно, в этом все дело…

Лин подняла глаза, чтобы посмотреть, каким из ртов он говорит на сей раз. Это был большой женский рот, расположенный где-то в области плеча. Лин удивилась, почему же голос остался неизменным. Ей бы хотелось иметь возможность ответить, или пусть он наконец замолчит. Было трудно сосредоточиться, однако она тотчас подумала, что и так уже выжала из него немало уступок.

— Сколько денег вложено в наркотики… Вы, разумеется, знаете об этом. А знаете ли вы, сколько ваш друг и агент Счастливчик Газид готов платить за свой запретный напиток в последнее время? Честное слово, вы не поверите. Спрос на эти вещества невероятный. Несколько поставщиков на рынке наркотиков могут получать весьма приличные барыши.

Лин чувствовала, что господин Попурри над ней насмехается. Каждый раз, когда он заводил с ней разговор о каких-нибудь тайных сторонах жизни подпольной ученой братии Нью-Кробюзона, она ощущала себя втянутой в криминальные дела, от которых хотелось держаться подальше. «Я только прихожу к вам иногда, — хотелось ей прожестикулировать в порыве отчаяния. — Не надо выкладывать передо мной все подробности! Все, что мне нужно, это изредка вкатить себе шазбы для поднятия тонуса или пару кубиков хиннера для успокоения, ничего больше… А о торговле наркотиками я ничего не знаю и знать не желаю!»

— Ма Франсина владеет чем-то вроде монополии в Малой петле. Она намерена расширить территорию своих торговых представителей за пределы Кинкена. Вы ее знаете? Потрясающая бизнес-леди. Скоро нам с ней придется заключить одно соглашение, иначе все превратится в хаос. — Сразу несколько ртов господина Попурри расплылись в улыбке. — Но я вам кое-что скажу, — тихо добавил он. — В ближайшем будущем я получу нечто, способное коренным образом изменить всю торговлю. Возможно, у меня появится своя собственная монополия…

«Сегодня вечером мне надо встретиться с Айзеком, — нервно решила Лин. — Приглашу его поужинать в Салакусские поля, где мы сможем соприкасаться пальцами ног».

Приближается ежегодный конкурс на приз Шинтакоста, который состоится в конце меллуария, Лин надо будет придумать для Айзека какую-нибудь отговорку, почему она там не участвует. Она никогда не побеждала — судьи, высокомерно думала она, не понимают слюнного искусства, — однако за последние семь лет вместе с друзьями художниками не пропустила еще ни одного конкурса. Это стало традицией. В день оглашения результатов они закатывали большой ужин, а потом кого-нибудь посылали купить только что вышедший номер «Салакусского вестника», который спонсировал этот конкурс, и узнать имя победителя. После этого в пьяном угаре честили организаторов, обзывая их пошлыми фиглярами.

Айзек будет удивлен, что она не участвует. Она решила намекнуть ему, что работает сейчас над монументальным трудом, придумать что-нибудь, чтобы он на время отстал с расспросами.

«Конечно, — размышляла она, — если он все еще возится со своим гарудой, то вряд ли вообще заметит, что я не участвую в конкурсе».

Мысли потекли в печальном русле. Лин понимала, что поступает нечестно. Ведь она была склонна к навязчивым идеям; теперь ей уже было трудно представить себя без этого чудовищного образа господина Попурри, который она постоянно видит краем глаза. Просто так неудачно сложилось, что она и Айзек одновременно оказались во власти своих навязчивых идей, горько подумала Лин. Работа поглощала ее целиком. Хотелось каждый вечер, вернувшись домой, находить там свежеприготовленный фруктовый салат, билеты в театр и секс.

Вместо этого она жадно кропала что-то в своей мастерской и вечер за вечером, приходя домой в Пряную долину, одиноко ложилась в постель. Лишь раз или два они встречались на неделе, чтобы в спешке поужинать и провалиться в глубокий неромантичный сон.

Лин посмотрела вверх и обнаружила, что с тех пор, как она вошла в мансарду, тени немного сдвинулись. В голове был туман. Быстрыми движениями тонких передних лапок она прочистила рот и сяжки. Затем зажевала последнюю, как она решила, на сегодняшний день горсть красильных ягод. Кислый вкус голубых смягчился сладкими розовыми ягодами. Лин тщательно подбирала смесь, добавляя то недозрелую жемчужную ягоду, то почти подгнивающую желтую. Она точно знала, какой должен получиться вкус: болезненно-тошнотворная горечь, похожая на сероватый цвет шкуры живого лосося, цвет икроножной мышцы господина Попурри.

Она сглотнула и пропустила сок через пищевод. Наконец жидкость заструилась по глянцево мерцающим бокам скульптуры из подсыхающей хеприйской слюны. Сок был немного жидковат, разбрызгивался и капал на выходе. Но Лин с этим справилась, передавая мускульный тонус абстрактным разводам и брызгам.

Когда слюна подсохла, Лин расслабилась и отвернулась от наполовину законченной ноги. Поднатужившись, выпустила из железы остаток пасты. Ребристый подбрюшник головотуловища, до этого раздутый, сам сжался, приняв свои обычные размеры. Густая белая масса хеприйской слюны выдавливалась из головы и скапливалась на полу. Лин вытянула вперед кончик железы и вытерла его задними лапками, а затем осторожно прикрыла защитным чехольчиком, спрятанным под крыльями.

Она встала и потянулась. Господин Попурри резко прервал свои слащаво-холодные разглагольствования. Он не мог поверить, что Лин закончила.

— Так скоро, госпожа Лин? — вскричал он с театральной досадой.

«Мне не стоит переступать грань: опасно, — медленно прожестикулировала она. — Вы слишком устанете. Надо прекратить».

— Разумеется, — согласился господин Попурри. — Ну и как тут наш шедевр?

Они вместе повернулись к скульптуре.

Лин с удовольствием заметила, что ее импровизированная заплатка из слишком жидкого сока красильных ягод создала живой, яркий эффект. Вышло не совсем натуралистично; впрочем, она к этому никогда и не стремилась в своей работе. Мускулы господина Попурри казались словно с силой накрученными на кость его ноги. Аналогия, возможно, весьма близкая к истине.

Прозрачные краски неровными подтеками застыли на белом фоне, мерцающем, словно перламутровая внутренность раковины. Пласты тканей наслаивались друг на друга. Хитросплетения этой многофактурной плоти выглядели как живые. Господин Попурри одобрительно кивнул.

— Знаете, — тихо заметил он, — чтобы не испортить великий момент, мне бы хотелось сделать так, чтобы не видеть всего этого, пока работа не будет полностью завершена. Знаете, мне кажется, что пока она безупречна. Безупречна. Однако опасно столь рано сыпать похвалами. Это может привести к самоуспокоенности… или наоборот. Так что, пожалуйста, госпожа Лин, не падайте духом, если это будет последним сказанным мной словом одобрения или порицания относительно вашей работы до ее окончания. Согласны?

Лин кивнула, не в силах отвести глаз от собственного творения. Осторожно потерла лапкой гладкую поверхность застывающей хеприйской слюны. Ее пальцы исследовали то место под коленкой господина Попурри, где волосяной покров переходил в чешую, а затем в кожу. После этого она глянула вниз, на оригинал. Потом снова подняла голову и посмотрела Попурри в лицо. Его тигриные глаза заставили ее отвести взгляд.

«Кем… кем вы были?» — жестами спросила она.

Он вздохнул.

— Я ждал, что вы зададите мне этот вопрос, Лин. Я надеялся, что вы этого не сделаете, но знал: на вас это было бы не похоже… Поэтому я спрашиваю себя, а есть ли вообще между нами какое-то понимание? — прошипел он, и в голосе внезапно зазвучала злоба.

Лин отступила.

— Это так… предсказуемо. Вы до сих пор смотрите неправильно. Совсем неправильно. Удивительно, как вам удается творить такое искусство. Вы до сих пор смотрите на это… — он обвел обезьяньей лапой свое тело, — как на патологию. Вас все еще интересует, каким оно было и как оно стало таким. Но это не ошибка, не увечье и не мутация: это образ и сущность… — Его голос зазвенел под стропилами крыши.

Затем он несколько успокоился и опустил свои многочисленные руки.

— Это цельность.

Лин кивнула, показывая, что поняла. Она слишком устала, чтобы смутиться.

— Может, я слишком строг с вами, — задумчиво проговорил господин Попурри. — То есть я хочу сказать… этот предмет, который стоит перед нами, ясно свидетельствует о том, что вы способны ощутить момент разрыва, пусть даже ваш вопрос говорит об обратном… Возможно даже, — медленно продолжал он, — в вас самой содержится такой момент. Какая-то часть вашего существа понимает это без всяких слов, хотя разум задает вопросы таким образом, который делает ответ на них невозможным. — Он победно взглянул на нее: — Вы тоже являете собой гибридную зону, госпожа Лин! Ваше искусство находит себе место там, где размывается граница между сознанием и неведением.

«Хорошо, — прожестикулировала она, собирая свои принадлежности. — Неважно. Сожалею, что спросила».

— Я тоже сожалел, но теперь — нет, как мне кажется, — сказал он.

Лин забрала деревянный ящичек, в котором лежали заляпанная краской палитра, остатки красильных ягод (она заметила, что надо было взять побольше) и бруски пасты. А господин Попурри все продолжал свои философские разглагольствования, размышляя над собственной теорией расового смешения. Лин не слушала. Она настроила усики-антенны на другие частоты, внимая едва уловимым шумам и стукам в доме, давлению воздуха на оконные стекла.

«Я хочу, чтобы у меня над головой было небо, — думала она, — а не эти пыльные брусья-подпорки, не эта просмоленная хрупкая крыша. Пойду домой пешком. Медленно. Через Барсучью топь».

Чем больше она об этом думала, тем крепче становилась в ней решимость.

«Явлюсь в лабораторию вот так запросто, предложу Айзеку уйти со мной, украду его на одну ночку».

Господин Попурри все еще продолжал вещать.

«Заткнись, заткнись, ты, капризный ребенок, проклятый мегаломаньяк со своими идиотскими теориями», — думала Лин.

Повернувшись к нему, она прожестикулировала «до свидания», и это выглядело лишь жалкой пародией на вежливость.

Глава 11

На письменном столе Айзека на косом кресте из темного дерева висел распятый голубь. Его голова бешено моталась из стороны в сторону, но, несмотря на свой ужас, птица могла издавать лишь жалобное воркование.

Крылья голубя были пришпилены тонкими гвоздями, пропущенными сквозь тугие зазоры меж распластанных перьев, и резко заломлены книзу, а концы их были крепко связаны. Лапы голубя были примотаны к нижним концам крестовины. Под ним все было усыпано грязно-бело-серым пометом. Птица конвульсивно дергалась, тщетно пытаясь взмахнуть крыльями.

Айзек склонялся над голубем, вооружившись лупой и длинной ручкой.

— Перестань трепыхаться, паразит, — пробормотал он, тыкая в плечо птицы кончиком ручки.

Сквозь увеличительное стекло он разглядывал неуловимо подрагивающие косточки и мускулы. И, не глядя на бумагу, что-то быстро строчил.

— Эй!

Айзек обернулся на раздраженный оклик Лубламая и поднялся из-за стола. Размашистым шагом подошел к перилам балкона и посмотрел вниз.

— Что?

На нижнем ярусе плечом к плечу стояли, скрестив на груди руки, Лубламай и Дэвид. Они смахивали на дуэт, приготовившийся исполнить песню. Лица их были хмурыми. Несколько мгновений они молчали.

— Послушай, Айзек… — начал Лубламай неожиданно примирительным тоном. — Мы же давно договорились, что здесь мы все можем заниматься любыми исследованиями, какими хотим, без всяких вопросов, типа прикрывая друг друга… Да?

Айзек вздохнул и потер глаза большим и указательным пальцами левой руки.

— Ради всего святого, парни, давайте не будем разыгрывать тут старых солдат, — ворчливо проговорил он. — Можете не рассказывать о том, что мы вместе прошли огонь, воду и медные трубы, или что вы там хотите сказать. Я знаю: вас это уже достало, и я вас не виню…

— Вонища, Айзек, — напрямик сказал Дэвид. — На нас уже на улице оглядываются, думают, мы какие-то бомжи.

Пока говорил Лубламай, старая конструкция неуверенно двигалась за его спиной. Затем чистильщик встал, голова его повернулась, линзы сфокусировались на двоих людях, стоявших руки в боки. Поколебавшись мгновение, он согнул неуклюжие металлические манипуляторы, неловко подражая позе людей.

Айзек показал на него:

— Смотрите, смотрите-ка на эту штуковину: совсем распоясалась! У нее вирус! Вы бы лучше выбросили ее на помойку, а то сама перепрограммируется; не пройдет и года, как ваш механический слуга начнет вступать с вами в экзистенциальные споры!

— Айзек, черт тебя побери, не увиливай от темы, — в раздражении сказал Дэвид, оглянувшись назад и пнув машину ногой так, что та опрокинулась. — Когда речь о причиняемых неудобствах, мы все имеем некоторую долю свободы, но это уже чересчур.

— Ладно! — Айзек вскинул руки и медленно огляделся вокруг. — Полагаю, я некоторым образом недооценил способности Лемюэля обтяпывать делишки, — сказал он печально.

Весь склад по периметру, вдоль всей длины приподнятой платформы, был плотно заставлен клетками с кричащими тварями. Стоял ужасный шум от гуляющего ветра, внезапных взмахов и трепетания крыльев, шлепков помета, но все перекрывал непрерывный истошный клекот плененных птиц. Голуби, воробьи и скворцы выражали свое отчаяние воркованием и призывными криками: поодиночке каждый из них был негромок, но они сливались в пронзительный, истошный вопль. Попугаи и канарейки перебивали птичий базар скрипучими взвизгами, от которых у Айзека мороз пробегал по коже. Гуси, куры и утки добавляли во всю эту какофонию оттенки деревенского скотного двора. Асписы с львиными мордочками летали вперед-назад в тесном пространстве клеток, с размаху ударяясь маленькими, как у ящерицы, телами о прутья курятников. Они зализывали раны крохотными язычками и ворчали, как рассерженные мыши. Огромные стеклянные контейнеры, наполненные мухами, пчелами, осами, мушками-однодневками, бабочками и летающими жуками, издавали живое агрессивное гудение. Летучие мыши висели вверх ногами и сверлили Айзека горящими маленькими глазками. Змеи-стрекозы трещали длинными элегантными крыльями и громко шипели.

Полы клеток были нечищены, и в нос бил резкий запах птичьего помета. Айзек заметил Искренность: та, вихляя, носилась туда-сюда по комнате, тряся полосатой головой. Дэвид проследил за взглядом Айзека.

— Вот! — вскричал он. — Видишь? Даже она не выносит этой вони.

— Ребята, — сказал Айзек, — я ценю вашу терпеливость, без шуток. Но ведь мы квиты, не так ли? Лаб, помнишь, ты проводил эксперименты с сонаром, и у тебя тут сидел чувак, который два дня подряд бил в барабаны?

— Айзек, но это длится уже почти неделю! Сколько еще терпеть? На самый худой конец хотя бы убери дерьмо!

Айзек посмотрел вниз, на рассерженные лица. Ребят, похоже, все порядком достало, подумал он. И быстро начал подыскивать компромиссное решение.

— Ладно, так и быть, — сказал он наконец, — я уберу сегодня же… обещаю. В лепешку разобьюсь, но сделаю… Сперва плотно возьмусь за самых крикливых. Приложу все усилия, чтобы избавиться от них за… пару недель, устроит? — сбивчиво закончил он.

Дэвид и Лубламай начали было возражать, но Айзек прервал их язвительные замечания:

— В следующем месяце я заплачу немного побольше за аренду! Идет?

Грубые возгласы тотчас же затихли. Оба смотрели на Айзека, прикидывая выгоду. Это были сотоварищи по науке, плохие парни из Барсучьей топи, свои в доску; но поскольку их источники средств к существованию были весьма ненадежными, то как только речь заходила о деньгах, места для сантиментов уже не оставалось. Зная это, Айзек постарался предотвратить любые попытки найти аргументы для дальнейшего торга. В конце концов, он же не может платить всю аренду целиком.

— А о какой сумме идет речь? — спросил Дэвид.

Айзек задумался.

— Две гинеи сверху?

Дэвид и Лубламай переглянулись. Это был широкий жест.

— Кроме того, — мимоходом заметил Айзек, — раз уж мы об этом заговорили, помощь мне бы не помешала. Я совершенно не умею обращаться с некоторыми из этих… э-э… научных объектов. Дэвид, ты, кажется, когда-то изучал орнитологию?

— Нет, — едко ответил Дэвид. — Я был всего лишь ассистентом человека, который ее изучал. Жуткая скучища. И перестань играть с нами в откровенность, Зак. Эти мерзкие твари вовсе не перестанут мне досаждать, если ты посвятишь меня в свои проекты… — Он засмеялся. — Ты что, записался на курс введения в теорию эмпатии или что-то вроде того?

Подшучивая, Дэвид уже поднимался по лестнице, а Лубламай шел за ним.

Дойдя до верха, Дэвид остановился и оглядел говорливых пленников.

— Черт тебя побери, Айзек! — улыбаясь, проговорил он. — Во сколько же тебе обошелся этот суповой набор?

— Мы с Лемюэлем еще не окончательно рассчитались, — сухо проговорил Айзек. — Но мой новый босс все уладит.

Лубламай стал рядом с Дэвидом на верхней ступеньке, махнул рукой в сторону нагромождения клеток, пестреющих в дальнем углу прохода.

— А там что?

— Там я храню экзотов, — сказал Айзек. — Асписов, леси-муху…

— Ты раздобыл леси-муху?! — воскликнул Лубламай.

Айзек кивнул и заулыбался.

— У меня совершенно нет желания ставить опыты на красивых тварях, — сказал он.

— Можно на нее взглянуть?

— Валяй, Луб. Она там, за клеткой с баткином.

Пока Лубламай пробирался между плотно стоящими ящиками, Дэвид живо оглядывался по сторонам.

— Так где тут у тебя проблемы с орнитологией? — спросил он, потирая руки.

— На столе. — Айзек указал на несчастного связанного голубя. — Что мне сделать, чтобы он перестал трепыхаться? Сначала мне нужно было посмотреть работу мускулов, но теперь я хочу сам подвигать его крыльями.

Дэвид в ступоре уставился на него, как на помешанного:

— Убей.

Айзек пожал плечами:

— Я пытался. Он никак не умирает.

— Едрена вошь… — криво улыбнулся Дэвид, подошел к столу и свернул голубю шею.

Айзек нарочито поморщился и показал массивные ладони.

— Просто они недостаточно ловкие для такой работы. У меня слишком неуклюжие руки, а чувства слишком нежные, — беспечно заявил он.

— Это точно, — скептически согласился Дэвид. — Ну, так над чем ты сейчас работаешь?

У Айзека тут же загорелись глаза.

— Над чем?.. — Он подошел к столу. — Мне страшно не повезло с гарудами в городе. Дошли слухи о паре гаруд, живущих на Кургане Святого Джаббера и в Сириаке, и я послал сообщение о том, что заплачу кучу денег за пару потраченных часов и несколько гелиоснимков. Но не получил никакого ответа. Я даже развесил в университете несколько объявлений с просьбой к студентам-гарудам, которые могут и желают ненадолго заглянуть сюда, но мои источники сообщили, что в этом году набора не было.

— Гаруды не умеют… мыслить абстрактно, — произнес Дэвид, подражая гнусавому голосу заводилы зловещей партии Три Пера, которая в прошлом году организовала разрушительные выступления в Барсучьей топи. Айзек вместе с Дэвидом и Дерхан пошли туда, чтобы помешать акции; они выкрикивали ругательства и швыряли гнилыми апельсинами в человека на трибуне, к удовольствию ксенийской уличной демонстрации.

Айзек задумчиво кашлянул.

— Это точно. Так что в любом случае, если только я не отправлюсь в Расплевы, у меня не будет возможности поработать с настоящим гарудой, поэтому я рассматриваю разнообразные механизмы полета, которые ты… м-м… видишь вокруг. Довольно забавные, надо признать.

Айзек перелопатил кипы чертежей, отобрав изображения крыльев зябликов и трупных мух. Он отвязал мертвого голубя и тщательно перенес движения его крыльев на бумагу с помощью циркуля. Он безмолвно указал на стену над столом. Она была покрыта аккуратно вычерченными крыльями. Укрупненные планы вращающегося плечевого сустава, упрощенные диаграммы сил, красиво заштрихованные наброски перьевого узора. Кроме того, тут были и гелиотипы дирижаблей, на которых темными чернилами нарисованы стрелки и пометки с вопросительными знаками. Присутствовали и эскизы безмозглых заградителей, и рисунки увеличенных до огромного размера осиных крыльев. Каждый был аккуратно подписан. Дэвид медленно переводил взгляд, рассматривая результаты многочасовой работы, сравнительного исследования механизмов полета.

— Не думаю, что мой клиент станет привередничать по поводу внешнего вида своих крыльев — и вообще чего бы то ни было, — как только ему удастся подняться в небо.

Дэвид и Лубламай уже знали о Ягареке. Айзек попросил, чтобы они держали язык за зубами. Он им доверял. Он все рассказал об увечном гаруде на тот случай, если Ягарек заявится, когда они будут на складе, хотя до сих пор бескрылому человеку-птице удавалось наносить мимолетные визиты в их отсутствие.

— А ты не думал о том, чтобы просто присобачить ему какие-нибудь крылья? — спросил Дэвид. — Ну, переделать его.

— Совершенно точно, это и есть главное направление моих поисков, но тут две проблемы. Первая: какие именно крылья? Мне придется сконструировать их. Вторая: ты знаешь хоть одного передельщика, который смог бы сделать это тайно? Лучший биочародей, которого я знаю, — презренный Вермишенк. Я пойду к нему на поклон, но только если окажусь в совершенном тупике… Так что пока я только прикидываю, пытаюсь определить размеры, формы, источник энергии того, что в принципе способно поднять его от земли. Если я вообще пойду по этому пути.

— Что ты имеешь в виду? Физическую магию?

— Ну, знаешь, ЕТП — мой старый конек… — Айзек улыбнулся и пожал плечами. — Боюсь, его спина слишком сильно изуродована, чтобы подвергать ее переделке, даже если удастся получить нужные крылья. Я думаю, нельзя ли скомбинировать два различных энергетических поля… Святой Джаббер! Дэвид, я не знаю. У меня есть зачатки идеи… — Он указал на небрежно подписанный рисунок треугольника.

— Айзек? — Крик Лубламая пронесся, перекрывая неослабевающие вопли и визги.

Айзек и Дэвид, вскинувшись, посмотрели на него. Лубламай бродил перед клетками с леси-мухой и парой золотых попугаев. Он стоял, указывая на штабель поменьше, состоявший из коробок, ящиков и сосудов.

— А это еще что такое?

— А, это мой детский сад, — крикнул Айзек с улыбкой. Он стал пробираться к Лубламаю, таща за собой Дэвида. — Я подумал, было бы интересно посмотреть, как происходит превращение существа, не умеющего летать, в создание летающее; поэтому я постарался раздобыть несколько образцов зародышей и младенцев.

Он остановился рядом со своей коллекцией. Лубламай заглядывал внутрь небольшого садка, в котором лежала кладка яиц ярко-синего цвета.

— Не знаю, что из них получится, — сказал Айзек. — Надеюсь, что-нибудь красивое.

Садок находился на вершине груды подобных ему коробок, открытых спереди, в каждой из которой помещалось свитое неумелой рукой гнездышко; в нем лежало от одного до четырех яиц. Некоторые имели удивительную расцветку, другие были просто коричневато-оливковыми. Небольшая трубка извивами проходила позади садков и исчезала где-то за оградой в бойлере, стоящем внизу. Айзек слегка пнул бойлер ногой.

— Думаю, им нравится, когда потеплее… — пробормотал он. — Хотя не уверен…

Лубламай наклонился, чтобы заглянуть в стеклянное окошко на передней панели одного из резервуаров.

— Ух ты! — воскликнул он в удивлении. — Чувствую себя, как будто снова мальчишкой стал! Меняю на шесть стеклянных шариков.

Дно резервуара кишело маленькими извивающимися зелеными гусеницами. Они жадно и методично вгрызались в листья, беспорядочно раскиданные вокруг них. Черенки листьев переплетались с зелеными тельцами.

— Да, это довольно интересно. Не сегодня-завтра они превратятся в коконы, а потом я буду беспощадно вскрывать их ножом на различных стадиях, чтобы посмотреть, как они превращаются в бабочек.

— Жизнь — жестокий лаборант, — прошептал Лубламай, разглядывая содержимое резервуара. — Какими еще гадами ты разжился?

— Есть кучка личинок мясной мухи. Их легко кормить. Искренность, вероятно, раздражает именно их запах. — Айзек рассмеялся. — Есть еще несколько личинок, которые обещают стать бабочками и мотыльками; есть ужасно агрессивные твари, которые, как мне говорили, живут в воде и превращаются в дамасских мушек, они здесь… — Айзек указал на бак с грязной водой. — А вот, — хвастливо сказал он, подходя к небольшой решетчатой клетке, — нечто весьма необычное… — И щелкнул большим пальцем по контейнеру.

Дэвид и Лубламай столпились за его спиной. Они смотрели, раскрыв рты.

— О, вот это действительно великолепно… — разглядев, пробормотал Дэвид.

— Что это такое? — шепнул Лубламай.

Айзек взглянул через их головы на свою любимую гусеницу:

— Откровенно говоря, друзья мои, ни фига я о ней не знаю. Кроме того, что она большая, красивая и не слишком довольна своим положением.

Личинка слепо мотала толстой головой. По крайней мере четырех дюймов в длину и в дюйм толщиной, она вяло передвигалась по своей проволочной тюрьме; ее пухлое трубкоподобное тело беспорядочно испещрили яркие пятна. Из хвоста торчали острые щетинки. Кроме нее в клетке находились побуревшие листья латука, мелко нарезанное мясо, кусочки фруктов, полоски бумаги.

— Чем я только не пытался кормить эту тварь. Подсовывал ей все травки и растения, какие только существуют, но она ничего не ест. Тогда я дал рыбу, фрукты, печенье, хлеб, мясо, бумагу, клей, вату, шелк… а она только беспорядочно копошится, голодная, и укоризненно на меня глядит.

Айзек наклонился, просунув голову между головами Дэвида и Лубламая.

— Ясное дело: она хочет есть, — сказал он. — Ее цвет тускнеет, что само по себе тревожно, и с точки зрения эстетики, и с точки зрения физиологии… Я просто в растерянности. Боюсь, эта красотка так и будет лежать тут и умирать прямо у меня на глазах.

— Откуда ты ее взял? — спросил Дэвид.

— Да ты же знаешь, как такие дела делаются, — хмыкнул Айзек. — Мне она досталась от одного типа, который купил ее у женщины, которая в свою очередь… и так далее. Понятия не имею, откуда она родом.

— Ты не собираешься ее препарировать?

— Нет, черт возьми. Если она доживет до окукливания, в чем я — увы — сильно сомневаюсь, будет ужасно интересно посмотреть, что из нее получится. Я даже, может быть, передам ее Научному музею. Ты же знаешь, у меня развито гражданское чувство… Так что в любом случае от этой твари будет мало толку для моих исследований. Я даже не могу заставить ее поесть, она сама завершит метаморфоз, сама полетит. Так что все, что вы видите вокруг… — он раскинул руки, словно пытаясь обнять комнату, — это вода, льющаяся на мою антигравитационную мельницу. А эта маленькая чудачка… — указал он на вялую гусеницу, — мой вклад в науку.

Он широко улыбнулся.

Снизу раздался скрип. Кто-то открывал дверь. Все трое осторожно подобрались к краю лестницы прохода и глянули вниз, ожидая увидеть там гаруду Ягарека, прячущего под плащом фальшивые крылья.

Снизу на них смотрела Лин.

Дэвид и Лубламай, смутившись, отпрянули. Их удивило, что Айзек ответил на приветствие с неожиданным раздражением. Они предпочли отвернуться.

Айзек стремительно сбежал по ступенькам.

— Лин! — заорал он. — Рад тебя видеть. — Подойдя к ней вплотную, он заговорил тише: — Солнце мое, что ты здесь делаешь? Я думал, мы встретимся позже.

Тут он заметил, что сяжки ее печально затрепетали, и попытался унять свое нервное раздражение. Ясно, что Лубламай с Дэвидом уже поняли, что происходит, — они давно его знали. Айзек не сомневался, что из его уклончивых намеков на свою любовную жизнь они составили достаточно близкую к правде картину. Но здесь не Салакусские поля. Здесь они слишком близко от дома. Здесь он рискует своей репутацией.

Похоже, Лин действительно была несчастна.

«Послушай, — быстро зажестикулировала она, — хочу, чтобы ты пошел со мной, не говори нет. Соскучилась по тебе. Устала. Трудная работа. Прости, что пришла сюда. Надо было тебя увидеть».

Айзек почувствовал, как в нем борются гнев и сочувствие.

«Опасный прецедент, — подумал он. — Святой Джаббер!»

— Подожди, — шепнул он. — Дай мне минутку.

Он поскакал вверх по лестнице.

— Лаб, Дэвид, совсем забыл: сегодня вечером мне надо встретиться с друзьями, поэтому за мной пришли. Обещаю, завтра я уберу своих мелких мерзавцев. Честное слово. Я их всех покормил, на всякий случай…

Глаза его бегали.

— Ладно, — сказал Дэвид. — Желаем тебе удачно провести вечер.

Лубламай помахал на прощание.

— Спасибо, — с трудом выговорил Айзек, оглядываясь по сторонам. — Если Ягарек вернется… м-м-м…

Он понял, что сказать ему нечего. Сгреб со стола блокнот и, не оглядываясь, бросился вниз по лестнице. Лубламай и Дэвид старательно не смотрели ему вслед.

Он, словно ураган, увлек за собой Лин, которая, беспомощно шатаясь, выбежала за ним на темную улицу. Только когда они покинули склад, Айзек посмотрел на Лин более внимательно и почувствовал, как его раздражение сильно умерилось. Он увидел, насколько она измучена и подавлена.

Мгновение поколебавшись, Айзек взял ее за руку. Он незаметно положил свой блокнот в ее сумочку и защелкнул замок.

— Давай проведем этот вечер вместе, — шепнул он.

Она кивнула и, быстро прильнув головотуловищем к нему, крепко обняла.

Объятия длились недолго — Айзек и Лин боялись, что их заметят. Они медленным шагом, как ходят влюбленные, пошли к станции Контрабандной, из осторожности сохраняя между собой дистанцию в несколько футов.

Глава 12

Если в особняки Плитнякового холма или поймы Ржавчины проберется убийца, станет ли милиция тратить на него свое время и силы? Нет, конечно! Охота на Джека-Полмолитвы это подтверждает! Более того, когда в Дымной излучине объявляется этот маньяк, ничего не происходит! На прошлой неделе из Вара была выловлена еще одна жертва с выколотыми глазами, в результате чего число убитых достигло пяти, — а от громил в синей форме, что сидят в Штыре, мы не услышали ни единого слова. Мы говорим: для богатых — один закон, для бедных — другой!

По всему Нью-Кробюзону появились афиши, требующие «ваш голос» — если, по счастью, у вас таковой имеется! Рудгуттеровское Жирное Солнце рвет и мечет, «Наконец мы прозрели» разражается туманными речами, Инакая Тенденция выливает потоки лжи на угнетенных ксениев, а отбросы человечества Три Пера брызжут ядом. Имея перед собой столь жалкий «выбор» в лице этого сброда, «Буйный бродяга» призывает всех, кто желает «победить» в голосовании, испортить свои избирательные бюллетени! Создадим партию низов и обличим циничный заговор Избирательной Лотереи. Мы говорим: выборы для всех, выберем перемены!

После жестокого урезания заработной платы портовой администрацией в Паутинном дереве портовые грузчики-водяные обсуждают возможную забастовочную акцию. Однако гильдия людей-докеров осудила их действия. «ББ» говорит: мы за создание всерасового союза против заправил бизнеса!

Увидев вошедшую в вагон пару, Дерхан оторвалась от чтения. Незаметно и как бы небрежно она сложила «Буйного бродягу» и спрятала газету в сумочку.

Она сидела в переднем конце вагона, лицом против движения, так что могла видеть своих немногочисленных попутчиков; при этом они не замечали, что за ними наблюдают. Двое только что вошедших молодых людей покачнулись, едва поезд отправился с узловой станции Седим, и поспешили сесть. Одеты они были просто, но со вкусом, что отличало их от большинства едущих в Собачье болото. Дерхан определила их как верулинских миссионеров, студентов университета, находящегося вверх по этой же ветке, в Ладмиде, — которые благочестиво и лицемерно спускались в Собачье болото, дабы наставить на путь истинный души бедняков. Она мысленно усмехнулась, вынимая зеркальце.

Еще раз оглядевшись по сторонам, удостовериться, что за ней никто не наблюдает, Дерхан критически посмотрела на свое лицо. Она тщательно поправила белую шевелюру и ощупала резиновый рубец, дабы убедиться, что он прочно приклеен. Одета в старье, никаких денег, чтобы не привлекать внимания в Болоте; однако платье ее было не настолько неряшливым, чтобы вызвать бурное неодобрение со стороны попутчиков в Вороне, откуда она начала свой путь.

На коленях ее лежал блокнот. Во время поездки она успела набросать вчерне материал о конкурсе на приз Шинтакоста, для «Маяка». Она собиралась написать забавную, но вместе с тем серьезную статью с упором на политику и список членов жюри.

Она внимательно перечла бесцветное начало статьи и вздохнула. «Сейчас, — решила она, — еще не время».

Дерхан повернулась налево и стала смотреть в окно на город. На этом участке Правой линии между Ладмидом и промышленной зоной на юго-востоке Нью-Кробюзона поезда проходили почти по самому фронту борьбы между городом и небом. Милицейские башни в Барсучьей топи, на Страке и дальше в Мушиной стороне и Шеке, как иглы, протыкали ковер из крыш. Поезда Южной линии шли на юг, на противоположный берег Большого Вара.

Отбеленные временем Ребра вырастали из земли по обе стороны от рельс, нависая над вагонами. Дым и сажа клубились в воздухе, так что казалось, поезд плывет по волнам смога. Заводской шум становился все слышнее. Проезжая через Сантер, поезд летел сквозь скопления далеко отстоящих друг от друга громадных труб, похожих на сожженные молнией деревья. Эхова трясина представляла собой пустынную промзону к востоку от центра города.

«Где-то там внизу, чуть к югу, — думала Дерхан, — сейчас, наверное, собирается пикет водяных. Удачи вам, братья».

Поезд повернул, и сила тяжести потянула ее в сторону запада. Поезд внезапно сошел с линии Паутинное дерево и взял курс на восток, ускоряя ход, чтобы перескочить через реку.

Едва поезд повернул, в Паутинном дереве завиднелись мачты парусных кораблей. Они мягко покачивались на воде. Дерхан на мгновение увидела зарифленные паруса, массивные лопасти, жерла дымовых труб, а также возбужденных, крепко взнузданных морских вирмов на торговых судах из Миршока, Шанкелла и Гнурр-Кетта. Вода бурлила от погружных барж, выдолбленных из громадных морских раковин. Поезд описал дугу, и Дерхан снова отвернулась.

За крышами домов на юге стал виден простор Большого Вара, усыпанного корабликами. Согласно сохранившимся с незапамятных времен указам, большегрузные отечественные и любые иностранные суда останавливали в полумиле вниз по течению от места слияния Ржавчины и Вара. Корабли скапливались по ту сторону Страка, в доках. Вдоль северного берега Большого Вара на полторы мили, а может и больше, протянулись скопления портовых кранов, беспрестанно нагружающих и разгружающих баржи, крутящихся подобно гигантским птицам, кормящим своих птенцов. Толпы барж и буксиров перетаскивали транзитные грузы вверх по реке к Дымной излучине, Большой петле и трущобным фабрикам Ручейной стороны; они волочили ящики вдоль нью-кробюзонских каналов, доставляя их мелким франчайзерам и обанкротившимся мастерским, пробираясь через водные лабиринты, словно лабораторные крысы.

В глиняных берегах Паутинного дерева и Эховой трясины были выдолблены огромные квадратные дыры доков и резервуаров, гигантские водные карманы, вдававшиеся внутрь города, связанные с рекой глубокими каналами, в которых толпились корабли.

Однажды уже была попытка создать доки, подобные Паутинному дереву, в Худой стороне. Дерхан видела, что от них осталось. Три громадные зловонные котловины, наполненные малярийной слизью, берега которых были завалены полусгнившими обломками стен и исковерканными балками.

Грохот рельсов под железными колесами внезапно изменился, когда паровая машина, тяжело переваливаясь, покатилась по огромным развалинам Ячменного моста. Поезд слегка вилял из стороны в сторону, замедляя ход на вздыбленных рельсах, словно с брезгливостью приподнимаясь над Собачьим болотом.

Несколько серых зданий с крошащимися прогнившими бетонными стенами вздымались над улицами, как сорные травы над канавой. Многие из них остались недостроенными, железная арматура торчала в разные стороны над призрачными крышами, ржавея, сочась влажной испариной дождя, пятная стены домов. Вирмы кружили, словно вороны над падалью, над этими монолитами, незаконно поселяясь на верхних этажах и загаживая соседние крыши пометом. Под городом были вырыты тоннели, сетью протянувшиеся меж развалин, сточных труб и катакомб в недрах Нью-Кробюзона. Однажды прислоненные к стенам лестницы на следующий день оказывались уже приколоченными намертво, затем их укрепляли, а через неделю они уже превращались в лестничные клетки, ведущие на новый этаж, рискованно перекинувшийся между двумя полуобвалившимися крышами. Куда ни глянь, видны лежащие, бегущие или дерущиеся на крышах жители.

Зловоние Болота просачивалось в замедляющий ход вагон.

Как обычно, на выходе со станции никто не проверил у нее билет. Если бы не страх перед далеко идущими последствиями разоблачения, сколь ни мала такая возможность, Дерхан не заплатила бы за проезд. Она бросила билет на скамью и вышла из вагона.

Двери станции Собачье болото были всегда открыты. Они заржавели в этом положении, а обвивший их плющ плотно привязал створки к стенам. Дерхан вышла в кричащую зловонную толпу на улице Серебряная спина. Вдоль стен были разбросаны тачки, склизкие от плесени и вязкой гнили. Дерхан повернула и углубилась в трущобные кварталы. Ее окружал непрерывный визгливый гомон, напоминавший вакханалию. В большинстве случаев предлагались съестные товары — некоторые, как ни удивительно, весьма приличного качества.

— Лу-у-ук! Покупайте отличный лу-у-ук!

— Пампушки! Не проходите мимо, пампушки!

— Горячий бульон!

На каждом углу запросто предлагались и другие товары и услуги.

Жалкие осипшие шлюхи собирались кучками. Грязные нижние юбки, вульгарные оборочки из ворованного шелка, размалеванные белилами и румянами лица с замазанными синяками и кровоподтеками. Они хохотали, открывая беззубые рты, и втягивали носом тонкие дорожки шазбы, разбавленной сажей и крысиным ядом. Некоторые из них были еще совсем детьми, играющими в бумажные куколки и деревянные колечки, пока их никто не видит, а как только мимо проходил мужчина, похотливо надувавшими губки и высовывающими язычок.

Публика на улицах Собачьего болота состояла из самого что ни на есть презренного отребья. В поисках навязчивого декадентского, фетишистского разврата и плотских извращений знатоки шли в другие места, в район красных фонарей между Вороном и Каминным вертелом. В Собачьем болоте предлагались самые быстрые, самые простые и самые дешевые способы расслабиться. Здешние клиенты были людьми такими же бедными, грязными и больными, как и сами проститутки.

У входов в клубы, которые уже изрыгали из себя напившихся до коматозного состояния алкашей, вышибалами служили заводские переделанные. Они грозно переминались на своих копытах, подошвах или толстых ногах, выставив перед собой когтистые металлические лапы. Грубые лица их были суровыми. Глаза прищуривались, когда уши слышали насмешку со стороны любого прохожего. Но переделанные покорно сносили плевки в лицо, боясь потерять работу. Их страх можно было понять: по левую сторону от Дерхан ниже железной дороги зияла огромная сводчатая пещера. Из мрака доносился зловонный дух дерьма и горелого масла, слышались механический лязг и человеческие вопли: это переделанные подыхали в изнуренной, пьяной, вонючей толчее.

По улицам кое-где шатались старые, едва ковыляющие создания, неуклюже пытаясь увернуться от камней и комков грязи, которыми швыряли в них уличные мальчишки. Все стены были исписаны. Грубые стишки и непристойные рисунки перемежались лозунгами из «Буйного бродяги» и тревожными стихами:

«Полмолитвы уже здесь!»

«Долой Лотерею!»

«Вар и Ржавчину, как ноги раскинув,/Столица ждет своего любовника,/Потому что сейчас ее насилует вслепую/ Тот хер, что зовется Правительством!»

Даже церковь не пощадили. Сердитые монахи-верулинцы стояли вокруг своей святыни, соскребая со стен порнографическую мазню.

В толпе иногда попадались и ксении. Некоторые из них были встревожены, в особенности немногочисленные хепри. Другие смеялись, шутили и перекидывались бранными словечками со своими соседями. На углу один кактус яростно спорил с водяным, а вокруг толпился народ, в основном люди, подначивая препиравшихся.

Дети свистели и кричали вслед Дерхан, клянчили монеты, когда она проходила мимо. Она не обращала на них внимания, не прижимала к себе сумку, чтобы не выглядеть как потенциальная жертва. Она напористо шла вперед, в самое сердце Собачьего болота.

Окружающие стены внезапно смыкались над ее головой, когда она входила под шаткие своды мостов и перекинутых над улицей самопальных этажей, словно слепленных из сгустков грязи. Под их сенью воздух был пронизан зловещим капаньем и скрипом. За ее спиной раздалось какое-то гиканье, и Дерхан почувствовала на шее холодок: это какой-то вирм акробатически нырнул в короткий тоннель и с безумным хохотом снова взмыл в небеса. Когда он задел ее, она споткнулась и прижалась к стене, присоединив свой вопль к бранному хору, несшемуся вслед вирму.

Дома, мимо которых она шла, были словно выстроены по абсолютно иным правилам, нежели остальные городские строения. В них не было никакой функциональности. Казалось, Собачье болото возникло в результате некой борьбы, в которой интересы здешних жителей совершенно не учитывались. Сделанные из кирпича, дерева и крошащегося бетона узлы и клетушки разрастались, как сорняки, заполоняя все вокруг, словно злокачественная опухоль.

Дерхан свернула в глухой переулок из замшелого кирпича и огляделась. В дальнем конце улочки стояла переделанная лошадь, ее задние ноги представляли собой огромные поршневые насосы. Позади нее притулилась к стене крытая телега. Любой из околачивавшихся поблизости мертвоглазых типов мог оказаться милицейским доносчиком. Но ей придется пойти на риск.

Она обогнула телегу и подошла к ней сзади. Возле стены был сооружен небольшой загончик, куда из телеги выгрузили шесть свиней. Двое мужчин комично носились кругами по этому тесному пространству, пытаясь их поймать. Свиньи с визгом бегали от них, как дети. Выходом из загона служило полукруглое отверстие примерно в четыре фута высотой, проделанное в стене на уровне земли. Заглянув в этот проем, Дерхан увидела зловонную нору, уходившую на десять футов вглубь, едва освещенную мерцающим неверным светом газовых рожков. Из этой полутьмы доносился какой-то гул, виднелись красные отблески. Внизу сновали какие-то фигуры, сгибавшиеся пополам под тяжестью промокших грузов, словно души грешников в мрачном аду.

Дерхан повернула налево, в бездверный проем, за которым крутая лестница вела к подземной скотобойне.

Адская энергия здешних мест превращала весеннее тепло в невыносимый жар. Обливаясь потом, Дерхан пробиралась мимо раскачивающихся туш, мимо потеков свернувшейся крови. В глубине комнаты под потолком на подвесном рельсе безжалостным конвейером медленно проезжали тяжелые мясные крюки, исчезавшие затем в темных недрах мортуария.

Казалось, даже отблески света, игравшие на лезвиях ножей, были окрашены в мрачно-багровые тона. Дерхан держала у носа и рта горячий поссет, стараясь не сблевать от тяжелого запаха протухшей крови и теплого мяса.

В дальнем конце комнаты она увидела трех мужчин, собравшихся под открытым сводом, который она видела с улицы. В этом темном зловонном месте дневной свет и воздух Собачьего болота сочились сверху белесой известью.

Вдруг, словно по сигналу, трое мясников отошли в сторону. Свинари в загоне наконец поймали одно из животных и теперь под нарастающие брань, хрюканье и испуганный визг пытались зашвырнуть огромную тушу в отверстие. Свинья визжала, не желая идти в темноту. Она окоченела от ужаса, несясь навстречу ожидавшему ее лезвию топора.

Когда полупарализованные ножки свиноматки ударились о каменные плиты, скользкие от крови и дерьма, послышался тошнотворный треск ломающихся костей. Свинья рухнула на окровавленные переломанные ноги с торчащими из них осколками, отчаянно дергаясь и сипло визжа, не в силах ни убежать, ни бороться. Трое людей привычно подошли к животному. Один навалился сверху — на случай, если она станет изворачиваться, другой, взявшись за обвислые уши, оттянул назад ее голову. Третий молниеносным движением вскрыл ей горло.

Потоки густой крови быстро заглушили крики свиньи. Мужчины бросили огромное трепещущее тело на пустой стол, к которому была прислонена ржавая пила. Один из мужчин заметил Дерхан и толкнул локтем другого.

— Эгей, Бен, а ты темная лошадка, приятель! Это же твоя подружка! — добродушно воскликнул он достаточно громко, чтобы Дерхан услышала.

Человек, к которому он обращался, обернулся и помахал ей рукой.

— Пять минут, — крикнул он.

Дерхан кивнула. Она сглотнула наполнившие горло черную желчь и блевотину — поссет уже не помогал.

А обезумевшие от ужаса толстые свиньи все падали и падали из стенного проема в бьющееся живое месиво, их ноги неестественно подгибались к животам, им вспарывали глотки, и кровь лилась на старые деревянные столы. Отовсюду свисали языки и лоскуты порванной кожи, с которых капала кровь. Проделанные в полу бойни канавки были полны, и грязная багровая жижа переливалась через край, обтекая ведра, наполненные потрохами.

Наконец была забита последняя свинья. Измученные палачи качались от усталости, все в испарине и крови. Они перекинулись несколькими словами, хрипло посмеялись, а затем тот, которого звали Бен, отвернулся от своих товарищей и подошел к Дерхан. Двое других за его спиной разрубили первую тушу и вывалили внутренности в огромную лохань.

— Ди, — спокойно сказал Флекс, — я тебе рад, но целовать не стану.

Он указал на свою промокшую одежду и окровавленное лицо.

— Благодарю, — ответила она. — Мы можем выйти отсюда?

Нагнув головы, они прошли под неровно двигающимися мясными крюками и направились к темному выходу. Затем поднялись по лестнице в цокольный этаж. По мере того как синевато-серые тона неба все больше просвечивали сквозь грязные потолочные окна узкого коридора, свет в помещении становился не таким мертвенным.

Бенджамин и Дерхан свернули в комнату без окон, заполненную бочками, насосами и разбросанными ведрами. За дверью висело несколько грубых халатов. Дерхан молча смотрела, как Бен снимает свою изгаженную одежду и бросает ее в ведро с водой и моющим порошком. Он почесался и с наслаждением потянулся, затем мощно накачал в бочку воды. Его обнаженное тело было все в потеках вязкой крови, как у новорожденного. Он насыпал немного порошка под брызжущую струю из насоса и помешал холодную воду, чтобы взбить пену.

— Твои приятели с большим пониманием относятся к тому, что ты вот так просто уходишь перепихнуться, да? — тихо заметила Дерхан. — Что ты им сказал? Что я похитила твое сердце, а ты мое, или что у нас с тобой чисто деловые отношения?

Бенджамин подавил смешок. Он заговорил с сильным «болотным» акцентом, разительно отличавшимся от аристократического выговора Дерхан.

— Ну я же сверхурочно работал. И предупреждал их о твоем приходе. Они знают только, что ты девчонка, которая влюблена в меня, а я влюблен в тебя. Да, пока не забыл: этот парик — просто чудо. — Он криво усмехнулся. — Очень тебе идет, Ди. Ты в нем неотразима.

Он забрался в бочку, враз покрывшись мурашками. На поверхности воды осталась густая кровавая пена. Запекшаяся кровь и въевшаяся грязь медленно сползали с его кожи. Он на минуту закрыл глаза.

— Я быстро, Ди, честное слово, — прошептал он.

— Не торопись, — ответила она.

Голова его исчезла в мыльных пузырьках, на поверхности же остались завитки жидких волос, которые вскоре тоже утонули. На мгновение он задержал дыхание, а затем начал яростно тереть под водой свое тело, то привставая, чтобы набрать воздуха, то снова погружаясь целиком.

Дерхан наполнила водой ведро и встала позади бочки. Когда Бен окончательно вынырнул, она медленно окатила его голову, смывая последние следы мыла и крови.

— О-о-о, как хорошо! — пробормотал он. — Пожалуйста, еще.

Дерхан снова облила его водой.

Наконец он вышел из своей ванны, которая выглядела теперь как после кровавой резни. Слил отвратительные остатки в приколоченный к полу желоб. Было слышно, как грязная вода зажурчала где-то за стенкой.

Бенджамин облачился в грубый халат.

— Ну что, приступим к делу, любовь моя? — подмигнул он ей.

— Жду ваших указаний, сударь, — ответила она.

Они вышли из мойки. В конце коридора, освещаемая лучами, проникающими через потолочное окно, находилась комнатка, в которой Бенджамин спал. Войдя, он закрыл дверь на ключ. Комната была похожа на колодец: в высоту гораздо больше, чем в ширину. В квадрате потолка находилось грязное окошко. Дерхан и Бенджамин перешагнули через тонкий матрас и подошли к старому платяному шкафу — антикварной реликвии, чья обветшалая пышность разительно не сочеталась с трущобным окружением.

Бенджамин запустил руку в шкаф и вывалил несколько засаленных рубах. Он просунул руку в отверстия, специально просверленные в деревянной спинке шкафа, и, слегка покряхтев, снял ее, осторожно наклонил, положил на пол.

Дерхан заглянула в небольшой кирпичный проем, открытый Бенджамином, в то время как он нашарил на полке шкафа спичечный коробок и свечку. Чиркнув спичкой, он зажег свечу, прикрывая ее от холодного ветра, который струился из потайной комнаты. Затем вошел в проем и осветил редакцию «Буйного бродяги».

Дерхан и Бенджамин зажгли газовые лампы. Комната казалась огромной, особенно по сравнению с примыкавшей к ней спальней. Воздух внутри был тяжелым, застоявшимся. Никакого естественного освещения. Высоко наверху виднелись очертания светового люка, но стекло было закрашено черным.

По комнате были расставлены полуразвалившиеся стулья и пара письменных столов, ломящихся под тяжестью бумаг, ножниц и печатных машинок. На одном из стульев сидела отключенная конструкция с потухшими глазами. Одна нога была сломана и оторвана, из нее высыпались медные проволочки и осколки стекла. Стены были заклеены афишами. По периметру комната была завалена пачками гниющих номеров «Буйного бродяги». У отсыревшей стены стоял печатный пресс — железная махина вся в копоти и краске.

Бенджамин сел за самый большой стол и подтащил к себе ближний стул. Он закурил тонкую длинную сигарку. Тлела она медленно, но чадила нещадно. Дерхан тоже закурила. Она ткнула пальцем в конструкцию.

— Как поживает наш старикашка? — спросила она.

— Чертовски шумит, его нельзя включать днем. Мне приходится ждать, пока все не уйдут. Но и пресс гремит дай боже, так что все равно. Раз в две недели он всю ночь без устали крутит, и крутит, и крутит это проклятое колесо. Я только подбрасываю ему уголька в топку, показываю, что надо делать, а сам иду давить подушку.

— А как дела с новым номером?

Бенджамин и указал на перевязанную стопку газет под своим стулом.

— Неплохо. Надо бы еще немного допечатать. Мы тиснули заметочку о твоем переделанном из цирка уродов.

Дерхан махнула рукой:

— Это все ерунда.

— Нет, но это… знаешь… это хлестко… Выборы не за горами. «Лотерею на мыло!», выражаясь менее резко. — Он усмехнулся. — Знаю, это почти то же самое, что и в предыдущем номере, но сейчас время такое.

— В этом году ты не стал счастливым победителем? — спросила Дерхан.

— Ага. Мне только один раз в жизни повезло, много лет назад. Я помчался на выборы, гордо сжимая в руке свой призовой бюллетень, и проголосовал за «Наконец мы прозрели». Юношеский порыв. — Бен хохотнул. — Ты ведь тоже не можешь стать избирателем автоматически, верно?

— Еще чего, Бенджамин, откуда у меня столько денег! Да если б и были, я лучше бы истратила на «Бэ-бэ». Нет, в этом году я тоже не выиграла.

Бенджамин разрезал бечевку на пачке газет и сунул Дерхан несколько экземпляров. Она взяла верхний и взглянула на первую полосу. Каждый номер представлял собой одинарный лист, сложенный вчетверо. Шрифт первой полосы мало чем отличался от того, которым пользовались «Маяк», «Раздор» или любое другое легальное печатное издание Нью-Кробюзона. Однако внутри «Буйный бродяга» был буквально испещрен заметками, лозунгами и призывами, набранными мелким шрифтом. Выглядело не очень красиво, зато действовало эффективно.

Дерхан достала три шекеля и сунула их Бенджамину. Тот взял, пробормотав «спасибо», и положил деньги в жестяную банку, стоявшую на столе.

— Как с остальными? — спросила Дерхан.

— Примерно через час я встречаюсь с двумя в пивной, другие подойдут сегодня вечером, попозже, и завтра.

В неустойчивой, жестокой, безыскусной и репрессивной политической обстановке Нью-Кробюзона элементарная осторожность требовала, чтобы пишущие для «Буйного бродяги» без самой крайней необходимости не встречались друг с другом. Таким образом сводилась к минимуму вероятность, что в организацию проникнет милицейский агент. Бенджамин был единственным в постоянно меняющейся редакции, которого знали все и который знал всех.

На полу возле своего стула Дерхан заметила стопку грубо отпечатанных листовок. Они были выпущены дружественным «Буйному бродяге» сообществом бунтарей — то ли товарищами, то ли соперниками.

— Что-нибудь стоящее? — указала она на стопку.

Бенджамин пожал плечами:

— На этой неделе они выпустили кое-что. Увесистую пульку отлили в «Кузнице» про рудгуттеровские делишки с судоходными компаниями. Я даже, пожалуй, пошлю кого-нибудь все разнюхать. Впрочем, на этом много не заработаешь.

— А мне ты что хочешь поручить?

— Ну… — Бенджамин полистал бумаги, заглянул в свои записи. — Можешь просто послушать, что говорят о забастовке докеров… Узнай общественное мнение, постарайся получить несколько положительных ответов, запиши какие-нибудь цитаты, сама знаешь, что надо делать. А как насчет пятисот слов по поводу истории с Избирательной лотереей?

Дерхан кивнула.

— Что еще у нас на очереди? — спросила она.

Бенджамин пожевал губами.

— Ходят слухи, что у Рудгуттера какая-то болезнь, средства лечения весьма подозрительные. Вот что я хотел бы выведать, но ты можешь возразить, что эти слухи прошли через черт знает сколько рук. И все-таки держи ухо востро. Есть и еще кое-что в этом плане… пока приблизительное, но интересное. Я сейчас веду переговоры с неким лицом, у которого будто бы есть контакт с кем-то, кто хочет настучать про связи между парламентом и организованной преступностью.

Дерхан медленно и уважительно покивала:

— Звучит весьма заманчиво. А о чем речь? Наркотики? Проституция?

— Да блин, ясно как день, что Рудгуттер по уши замешан в каждой политической взятке, которую ты только можешь себе представить. Да и все они. Прокручивай себе товары, огребай выручку, держи на коротком поводке милицию, чтобы потом отмывать своих заказчиков и плодить новых переделанных или рабов-рудокопов для копей Стрелолиста, набивай тюрьмы до отказа… Здорово, правда? Не знаю, что именно у этих юнцов на уме, они ужасно рассержены и, по всей видимости, готовы наделать глупостей. Но ты же меня знаешь, Ди. Все должно идти потихоньку, постепенно. — Он подмигнул ей. — Глупостей я не допущу.

— Внеси меня в свой список, пожалуйста, — попросила Дерхан.

Бенджамин согласно кивнул.

Дерхан уложила газеты в сумку, спрятав их под разными ненужными бумажками. Встала.

— Ладно, задание понятно. Кстати, те три шекеля выручены от продажи четырнадцати экземпляров «Бэ-бэ».

— Неплохие бабки. — Бенджамин среди прочих бумаг на своем столе отыскал специальную тетрадь, в которой вел бухгалтерию.

Он встал и вывел Дерхан через дверь и шкаф. В крохотной спальне она подождала, пока он выключит свет в типографии.

— А Грим-как-бишь-его по-прежнему покупает? — спросил он. — Тот ученый старикашка?

— Да. Он весьма мил.

— На днях слышал о нем смешную историю, — сказал Бенджамин, появляясь в проеме шкафа и вытирая замасленные руки тряпкой. — Что он скупает всяких пташек.

— Да, он проводит какой-то там эксперимент. Ты что, Бенджамин, слушал россказни бандюг? — Дерхан усмехнулась. — Он собирает крылья. Думаю, для него дело принципа никогда ничего не покупать официально, если можно сделать это по тайным каналам.

Бенджамин понимающе кивнул:

— Этот парень горазд на такие штуки. — Он возился в шкафу, ставя деревянную загородку на место. Прочно закрепив ее, повернулся к Дерхан. — Ладно, — сказал он. — Нам пора входить в роль.

Дерхан коротко кивнула и немного растрепала свой белый парик. Развязала замысловатые шнурки на туфлях. Бенджамин выпростал из штанов рубашку. Затем задержал дыхание и помахал руками. Лицо его побагровело; он с шумом выдохнул и покосился на Дерхан.

— Давай, — умоляюще сказал он, — прикинься утомленной. А то как же моя репутация? Тебе надо выглядеть хоть чуточку усталой…

Она улыбнулась ему и, вздохнув, потерла лицо и глаза.

— О-о-о, господин Би, — издевательски пропищала она, — вы самый лучший из всех, кого я знала!

— Так-то лучше… — пробормотал он, подмигнув.

Они отперли дверь и вышли в коридор. Их приготовления оказались напрасны. В коридоре никого не было.

Откуда-то из глубины доносился шум больших мясорубок.

Глава 13

Проснувшись голова к голове с Айзеком, Лин еще долго неотрывно смотрела на него. Ее сяжки трепетали от его дыхания. Как давно, думалось ей, она не имела удовольствия видеть его таким.

Она осторожно повернулась на бок и погладила Айзека. Тот что-то пробормотал и закрыл рот. Его губы опадали и вздымались. Лин провела руками по его телу.

Она была довольна собой, довольна и горда тем, что удалось сделать прошлым вечером. Ей было плохо и одиноко, но, рискуя рассердить Айзека, она все же пришла непрошеной в его район. И тем не менее ей удалось провести вечер не зря.

Лин вовсе не собиралась вызывать у Айзека сочувствие к себе, однако гнев его улетучился слишком быстро, чтобы на это как-то повлияло ее поведение. Со смутным чувством удовлетворения она осознала: у нее действительно был измученный и подавленный вид, и не надо было убеждать Айзека в том, что она нуждается в его нежном участии. Он понимал ее волнения по одному движению ее головотуловища.

В попытках Айзека скрыть любовную связь была одна положительная сторона. Когда они шли по улице вместе, не касаясь друг друга, тихим шагом, это напоминало робкие ухаживания молодых представителей человеческой расы.

У хепри подобного не существовало. Головной секс для продолжения рода представлял собой неприятную обязанность, демографический долг. Самцы хепри были безмозглыми жуками, похожими на головотуловища самок, и Лин с радостью предпочла бы годами не испытывать, как кто-то ползает вверх-вниз по ее голове и спаривается. Секс ради удовольствия между женщинами был делом обычным и широко известным, но давно превратившимся в ритуал. Знаки заигрывания, отказа и согласия между индивидами или группами были столь же формальны, как и танцы. В них не было ничего общего с нервным эротичным сплетением языков молодых представителей человечества.

Лин достаточно впитала в себя человеческую культуру, чтобы согласиться с тем, чтобы Айзек следовал немного позади нее, когда они гуляют вместе по городу. До своей противозаконной гибридной связи Лин с восторгом относилась к сексу с себе подобными и мысленно презирала многословные, бессмысленные прельстительные речи, которые она иногда слышала в Нью-Кробюзоне от людей. Однако, к своему удивлению, иногда в Айзеке она замечала застенчивость и робкую дружескую привязанность, и ей это нравилось.

Прошлой ночью это стало еще заметнее, когда они шли холодными улицами к станции, а потом ехали над городом в сторону Пряной долины. Самое лучшее в этом было, конечно, то, что сексуальная разрядка, когда она наконец наступала, происходила необычайно мощно.

Едва дверь за ними закрылась, Айзек сжал Лин в объятиях, а она, обвив его руками, прижалась к нему. Желание пришло моментально. Не отпуская Айзека, Лин открыла свой панцирь и попросила его погладить ей крылья, что он и сделал дрожащими пальцами. Ему пришлось подождать, пока она насладится мужской ревностной страстью, а затем она увлекла его на кровать. Они катались вдвоем, пока он не лег на спину. Лин сбросила с себя одежду и стянула все с него. Затем оседлала его, а он стал гладить ее твердое головотуловище, потом руки спустились ниже, пробежав по ее телу, грудям, и крепко схватили за бедра.

Потом он приготовил ужин. Они ели и разговаривали. Лин ничего не сказала ему про господина Попурри. Она смутилась, когда Айзек спросил, отчего вчера вечером она была так печальна. Лин начала рассказывать ему полуправду о некоей большой и трудной скульптуре, которую она не может никому показать, а следовательно, не будет участвовать в конкурсе на приз Шинтакоста; о том, что место, где она работает, находится у черта на рогах, она не в состоянии сама найти или объяснить ему, где это.

Айзек выглядел очень заботливым. Может, это было напускное. Он знал, что его рассеянность и невнимательность, когда он занят работой над каким-нибудь проектом, обижает Лин. Он стал упрашивать, чтобы Лин сказала, где она работает.

Разумеется, она ничего не сказала.

Смахнув крошки и семечки, они легли спать. Во сне Айзек сжимал Лин в своих объятиях.

Проснувшись, Лин несколько долгих минут с наслаждением смотрела на Айзека, после чего встала и поджарила хлеб к завтраку. Почуяв запах, Айзек тоже поднялся и шутливо поцеловал Лин в шею и головобрюшко. Она погладила его по щекам своими сяжками.

«Тебе надо на работу сегодня утром?» — жестами спросила она через стол, в то время как ее челюсти пережевывали грейпфрут.

Айзек несколько смущенно оторвался от своего хлеба:

— Вообще-то… да. Мне действительно надо, дорогая. У меня дома разложена вся эта ерунда, птицы и все такое, хотя это немного смешно звучит. Знаешь, я исследовал голубей, дроздов, кречетов и еще черт-те знает кого, но еще ни разу не видел вблизи гаруды. Так что я иду на охоту. Раньше все откладывал, но теперь, кажется, пришло время. Я собираюсь в Расплевы. — Айзек сморщился и сглотнул. Потом снова откусил большой кусок. Проглотив, он посмотрел на Лин из-под бровей: — Ты не хочешь пойти со мной?

«Айзек, — немедленно ответила она жестами, — не говори того, чего не думаешь, потому что я хочу пойти с тобой, и если ты не поостережешься, я скажу да. Даже в Расплевы».

— Послушай… я действительно… Я действительно так думаю. Серьезно. Сегодня утром ты не работаешь над своим шедевром, так пойдем развеемся. — По мере того как он говорил, голос становился все убежденнее. — Пойдем, ты можешь стать ассистенткой в моей передвижной лаборатории. Нет, придумал: ты можешь на денек стать моим гелиотипистом. Возьми с собой камеру. Тебе надо сменить обстановку.

Айзек осмелел. Они с Лин вместе вышли из дома, и при этом он не выказал никаких признаков смущения. Они немного прошагали в северо-западном направлении по Седрахской улице, подошли к станции Салакусские поля, но тут Айзек начал проявлять нетерпение и поймал экипаж. Увидев Лин, лохматый извозчик удивленно вскинул бровь, однако оставил возражения при себе. Он наклонил голову и что-то прошептал на ухо лошади, жестом приглашая Лин и Айзека садиться.

— Куда едем, папаша? — спросил он.

— В Расплевы, голубчик. — Айзек говорил весьма напыщенно, словно восполняя тоном неказистость пункта назначения.

Извозчик недоверчиво обернулся к нему:

— Вы, наверное, шутите, сударь. Я не поеду в Расплевы. Могу довезти вас до Водуа, а дальше как знаете. Там, в Расплевах, у меня колеса на ходу снимут.

— Ладно, ладно, — раздраженно сказал Айзек. — Подвези нас так близко, насколько посмеешь.

Когда шаткая двуколка покатилась по булыжной мостовой Салакусских полей, Лин привлекла внимание Айзека.

«Это действительно опасно?» — беспокойно прожестикулировала она.

Айзек огляделся, а потом тоже ответил ей жестами. Он жестикулировал гораздо медленнее и не так свободно, как она. Но если бы он просто говорил, извозчик мог бы и обидеться.

«Да нет, просто там дикая нищета. Они тащат все что ни попадя, но зверствовать — не зверствуют. Этот осел просто трус. Слишком много читает…» Айзек запнулся и нахмурился от напряжения.

— Забыл, как это показать жестом, — шепнул он. — «Сенсационный». Он читает слишком много сенсационных статей в газетах.

Айзек снова откинулся на спинку сиденья и стал смотреть в окно на очертания Шумных холмов, которые нетвердо покачивались слева от него.

Лин никогда раньше не была в Расплевах. Она слышала лишь об их дурной славе. Сорок лет назад Сточная линия была протянута дальше на юго-запад от Мертвяцкого брода, мимо Водуа, и далее железнодорожная ветка стремилась к Строевому лесу, заканчиваясь у южных окраин города. Архитекторы и денежные мешки возвели здесь высокие жилые многоэтажки: хотя и не монолиты, как в Корабельной пустоши, но тем не менее впечатляющие творения. Здесь открыли железнодорожную станцию Холм и начали строить еще одну в самом Строевом лесу, пока вокруг железной дороги не осталась лишь узкая полоска свободного места. Были планы построить еще одну станцию вслед за этой, и соответственно рельсы проложили прямо по лесу. Были даже гипотетические, абсурдные проекты класть рельсы на сотни миль к югу или к западу, чтобы связать Нью-Кробюзон с Миршоком или Толстым морем.

Но потом деньги кончились. Случился какой-то финансовый кризис, рухнула какая-то спекулятивная пирамида, какая-то торговая сеть не выдержала давления конкуренции и хлынувшего потока дешевой продукции, которую никто не покупал, — и проект умер в зародыше. Поезда по-прежнему доезжали до Холма, зачем-то простаивая здесь по несколько минут, прежде чем вернуться в город. Строевой лес быстро отвоевал территории в южной части безлюдной застройки, поглотив пустой безвестный вокзал и ржавеющие рельсы. Пару лет поезда приходили в Холм пустыми и безмолвными. Но потом начали появляться редкие пассажиры.

Пустые оболочки огромных зданий начали заполняться. В район стала помаленьку вселяться деревенская беднота из Зернистой спирали и Нищенских предгорий. Разнесся слух о том, что это район-призрак, который не входит в поле зрения парламента и в котором налоги и законы — такая же абстракция, как и система канализации. Этажи были пронизаны грубыми сваями из ворованной древесины. Над мертворожденными улицами тускло мерцали очертания бетонных домов-коробок с крышами из рифленого железа. Жилые кварталы разрастались, как плесень. Здесь не было ни газовых фонарей, предохранявших от удара ножом по ночам, ни докторов, ни работы, и все же не прошло и десяти лет, как весь этот край оказался густо заполнен самодельными домишками. К нему приклеилось название Расплевы, что отражало беспорядочность его очертаний: все эти вонючие трущобы, казалось, были разбрызганы, как какашки, с неба.

Пригород был вне досягаемости нью-кробюзонских муниципальных властей. Здесь создалась зыбкая альтернативная инфраструктура: стихийно возникшая сеть почтовых служащих, инженеров-сантехников и даже какое-то подобие законов. Но все эти системы были неэффективными и неполными. Потому что чаще всего ни милиция, ни кто другой в Расплевы не проникали. Связь с внешним миром осуществляли только регулярные поезда, подходившие на станцию Холм, где непонятно почему поддерживался образцовый порядок; да еще банды вооруженных людей в масках иногда появлялись по ночам, чтобы грабить и убивать. Дети расплевских улиц особенно рисковали подвергнуться варварской расправе.

Обитатели трущоб Собачьего болота и даже Худой стороны считали посещение Расплевов ниже своего достоинства. Нью-Кробюзон даже не считал Расплевы своей частью — так, странный маленький городишко, который без спроса прижился на теле мегаполиса. Он не имел денег, чтобы привлечь сюда какую-либо промышленность — легальную или нелегальную. Преступления в Расплевах были всего лишь мелкомасштабными выражениями отчаянного желания выжить.

Но было в Расплевах нечто, что привело Айзека на его негостеприимные улицы. Ибо в последние тридцать лет это было нью-кробюзонское гетто, в котором жили гаруды.

Лин смотрела на гигантские глыбы зданий Корабельной пустоши. Она видела маленькие фигурки, катающиеся в стоявших над домами потоках воздуха. Вирмы и от силы пара гаруд. Экипаж проезжал под воздушным рельсом, который изящным изгибом ответвлялся от милицейской башни и терялся между многоэтажными домами.

Экипаж остановился у края дороги.

— Ну все, папаша, дальше я не поеду, — сказал извозчик.

Айзек с Лин вышли из коляски. По одну сторону от повозки тянулся ряд чистых белых домиков. Перед каждым из них был ухоженный садик. Улица по обеим сторонам была усажена раскидистыми смоковницами. Напротив домов, с другой стороны от повозки, протянулась полоска парковой растительности, ярдов триста в ширину, которая резко спускалась под откос и уходила прочь от улицы. Этот узкий травяной спуск служил нейтральной полосой между приличными домами холма Водуа, в которых жили клерки, врачи и юристы, и нагромождением полуразрушенных многоэтажек за деревьями у подножия холма — районом Расплевы.

— Черт возьми, неудивительно, что Расплевы не такое уж популярное местечко, правда? — шепотом произнес Айзек. — Гляди, они портят вид из окна всем этим достойным людям, что живут наверху…

Он злорадно усмехнулся.

Лин разглядела, что Сточная линия вдалеке разрезала холм надвое. Поезда проходили через глубокое ущелье в зеленой полосе на западном склоне возвышенности. Над болотистой низиной Расплевов виднелись очертания красного кирпичного здания вокзала Холм. В этой части города рельсы лишь незначительно поднимались над домами, однако это не придавало особой архитектурной пышности вокзалу, который доминировал над окружавшими его самопальными жилищами. Из всех строений Расплевов выше него была только переоборудованная под жилье милицейская башня.

Лин почувствовала, что Айзек толкает ее в бок. Он указал на скопление многоэтажек возле железнодорожного полотна:

— Посмотри наверх.

Лин посмотрела туда, куда указывал его палец. Нижние половины огромных зданий выглядели незаселенными. Однако начиная с седьмого или восьмого этажа из всех трещин под причудливыми углами торчали деревянные ветки. А наверху, на плоских крышах, примерно на том же уровне, на котором находились Лин и Айзек, виднелись маленькие фигурки.

Лин посмотрела в небо и чуть не подпрыгнула от радости. В небе резвились крылатые существа.

— Это гаруды, — сказал Айзек.

Лин с Айзеком спустились с холма к железной дороге, слегка забирая вправо, чтобы подойти поближе к видневшимся вдалеке самодельным гнездам гаруд.

— В этих четырех строениях живут почти все гаруды города. Вероятно, во всем Нью-Кробюзоне их не более двух тысяч. Так что они составляют примерно… э-э-э… ноль целых, блин, три сотых процента населения… — Айзек усмехнулся. — Видишь, я провел свои исследования.

«Но не все же они живут здесь. А как насчет Крахлеки?»

— О, разумеется, я имею в виду, что есть гаруды, которые выбираются отсюда. Однажды у меня учился такой отличный парень. В Собачьем болоте можно, наверное, найти пару гаруд, три-четыре в Темной стороне, шесть в Большой петле. Я слышал, несколько гаруд живут на Кургане Святого Джаббера и в Сириаке. А в одном поколении встречается лишь пара таких, как Крахлеки, которые делают это поколение великим. Кстати, я никогда не читал его работ. Он хороший ученый?

Лин кивнула.

— Ладно, значит, есть такие, как он, и еще другие… как звали того придурка?.. Из Инакой Тенденции… Шашжар, вот. Партия прибрала его к рукам, чтобы доказать, что «И-тэ» — для всех ксениев. — Айзек произнес непечатное ругательство. — Особенно для богатых.

«Но большинство из них здесь. А стоит сюда попасть, и уже трудновато выбраться…»

— Полагаю, да. Хотя это еще мягко сказано…

Они перешли через ручей и замедлили шаг, приближаясь к окраинам Расплевов. Лин скрестила руки и встряхнула головотуловищем.

«Что я здесь делаю?» — саркастически прожестикулировала она.

— Ты расширяешь свое сознание, — весело откликнулся Айзек. — Должна же ты знать, какие еще расы живут в нашем прекрасном городе.

Он тянул ее за руку, пока Лин, притворно сопротивляясь, не позволила вытащить ее из-под сени деревьев.

Чтобы попасть в Расплевы, Айзеку и Лин надо было пройти через несколько шатких мостиков, представлявших собой доски, перекинутые через восьмифутовый ров, который отделял окраинный район от парка на холме Водуа. Они шли друг за другом, иногда балансируя руками, чтобы не упасть.

В пяти футах под ними ров был наполнен зловонной желеобразной кашей из помета, вредных промышленных отходов и кислотных осадков. На ее поверхности то и дело появлялись пузыри трупных газов и раздувшиеся тела животных. То тут, то там, словно опухоли или недоношенные зародыши, мерно покачивались разлагающиеся комки плоти. Жидкость скорее колыхалась, нежели струилась, поскольку ее поверхность была покрыта плотной маслянистой пленкой; камешки, упавшие с моста, поглощались ею без малейшего всплеска.

Даже зажав рукой рот и нос, чтобы не чувствовать зловония, Айзек испытывал позывы к рвоте. Дойдя до середины доски, он рыгнул от отвращения и повернулся, чтобы сблевать. Однако совладал с собой. Стоять, шатаясь, на этом мосту, а потом потерять равновесие и упасть — мысль была невыносима.

От запаха тошнотворной жижи, носившегося в воздухе, Лин стало почти так же дурно, как и Айзеку. Когда наконец они сошли с деревянных мостков, от хорошего настроения не осталось и следа. Они молча начали пробираться лабиринтом улиц.

Лин с легкостью ориентировалась среди невысоких построек. Иногда она шла впереди Айзека, а иногда он забегал вперед. Они шагали над сточными канавами, которые текли между домов. Оба были непреклонны. Оба перебороли свое отвращение.

Обитатели Расплевов выходили на них поглазеть.

Это были угрюмые мужчины и женщины, сотни детей, все одетые в странные сочетания ворованных и сшитых своими руками из грубой мешковины одежд. Ручонки цеплялись за Лин, когда она проходила мимо. Шлепая по ним ладонью, она вышагивала впереди Айзека. Вокруг них поднялся слабый гомон, переросший затем в шумные требования дать денег. Но никто не пытался остановить их.

Айзек с Лин невозмутимо пробирались по извилистым улицам, не выпуская из виду дома-башни. Они прокладывали себе путь в толпе. По мере того как приближались к нужному месту, наверху стали четче вырисовываться силуэты скользящих по воздуху гаруд.

Вдруг дорогу им преградил толстяк, почти такого же крупного телосложения, как и Айзек.

— Эй вы, придурки! — заорал он.

Глаза его быстро бегали. Айзек, толкнув Лин локтем, попросил ее остановиться.

— Чего тебе надо? — в нетерпении произнес Айзек.

Человек затараторил:

— Ну, у нас в Расплевах гости в диковинку, так вот я и подумал: может, типа, вам нужен провожатый?

— Не валяй дурака, парень, — проворчал Айзек. — Никакой я тебе не гость. В прошлый раз, когда я здесь был, меня приглашал сам Дикий Питер, — похвастался он и сделал паузу, слушая перешептывания в толпе, вызванные упоминанием этого имени. — Так вот, а теперь я приехал перетереть кой о чем вот с ними.

Вскинув палец, он указал на гаруд. Толстяк отпрянул:

— Ты что, собираешься вести базары с этими пташками? И о чем же, интересно?

— Не твое собачье дело! Вопрос в том, хочешь ли ты проводить меня в их жилище?

Человек поднял обе руки в знак примирения:

— Меня не надо упрашивать, сударь, я не стану лезть в ваши дела. Рад буду проводить вас в птичьи клетки, за маленькое вознаграждение, разумеется.

— Об этом можешь не беспокоиться, сговоримся. Не надо, — крикнул Айзек всем остальным зевакам, — лелеять идиотские планы напасть на меня и ограбить. У меня денег хватит только на то, чтобы достойно заплатить провожатому, и ни стивера больше, к тому же мне хорошо известно, что Дикий будет рвать и метать, если что-нибудь случится с его старым приятелем на подконтрольной ему территории.

— Умоляю, папаша, ты оскорбляешь здешний народ. Ни слова больше, просто следуй за мной и не отходи ни на шаг, понял?

— Веди, приятель, — сказал Айзек.

Когда они плутали между грязными бетонными стенами и ржавыми железными крышами, Лин обернулась к Айзеку:

«Что, черт возьми, все это значит? Кто такой Дикий Питер?»

Айзек на ходу стал объяснять жестами:

«Бочка с яйцами. Я был здесь как-то вместе с Лемюэлем по одному… сомнительному делу. Встретил Дикого. Я даже не был сейчас уверен, что он еще жив! Он бы меня не вспомнил».

Лин рассердилась. Она не могла поверить, что расплевцы купились на нелепую выдумку Айзека. Тем не менее пришельцев определенно вели в сторону башни гаруд. Может, то, чему она стала свидетелем, было скорее ритуалом, нежели реальным столкновением? Может, Айзек всего лишь пошутил и совсем никого не напугал? Может, ему помогают из жалости?

Импровизированные лачуги мелкой рябью набегали на подножия многоэтажных зданий. Провожатый энергично замахал, показывая на стоящие каре четыре многоэтажки. На тенистом пространстве между ними был разбит садик с корявыми деревьями, безуспешно пытающимися пробиться к дневному свету. Крепкие мясистые сорняки торчали из чахлого дерна. Под покровом облаков кружили гаруды.

— Вот они, сударь! — с гордостью сказал человек.

Айзек остановился в нерешительности:

— А как мне… Я не хочу являться к ним вот так, не представленным… — Он осекся. — Э-э-э… как мне привлечь их внимание?

Провожатый протянул руку. Айзек с минуту смотрел на него непонимающим взглядом, а потом, порывшись в карманах, достал шекель. Человек расплылся в улыбке и положил монету в карман. Потом повернулся и, отступив немного от стены здания, сунул в рот пальцы и свистнул.

— Эй! — крикнул он. — Птичий босс! Тут один господин хочет поговорить с тобой!

Толпа, которая по-прежнему окружала Айзека и Лин, с радостью подхватила крик. Эти хриплые крики сообщили летавшим наверху гарудам, что к ним пришли посетители. Несколько пернатых закружили в воздухе над головами расплевцев. Затем, совершив неуловимое движение крыльями, трое из них эффектно спикировали.

Толпа ахнула и одобрительно засвистела.

Гаруды камнем падали на замершую в ожидании толпу. В двадцати футах от земли они развернули крылья и оборвали свое головокружительное падение. Крылья тяжело молотили воздух, обдавая лица стоявших внизу людей потоками ветра и пыли, которая попадала зевакам в глаза. Птицы то слегка поднимались, то опускались, едва не касаясь голов.

— Чего вы орете? — проскрипел гаруда слева.

— Потрясающе, — шепнул Айзек Лин. — Голос у него птичий, но речь совсем не такая неразборчивая, как у Ягарека… Рагамоль, должно быть, его родной язык. Наверное, он никогда не говорил на других языках.

Лин и Айзек во все глаза смотрели на величественных созданий. Гаруды были в коричневых облегающих штанах, выше пояса — обнажены. У одного — черные кожа и перья; двое других просто смуглые. Лин зачарованно рассматривала огромные крылья. Они мощно вздымались и опускались и в размахе были по меньшей мере футов двадцать.

— Вот этот господин… — начал было провожатый, но Айзек перебил.

— Рад познакомиться, — крикнул он вверх. — У меня к вам предложение. Мы не могли бы переговорить?

Трое гаруд переглянулись.

— Чего ты хочешь? — крикнул черноперый.

Айзек обвел рукой толпу:

— Я совсем не так представлял себе нашу беседу. Нет ли здесь более укромного места?

— Конечно есть! — сказал первый. — Увидимся наверху!

Три пары крыльев шумно захлопали, и гаруды исчезли в небе.

— Постойте! — кричал Айзек вслед.

Но было уже поздно. Айзек огляделся в поисках провожатого.

— Я так полагаю, — сказал он, — что лифт здесь вряд ли работает?

— И никогда не работал, сударь. — Провожатый злорадно ухмыльнулся. — Лучше подниматься по лестнице.

— Дорогая Лин, иди дальше без меня. Я сейчас просто лягу здесь и умру.

Айзек выдохся на площадке между седьмым и восьмым этажами. Он кряхтел, сопел и тяжело отдувался. Лин в отчаянии стояла над ним, уперев руки в бока.

«Вставай, толстый лентяй, — проговорила она жестами. — Да, трудно. Я тоже устала. Думай о золоте. Думай о науке».

Жалобно стеная, как под пыткой, Айзек пошатываясь встал на ноги. Лин потащила его к следующему пролету бетонной лестницы. Скрепившись, он взял себя в руки и нетвердым шагом пошел наверх.

Серая лестничная клетка была сумрачной, свет пробивался через скругленные углы и трещины. Только теперь, когда они добрались до восьмого этажа, лестница начала принимать обжитой вид. Под ногами стал появляться всякий сор. На каждом этаже было по две двери, и через разбитые доски этих дверей проникали гортанные голоса разговаривающих между собой гаруд.

Айзек смирился и теперь покорно тащился вперед. Лин шла следом, не обращая внимания на жалобы о том, что его вот-вот хватит удар. По прошествии нескольких долгих и мучительных минут они добрались до верхнего этажа.

Над ними виднелась дверь, ведущая на крышу. Прислонившись к стене, Айзек стер пот с лица. Он вымок до нитки.

— Дай мне передохнуть, милая, — пробормотал он и даже изобразил улыбку. — Господи! И все это ради науки? Приготовь камеру… Отлично. Пошли.

Он встал, перевел дух и потащился вверх по лестнице, преодолевая последний марш, ведущий к двери; открыв дверь, шагнул в тусклый проем и очутился на крыше. Лин последовала за ним, держа в руке камеру.

Глазам хепри не нужно привыкать к свету после темноты и наоборот. Лин ступила на шершавую бетонную крышу, усеянную мусором, и увидела, как Айзек беспомощно прикрывает глаза и щурится. Она спокойно осмотрелась.

Невдалеке на северо-востоке маячил холм Водуа — возвышенность клином вырастала из земли, словно стремясь заслонить собой центр города. Штырь, вокзал на Затерянной улице, парламент, купол Оранжереи: все это отчетливо виднелось над контуром возвышенности. По другую сторону перед Лин на много миль открывалась панорама Строевого леса, терявшегося где-то за неровными изгибами рельефа. То тут, то там сквозь кроны деревьев пробивались скалистые валуны. На север тянулась длинная непрерывная линия горизонта, через зажиточные пригороды Серполет и Галлмарч, милицейскую башню Кургана Святого Джаббера, подвесные рельсы Оборотной линии, разрезающие Речную сторону и Звонарь. Лин знала, что сразу за этими закопченными сводами, в двух милях, течет по извилистому руслу Вар, неся груженые баржи из южных степей внутрь города.

Как только зрачки Айзека, сузившись, привыкли к свету, он перестал тереть глаза.

Наверху выполняли головокружительные кульбиты сотни гаруд. Вдруг они начали пикировать прямо с небес и приземляться на когтистые лапы, рядами окружая Айзека и Лин.

Лин прикинула, что их не меньше двухсот. Занервничав, она прижалась к Айзеку. Средний рост гаруд был по крайней мере на пару дюймов выше шести футов — это если не считать выступающих над плечами величественных сложенных крыльев. По росту и мускулатуре самки не отличались от самцов. Женщины были одеты в длинные балахоны, мужчины носили набедренные повязки или обрезанные штаны. И все.

Лин была пяти футов ростом. Ее поле зрения перекрывал первый круг людей-птиц, которые стояли вокруг нее и Айзека на расстоянии вытянутой руки, но ей было видно, как все новые и новые гаруды падают с небес; она чувствовала, как вокруг нее растет толпа. Айзек успокаивающе похлопал ее по плечу.

Несколько силуэтов все еще гонялись друг за другом и играли в воздухе. Когда гаруды перестали опускаться на крышу, Айзек прервал молчание.

— Ладно! — крикнул он. — Большое спасибо, что пригласили нас. Я хочу вам кое-что предложить.

— Кому? — послышался голос из толпы.

— Ну, всем вам, — ответил он. — Я сейчас работаю над одним проектом… в общем, изучаю полет. А вы — единственные существа в Нью-Кробюзоне, которые умеют летать и имеют в своих котелках мозги. Вирмы не славятся умом, — весело заключил он.

На шутку никто не среагировал. Айзек прочистил горло:

— Э-э… я хочу спросить, не желает ли кто-нибудь из вас погостить у меня пару дней. Показать несколько полетов, попозировать перед камерой… — Он схватил руку Лин, в которой была камера, и потряс ею. — Разумеется, я заплачу… Я действительно буду очень благодарен за любую помощь…

— А чем ты занимаешься? — Голос принадлежал гаруде, стоявшему в первом ряду. Когда он говорил, остальные смотрели на него.

«Это, — подумала Лин, — их главный».

Айзек внимательно посмотрел на него.

— Чем я занимаюсь? Вы имеете в виду…

— Я хочу сказать, зачем тебе эти снимки? Что ты задумал?

— Это… э-э-э… исследование природы полета. Понимаете, я ученый и…

— Чушь собачья. Откуда нам знать, что ты не убьешь нас?

Айзек подскочил от удивления. Собравшиеся гаруды одобрительно закивали и закаркали.

— Да зачем мне вас убивать?..

— Просто так, господин. Никто здесь не собирается тебе помогать.

Послышалось встревоженное перешептывание. Очевидно, некоторые из собравшихся все же были не прочь принять участие в эксперименте. Однако никто не бросил вызов говорившему, высокому гаруде с длинным шрамом, перерезавшим его грудь.

Лин смотрела, как Айзек медленно открывает рот. Он пытался изменить ситуацию. Она видела, как его рука тянется к карману, а затем отдергивается. Если бы он начал разбрасываться направо-налево деньгами, его приняли бы за мошенника.

— Послушайте… — нерешительно сказал он. — Я не понимаю, в чем тут проблема…

— Господин, может, это правда, а может, и нет. Может, ты из милиции.

Айзек презрительно фыркнул, однако главный гаруда продолжал тем же насмешливым тоном:

— Может, убойные отряды наконец добрались и до нас, птичьего народа. «Просто проводим исследования…» Вот что: никто из нас в этом не заинтересован, спасибочки.

— Я понимаю, что вас интересуют мои намерения, — сказал Айзек. — То есть хочу сказать: вы меня раньше в глаза не видели и…

— Никто из нас с тобой не пойдет, господин. Точка.

— Я могу хорошо заплатить. Я готов платить шекель в день любому, кто согласится пойти со мной в лабораторию.

Большой гаруда выступил вперед и угрожающе толкнул Айзека в грудь:

— Ты хочешь затащить нас в свою лабораторию, чтобы препарировать, посмотреть, что у нас внутри?

Другой гаруда, стоявший среди обступившей Лин и Айзека толпы, отпрянул:

— Ты и твоя жучиха хотите разрезать меня на кусочки?

Айзек запротестовал, пытаясь опровергнуть обвинения. Он обернулся и оглядел окружавшую его толпу.

— Правильно ли я понимаю, что этот джентльмен говорит от имени всех вас, или все-таки есть здесь кто-нибудь, желающий получать шекель в день?

Послышалось бормотание. Гаруды тревожно переглядывались между собой. Большой гаруда, стоявший напротив Айзека, заговорил, размахивая вверх и вниз руками. Он был вне себя от гнева.

— Я говорю от имени всех! — Он обернулся и медленно обвел взглядом соплеменников. — Есть другие мнения?

Наступило молчание, затем из толпы выступил молодой самец.

— Чарли… — обратился он к самоуверенному вожаку, — шекель — это уйма денег… Совсем не повредит, если кто-то из нас слетает туда убедиться, что дело чистое. Не сердись…

Гаруда по имени Чарли быстро подошел к говорящему и с размаху ударил по лицу.

Остальные дружно вскрикнули. Огромное количество гаруд разом вспорхнуло с крыши, взметнулся вихрь из крыльев и перьев. Некоторые из них, чуть покружив, вернулись и стали осторожно наблюдать, но многие скрылись в верхних этажах соседних домов или исчезли где-то в безоблачном небе.

Чарли стоял над своей оглушенной жертвой, которая упала на одно колено.

— Кто здесь главный? — исторг Чарли пронзительный птичий визг. — Кто здесь главный?

Лин взяла Айзека за рубашку и потянула к двери на лестницу. Айзек сопротивлялся. Он был явно в смятении от того, какой оборот приняло дело, однако должен был досмотреть до конца и узнать, чем же закончится противостояние.

Упавший гаруда взглянул снизу вверх на Чарли.

— Ты здесь главный, — еле слышно произнес он.

— Я — главный. Я главный, потому что я забочусь о тебе, верно? Я забочусь, чтобы с тобой все было в порядке, так? Так? А что я тебе всегда говорил? Избегай тех, кто ползает по земле! А особо избегай антропоидов. Они хуже всех, они разрежут тебя на кусочки, оторвут крылья, убьют тебя! Не верь никому из них! Это касается и вон того жирного толстосума.

В первый раз за всю свою тираду он взглянул на Айзека и Лин.

— Эй ты! — крикнул он. — Убирайтесь отсюда, пока я не показал, что значит летать… Давайте, проваливайте живо!

Лин увидела, как Айзек открыл рот, пытаясь еще раз объясниться и помириться. Она раздраженно топнула ногой и уволокла его в дверной проем.

«Учись наконец понимать ситуацию, Айзек. Пора уходить», — в ярости жестикулировала Лин, когда они спускались.

Он топал вниз по ступеням лестницы, на сей раз без жалоб. Гнев и замешательство придавали ему сил.

— Я просто не понимаю, — продолжал он, — почему они так неприязненно настроены…

Лин в отчаянии обернулась. Она преградила ему путь, заставив остановиться.

«Потому что они ксении, бедные и напуганные, ты, кретин, — медленно показала она жестами. — Какой-то зажравшийся ублюдок, размахивающий деньгами, приезжает в Расплевы, черт бы его подрал, — в район, отнюдь не похожий на небеса обетованные, но это все, что у них есть, — и уговаривает их покинуть свое жилье по причинам, которые не желает объяснять. Мне кажется, Чарли абсолютно прав. В таких местах обязательно должен быть кто-то, кто следит за всем происходящим. Будь я гарудой, я бы его слушалась».

Айзек слегка успокоился и даже немного устыдился.

— Ладно, Лин. Я понял твою мысль. Надо было сначала все разведать, разыскать того, кто знает здешнюю жизнь…

«Да, а ты все испортил».

— Согласен, и спасибо, что указала мне на это… — Он нахмурился. — Черт бы меня побрал! Я все испортил, да?

Лин не ответила.

На обратном пути через Расплевы они почти не разговаривали. Пока они возвращались той же дорогой, по которой пришли, на них глазели из всех открытых дверей и из окон с бутылочными стеклами.

Когда они снова проходили над вонючей канавой, наполненной дерьмом и гнилью, Лин обернулась, чтобы взглянуть на полуразрушенные башни. Она увидела плоскую крышу, на которой недавно побывала.

За ней и Айзеком, кружась, летела стайка молодых гаруд. Айзек обернулся, и его лицо на мгновение прояснилось, однако гаруды держались слишком далеко, чтобы с ними заговорить. Они грубо жестикулировали сверху.

Лин и Айзек вернулись на холм Водуа и направились в город.

— Лин, — заговорил Айзек после долгого молчания, и в голосе звучала грусть, — там, в Расплевах, ты сказала, что если б ты была гарудой, то послушалась бы главного, так? Что ж, ты не гаруда, зато ты хепри… Когда решила покинуть Кинкен, наверняка многие уговаривали тебя остаться, говорили, что людям нельзя верить и все такое прочее… Фокус в том, Лин, что ты их все-таки не послушала, верно?

Лин долго раздумывала, но не ответила.

Глава 14

— Давай, старушка, моя пухленькая, давай, милая. Съешь что-нибудь, ради бога, ну же…

Гусеница неподвижно лежала на боку. Ее дряблая кожа время от времени колыхалась, голова поворачивалась в поисках пищи. Айзек кудахтал над ней, шептал, тыкал в нее палочкой. Гусеница тревожно извивалась, а потом затихла.

Айзек выпрямился и в сердцах отшвырнул палочку.

— Ну, тогда все, я в тебе разочарован, — заявил он в пустоту. — И не говори, что я плохо старался.

Он отошел от коробочки, в которой по-прежнему гнили кучи всякой еды.

Клетки, как и раньше, громоздились на подвесной галерее склада. Отовсюду по-прежнему разносилась какофония: визг, шипение и птичьи крики; однако количество плененных существ заметно поубавилось. Многие загончики и клетки пустовали, их дверцы были распахнуты. Оставалось менее половины того, что здесь хранилось изначально.

Некоторые из подопытных экземпляров были утрачены из-за болезней, другие — в результате внутри— и межвидовой борьбы, а некоторые пошли непосредственно на исследования Айзека. Вдоль галереи висели в различных позах пришпиленные к доскам несколько окоченевших маленьких тел. По стенам были расклеены многочисленные иллюстрации. Изначальное количество набросков крыльев и схем полета увеличилось в сотни раз.

Айзек сел, облокотившись о стол. Быстро провел пальцами по чертежам, которыми было усеяно его рабочее место. Сверху лежал лист с начертанным на нем треугольником, внутрь которого был вписан крест. Айзек закрыл глаза, спасаясь от непрекращающейся какофонии.

— Да заткнитесь вы все! — вскричал он, но звериный хор не умолкал. Айзек обхватил голову руками, взгляд его становился все мрачнее и мрачнее.

Он все еще переживал из-за вчерашнего провального визита в Расплевы. Прокручивал снова и снова в мозгу те события, прикидывая, что он мог и должен был сделать тогда иначе. Он повел себя надменно и глупо, влез с головой в переделку, словно безмозглый авантюрист, и размахивал деньгами, как каким-то всесильным оружием. Лин права. Ничего удивительного в том, что ему удалось настроить против себя весь район, где живут гаруды. Он подходил к ним, как к шайке бродяг, которых можно ослепить блеском золота и скупить поголовно. Он относился к ним как к дружкам Лемюэля Пиджина. Но они не такие. Это сообщество бедных, напуганных существ, цепляющихся за жизнь и, возможно, старающихся изо всех сил сохранить гордость в этом враждебном городе. Они видели, как члены «комитета бдительности» словно развлечения ради одного за другим отстреливали их соседей. Они существовали в режиме альтернативной экономики, промышляя охотой и бартером, ища пропитание в Строевом лесу и пробавляясь мелким воровством.

Их политика была груба, но совершенно понятна.

Айзек просмотрел все рисунки, снимки и записи, которые он сделал. «Все точно как вчера, — думал он. — Прямой подход не действует. В самом начале я был на верном пути. Тут дело не в аэродинамике, надо искать в другом месте…» Ход его мыслей был прерван воплями пленников.

— Ладно! — крикнул он вдруг.

Он вскочил на ноги и внимательно посмотрел на пойманных животных, словно бросая им вызов — вопите сколько хотите. Что они, разумеется, и не преминули сделать.

— Ладно! — снова крикнул он и решительным шагом подошел к первой клетке.

Связанные голуби внутри затрепыхались и заметались из угла в угол, пока Айзек тащил клетку к большому окну. Он поставил ее дверцей к стеклу и пошел за следующей, в которой, словно червячок, извивалась живая змея-стрекоза. Он поставил эту клетку на первую. Потом схватил обтянутую марлей коробку с москитами и еще одну — с пчелами и тоже затащил их наверх. Айзек разбудил сварливых летучих мышей и асписов, греющихся на солнышке, и всех отнес к окну, выходящему на Ржавчину.

Он взгромоздил весь оставшийся зверинец на эту кучу. Крылатые смотрели на Ребра, грозно нависавшие над восточной частью города. Айзек поставил все коробки и клетки с живностью, выстроив пирамиду напротив окна. Это было похоже на жертвенный костер.

Наконец дело было сделано. Хищники и их потенциальные жертвы трепыхались и пищали бок о бок друг с другом, разделенные только деревянными стенками или тонкими прутьями.

Айзек неловко просунул руку в тесный промежуток между клетками и стеклом и одним ударом распахнул окно. Повернувшись на горизонтальных петлях, его створка ушла кверху. Вместе с теплым воздухом в пятифутовый проем влетел поток городских звуков, омытых вечерней жарой.

— Всё! — крикнул Айзек, повеселев. — Я умываю руки!

Он огляделся и на мгновение подошел к столу, чтобы вернуться с длинной указкой, которую он использовал много лет назад, когда преподавал. Он начал тыкать ею в клетки, выталкивая крючки из петель, сбивая замки, пробивая дыры в тонком, как шелк, проволочном плетении.

Айзек торопился, распахивая подряд все двери маленьких тюрем, пуская в ход пальцы там, куда не пролезала указка.

Поначалу находившиеся в клетках существа были в замешательстве. Многие из них не летали уже несколько недель. Их плохо кормили. Они были истощены и напуганы. Они не поняли, что перед ними вдруг открылись врата свободы, вечерние сумерки и аромат уличного воздуха. Но после недолгих колебаний первый пленник выпорхнул на волю.

Это был филин.

Он метнулся в раскрытое окно и полетел на восток, туда, где небо было темнее, в леса у Железного залива. На почти неподвижных крыльях он проскользнул между Ребер.

Его побег стал сигналом. Сразу взметнулся ураган машущих крыльев.

Соколы, бабочки, рукокрылые, асписы, слепни, попугаи, жуки, сороки, высокогорные птицы, ночные, дневные и сумеречные жители с шумом вылетели из окна Айзека, словно мерцающий взрыв всех цветов и оттенков. Солнце уже скрылось по другую сторону здания склада. И только свет уличных фонарей и отблески заката в грязной речной воде выхватывали из темноты вихри перьев, пуха и хитиновых чешуек.

Айзек наслаждался великолепием этого зрелища. У него перехватило дух, словно он любовался великим произведением искусства. Некоторое время он оглядывался в поисках камеры, но потом снова повернулся к окну и стал просто смотреть.

Тысячи силуэтов клубились в воздухе над его домом-складом. Сперва крылатые бесцельно кружили все вместе, но затем, ощутив потоки воздуха, разлетелись прочь. Некоторые полетели вслед за ветром. Другие, борясь с его порывами, закружили над городом. Покой этого первого беспорядочного момента был нарушен. Асписы с узкими львиными мордами с налету врезались в рой сбитых с толку насекомых, с хрустом смыкая челюсти на их жирных тельцах. Ястребы били голубей, галок, канареек. Змеи-стрекозы вгрызались в горячие тела своих жертв.

Способы полета выпущенных на свободу тварей были столь же разнообразны, как и их очертания в небе. Одна из теней хаотически носилась вокруг уличного фонаря, не в силах противостоять свету: это был ночной мотылек. Другая с величественной легкостью поднялась ввысь и, описав дугу, исчезла в ночи — какая-то хищная птица. А вот еще одна на мгновение раскрыла крылья, словно цветок — лепестки, а затем вся сжалась и стремительно унеслась прочь, оставляя позади бесцветный вихрь; это был один из мелких ветряных полипов.

Выбившиеся из сил и умирающие твари сыпались с неба; тихо стучала падающая плоть. Айзек подумал, что земля внизу, наверное, уже окрасилась кровью и ихором. Было слышно, как Ржавчина с тихими всплесками поглощает свои жертвы. Но жизнь все же преобладала над смертью. Еще несколько дней или несколько недель, размышлял Айзек, небо над Нью-Кробюзоном будет более пестрым, чем обычно.

Айзек облегченно вздохнул. Он огляделся вокруг, а затем подбежал к немногим оставшимся коробкам с коконами, яйцами и личинками. Подпихнул их к окну, оставив нетронутой только большую разноцветную гусеницу.

Айзек набирал целые пригоршни яиц и швырял их в окно вслед улетающим крылатым тварям. Затем выбросил гусениц, которые, извиваясь и складываясь пополам, падали на мостовую. Он встряхнул клетки, где с сухим шорохом перекатывались маленькие коконы, и вывалил их в окно. Потом опростал резервуар с водяными личинками. Для этих малюток освобождение было жестоким испытанием: несколько секунд свободы и стремительного напора ветра.

Наконец, когда внизу исчезла последняя маленькая фигурка, Айзек закрыл окно и обернулся, чтобы еще раз осмотреть склад. Вдруг он услышал слабое жужжание крыльев и увидел, как несколько летунов кружат вокруг ламп. Аспис, горстка мотыльков или бабочек и парочка мелких птичек. «Что ж, эти либо сами выберутся, либо долго не протянут, и я вымету их, когда сдохнут».

Пол под окном был усыпан слабой мелюзгой, которая пала, так и не успев взлететь. Некоторые были уже мертвы. Большинство же еле ползало взад-вперед. Айзек принялся их убирать.

— У тебя то преимущество, что ты: а) весьма красивый и б) весьма интересный экземпляр, приятель, — сказал он огромной больной личинке. — Нет, нет, не благодари меня. Просто считай, что я филантроп. К тому же я никак не могу понять, почему ты не ешь. Я надеюсь на тебя, — сказал он, выкидывая на улицу полный совок кишащих тел. — Не знаю, сможешь ли ты протянуть хотя бы ночь, но, черт подери, ты вызвал во мне жалость и любопытство, и я сделаю еще одну, последнюю попытку тебя спасти.

Вдруг все содрогнулось от стука. Дверь склада настежь распахнулась.

— Гримнебулин!

Это был Ягарек. Гаруда стоял в полумраке, расставив ноги, а руки сжимали полы плаща. Выступающие острия его фальшивых деревянных крыльев неправдоподобно качались из стороны в сторону. Крылья были плохо привязаны. Айзек перегнулся через перила и удивленно нахмурился.

— Ягарек?

— Ты покинул меня, Гримнебулин?

Голос Ягарека был истерично-пронзительным, как у истязаемой птицы. Едва можно было разобрать, что он говорит. Айзек знаком попросил его успокоиться:

— Ягарек, что ты городишь?..

— Птицы, Гримнебулин, я видел птиц! Ты говорил мне, ты показывал, они были нужны для твоего исследования… Что произошло, Гримнебулин? Ты все бросил?

— Подожди… А как, черт возьми, ты мог видеть, что они улетели? Где ты был?

— У тебя на крыше, Гримнебулин. — Ягарек говорил уже спокойнее. От него веяло неимоверной печалью. — У тебя на крыше, я там сижу ночь за ночью в ожидании, что ты мне поможешь. Я видел, как ты выпустил всех этих мелких тварей. Почему ты все бросил, Гримнебулин?

Айзек жестом предложил ему подняться по лестнице.

— Яг, дружище… Святой Джаббер, не знаю даже, как начать. — Айзек уставился в потолок. — А какого хрена ты делал на моей крыше? И давно ты там ошиваешься? Черт, мог бы хоть на ночь спускаться сюда… Это же абсурд. Я это говорю не из предубеждения, но думать, что ты где-то там на крыше, пока я работаю, ем, испражняюсь или еще что-нибудь… К тому же… — Он поднял руку, предупреждая ответ Ягарека. — К тому же я вовсе не бросил твой проект.

Айзек подождал, пока смысл его слов дойдет до собеседника, пока Ягарек успокоится и вернется из той горестной бездны отчаяния, в которую он сам себя загнал.

— Я не бросил, — повторил он. — Вообще, то, что произошло, только на пользу… Думаю, мы перешли на новый этап. Черт с ним, со старым. Это направление исследования… э-э-э… не оправдало себя.

Ягарек наклонил голову. Он медленно выдохнул, и плечи его слегка подернулись.

— Не понимаю.

— Так, ладно, подойди сюда. Я кое-что тебе покажу.

Айзек подвел Ягарека к письменному столу. Он на мгновение остановился, чтобы с сожалением взглянуть на огромную гусеницу, которая лежала на боку в коробке и слабо шевелилась.

Ягарек не удостоил ее даже взглядом.

Айзек указал на многочисленные кипы бумаг, лежавшие под просроченными библиотечными книгами. Рисунки, уравнения, заметки и научные трактаты. Ягарек медленно рассматривал листы один за другим. Айзек давал пояснения.

— Посмотри на все эти наброски. Это крылья, по большей части. Итак, отправной точкой исследования является крыло. И я занимался тем, что пытался понять принцип действия этой части тела… Гаруды, живущие в Нью-Кробюзоне, для нас оказались бесполезны. Я развесил объявления в университете, но, похоже, в этом году нет студентов-гаруд. Ради науки я даже вступил в перепалку с одним гарудой… э-э-э… с вожаком общины… и это был настоящий провал. — Айзек замолчал, припоминая, а затем со вздохом вернулся к разговору: — Так что лучше будем смотреть на птичек… Однако теперь перед нами возникает совершенно новая проблема. Всякая мелочь, жужжащие насекомые, крапивники и прочие — все представляют интерес и могут быть полезны… ну ты понимаешь… в широком контексте научной работы, в изучении физики полета и всякого такого, однако прежде всего мы рассматриваем крупных особей. Пустельг, ястребов, орлов, если мне удастся их раздобыть. Потому что на этой стадии я по-прежнему мыслю аналогически. Но не думай, что я такой узколобый… Я исследую всяких там мошек не ради праздного интереса, я пытаюсь узнать, можно ли это как-то применить. Полагаю, если я пересажу тебе на спину пару крыльев летучей мыши, или мухи, или даже летательную железу ветряного полипа, ты не станешь меня за это корить? Может, это не будет слишком красиво выглядеть, зато ты сможешь летать, верно?

Ягарек кивнул. Он внимательно слушал, перебирая при этом бумаги на столе. Он изо всех сил старался понять.

Айзек порылся в бумагах, сорвал несколько рисунков со стены и протянул пачку нужных диаграмм Ягареку.

— Однако все не так просто. Я хочу сказать, можно далеко продвинуться в понимании аэродинамики птиц и прочих летающих созданий, но на самом деле изучение их только сбивает с верного пути. Потому что аэродинамика твоего тела изначально совершенно другая. Уверен, ты об этом никогда не задумывался. Не знаю, конечно, как у вас там преподают физику и математику… но вот здесь, на этом листе… — Айзек отыскал лист и вручил его Ягареку, — несколько рисунков и уравнений, которые показывают, почему не стоит рассматривать полет больших птиц. Все векторы сил неправильны. Этих сил недостаточно. Вот так… Поэтому я сейчас обращаюсь к другим крыльям из моей коллекции. Что, если мы испытаем крылья стрекоз или еще каких-нибудь тварей? Проблема в том, что надо заполучить крылья достаточно больших насекомых. А достаточно большие насекомые, которые нам известны, сами в руки не дадутся. Не знаю, как ты, а я не собираюсь лазать по горам и устраивать засады на жука-убийцу. Чтобы он потом вышиб мне мозги… А что, если сконструировать крылья соответственно нашим параметрам? Мы можем рассчитать точные размеры, компенсировав твои… неудачные формы. — Айзек улыбнулся, а затем продолжил: — Надо сделать их достаточно легкими и сильными, однако я сомневаюсь, что задача выполнима для современной науки. По-моему, у нас не слишком хорошие шансы. Должен сообщить тебе, что я не знаком ни с одним передельщиком, это во-первых, а во-вторых, этих мастеров гораздо более занимает степень унижения, производительная мощь или соображения эстетического порядка, нежели такая тонкая материя, как полет. У тебя в спине находится уйма нервных окончаний, мускулов, переломанных костей и всякого такого, и если ты собираешься получить хоть малейший шанс вернуть себе способность летать, надо, чтобы все они до единого встали точно на место.

Айзек усадил Ягарека в кресло. Сам же придвинул стул и сел напротив. Гаруда хранил полное молчание. Изо всех сил сосредоточившись, он переводил взгляд с Айзека на листы в своей руке и обратно. Это он читает, догадался Айзек, ему приходится концентрироваться и фокусировать взгляд. Он вел себя совсем не как пациент, дожидающийся, пока доктор перейдет к главному; он жадно ловил каждое слово.

— Должен сказать, я еще не совсем закончил с этим. Я знаю одного специалиста по биомагии, которая потребуется, чтобы пересадить тебе крылья. Так что я собираюсь наведаться к нему и узнать, какие у нас шансы на успех. — Айзек состроил мину и тряхнул головой. — Яг, дружище, если бы ты был знаком с этим типом, ты бы понял: нет такой жертвы, на которую я бы не пошел ради тебя…

Он надолго замолчал.

— Есть шанс, что этот малый скажет: «Крылья? Нет проблем. Приводи его сюда, и к вечеру в пыледельник все будет готово». Это возможно, однако ты нанял меня, уважая мой интеллект, и я скажу тебе как профессионал: этого не произойдет. Думаю, нам надо мыслить несколько шире… Не думай, что я обделил вниманием разных тварей, которые летают без крыльев. Большинство чертежей находится здесь, если тебя это интересует. Подкожный самонадувающийся мини-дирижабль; трансплантация желез ветряного полипа; вживление летающего голема. Был даже такой прозаический план, как обучение тебя основам физической магии. — Перечисляя, Айзек указывал на примечания под каждым из чертежей. — Но все никуда не годится. Магия — дело ненадежное, да и утомительное. Любой дурак может освоить несколько основных заговоров, но управляемая контргеотропия потребует в сто раз больше энергии и умения, чем есть у большинства людей. У вас в Цимеке практикуются могущественные гадания?

Ягарек медленно покачал головой:

— Есть несколько наговоров, чтобы привлекать к твоим когтям добычу; несколько символов и волшебных слов, чтобы срастались кости и останавливать кровь, вот и все.

— Да, меня это не удивляет. Так что лучше на такое средство не рассчитывать. Поверь мне на слово: остальные мои… э-э-э… нетрадиционные проекты тоже никуда не годятся. В общем, за все то время, пока я работал над подобными вещами, время, потраченное впустую, я понял, что стоит мне остановиться на пару минут и просто подумать, как в голову приходит одно и то же. Водяное искусство.

Ягарек сдвинул тяжелые, утесами нависшие брови и помотал головой, демонстрируя полное недоумение.

— Водяное искусство, — повторил Айзек. — Знаешь, что это такое?

— Я что-то читал об этом… Искусство водяных…

— В самую точку, парень. Ты можешь посмотреть, как этим занимаются докеры в Паутинном дереве или в Дымной излучине. Многие из них способны слепить фигуру из обыкновенной речной воды. Они роют в воде ямы, на дно которых кладутся грузы, чтобы кран мог зацепить их. Забавное зрелище. В деревенских коммунах водяное искусство используют, чтобы проделывать в реках воздушные рвы, а потом загонять туда рыбу. Рыба просто вылетает из водяной стенки реки и шлепается на землю. Главное, Яг, что водяные чародеи имеют дело с водой, которая ведет себя не так, как она должна себя вести. Верно? А это как раз то, что тебе нужно. Ты хочешь, чтобы это тяжелое тело… — он несильно ткнул Ягарека в грудь, — воспарило. А чтобы сломать привычные представления, дошедшие до нас из глубины веков, давай обратимся к онтологической загадке — как заставить материю нарушить вековую дисциплину. Как убедить стихии вести себя необычным образом. Это уже не задача продвинутой орнитологии, это философия… Яг, именно этим я занимался многие годы! Это превратилось почти в хобби. Но сегодня утром я пересмотрел некоторые из последних выкладок и связал их с моими старыми идеями, и тут я понял: вот он, тот путь, по которому надо идти. Я бился над этим целый день.

Айзек помахал перед Ягареком листом бумаги, тем самым, на котором был начертан треугольник с вписанным в него крестом.

Айзек схватил карандаш и подписал три вершины треугольника. Он повернул рисунок, чтобы его мог видеть Ягарек. Верхняя точка была означена «Оккультизм/ магия»; левая нижняя — «Материя»; правая нижняя — «Социум/знание».

— Хорошо, не будем залезать в научные дебри, старина Яг, рисунок просто помогает нам размышлять, не более того. Здесь, в этих трех точках, изображено то, что содержится во всей науке, во всей совокупности знаний. Вот тут, внизу, материя. Это все, что относится к физике, — атомы и тому подобное. Все, начиная с фемтоскопических частиц до огромных извергающихся вулканов. Камни, электромагнетизм, химические реакции и тому подобные вещи… Материальному противостоит социальное. Мыслящих существ, которых в Бас-Лаге пруд пруди, нельзя изучать так же, как камни. Влияя на мир и на свои собственные ощущения, люди, гаруды, какты и все прочие создают иной порядок организации, верно? Значит, это нужно описывать в соответствующих терминах, однако в то же время социальное очевидно связано с физической стороной, которая является всеобщей составляющей. Отсюда получается вот эта красивая линия, которая их соединяет. На вершине же располагается оккультное. Оккультное значит «сокрытое». Оно включает в себя различные силы, динамику и тому подобное; силы, которые не относятся только лишь к взаимодействиям физических частиц, но и не являются просто мыслями тех, кто думает. Духи, демоны, боги, если тебе угодно так их называть, — в общем, магия… Ты понял, о чем я. Все это находится здесь, в верхней точке. Но она соединена с остальными двумя. Прежде всего магические техники, заклинания, шаманизм и так далее — все они влияют, а также испытывают на себе влияние окружающих их социальных отношений. Затем физический аспект: колдовство и ворожба по большей части суть манипуляции теоретически существующими частицами — «колдовскими частицами», — которые называются тавматургонами. Так вот, некоторые ученые, — Айзек стукнул себя в грудь, — считают, что эти частицы по сути не отличаются от протонов и других физических частиц. И вот тут-то, — интригующе понизил голос Айзек, — и начинается самое интересное… Любая область исследований или знаний, какую только можно себе представить, лежит в этом треугольнике, однако отнюдь не прямо в одной из его вершин. Возьмем социологию, психологию или ксентропологию. Все просто, не правда ли? Они должны быть здесь, в точке «социальное», скажешь ты. А я возражу: и да, и нет. Действительно, они располагаются к ней ближе всего, однако невозможно изучать общество, не принимая во внимание его физических ресурсов. Таким образом, сразу же сюда примешивается физический аспект. Так что нам придется передвинуть социологию слегка по нижней оси. — Он сместил палец на дюйм влево. — Однако, как можно понять, скажем, культуру кактусов, не понимая их способности накапливать солнечную энергию, или культуру хепри, не зная их божеств, или культуру водяных, не поняв их способности направлять магическую энергию? Невозможно, — победно заключил он. — Значит, нам ничего не остается, как передвинуть все в сторону оккультного. — Палец его слегка переместился уже в другом направлении. — Вот где находятся социология, психология и тому подобные науки. Чуть повыше и подальше от правого нижнего угла… А физика? А биология? Они должны быть рядом с материальными науками, да? Однако если мы говорим, что биология оказывает какое-то влияние на общество, то так же верно и обратное; а значит, на самом деле биология находится чуточку правее от вершины «материального». А как насчет полета ветряных полипов? А подкормка деревьев, на которых растут души? Это уже оккультизм, так что мы снова немного сдвигаемся, на сей раз вверх. Физика включает в себя результаты действия некоторых субстанций магического колдовства. Ты улавливаешь мою мысль? На самом деле даже самые «чистые» материи находятся где-то посреди этого треугольника… Далее, существует целый ряд предметов, которые по природе и сути своей определяются как некая помесь. Где находится социобиология? Примерно на середине нижней стороны и чуть-чуть наверх. А гипнотология? На середине правой стороны. Социопсихология и оккультизм… Однако если добавить сюда немного химии, то мы получим…

Чертеж Айзека покрылся крестиками, отмечавшими расположение различных дисциплин. Он взглянул на Ягарека и нарисовал последний, самый аккуратный крестик в центре треугольника.

— Итак, что мы видим вот здесь, в самой середке?.. Некоторые считают, что это математика. Отлично. Но если математика — это наука, которая позволяет нам наилучшим образом добраться до центра, какие же силы мы здесь прикладываем? С одной стороны, математика — совершенно абстрактная наука: квадратный корень минус единицы и все такое; но мир вовсе не подчиняется строгим математическим правилам. Значит, это просто один из способов смотреть на мир, который объединяет в себе все силы: умственную, социальную и физическую… Если науки располагаются в треугольнике с тремя вершинами и одним центром, там же находятся и движущие силы, являющиеся предметом их изучения. Другими словами, если мы считаем такой взгляд на вещи интересным или полезным, значит, мы имеем дело с одной-единственной сферой, с одной-единственной силой, которая лежит в основе всего, которую следует рассмотреть в различных аспектах. Вот почему это называется «единая теория поля».

Айзек устало улыбнулся.

«Черт, — сообразил он вдруг, — а я неплохо излагаю… Поднаторел в преподавании за десять лет исследований…»

Ягарек внимательно смотрел на него.

— Я… понимаю… — наконец произнес гаруда.

— Рад это слышать. Но это еще не все, дружище, так что соберись с духом. ЕТП не очень-то признается в качестве теории, знаешь ли. У нее статус примерно как у гипотезы преломления поверхности, если тебе это о чем-то говорит.

Ягарек кивнул.

— Отлично, стало быть, ты знаешь, о чем я толкую. Вполне уважаемая теория, но с некоторым подвывертом. Чтобы разбить ее в пух и прах, мне пришлось пересмотреть ее, и я встал на сторону меньшинства, на сторону приверженцев ЕТП. Каковая находится за пределами природы исследуемых нами сил… Постараюсь изложить попроще.

Айзек на мгновение прикрыл глаза, собираясь с мыслями.

— Вопрос: является ли патологией то, что брошенное вниз яйцо падает?

Он замолчал на несколько секунд, чтобы лучше сформулировать мысль.

— Если предположить, что предмет, а следовательно, и вся совокупность исследуемых нами сил по природе своей статичны, то падение, полет, перекатывание, изменение нашего мнения о нем, колдовские чары, старение, движение по сути своей являются отклонениями от изначального состояния. В ином случае мы считаем движение частью онтологической структуры, и вопрос в том, как лучше подвести под это теорию. Теперь ты знаешь, кому я симпатизирую. Приверженцы статической теории сказали бы, что я выставляю теорию в неправильном свете, да и черт с ними… Итак, я приверженец ЕТДП — единой теории динамического поля. А не ЕТСП — единой теории статического… Однако ЕТДП поднимает столько же проблем, сколько она решает: если тело движется, то как оно движется? Прямо и ровно? Или рывками и задом наперед?.. Если поднять кусок дерева и держать его в десяти футах над землей, он будет обладать в этом положении большей энергией, чем когда он лежал на земле. Мы называем это потенциальной энергией, верно? Ее существование признано всеми учеными. Потенциальная энергия — это такая энергия, которая дает полену силу, чтобы ударить тебя или оставить отметину на земле, силу, которой оно не обладает, если просто лежит. Полено обладает такой энергией, оставаясь, как и прежде, неподвижным, но только когда оно может упасть. Если оно падает, то потенциальная энергия превращается в кинетическую, и полено больно ударяет тебя по ноге или еще по чему-нибудь… Значит, потенциальная энергия возникает тогда, когда нечто оказывается в неустойчивом положении, когда оно готово изменить свое состояние. Представь другую картину: ты держишь группу людей в напряжении, и она внезапно взрывается. От ворчания и молчания мгновенный переход к агрессии и творчеству. Для перехода из одного состояния в другое необходимо поместить что-либо — группу людей, кусок дерева или колдовской заговор — в такое место, где его взаимоотношения с другими силами направляют его собственную энергию против его настоящего состояния. Я имею в виду, необходимо привести что-либо в состояние кризиса.

Ягарек был примерным учеником. Его внимание сосредоточилось исключительно на объяснении, взгляд стал острым как бритва.

Айзек сделал глубокий вдох и продолжил:

— Вот тут-то, дружище Яг, нас подстерегает самая большая поганка. Хрен знает сколько лет меня пинали за теорию кризиса. Говоря кратко: я утверждаю, что кризисные состояния в природе вещей, внутренне им присущи. Вещи сами выворачиваются наизнанку в силу собственной природы, понимаешь? Сила, которая движет единым полем, это кризисная энергия. Такие штуки, как потенциальная энергия, — это всего лишь аспект кризисной энергии, одно из мелких ее проявлений. Так вот, если бы мы могли в любой ситуации использовать возможности кризисной энергии, мы бы обладали огромной силой. Да, есть ситуации, более насыщенные кризисной энергией или более подверженные кризисам, чем другие, однако суть теории кризиса состоит в том, что для вещей состояние кризиса есть часть их бытия. Вокруг нас постоянно присутствуют тонны кризисной энергии, но мы еще не научились эффективно ее извлекать. Вместо этого она порой выбрасывается бессистемно и неконтролируемо. Ужасная расточительность.

Айзек задумчиво покачал головой:

— Думаю, водяные умеют извлекать кризисную энергию. Хотя это проявляется очень-очень слабо. Парадокс. Ты извлекаешь из воды уже существующую в ней кризисную энергию, чтобы придать ей форму, которой она сопротивляется, а значит, помещаешь ее в еще более кризисное состояние… Но тогда получается, что у энергии уже нет никакого выхода, и кризис разрешается сам собой, и вода возвращается в свое исходное состояние. Но что, если бы водяные использовали воду, которой они уже… э-э-э… придали форму, и использовали бы ее для некоего опыта по извлечению возросшей кризисной энергии… Прости, я несколько увлекся. Смысл в том, что я ищу способ извлекать твою собственную кризисную энергию и направлять ее на полет. Если я прав, это единственная сила, которая будет тебя… наполнять. И чем больше ты летаешь, тем больше в тебе кризисной энергии, тем больше в тебе способности летать… Однако это пока теория… Но, честно говоря, Яг, это гораздо больше, чем теория. Если мне действительно удастся разблокировать в тебе кризисную энергию, тогда твой случай станет лишь ничтожной каплей. Я говорю о таких силах и энергиях, которые способны совершенно изменить… все на свете…

Воздух застыл от этой невероятной мысли. Грязная обстановка склада показалась слишком ничтожной и мелочной для таких разговоров. Айзек неподвижно смотрел в окно, в чадную темноту Нью-Кробюзона. Луна и ее дочери исполняли над ним свой неспешный танец. Дочери — гораздо меньше, чем их мать, но крупнее, чем звезды, — сурово и холодно смотрели на него с небес. Айзек размышлял о кризисе.

Наконец Ягарек заговорил:

— А если ты окажешься прав… я буду летать?

Услышав этот прозаический вопрос, Айзек расхохотался.

— Да, да, старина Яг. Если я прав, ты снова будешь летать.

Глава 15

Айзек не смог уговорить Ягарека остаться на складе. Гаруда не стал объяснять, почему он уходит. Просто выскользнул в вечерние сумерки, чтобы, несмотря на всю свою гордость, как последний бродяга, заночевать в канаве, или дымовой трубе, или среди развалин. Он даже отказался поесть. Айзек стоял на пороге склада и смотрел ему вслед. Темное покрывало болталось на деревянной раме фальшивых крыльев Ягарека, как на вешалке.

Наконец Айзек затворил дверь. Он вернулся наверх и стал смотреть в окно на скользящие вдоль Ржавчины огни. Подперев голову кулаками, он слушал тиканье часов. Сквозь стены проникали мрачные звуки ночного Нью-Кробюзона. Он слышал печальное гудение машин, корабельных моторов и фабрик.

Внизу под ним робот Дэвида и Лубламая тихонько стрекотал — как будто в такт часам.

Айзек снял со стен эскизы. Некоторые из них, показавшиеся пригодными, он засунул в пухлый портфель. Многие же, окинув критическим взором, выкинул. Затем, улегшись на свой большой живот, Айзек заполз под кровать и вытащил оттуда пыльные счеты и логарифмическую линейку.

«Что мне нужно, — думал он, — так это наведаться в университет и вынести вычислительную факториальную машину».

Это было бы нелегко. Охрана весьма нервно относилась к подобным вещам.

Внезапно Айзека осенило, что у него может быть шанс самому посмотреть на охранную систему: завтра он пойдет в университет, чтобы поговорить со своим столь ненавистным начальником Вермишенком.

В последнее время Вермишенк не слишком-то часто привлекал его к работе. Прошло несколько месяцев с тех пор, как Айзек получил письмо, написанное знакомым убористым почерком, сообщавшее о том, что ему следует явиться для исследования какого-то побочного отростка теории, неясного и, возможно, тупикового. Айзек никогда не отказывался от подобных «приглашений». Отказаться значило поставить под угрозу свой доступ к университетским ресурсам, а следовательно, к научному оборудованию. Вермишенк ничего не сделал, чтобы ограничить привилегии Айзека, несмотря на их охладевшие профессиональные отношения и несмотря на то, что он, вероятно, заметил некую связь между исчезновением материалов и расписанием исследовательских работ Айзека. Почему, Айзек не знал. «Вероятно, хочет обрести надо мной власть», — думал он.

Ему пришло в голову, что он ни разу в жизни не искал встречи с Вермишенком. Но теперь нужно пойти и встретиться с ним. Хотя Айзек и чувствовал себя безраздельно приверженным своему новому подходу, он все же не мог совсем отвернуться от признанных технологий, таких как переделка, не посоветовавшись насчет Ягарека с одним из выдающихся биомагов города. Это было бы непрофессионально.

Айзек приготовил себе бутерброд с ветчиной и чашку холодного какао. Он не любил Вермишенка по целому ряду причин. Одна из них была политической. В конце концов, биомагия — всего лишь изящный способ разделять и соединять плоть в совершенно неожиданных сочетаниях, манипулировать ею в границах, диктуемых лишь собственным воображением. Айзек бы не удивился, если бы вдруг выяснилось, что некоторые из исследований Вермишенка производились в карательных мастерских. Вермишенк считался непревзойденным скульптором по плоти.

Вдруг раздался глухой удар в дверь. Айзек удивленно поднял глаза. На часах было почти одиннадцать. Он оставил ужин на столе и торопливо спустился по лестнице. Открыл дверь: перед ним стоял взъерошенный Счастливчик Газид.

«Что за черт?» — подумал Айзек.

— Айзек, брат мой, мой… нахрапистый, нахальный… наидражайший… — закричал Газид, едва завидев Айзека.

Он замолк в поисках подходящих эпитетов. Айзек втащил его внутрь склада, поскольку на той стороне улицы в окнах стал зажигаться свет.

— Счастливчик, черт бы побрал твою задницу, чего тебе надо?

Газид быстро-быстро шагал туда и обратно по комнате. Глаза его были вытаращены и бешено вращались в орбитах. Похоже, тон Айзека его задел.

— Остынь, приятель, полегче, полегче, давай без обид. Я ищу Лин. Она здесь? — Он вдруг захихикал.

Тут крылся какой-то подвох. Счастливчик был жителем Салакусских полей, он знал неафишируемую правду об отношениях Айзека с Лин. Но здесь не Салакусские поля.

— Нет ее тут, Счастливчик. А если бы и была, все равно ты не имеешь права врываться сюда посреди ночи. Зачем она тебе понадобилась?

— Ее нет дома. — Газид повернулся и пошел к лестнице, продолжая разговаривать с Айзеком, не глядя на него. — Просто проходил мимо. Полагаю, она сейчас вся в своем искусстве, да? Она задолжала мне денег: комиссионные за то, что я помог ей получить отличную работенку и доход. Ты не знаешь, где она может быть, а? Мне нужна доза…

Айзек в раздражении хлопнул себя по голове и ринулся вслед за Газидом.

— О чем ты, черт возьми, говоришь? Что за работа? Сейчас она занимается своими делами.

— О да, конечно, разумеется, именно так оно и происходит, — согласился Газид. — Но она должна мне деньги. Айзек, я в полном отчаянии… Одолжи мне нобль…

Айзек начинал уже сердиться. Он схватил Газида в охапку. У Газида были тощие руки наркомана. Он безуспешно пытался высвободиться из крепких объятий Айзека.

— Газид, мерзкая вонючка! Как ты смеешь оскорблять меня? Как ты смеешь оплевывать мой дом, грязный торчок…

— Хватит! — вдруг вскрикнул Газид. Он насмешливо посмотрел снизу вверх на Айзека, прервав его тираду. — Лин сейчас нет, но мне так нужно чем-нибудь закинуться… Ты должен мне помочь, иначе не знаю, чего я еще могу наговорить. Если Лин мне не поможет, то поможешь ты. Ведь ты ее рыцарь в сверкающих доспехах, ее любимый жучок, она твоя пташечка…

Айзек отвел назад мясистый кулак и заехал им Счастливчику Газиду в лицо, отчего бедняга отлетел на несколько ярдов.

Газид заскулил от изумления и ужаса. Шаркая пятками по голому деревянному полу, он потащился в сторону лестницы. Кровь большим пятном растекалась под носом. Айзек стряхнул кровь с костяшек пальцев и решительно подошел к Газиду. Он был в ярости.

«Ты что думаешь, я позволю разговаривать с собой в таком тоне? Думаешь, ты можешь меня шантажировать, дерьмо собачье?» — думал он.

— Газид, ты должен убраться отсюда немедленно ко всем чертям, если не хочешь, чтобы я свернул тебе башку.

— Ты чертов псих, Айзек, я-то думал, мы друзья…

Сопли, слезы и кровь заливали пол.

— Неправильно думал. Ты всего лишь ничтожный подонок, а я… — Айзек вдруг прервал свою брань и ошеломленно уставился на Газида.

Тот прислонился к одной из пустых клеток, на которой стояла коробка с гусеницей. Айзеку было видно, что толстая личинка возбужденно извивается, прямо из кожи вон лезет, отчаянно бьется о железные прутья, с неожиданной силой и энергией стремясь приблизиться к Счастливчику Газиду.

Газид в замешательстве и ужасе ждал, что Айзек закончит свою речь.

— Что? — всхлипнул он. — Что ты собираешься сделать?

— Заткнись, — прошипел Айзек.

Гусеница явно похудела с тех пор, как здесь появилась, невероятные петушиные цвета несколько потускнели, но от ее вялости не осталось и следа. Отчаянно извиваясь, она ползла по своей тесной клетке, ощупью, словно палец слепца, пробираясь в сторону Газида.

— Не двигайся, — прошептал Айзек, подбираясь поближе.

Газид повиновался. Он проследил за взглядом Айзека и обомлел еще пуще, когда увидел огромную гусеницу в небольшой клетке, старающуюся подобраться к нему. Коротко вскрикнув, он отпрянул от коробки. В тот же миг гусеница повернулась к нему.

— Это поразительно… — сказал Айзек. Он увидел, что Газид поднял руки и, схватившись за голову, сильно дернул ее, словно пытался вытряхнуть насекомых.

— О-о-о, что с моей головой? — запинаясь, произнес Газид.

Подойдя ближе, Айзек тоже смог почувствовать. В его мозжечок, словно электрические угри, стали заползать обрывки какого-то незнакомого ощущения. Он заморгал и закашлялся, на мгновение попав во власть чувств, от которых у него перехватило дыхание. Айзек потряс головой и зажмурился.

— Газид, — рявкнул он, — пройдись мимо нее медленно.

Счастливчик Газид сделал, как велено. Гусеница опрокинулась на спину, отчаянно пытаясь вытянуться вслед за ним, настичь его.

— Чего этой твари от меня надо? — жалобно простонал Счастливчик Газид.

— Не знаю, Счастливчик, — с издевкой произнес Айзек. — Бедняжка страдает. Похоже, у тебя есть что-то такое, что ей нравится. Ну-ка, выверни карманы. Не волнуйся, я не собираюсь тебя грабить.

Газид начал доставать какие-то бумажки и носовые платки из складок своего засаленного пиджака и штанов. Поколебавшись мгновение, он запустил руку и вынул из внутренних карманов пару толстых пакетов.

Гусеница неистово забилась. Головы Айзека и Газида вновь закружились от волнами нахлынувшего синестетического чувства.

— Что за дрянь у тебя? — проговорил Айзек сквозь стиснутые зубы.

— Это шазба, — нерешительно сказал Газид и бросил пакет к клетке. Гусеница не среагировала. — А это сонная дурь.

Газид протянул руку со вторым пакетом над головой гусеницы, и та чуть ли не вертикально встала, чтобы достать его. Ее жалобные крики были не то чтобы слышны, однако ощущались весьма остро.

— Вот оно! — сказал Айзек. — Эта тварь хочет сонной дури!

Айзек протянул руку к Газиду и щелкнул пальцами:

— Давай сюда.

Газид поколебался, но все же отдал пакет.

— Тут ее немерено, друг… это же таких бабок стоит… — жалобно бормотал он. — Ты не можешь забрать вот так просто, дружище…

Айзек взвесил на руке мешочек — фунта два-три. Вскрыл. И снова гусеница начала испускать истошные эмоциональные крики. Айзек подмигнул в ответ на душераздирающий нечеловеческий призыв.

Сонная дурь представляла собой массу из клейких коричневых шариков, пахнущих, как жженый сахар.

— Что это за хрень такая? — спросил Айзек Газида. — Я слышал о ней, но совершенно ничего не знаю.

— Это новинка, Айзек. Дорогая штучка. Всего около года, как появилась. Крепкая…

— Как она действует?

— Даже не могу описать. Хочешь купить немного?

— Нет! — резко ответил Айзек, но тут же задумался. — Ну… разве что не для себя… Сколько стоит этот пакет, Счастливчик?

Газид поколебался, явно прикидывая, на сколько он может вздуть цену.

— М-м-м… тридцать гиней…

— Пошел ты, Счастливчик… Из тебя такой никудышный актер, старина… Я куплю за… — Айзек задумался. — За десятку.

— По рукам, — мгновенно согласился Газид.

«Святой Джаббер, — подумал Айзек, — меня надули». Он готов был уже возразить, но вдруг ему пришла в голову неплохая идея. Он внимательно посмотрел на Газида, который уже снова было приосанился, хотя лицо его было в липких потеках запекшейся крови и соплей.

— Что ж, согласен. Послушай, Счастливчик, — невозмутимо проговорил Айзек, — мне потом еще может понадобиться дурь, понимаешь, о чем я? И почему бы тебе не стать моим… эксклюзивным поставщиком? Как думаешь? Но если между нами возникнут какие-нибудь разногласия, недоверие и тому подобное, то мне придется искать другого. Понимаешь?

— Айзек, милый, больше ни слова… Партнеры — вот кто мы такие…

— Точно, — значительно произнес Айзек.

Он был не такой дурак, чтобы целиком довериться Счастливчику Газиду. Но вряд ли Газид станет кусать руку, которая его кормит.

Айзек вынул из пакета влажный, липкий комочек. Тот был величиной с крупную маслину, покрыт толстым и быстро высыхающим слоем слизи. Айзек приоткрыл на пару дюймов крышку клетки, в которой лежала гусеница, и бросил внутрь комочек сонной дури. Он присел на корточки, чтобы понаблюдать за личинкой через прутья передней стенки.

Веки Айзека задергались, как будто через него пропустили ток. Секунду он не мог сфокусировать зрение.

— Ох, — простонал за его спиной Счастливчик Газид. — Что за фигня творится с моей головой…

Айзек почувствовал короткий прилив тошноты, а затем его охватил самый всепоглощающий и устойчивый экстаз, какой он когда-либо испытывал. Менее чем через полсекунды эти нечеловеческие ощущения вырвались из него наружу. Ему показалось, будто они выходят через нос.

— Черт, надо же… — всхлипнул Айзек.

Перед глазами сначала все плыло, затем снова появились контуры, и картина стала необычайно отчетливой.

— А эта козявка — нечто вроде эмпатического существа, да? — прошептал он.

Он смотрел на гусеницу, ощущая себя вуайером. Она обвила катышек наркотика, словно змея, сжимающая в кольцах свою жертву. Ее челюсти мощно вгрызались в комочек сонной дури; она жевала с таким голодным остервенением, что казалось, эта жадность сродни похоти. Сонная дурь быстро исчезала.

— Вот прорва, — сказал Айзек. — Ей этого явно мало.

Он бросил в клетку еще пять-шесть катышков. Гусеница счастливо обвилась вокруг своего липкого богатства.

Айзек встал. Он посмотрел на Счастливчика Газида, который наблюдал, как ест гусеница, и, покачиваясь, блаженно улыбался.

— Газид, старина, похоже, ты спас мою маленькую подопытную. Премного благодарен.

— Я спас ей жизнь, Айзек? — Газид медленно описал неуклюжий пируэт. — Я спас ей жизнь! Я спас ей жизнь!

— Да, так и есть, ты спас ее, приятель, а теперь уймись. — Айзек взглянул на часы. — Мне и в самом деле нужно еще поработать, так что будь так добр, проваливай. Без обид, Счастливчик…

Айзек подумал, а затем протянул руку:

— Прости за разбитый нос.

— О, — удивился Газид. Он осторожно ощупал залитое кровью лицо. — Ладно… чего не бывает…

Айзек отошел к письменному столу.

— Я отдам тебе бабки. Подожди. — Он порылся в ящиках и, наконец отыскав бумажник, вынул гинею. — Подожди. У меня еще где-то есть. Потерпи, я сейчас…

Айзек присел у кровати и начал разгребать бумаги, подбирая валявшиеся под ними стиверы и шекели.

Газид же запустил руку в пакет с сонной дурью, который Айзек оставил на коробке с гусеницей. Он внимательно посмотрел на Айзека, который возился под кроватью, опустив голову. Газид выудил из вязкого месива два шарика и снова взглянул на Айзека, проверяя, не смотрит ли тот. Айзек что-то говорил, но слова не были различимы.

Газид медленно подкрался. Он достал из кармана конфетную обертку и, завернув в нее одну из сонных доз, положил обратно в карман. Затем взглянул на второй шарик, и на лице расплылась идиотская улыбка.

— Ты должен знать, что прописываешь своей больной, Айзек, — прошептал он. — Это вопрос этики… — Он захихикал от удовольствия.

— А это еще что такое? — крикнул Айзек и полез из-под кровати. — Нашел. Я знал, что в кармане каких-то штанов есть деньги…

Счастливчик Газид быстро снял ветчину с бутерброда, который так и лежал недоеденный на столе. Он засунул сонную дурь под салатный лист, на слой горчицы. Затем положил на место ветчину и отошел от стола.

Айзек встал и повернулся к нему, запыленный, но улыбающийся. В руке был веер банкнот и мелочь.

— Вот десять гиней. Черт, твоя сделка, похоже, весьма удачна…

Газид взял предложенные деньги и быстро попятился к лестнице.

— Что ж, спасибо, Айзек, — сказал он. — Я это ценю.

— Я свяжусь с тобой, если понадобится еще дурь, хорошо?

— Да, конечно, большой брат…

Газид едва ли не опрометью выбежал из склада, так что дверь захлопнулась за ним от порыва стремительного ветра. Айзек услышал, как убегающий давится смехом, бормочет что-то невнятное.

«Чертова задница! — думал он. — Как я ненавижу иметь дело с нариками. Что за околесицу он тут нес…» Айзек покачал головой и побрел обратно к клетке с гусеницей.

Личинка уже взялась за второй комочек липкого наркотика. Непредсказуемые волны блаженства насекомого проникали в мозг Айзека. Ощущение было не из приятных. Айзек отошел подальше. Он увидел, как гусеница прервала свою трапезу и аккуратно сняла с себя липкие остатки. Затем она снова принялась за еду, вновь перепачкалась и вновь стала приводить себя в порядок.

— Надо же, брезгливая, — пробормотал Айзек. — Что, вкусно? Понравилось? М-м-м… Смак.

Айзек подошел к письменному столу и взял свой ужин. Он повернулся так, чтобы наблюдать за маленьким извивающимся силуэтом, надкусил черствеющий бутерброд и отпил какао.

— Во что же ты превратишься, а? — пробормотал он своей подопытной.

Айзек доел остатки бутерброда, поморщившись — хлеб несвежий, салат с гнильцой. Хорошо хоть какао нормальный.

Утерев рот, он снова вернулся к клетке с гусеницей, стойко перенося волны необычайных ощущений, исходящие от нее. Присел на корточки и стал смотреть, как голодное создание жадно набрасывается на еду. Айзеку показалось, что расцветка личинки стала ярче.

— Ты поможешь мне отвлечься, а то я совсем увязну в теории кризиса. Да, мой маленький червячок? Тебя ведь нет ни в одном учебнике? Скромник? Да?

Волна духовной энергии извивающегося существа пронзила Айзека, как выпущенная из арбалета стрела. Он покачнулся и упал навзничь.

— Ух ты! — вскрикнул он, скорчившись и отползая подальше от клетки. — Я не могу устоять перед твоими эмпатическими шалостями, приятель…

Айзек поднялся и, потирая виски, пошел к кровати. Но едва он дошел до постели, как новый приступ чужеродных эмоций яростно запульсировал в его голове. Колени подогнулись, и он упал рядом с кроватью, схватившись за виски.

— Ох, черт! — Айзек был встревожен. — Это уж слишком, ты перегибаешь…

Внезапно он потерял дар речи. Когда нервные окончания захлестнул третий невыносимый приступ, рот стал открываться и закрываться совершенно беззвучно. Но эти судороги были, как Айзек понял, уже иными, совсем не такими, как жалобные душевные крики, которые в десяти футах от него издавала таинственная гусеница. Во рту вдруг пересохло, появился привкус гнилого салата. Перегноя. Компоста. Плесневелого фруктового пирога.

Протухшей горчицы.

— О нет… — простонал он. Голос Айзека дрогнул, когда его настигло прозрение. — О нет, нет, нет, Газид, ты сучий хвост, дерьмо, убью к едрене матери…

Дрожащими руками он ухватился за край кровати. Он обливался потом, а кожа стала мертвенно-бледной.

«Забирайся в кровать, — в отчаянии думал он. — Забирайся под одеяло и пережди, каждый день тысячи человек принимают это ради собственного удовольствия, мать их…»

Кисть Айзека, словно пьяный паук, бегала по складкам одеяла. Он никак не мог забраться в постель, поскольку одеяло было сложено на простыне: волнистые складки того и другого были настолько схожи, что вдруг показались Айзеку одним большим целым, делить которое пополам было бы ужасной ошибкой. Так что он просто улегся сверху и вдруг обнаружил, что плывет среди замысловатых извивов хлопковых и шерстяных волн. Он барахтался в этих волнах, энергично и весело загребая по-собачьи, кашляя, отплевываясь и причмокивая от неимоверной жажды.

«Посмотри на себя, кретин, — презрительно выговаривала какая-то часть его сознания. — Думаешь, это пристойно?»

Но он не обращал внимания на голос совести. Ему нравилось тихо покачиваться на волнах, пыхтя, как умирающий зверь, с любопытством вытягивая шею и выкатывая глаза.

В глубине мозга он чувствовал растущее давление. Он смотрел на большую дверь, на дверь в стене самой потаенной кладовой его разума. Эта дверь содрогалась от стука. Что-то пыталось вырваться наружу.

«Быстрее, — подумал Айзек. — Запри покрепче…»

Но он чувствовал, как что-то с нарастающей силой борется, стремясь на свободу. Дверь была словно налитый гноем фурункул, готовый лопнуть. Как будто за ней огромная мускулистая тупорылая собака со зловеще-молчаливым упорством пыталась сорваться с цепи; как будто морская волна неустанно билась в полуразрушенный мол, защищающий гавань.

Глава 16

Лучи солнца, хлынувшие водопадом, и я блаженно купаюсь в них, а на плечах моих и голове распускаются цветы, и вся кожа наполняется бодрящим хлорофиллом, и я поднимаю вверх огромные шипастые руки.

Не прикасайся ко мне, скотина, я еще не готов.

Взгляни на эти паровые молоты! Я мог бы полюбить их, если б только они не заставили меня так тяжко трудиться.

Неужели?

Я горжусь тем, что могу сказать тебе, что твой отец согласился на наш брак.

Неужели это?

И вот я плыву сквозь грязные воды к маячащей вдали темной лодке, похожей на огромное облако, я глотаю эту зловонную воду, отплевываюсь; я гребу перепончатыми задними лапами.

Неужели это сон?

Свет, кожа, еда, воздух, металл, секс, нищета, огонь, грибы, паутина, корабли, пытки, пиво, лягушки, шипы, белизна, скрипка, чернила, скалы, содомия, деньги, крылья, красильные ягоды, боги, цепная пила, кости, головоломки, младенцы, бетон, моллюски, сваи, кишки, снег, темнота.

Неужели это сон?

Но Айзек знал: это не сон.

В голове мерцал свет волшебного фонаря, бомбардировавшего его сознание чередой картинок. Это был не стробоскоп с его бесконечно повторяющимся визуальным сюжетом, а калейдоскопическая атака бесконечно меняющихся вспышек. На Айзека обрушивались миллионы мельчайших крупиц времени. И каждый из этих осколков раздробленной жизни, вибрируя, сменялся следующим, и Айзек мог одновременно слышать течение жизни других существ. Он говорил хемическим языком хеприйской самки, которая жаловалась, что ее выпорола гнездовая мать, а затем насмешливо хмыкал, будучи главным конюхом, выслушивающим дурацкие извинения мальчика-новичка. Он прикрывал прозрачные внутренние веки, ныряя в холодную освежающую воду горных рек, и видел там других водяных, слившихся в оргазме; и тогда он…

«О черт!..» — услышал он свой голос откуда-то из глубины этого водоворота эмоциональной многоголосицы. Голосов становилось все больше и больше, они сменяли друг друга стремительно, перекрывали друг друга внахлест, стирали меж собою границы, до тех пор пока два-три мгновения жизни не начали происходить одновременно.

Загорались огни, и были они яркими, и некоторые лица виднелись отчетливо, другие были смазаны или вообще не видны. Каждый отдельный осколок жизни двигался в своем значимом, символическом фокусе. Каждый из них был движим онейрической логикой. Каким-то аналитическим уголком своего мозга Айзек понимал, что это не были — и не могли быть — пещеристые выемки истории, которая сгустилась и дистиллировалась, превратившись в эту липкую резину. Декорация была слишком подвижной. Сознание и реальность переплетались между собой. Айзек оказывался погруженным не в чужие жизни, а в чужие сознания. Он был соглядатаем, который настигал преследуемого в его самом последнем убежище. Это были воспоминания. Это были грезы.

Айзек был полностью захлестнут психическим потоком. Чувствовал, что ему не выбраться. Исчезла всякая последовательность, уже не одно, или два, или три, или четыре, или пять, или шесть нахлынувших мгновений молниеносно вспыхивали в мозгу. Вместо этого он плавал в топкой трясине, в вязкой помойной жиже грез, перетекавших одна в другую, лишенных всякой целостности, несших поток логических конструкций и образов сквозь жизни разных существ, принадлежащих к разным полам и расам. У него перехватывало дыхание, и он погружался в хлюпающую пучину грез и надежд, воспоминаний и раздумий, которые никогда ему не принадлежали.

Тело его было всего лишь бескостным бурдюком, наполненным мозговыми нечистотами. Где-то вдали от себя он с водянистым бульканьем стонал и раскачивался на кровати.

Айзек задрожал. В мерцающей гуще эмоций и ложного пафоса он различил тонкую, но непрерывную струйку отвращения и страха, которая, как он догадался, принадлежала ему самому. Он начал отчаянно пробиваться к ней сквозь вязкую толщу бесконечно разыгрывающихся в сознании трагедий. Он добрался до несмело сочащейся струйки отвращения, которая, без всякого сомнения, представляла собой то, что чувствовал в этот момент он сам, собрал всю свою волю и сконцентрировался на ней…

Атакуемый со всех сторон потоками грез, он крепко держался за свою сущность. Айзек поплыл над остроконечными башнями города под радостный смех шестилетней девочки, говорившей на языке, которого он никогда не слышал раньше, но мгновенно понял, что это был его собственный язык. С восторгом неопытного юнца он видел сексуальные сны созревающего подростка; он плыл через устья рек, проникая в странные гроты, и сражался в ритуальных битвах. Он бродил по равнинному вельду в видениях кактусов. Дома вокруг него выстраивались в соответствии с логикой сна, которую, казалось, разделяли все мыслящие расы Бас-Лага.

Временами Нью-Кробюзон всплывал в своем морочном образе, в своих очертаниях, порождаемых памятью или воображением; одни его детали просматривались отчетливо, другие отсутствовали вовсе, огромные дыры зияли между улицами, которые он пересекал за считаные секунды.

Море грез, в котором плавал город, догадался Айзек, состояло из капель, занесенных сюда из далекого далека.

«Меньше, чем море, — пьяно подумал он где-то в глубине своего разболтанного сознания, — но больше, чем тарелка супа». Он вообразил себя флегматично пережевывающим хрящи и потроха чужих умов, представил, как мерзкие куски пищи сознания плавают в водянистой каше полувоспоминаний. Айзека мысленно стошнило. «Если меня вырвет прямо здесь, моя голова вывернется наизнанку», — подумал он.

Воспоминания и грезы волнами накатывали на него. Каждая из этих волн несла в себе какую-нибудь тему. Но даже свободно дрейфуя по волнам случайных мыслей, Айзек несся сквозь возникавшие в его голове образы, следуя вполне узнаваемым течениям. Он дал себя увлечь мечтам о деньгах, плывя по руслу воспоминаний о стиверах, долларах, головах крупного рогатого скота, раскрашенных ракушках и денежных поручительствах.

Он катался на пенных гребнях сексуальных фантазий: самцы кактов, поливающие своим семенем землю, ряды высаженных женщинами яйцелуковиц; женщины-хепри, натирающие друг друга маслом во время дружеских оргий; давшие обет безбрачия священники-люди, осуществляющие в мечтах свои греховные, запретные желания.

Айзек кружился в водовороте тревожных фантазий. Вот девушка человеческой расы стоит у двери экзаменатора; вот он сам вдруг обнаруживает, что пришел в школу без одежды; вот мастер водяного искусства, сердце которого начинает бешено колотиться, когда в его реку из моря попадает едкая соленая вода; вот актер, оцепенело стоящий на сцене, не в силах вспомнить ни строчки из своей роли.

«Мой разум — кипящий котел, — думал Айзек, — и все эти фантазии пузырятся на его поверхности».

Грязный поток мыслей становился все быстрее и плотнее. Подумав об этом, Айзек попытался ухватиться за рифму, сконцентрировавшись на ней и придав ей смысл некоего знамения, повторяя: «быстрее, и быстрее, и плотнее, и плотнее, и быстрее», стараясь не обращать внимания на огромную стену, на стремительный поток психических испарений.

Все тщетно. Фантазии были у Айзека в мозгу, а оттуда нет выхода. Ему грезилось, что ему снятся сны, и все, что оставалось, это в страхе пытаться вспомнить, который из снов был его собственным.

Где-то совсем близко раздавалось отчаянное щебетание. Оно пробивалось сквозь путаницу образов, вихрем проносившихся в голове у Айзека, и постепенно становилось все громче, пока наконец не стало звучать в его мозгу доминирующей темой.

Внезапно все сны разом прекратились.

Айзек слишком быстро открыл глаза и чертыхнулся от головной боли, когда яркий свет брызнул в лицо. Он вытянул вверх руку и почувствовал, как она затем опустилась ему на голову большой бесформенной лопатой. Он тяжело прикрыл ею глаза.

Сны прекратились. Айзек украдкой глянул сквозь пальцы. Было утро.

— Чертова… задница, — простонал он.

От проделанного усилия заболела голова.

Он все помнил очень отчетливо. Во всяком случае, непосредственные воспоминания казались весьма яркими. Было четкое ощущение, что под воздействием сонной дури он валялся, потел и кричал в течение примерно получаса, не больше. И тем не менее сейчас было уже… он с трудом приподнял веки и, прищурившись, посмотрел на часы… была уже половина восьмого утра; с тех пор, как он добрался до кровати, прошло несколько часов.

Он приподнялся на локтях и осмотрел себя. Смуглая кожа стала скользкой и бледной. Изо рта воняло. Айзек понял, что, скорее всего, он всю ночь пролежал почти неподвижно: покрывало было лишь немного помято.

Испуганные птичьи трели, которые его разбудили, раздались снова. Айзек в раздражении потряс головой и огляделся в поисках источника шума. Под потолком склада отчаянно кружила маленькая птичка. Крапивник, один из вчерашних беглецов, неохотно покидавших заточение, догадался Айзек. Очевидно, птица была чем-то напугана. Пока Айзек оглядывался, чтобы узнать, отчего эта пташка так нервничает, от одного края карниза к другому стрелой промчался небольшой земноводный силуэт асписа. Хищник на лету схватил маленькую птичку. Отчаянные крики крапивника сразу же смолкли.

Пошатываясь, Айзек встал с кровати и стал беспорядочно бродить по комнате.

— Записать, — говорил он себе. — Надо все записать. — Он схватил со стола бумагу и ручку и начал наскоро записывать все, что запомнилось от опыта с сонной дурью. — Что за хрень со мной происходила? — негромко произнес он, записывая. — Какое-то вещество очень неплохо воспроизводит биохимические процессы фантазий или же умело качает их из источника… — Он снова потер лоб. — Господи, ну какая же тварь станет этим питаться…

Айзек привстал и взглянул на свою пленную гусеницу.

Он замер на месте. Сначала, как идиот, стоял с открытым ртом, затем захлопал губами и наконец отрывисто произнес:

— О! Гос-поди! Святой Джаббер!

В нерешительности и тревоге он медленно пересек комнату, все еще не веря своим глазам. Приблизился к клетке.

Внутри копошилась огромная ярко раскрашенная туша гусеницы. Айзек взволнованно наклонился над гигантским существом. В окружающем воздухе он улавливал странные вибрации чужеродной печали.

За ночь гусеница выросла по меньшей мере втрое. Она теперь была длиной в фут и соответствующей толщины, разноцветные пятна обрели былое великолепие. Клейкие с виду волоски на хвосте превратились в устрашающие щетинки. Вокруг гусеницы оставалось со всех сторон не более шести дюймов свободного места. Она вяло тыкалась в стены клетки.

— Что это с тобой случилось? — прошептал Айзек.

Он отшатнулся и уставился на гусеницу, которая слепо мотала головой. Айзек быстро прикинул в уме, сколько шариков сонной дури он скормил этой личинке. Оглядевшись по сторонам, увидел пакет, в котором содержалось все оставшееся зелье, на том же месте, куда он его положил. Значит, гусеница не могла выбраться наружу и наесться до отвала. Не может быть, думал Айзек, чтобы маленькие комочки наркотика, которые он оставил вчера в клетке, содержали столько калорий. Даже если бы гусеница просто унция за унцией накапливала в себе все, что съела, она не смогла бы с этого так поправиться.

— Какова бы ни была энергия, которую ты получаешь из своей пищи, — прошептал он, — она не природного свойства. Что, черт возьми, ты за зверь такой?

Надо было вытащить беднягу из клетки. Гусеница выглядела такой несчастной, бесцельно ерзая в тесноте. Айзек отступил, с некоторым испугом и омерзением представив, что придется дотронуться до этой необычайной твари. Наконец он поднял клетку, пошатнувшись под ее многократно увеличившимся весом, и водрузил ее на стоявшую на полу гораздо более просторную клетку, оставшуюся от его прежних экспериментов, — проволочную мини-вольеру типа курятника высотой в пять футов, в которой раньше содержалась семейка канареек. Он открыл переднюю дверцу садка, вывалил толстую гусеницу на опилки, а затем быстро закрыл и плотно запер решетку вольеры.

Отойдя в сторонку, он стал наблюдать, как осваивается его подопечная на новом месте.

Теперь она смотрела на него в упор, и Айзек почувствовал детскую мольбу о пище.

— Нет, подожди, — сказал он. — Я сам еще ничего не ел.

Он в тревоге отошел подальше от клетки, затем повернулся и направился к себе в кабинет.

За завтраком, состоявшим из фруктов и глазированных булочек, Айзек понял, что последствия сонного наркотика улетучились очень быстро. «Наверное, это худшее похмелье на свете, — с кривой усмешкой подумал он, — но продлилось оно всего-навсего час. Ничего удивительного, что покупатели берут еще и еще».

На противоположном конце комнаты футовая гусеница ползала по своей новой клетке. Она с несчастным видом рылась носом в пыли, потом снова поднимала голову и вытягивала шею в сторону пакета с сонной дурью.

Айзек похлопал ладонями по лицу.

— Ох, едрить меня в душу, — сказал он.

В нем роились смешанные чувства: любопытство экспериментатора и тревога. Он ощущал возбуждение, подобно мальчишке или девчонке, которые поджигают насекомых с помощью увеличительного стекла. Айзек встал и большой деревянной ложкой зачерпнул из пакета. Затем поднес слипшийся комок к гусенице, которая чуть не затанцевала от возбуждения, увидев, или унюхав, или каким-то иным образом обнаружив приближение сонной дури. Айзек приоткрыл дверцу кормушки в задней стенке ящика и бросил внутрь несколько доз наркотика. Гусеница тут же подняла голову и навалилась на комковатую массу. Теперь пасть ее была достаточно велика, чтобы движения челюстей были отчетливо видны.

— Это, — сказал Айзек, — самая большая клетка, в которую я могу тебя посадить, так что полегче с ростом, ладно?

Айзек поднял и обнюхал различную одежду, разбросанную по всей комнате. Натянул на себя рубашку и брюки, которые не воняли и были заляпаны совсем чуть-чуть.

«Лучше составить список первоочередных дел, — мрачно подумал он. — Из которых самое первоочередное — хорошенько надрать задницу Счастливчику Газиду». Он грузно подошел к столу. Поверх разбросанных на нем бумаг лежала треугольная диаграмма единой теории поля, которую он нарисовал для Ягарека. Поджав губы, Айзек взял рисунок и задумчиво взглянул в сторону счастливо уплетающей гусеницы. Было еще одно дело, которое ему необходимо сделать сегодня утром.

«Какой смысл откладывать все в долгий ящик, — с неохотой подумал он. — Может, удастся подготовиться к новой встрече с Ягом и кое-что разузнать о моем приятеле из клетки… кто знает». Айзек тяжко вздохнул, закатал рукава, затем присел у зеркала, прихорошиться (что делал крайне редко и небрежно). Он неуклюже пригладил волосы. Затем отыскал другую рубашку, почище, и с нескрываемым отвращением переоделся.

Черкнув записку для Дэвида и Лубламая, он проверил, насколько надежно заперта клетка с гигантской гусеницей. Затем спустился по лестнице и, приколов записку к двери, вышел на улицу, напоенную ярким дневным светом.

Айзек вздохнул и принялся искать экипаж, который спозаранку отвезет его в университет, к лучшему из известных ему биологов, натурфилософов и биочародеев — к ненавистному Монтегю Вермишенку.

Глава 17

Айзек вошел в Нью-Кробюзонский университет со смешанным чувством ностальгии и неловкости. Университетские здания мало изменились со времен его преподавательской деятельности. Различные факультеты и кафедры покрыли Ладмид грандиозными сооружениями, затмевавшими весь остальной ландшафт.

Квадратный двор перед огромным старинным зданием научного факультета был усажен деревьями, ронявшими свой цвет. Айзек шел тропой, проторенной многими поколениями студентов, сквозь пургу ярко-розовых лепестков. Он деловито поднялся по невысокой лесенке и толкнул тяжелую дверь.

Айзек показал факультетский пропуск, чей срок истек еще семь лет назад, но ему было на это совершенно плевать. Вахтера за стойкой звали Седж, это был совершенно выживший из ума старик, который начал работать на факультете задолго до Айзека и, казалось, будет работать здесь вечно. Как и всякий раз, когда Айзек наносил редкий визит, вахтер приветствовал его невнятным бормотанием — стало быть, узнал. Айзек пожал ему руку и осведомился о здоровье семьи. У Айзека были причины испытывать чувство благодарности к Седжу, под чьим мутным взором он вынес множество дорогостоящего лабораторного оборудования.

Айзек прошел по лестнице мимо стоящих кучками студентов. Большинство из них были людьми, причем мужчинами, но попадались и тесные группки молодых ксениев обоего пола. Некоторые студенты нарочито громко вели теоретические дебаты. Другие что-то записывали на полях учебников, посасывая самокрутки с едким табаком. Айзек миновал компании студентов, оккупировавших конец коридора; они повторяли только что узнанное и вовсю хохотали над маленьким человечком, слепленным из живой глины, который, неловко шатаясь, прошагал четыре ступеньки, а затем рассыпался грудой копошащейся мульчи.

Чем дальше Айзек продвигался вверх по лестнице и по коридорам, тем меньше было вокруг студентов. К своему раздражению и отвращению, Айзек вдруг обнаружил, что сердце начинает биться учащенно по мере того, как он приближался к кабинету своего бывшего начальника.

Он прошел в отделанный изнутри роскошными панелями темного дерева административный флигель научного факультета. Длинный коридор упирался в дверь, на которой висела золотая табличка: «Монтегю Вермишенк. Заведующий».

Айзек остановился перед дверью и потоптался в нерешительности. Он испытывал полное замешательство, стремясь как-то сохранить накопленные за десять лет раздражение и неприязнь и в то же время собираясь взять примирительный, дружелюбный тон. Сделав вдох поглубже, он резко постучал, после чего открыл дверь и вошел.

— Вы что себе думаете!.. — вскричал сидящий за столом человек, но, узнав Айзека, осекся. — А-а-а, — сказал он после долгого молчания. — Разумеется. Айзек. Ну что ж, присаживайся.

Айзек сел.

Монтегю Вермишенк как раз собирался позавтракать. Его бледное лицо и плечи круто нависали над огромным письменным столом. За спиной у него находилось маленькое окошко, выходящее, как было известно Айзеку, на широкие проспекты и просторные дома Мафатона и Хнума, однако оно было завешено неряшливой шторой, приглушавшей лучи света.

Вермишенк не был толстым, но начиная от щек и ниже его покрывал легкий жирок, похожий на мертвецкий саван. Он носил тесноватый костюм, и некротически-бледная кожа виднелась из-под рукавов. Жидкие волосы были причесаны и уложены с каким-то маниакальным старанием. Вермишенк хлебал комковатый сметанный суп, то и дело макал в него кусок непропеченного хлеба и сосал получившуюся кашицу, жадно глотая обслюнявленный хлеб, с которого на стол падали бледно-желтые капли. Его бесцветные глаза в упор смотрели на Айзека.

Айзек уставился на него, благодаря бога за свое крепкое телосложение и кожу цвета подпаленного дерева.

— Я собирался уже наорать на вошедшего без стука и без вызова, но потом увидел, что это ты. Разумеется, тебе закон не писан. Ну, как дела, Айзек? Деньги понадобились? Соскучился по исследовательской работе? — флегматичным шепотком спрашивал Вермишенк.

— Нет, ничего подобного. Вообще, дела у меня не так уж плохи, Вермишенк, — сказал Айзек с наигранным добродушием. — А как ваша работа?

— Хорошо, хорошо. Пишу статью о биовозгорании. Я обнаружил пиротический выступ у огненных пчел. — Наступило долгое молчание. — Весьма занимательно, — прошелестел Вермишенк.

— Здорово, — одобрил Айзек.

Они молча смотрели друг на друга. Айзек не мог придумать решительно никакой темы для разговора. Он ненавидел, но в то же время уважал Вермишенка. Это было неприятным сочетанием.

— В общем, э-э-э… — снова заговорил Айзек, — если откровенно, я пришел просить помощи.

— О нет.

— Да… Видите ли, я сейчас работаю над темой, которая несколько выходит за рамки моих интересов… Знаете, я ведь скорее теоретик, чем практик в науке…

— Вот как? — В голосе Вермишенка проскользнула презрительная ирония.

«Ах ты, гребаная крыса, — подумал Айзек. — Я к тебе всей душой…»

— Так вот, — медленно проговорил он. — В общем, речь идет… то есть, вероятно, хотя я и сомневаюсь… речь идет о проблеме биочародейского свойства. Мне хотелось бы узнать мнение профессионала.

— Вот как?

— Да. Мне бы хотелось узнать… можно ли переделать кого-либо так, чтобы он смог летать?

— М-м-м… — Вермишенк откинулся в кресле и хлебом промокнул остатки супа вокруг рта. У него тотчас появились усики из хлебных крошек. Он сцепил кисти рук перед собой, поигрывая жирными пальчиками. — Значит, летать?

В голосе Вермишенка зазвучало волнение, доселе не присутствовавшее в его ледяном тоне. Возможно, он желал уязвить Айзека своим тяжким презрением, однако не мог не воспламениться, если речь зашла о научных проблемах.

— Да. То есть делалось ли такое когда-либо? — спросил Айзек.

— Да… делалось… — Вермишенк медленно кивнул, не отрывая взгляда от Айзека, который тут же выпрямил спину и выхватил из кармана блокнот.

— О, неужели? — сказал Айзек.

Вермишенк углубился в размышления, и взгляд его несколько затуманился.

— Да… но зачем, Айзек? К тебе кто-нибудь пришел и попросил сделать так, чтобы он смог летать?

— Я не могу… э-э-э… раскрывать…

— Конечно, Айзек. Разумеется, не можешь. Потому что ты профессионал. И я уважаю тебя за это.

Вермишенк вяло улыбнулся собеседнику.

— Итак… каковы же подробности? — осмелел Айзек.

Прежде чем сказать это, он сжал зубы, чтобы унять дрожь негодования. «Мать твою, ты самодовольный фальшивый боров!» — в ярости думал он.

— Ну что ж… э-э-э… — (Айзек изнывал от нетерпения, пока Вермишенк глядел в потолок, припоминая.) — Много лет назад, в конце прошлого века, жил один биофилософ. Каллиджайн его звали. Он переделал самого себя.

По лицу Вермишенка скользнула нежно-жестокая улыбка, он покачал головой.

— Чистое безумие, но, похоже, все получилось. Огромные металлические крылья, которые раскрывались, словно вееры. Он написал об этом брошюру.

Вермишенк вытянул шею над сальными плечами и оглядел полки с книгами, которыми были заставлены все стены. Он неопределенно махнул пухлой рукой, что могло весьма приблизительно указывать на местонахождение каллиджайновской брошюры.

— Остальное тебе не известно? Ты что, не слышал песенку?

Айзек недоуменно сощурил глаза. К его ужасу, Вермишенк слабым тенором пропел несколько строчек:

И Калли взлетел высоко,

На зонтичных крыльях

Взмыл прямо в небо,

Сказав своей любви «прощай»,

И со вздохом полетел на Запад,

И пропал он в Ужасном краю…

— Ну конечно, я слышал! — воскликнул Айзек. — Но никогда не думал, что все это было на самом деле…

— Разумеется, ты ведь не проходил введение в биомагию. Насколько я помню, ты пропустил мою первую лекцию. Это история, которую я обычно рассказываю, чтобы заманить наших пресытившихся молодых охотников за знанием на стезю сей благородной науки.

Вермишенк говорил совершенно потухшим голосом. Айзек почувствовал, как его отвращение вновь сменяется интересом.

— Каллиджайн исчез, — продолжил Вермишенк. — Улетел на юго-запад, в направлении Какотопического пятна. Больше его не видели.

Наступило долгое молчание.

— Это конец истории? — спросил Айзек. — А как ему приделали крылья? Он вел записи во время эксперимента? Как проходила переделка?

— О, полагаю, с неимоверным трудом. Вероятно, Каллиджайн прооперировал нескольких подопытных, прежде чем нашел правильное решение… — Вермишенк усмехнулся. — Вероятно, он несколько раз прибегал к услугам мэра Мантагони. Подозреваю, некоторые преступники, приговоренные к смерти, прожили на несколько недель дольше, чем они рассчитывали. Эта часть процесса, конечно, не афишировалась. Но, согласись, совершенно очевидно, что необходимо несколько пробных попыток, прежде чем доберешься до истины. Ведь это очень непростая задача — соединить механизм с костями, мускулами и всеми остальными частями, которые совершенно не приспособлены для того, что им предстоит делать…

— А что, если кости и мускулы уже знают, что им предстоит делать? Что, если какому-нибудь… вирму или типа того просто отрезали крылья? Можно ли их заменить?

Вермишенк уставился на Айзека. Его голова и глаза были неподвижны.

— Хм… — наконец негромко произнес он. — Ты, наверное, думаешь, что это было бы проще, не так ли? Теоретически оно так, но на практике еще сложнее. Я проделывал такое с птицами и… со всякими пернатыми тварями. Прежде всего, Айзек, теоретически это совершенно возможно. Теоретически нет ничего такого, чего нельзя было бы осуществить с помощью переделки. Проблема лишь в том, чтобы правильно прилепить крылья, немного подправив живую ткань. Однако полет — ужасно сложная штука, поскольку ты имеешь дело с разного рода переменными величинами, которые необходимо вывести с абсолютной точностью. Видишь ли, Айзек, ты можешь переделать собаку, пришив ей ногу на спину или вылепив ее из волшебной глины, и животное будет счастливо ковылять с этой ногой. Это некрасиво, но собака будет ходить. С крыльями же так не получится. Крылья должны быть совершенны. Гораздо труднее научить мускулы, которые уже полагают, будто знают, как летать, делать это иным образом, нежели научить этому мускулы, которые изначально не имеют о полете никакого понятия. Твою птичку, или что там у тебя, вернее, ее плечевые суставы будет только сбивать с толку крыло, форма которого хоть чуть-чуть неверна, или у которого не те размеры, или которое обладает другой аэродинамикой, и в конце концов оно оказывается совершенно бесполезным, даже если предположить, что ты все присоединил правильно… Итак, мой ответ: я полагаю, Айзек, что да, это возможно. Твоего вирма, или кто он там, можно переделать так, что он снова будет летать. Но маловероятно. Это исключительно сложно. Ни один биочародей, ни один передельщик не сможет гарантировать результат. Разве что ты разыщешь Каллиджайна и попросишь его сделать это, — просипел в заключение Вермишенк. — Я не возьмусь.

Айзек кончил записывать и захлопнул блокнот.

— Спасибо, Вермишенк. Я в некотором роде… надеялся услышать это от вас. Что ж, остается только продолжить другое направление моих исследований, которое вы наверняка не одобрите…

Глаза его выпучились, как у непослушного мальчишки.

Вермишенк едва заметно качнул головой, и на губах, словно плесень, расцвела и увяла болезненная усмешка.

— Хм? — вяло произнес он.

— Отлично, спасибо, что уделили время… Я ценю… — Айзек суетливо встал, приготовившись уходить. — Извините, что заскочил столь неожиданно…

— Ничего. У тебя еще какие-то вопросы ко мне?

— Ну… — Айзек остановился, не успев засунуть руку до конца в рукав пиджака. — Да. Вы слышали что-нибудь о веществе под названием сонная дурь?

Вермишенк удивленно поднял бровь. Он откинулся в кресле и, задумчиво сунув в рот палец, посмотрел на Айзека полуприкрытыми глазами.

— Здесь университет, Айзек. Неужели ты думаешь, что новое запрещенное возбуждающее вещество может заполонить весь город, а ни один из наших студентов при этом не соблазнится? Разумеется, я о нем слышал. Первое исключение из университета за продажу этого наркотика произошло меньше полугода назад. Выгнали одного весьма способного молодого специалиста по психономике, который теперь явно будет придерживаться авангардистских теорий… Айзек, Айзек… несмотря на все совершенные тобой… э-э-э… неблагоразумные поступки, — жеманная улыбочка неудачно попыталась сгладить колкость, — я никак не предположил бы, что ты опустился до… наркомании.

— Нет, Вермишенк, я не наркоман. Тем не менее, живя и работая в той трясине порока, которую я избрал, в окружении оборванцев и дегенеративных подонков, я вынужден сталкиваться с такими вещами, как наркотики, во время всяких мерзких оргий, которые регулярно посещаю.

Решив, что в дальнейшей дипломатии выгоды никакой, и вдобавок потеряв терпение, Айзек вывалил все, что накопил в душе. Он говорил громко и весьма саркастически. Ему даже нравилось выплескивать свой гнев.

— Короче говоря, — продолжал он, — один из моих мерзких дружков пробовал этот странный наркотик, и мне хотелось бы побольше разузнать о нем. Но, очевидно, мне не следовало обращаться к человеку столь возвышенного ума.

Вермишенк смеялся, не раскрывая рта. На лице же по-прежнему была мрачноватая ухмылка. Он неотрывно смотрел на Айзека. Единственное, что выдавало смех, это слабое подрагивание плеч и легкое покачивание верхней половины тела взад-вперед.

— Ах, какие мы обидчивые, Айзек, — наконец произнес он.

Айзек похлопал по карманам и застегнул пиджак, показывая, что собирается уходить, не желая ставить себя в глупое положение. Повернувшись, он зашагал к двери, обдумывая, стоит ли громко хлопнуть ею.

Пока он размышлял, Вермишенк снова заговорил:

— Сонная ду… хм, это вещество, Айзек, на самом деле не входит в область моих интересов. Фармацевтика и тому подобное — это что-то из сферы биологии. Не сомневаюсь, что кто-нибудь из твоих бывших коллег сумеет рассказать тебе больше. Удачи.

Айзек решил не отвечать. Однако напоследок махнул рукой, что, убеждал он себя, выглядело пренебрежительно, хотя вполне могло сойти за прощально-благодарственный жест. «Жалкий трус», — корил он себя. Но никуда не денешься: Вермишенк был неоценимым кладезем знаний. А плевать в колодец — неразумно.

Простив себя за то, что не решился нахамить бывшему шефу, Айзек улыбнулся. По крайней мере, он получил то, за чем приходил. Для Ягарека переделка не выход. И если бы заурядное ваяние по живой плоти, каковым занимается практическое биочародейство, возобладало над теорией кризиса, все исследования Айзека разом заглохли бы. Ему не хотелось потерять этот новый импульс.

«Яг, старина, — размышлял он, — это как раз то, о чем я думал. Я твой лучший шанс, а ты — мой».

Перед городом раскинулись каналы, извивающиеся меж нагромождений скал, словно силикатным бивни, и заплаты истощенных полей кукурузы. А перед невысоким кустарником на многие дни пути простиралась суровая каменистая пустыня. Изъеденные гранитные наросты прочно сидели в чреве этих земель со времен их возникновения, наросты, чью тонкую земную плоть ветер и вода обнажили за какие-то десять тысяч лет. Эти скальные выступы, эти утесы устрашали своей уродливостью, подобно вывороченным внутренностям.

Я шел вдоль реки. Безымянная, она текла промеж остроконечных суровых скал: когда-нибудь ее назовут Варом. Далеко-далеко на западе передо мной открывались застывшие вершины настоящих гор: каменно-снежные колоссы высились над окружавшими их зубчатыми уступами, покрытыми щебнем и лишайниками, так же как ближние низкие пики возвышались надо мной.

Порой мне казалось, будто эти скалы принимали форму огромных когтисто-зубастых чудовищ с головами, похожими на огромные палицы или свиные окорока. Окаменелые гиганты; боги, застывшие в камне; обман зрения или скульптуры, случайно изваянные ветром.

За мной следили. Козы и овцы с презрением взирали, как я неуклюже карабкаюсь по камням. Хищные птицы пронзительными криками выражали свое пренебрежение. Иногда по дороге попадались пастухи, которые бросали на меня подозрительно злые взгляды.

Ночью тени становились еще чернее. Из-под воды за мной наблюдали еще более холодные глаза.

Скалистый зубец медленно, украдкой вырастал из-под земли, так что я несколько часов прошагал по глубокой долине, прежде чем заметил его. До этого я много дней шел по щебню и траве.

Земля под ногами ощутимо отвердела, а необъятное небо стало приятней глазу. Но я не поддамся на обман. Я не уступлю соблазну. Это небо вовсе не пустынно. Какой-то притворщик, какой-то имитатор пытался убаюкать мое внимание. С каждым порывом ветра я чувствовал прикосновение иссушенной растительности, гораздо более пышной, нежели у меня на родине. Вдалеке виднелся лес, который, как мне было известно, простирался к северу от границы Нью-Кробюзона и к востоку от моря. В укромной тени среди его толстых деревьев там и тут виднелись огромные темные глыбы брошенных машин, чьи железные остовы покрывались среди леса ржавой коростой.

Я не стал приближаться к ним.

Позади меня, там, где река разделялась надвое, простиралась болотистая местность, нечто вроде речного устья, стремящегося расплыться, раствориться в море. И я остался жить в высоких хижинах на длинных сваях, среди этого спокойного, благочестивого племени. Они кормили меня и напевали мне вполголоса колыбельные. Я охотился вместе с ними, пронзая копьем кайманов и анаконд. В этом болотном краю я лишился своего клинка — сломал его, воткнув в стремительного хищника-кровососа, внезапно появившегося передо мной из тины и влажного тростника. Он встал на дыбы и заверещал, как чайник на огне, а затем исчез в жидкой грязи. Я так и не узнал, убил ли его.

Вдоль болот и реки на многие мили простирались холмы и сухотравье, где свирепствовали, как меня предупреждали, банды переделанных, бежавших от правосудия. Но ни одного из них я не видел.

Там были деревни, где мне давали мясо и одежду. Жители умоляли вступиться за них перед богами урожая. Там были села, откуда меня гнали вилами, ружьями и визгом клаксонов. Я топтал травы вместе со стадами, а порой и со всадниками. У птиц я учился считаться с сородичами, у млекопитающих я научился мыслить мифами.

Я спал один, забившись меж каменных складок, или улегшись среди трупов, или ютясь в гнезде, которое я наскоро строил, почуяв приближение дождя. Пока я спал, кто-то четырежды обнюхал меня, оставив после себя следы копыт и запах трав, пота, а может быть, мяса.

Именно среди этих бескрайних холмов мой гнев и страдания переплавились в нечто новое.

Я шагал в окружении насекомых, настороженно изучающих незнакомые запахи гаруды, пытающихся попробовать на вкус мой пот, отведать моей крови, стремящихся опылить разноцветные пятна моего плаща. Я видел упитанных млекопитающих среди этой спелой зелени. Я рвал цветы, которые когда-то видел в книгах, неброские соцветия на длинных стеблях. У меня спирало дыхание от запахов деревьев. В небе наливались тучи.

Я, дитя пустыни, шагал по этим плодородным землям. Я чувствовал их суровую шероховатость и пыль.

И однажды я понял, что больше не мечтаю о том, чем займусь, когда вновь обрету свою целостность. Моя воля сгорела в порыве достичь этой точки, и вдруг оказалось, что дальше ничего нет. Я сам стал всего лишь воплощенным стремлением летать. Однако я как-то свыкся с этим. Я пришел в неизведанный край, бесстрастно проделав неимоверно тяжкий путь туда, где собрались ученые и передельщики со всего мира. Средства стали конечной целью. Если мне удастся получить крылья, я стану кем-то совсем другим, лишившись определявшего меня желания.

И пока я бесконечно шел на север в весенней дымке, я понял, что ищу не исполнения моих надежд, а конца. Я передам свое тело новорожденному существу, а сам почию.

Когда я только пришел на эти холмы и равнины, я был крепче. Я покинул Миршок, куда причалил мой корабль, не проведя там даже одной ночи. Это некрасивый портовый город, в котором было достаточно моих соплеменников, чтобы я почувствовал себя угнетенно.

Я торопливо шагал по городу, не ища здесь ничего, кроме пропитания и уверенности в том, что я на правильном пути в Нью-Кробюзон. Я купил мазь для своей израненной спины, нашел врача, который был достаточно честен, чтобы признать: в Миршоке я не найду того, кто способен мне помочь. Я подарил свой кнут торговцу с повозкой, который подвез меня на пятьдесят миль в глубь долины. Он не принял бы от меня золота, только оружие.

Я с облегчением оставил позади себя море. Море было лишь интерлюдией. Четыре дня пути на медлительном промасленном пароходе по Скудному морю, в продолжение которых я стоял в трюме, лишь по качке и плеску воды определяя, что мы еще плывем. Я не мог гулять наверху. Под этим необъятным океанским небом на крошечной палубе я чувствовал себя гораздо более ограниченным, чем в душной, вонючей каюте. Я боязливо избегал чаек, скоп и альбатросов. Я жил рядом с соленой водой, в грязной деревянной норе за гальюном.

А впереди, за морем, когда я еще был весь в огне и гневе, когда шрамы еще сочились кровью, — виднелся Шанкелл, город кактусов. Город с множеством названий. Солнечное сокровище. Оазис. Скучная теснина. Соляная дыра. Спиральная цитадель. Солярий. Шанкелл, где я без конца бился в ямах и клетках, выигрывая гораздо чаще, чем проигрывая, и собирая положенные бойцовому петуху гроши. До того самого дня, когда я сразился с принцем варваров, желавшим сделать из черепа гаруды шлем. Я одержал невероятную победу, хотя сам пролил страшные потоки крови. Одной рукой зажав свои кишки, другой я вырвал ему горло. Победив, я получил в награду его золото и слуг, которых отпустил на свободу. Я оплатил свое лечение, после чего купил билет на торговое речное судно.

Я отправился в путешествие через континент, чтобы вновь обрести целостность.

Пустыня неотступно следовала за мной.

Часть третья

Метаморфозы

Глава 18

Потеплели весенние ветры. Грязное небо над Нью-Кробюзоном набрякло. Метеофантазеры в облачной башне Варской поймы записывали показания датчиков и отрывали листы с кривыми, что шли из пазов бешено черкающих атмосферных приборов. Они поджимали губы и качали головами.

Они перешептывались между собой о грядущем удивительно жарком и дождливом лете. Они грохотали огромными трубами аэроморфного мотора, которые отвесно поднимались вдоль стен пустотелой башни, словно гигантские органные трубы или орудийные стволы, готовые завязать дуэль между небом и землей.

«Чертова никчемная штуковина», — с отвращением бормотали они. Предпринимались вялые попытки запустить подпольные механизмы, но они простояли сто пятьдесят лет, и никто из живущих не был способен починить их. Нью-Кробюзон никуда не мог деться от погоды, навязанной ему богами, природой или случаем.

В зоопарке поймы Ржавчины животные беспокойно метались, чувствуя изменения погоды. Сезон спаривания был уже на исходе, и неустанная дерготня похотливых тел несколько поутихла. Смотрители ощутили не меньшее облегчение, чем их питомцы. Сладкие мускусные ароматы, струившиеся по клеткам, побуждали к агрессивному, непредсказуемому поведению.

Ныне же, когда дни становились все длиннее и длиннее, медведи, гиены, поджарые гиппопотамы, песцы и обезьяны неподвижно — и, казалось, напряженно — лежали в своих тюремных камерах и глядели на прохожих. Они ждали. Ждали южных дождей, которые никогда не достигнут Нью-Кробюзона, но которые, наверное, были закодированы в их крови. А когда дожди так и не пришли, они, вероятно, успокоились и начали ждать засухи, которая тоже никогда не случится на их новом месте обитания. Какое, должно быть, странное, тревожное существование они ведут, думали смотрители, слушая рев усталых и растерянных зверей.

После зимы ночи укоротились уже почти на два часа, но и теперь они за короткое время, казалось, успевали выжать из себя даже больше черноты. Они казались какими-то особенно насыщенными, словно все больше бурной незаконной деятельности умещалось между закатом и восходом. Каждую ночь к огромному старому складу в полумиле к югу от зоопарка стекались потоки женщин и мужчин. Раздававшийся порой львиный рык перекрывал глухой шум неусыпно живущего города, проникая сквозь стены старинных зданий, проносясь над толпой. Никто не обращал на него внимания.

Кирпичная кладка хранилищ, бывшая когда-то красной, теперь потемнела от сажи и истерлась настолько, что казалось, каждый кирпичик нарисован от руки. Изначальная вывеска все еще читалась вдоль всего здания: «Мыло и сало Каднебара». Каднебар оставил его, не выдержав экономических потрясений в 57-м. Мощное оборудование для плавления и очистки жира было вывезено и распродано задарма. Через два-три года Каднебар снова воспрял как владелец цирка гладиаторов.

Подобно своим предшественникам, мэр Рудгуттер любил сравнивать культуру и величие города-республики Нью-Кробюзон с той варварской мерзостью, в которой вынуждены были барахтаться обитатели других земель. Подумайте о том, каково в иных краях Рохаги, взывал Рудгуттер в своих речах и выступлениях. Это вам не Теш, не Троглодополис, не Вадонк или Великий Кромлех. Это вам не город, в котором правят ведьмы, не подземная дыра. Сезонные изменения не приносят с собой всплеска суеверных репрессий, Нью-Кробюзон не обрабатывает своих граждан на зомбирующих фабриках, его парламент — это вам не казино Мару’ахм, где законы служат ставками при игре в рулетку.

И это вам не Шанкелл, упирал Рудгуттер, где люди, словно звери, дерутся между собой ради потехи.

Исключая, разумеется, цирк Каднебара.

Возможно, он существовал незаконно, но вряд ли кто мог припомнить, чтобы в это заведение хоть раз нагрянула милиция. Многие спонсоры элитных команд были парламентариями, промышленниками и банкирами, чье вмешательство, несомненно, сводило интерес властей к сему предприятию до минимума. Конечно, существовали и другие арены, совмещавшие петушиные бои с крысиными, где на одном конце зала могли идти медвежьи или барсучьи бои, а на другом — змеиный реслинг, а посредине — бои гладиаторов. Но клуб Каднебара был легендой.

Ежедневно вечернее представление начиналось с открытого парада, комедийного шоу для постоянных посетителей. Десятки молодых, глупых парней, самых крепких в своей деревне, которые не один день добирались из Зернистой спирали или Нищенских холмов, чтобы сделать себе имя в городе, поигрывали громадными мускулами перед судьями. Из них выбирали двух-трех, которых выталкивали на главную арену перед орущей толпой. Каждый самоуверенно взвешивал в руке выданный ему мачете. Затем открывались ворота арены, и герои бледнели, оказавшись лицом к лицу с каким-нибудь переделанным гигантом-гладиатором или бесстрастным кактусом-воином. Следовавшая за этим короткая и кровавая резня разыгрывалась профессионалами ради общего хохота.

Игры в Каднебаре зависели от веяний моды. В последние дни этой весны в фаворе были бои между командой из двух переделанных и тремя сторожевыми сестрами хепри. Хепри привлекались из Кинкена и Ручейной стороны весьма внушительными денежными посулами. Они годами тренировались вместе, чтобы получилась команда из трех религиозных воинов, которая по своей подготовке не уступала хеприйским богиням-стражам, Стойким сестрам. Подобно Стойким сестрам, одна самка дралась с помощью сети-ловушки и пики, у другой был арбалет и кремневое ружье, а у третьей — хеприйское оружие, которое люди окрестили жалом.

Когда из-под шкуры весны начало проклевываться лето, ставки делались все крупнее и крупнее.

Далеко от цирка, в Собачьем болоте, Бенджамин Флекс мрачно раздумывал над тем фактом, что тираж «Каднебарского вестника», нелегального органа бойцового бизнеса, в пять раз превышает тираж «Буйного бродяги».

Маньяк-вырвиглаз оставил в канализации еще одну изуродованную жертву. Ее обнаружили беспризорники. Верхняя часть тела жертвы свисала из сточной трубы над Варом.

Найденная на окраинах Ближних стоков женщина умерла от многочисленных колотых ран с обеих сторон шеи, как будто она попала между лезвий гигантских зазубренных ножниц. Когда ее обнаружили соседи, на теле нашли документы, свидетельствующие, что покойная была полковником-осведомителем милиции. Слухи об этом разнеслись повсюду. Джек-Полмолитвы нанес удар. В трущобах и клоаках никто не оплакивал его жертву.

Лин и Айзек, когда могли, урывали время, чтобы тайно провести ночь вместе. Айзек видел: с Лин творится что-то неладное. Однажды он усадил ее перед собой и попросил рассказать, что ее тревожит, почему она не участвует в этом году в конкурсе на приз Шинтакоста (этот вопрос, как всегда, вызвал у нее саркастическую ухмылку по поводу критериев отбора кандидатов), над чем и где она работает. Лин погладила его руку, давая понять, что благодарна за участие. Сказала, что в укромном местечке делает скульптуру, которая, возможно, станет предметом ее гордости. Но Айзеку не следует расспрашивать. Это вовсе не означает, что она отстранилась от мира. Может быть, через пару недель она снова появится в каком-нибудь из баров Салакусских полей, чтобы повеселиться с друзьями, хотя уже и без прежнего задора.

Она подтрунивала над Айзеком — мол, подозрительно быстро улетучился его гнев на Счастливчика Газида. Айзек рассказал о своем нечаянном эксперименте с сонной дурью, случившемся месяц назад; он в гневе кричал, что намерен проучить Газида. Айзек описал удивительную гусеницу, явно неравнодушную к этому наркотику. Лин больше не бывала в Барсучьей топи и не видела гусеницу, но рассказ о ней показался удивительным, даже если принять во внимание, что Айзек привык преувеличивать.

Лин с нежностью подумала об Айзеке и искусно перевела разговор на другую тему. Она спросила, какую же, по его мнению, пользу могла извлечь гусеница из такой необычной пищи. Откинувшись на стуле, Лин наблюдала, как его лицо расплывается в зачарованной улыбке. Он с жаром признался, что на этот счет есть несколько соображений. Она попросила как-нибудь растолковать теорию кризисной энергии, полагает ли он, что это поможет Ягареку полететь? И Айзек стал оживленно излагать свои мысли, испещряя рисунками клочки бумаги.

На Айзека было несложно повлиять. Иногда Лин чувствовала: Айзек знает, что им манипулируют, и досадовала, с какой легкостью он выкладывает свои заботы. В его бессистемных скачках от одной темы к другой она угадывала признательность вкупе с искренним раскаянием. Он понимал, что его роль — беспокоиться вместо нее, принимать на себя ее печали, и он так и делал, однако это требовало от него усилий, это было его тяжким долгом, в то время как бо́льшая часть его разума полнилась мыслями о теории кризиса и о пище для гусеницы. Лин позволила ему снять с себя заботы о ней, и он с благодарностью это принял.

Лин не могла допустить, чтобы он проявлял повышенный интерес к ее делам. Чем больше он будет знать, тем большей угрозе ее подвергнет. Она не знала, какой властью обладает ее могущественный хозяин: догадывалась лишь, что у него есть телепатические способности, однако не рисковала проверить это. Ей хотелось лишь закончить работу, получить деньги и убраться из Костяного города.

Каждый раз, когда она встречалась с господином Попурри, он затаскивал ее — несмотря на все ее нежелание — в свой город. Лениво рассказывал о разборках в Грисском меандре и на Худой стороне, вскользь намекал на кровавые убийства в самом сердце Ворона. Ма Франсина расширяла свое влияние. Она завладела львиной долей торговли шазбой на западе Ворона, к чему господин Попурри был готов. Но теперь она забиралась дальше на восток. Лин жевала, сплевывала, лепила и старалась пропускать мимо ушей подробности: клички убитых курьеров, адреса явочных квартир. Господин Попурри замешивал ее в эти дела. И должно быть, сознательно.

У статуи уже появились бедра и вторая нога, начала оформляться талия (насколько это слово применимо к анатомии господина Попурри). Цвета не были натуралистичны, но передавали оттенки чувств: они были неотразимы, притягательны. Это было поразительное творение, под стать оригиналу.

Несмотря на попытки Лин оградить свой разум, беспечная болтовня господина Попурри все же проникала в него. Она поймала себя на мысли, что прислушивается к его словам. В ужасе попыталась выкинуть их из головы, но тщетно. В конце концов она с удивлением обнаружила в себе шевельнувшееся любопытство: кто же сумеет наложить лапу на все операции с «улетным варевом» в Звонаре? Открытие ее ошеломило. Лин поняла, что все чаще размышляет о Ма Франсине. Господин Попурри говорил о ней в пренебрежительном тоне, однако имя вновь и вновь проскакивало в его монологах, и было ясно, что он обеспокоен.

К своему удивлению, Лин начала сопереживать Ма Франсине.

Вряд ли она могла вспомнить, как это началось. Впервые осознала это, когда господин Попурри в насмешливом тоне рассказывал об ужасном нападении на двух курьеров, которое произошло прошлой ночью, в результате чего огромное количество некоего неназванного вещества, сырья для какого-то производства, оказалось похищенным налетчиками-хепри из банды Ма Франсины. Лин ощутила некоторое удовлетворение. Пораженная этим, она на мгновение приостановила слюнную работу, задумалась над своими чувствами.

Ей хотелось, чтобы Ма Франсина победила.

В этом не было никакой логики. Стоило задуматься над ситуацией, как вся уверенность улетучивалась. Говоря разумно, ее не должно заботить, кто из соперничающих драгдилеров и бандитов одержит верх. Но в глубине души она уже считала неведомую Ма Франсину своей героиней. Она невольно возмущалась про себя, когда господин Попурри с лукавым самодовольством похвалялся, что у него есть идея, которая в корне перекроит рынок.

«Что это? — насмешливо думала она. — После стольких лет во мне проснулась хеприйская солидарность?»

Однако в ироничных мыслях была доля правды.

«Может быть, то же самое испытал бы любой, кто не согласен с Попурри», — думала она.

Лин охватывал такой страх при мысли о ее отношениях с господином Попурри, для которого она не просто нанятая художница, что далеко не сразу она осознала свою ненависть к нему.

«Враг моего врага…» — думала она.

Но здесь крылось что-то еще. Лин понимала: она сочувствует Ма Франсине, потому что та — хепри. Однако — и, возможно, именно это лежало в основе чувств Лин — Франсина не была добропорядочной хепри.

Эти мысли терзали Лин, не давали покоя. Впервые за много лет ей пришлось задуматься о своих взаимоотношениях с хеприйской общиной не так, как раньше, а с открытым, бескомпромиссным осуждением. Ей вспомнилось детство.

Каждый раз, закончив свои дела с господином Попурри, Лин отправлялась в Кинкен. Выйдя оттуда, она брала экипаж на окраине Ребер. И ехала через мост Данечи или Баргестов мост, мимо ресторанов, контор и домов Каминного вертела.

Иногда она останавливала повозку у Слюнного базара и подолгу бродила в тусклом свете его фонарей. Она перебирала вывешенные на продажу льняные платья и жакеты, не обращая внимания на прохожих, с любопытством и неодобрением глазеющих на хепри, приценивающуюся к человеческой одежде. Лин лавировала между базарными рядами, пока не попадала в район Шек — с обилием извилистых улочек, с беспорядочно понаставленными кирпичными многоэтажками.

То не были трущобы. Здания в Шеке были вполне крепкими и в большинстве своем не поддавались дождю. По сравнению с уродливо раскинувшимся Собачьим болотом, кирпичной трухой Худой стороны и Звонаря, беспросветными лачугами Расплевов Шек был приятным местечком. Хоть жилось там тесновато, да хватало и пьянства, и нищеты, и воровства. Но ведь люди живут и в гораздо худших местах. Здесь обитали торговцы средней руки и рабочие, ежедневно толпами уходившие в доки Эховой трясины и Паутинного дерева, на фабрики Большой петли и деревни Дидакай, больше известной как Дымная излучина.

Лин здесь не была желанной гостьей. Шек граничил с Кинкеном, их отделяла лишь пара небольших скверов. Хепри в Шеке были постоянным напоминанием о том, что Кинкен совсем рядом. Весь день хепри заполоняли улицы Шека, направляясь в Ворон за покупками или проезжая на поезде со стороны вокзала на Затерянной улице. Однако по ночам лишь самые смелые из них гуляли по улицам, становившимся опасными из-за драчливых «Трехперых», боровшихся за «чистоту родного города». Лин старалась к заходу солнца покинуть это место. Благо рядом лежал Кинкен, где она была в безопасности.

В безопасности, но несчастлива.

Лин шла по улицам Кинкена, испытывая отвращение и волнение. Многие годы ее путешествия по этим местам сводились к недолгим вылазкам за красильными ягодами и пастой, а может, она искала здесь особой хеприйской деликатности. Ныне же ее визиты сопровождались воспоминаниями, которые она полагала навсегда изжитыми.

Дома сочились белой слизью домовых червей. Некоторые постройки были полностью покрыты толстым слоем этого вещества: оно простиралось над крышами, связывая различные здания в одно мешковатое застывшее целое. Лин могла заглядывать внутрь через двери и окна. Полы и стены, когда-то созданные человеческими архитекторами, местами были разрушены, и грузные домовые черви беспрепятственно рыли в перекрытиях свои слепые тоннели, выделяя из брюшек цементирующую слизь, легко перебирая щетинистыми лапками, прогрызая себе путь через разрушенные чрева зданий.

Иногда Лин попадались живые образчики, унесенные речными водами с прибрежных ферм и бродившие внутри перекроенных рекой зданий замысловатыми органическими лабиринтами. Большие глупые жуки, крупнее носорогов, послушно шли вслепую, подгоняемые и одергиваемые погонщиками, пробираясь между домами, изменяя очертания комнат, обволакивая стены быстро высыхающей слизью, сглаживая углы, соединяя между собой помещения, здания и улицы тем, что изнутри казалось норами гигантских червей.

Порой Лин садилась в одном из небольших кинкенских садиков. Ей было спокойно среди медленно расцветающих деревьев и снующих соплеменников. Она смотрела на видневшиеся меж деревьями бока и задворки высоких зданий. Однажды она увидела, как в окне, будто случайно пробитом в верхней части обшарпанной бетонной стены, выходящей на задний двор, показалась молодая женщина-человек. Она спокойно глядела на своих хеприйских соседей, а за ее спиной развевалось и хлопало от резкого ветра развешанное на шестах детское белье.

«Странный способ растить детей, — подумала Лин, представив себе ребенка, окруженного молчаливыми существами с головами насекомых, — столь же странный, как если бы я оказалась среди водяных». Эта мысль вызвала неприятные воспоминания о детстве.

Конечно же, все путешествие по этим презренным улицам было лишь ностальгической экскурсией в город ее памяти. Она это знала. И скрепя сердце продолжала вспоминать.

Кинкен был первым прибежищем Лин. В тот странный период изоляции, когда она с жаром приветствовала успехи королев криминального мира хепри и бродила изгоем по всем закоулкам города — за исключением, быть может, Салакусских полей, где изгои сами были хозяевами, — она поняла, что ее чувства к Кинкену имеют двоякую природу.

Хепри жили в Нью-Кробюзоне уже почти семь веков, с тех пор как «Страстный богомол» пересек Вздувшийся океан и достиг берегов Беред-Каи-Нев, восточного континента, родины хепри. Несколько торговцев и путешественников навсегда уплыли на нем, чтобы разведать новые края. На протяжении веков эта горстка поселенцев выживала в городе, который стал для них родиной. Здесь не было отдельных сообществ, никаких домовых червей или гетто. Не было до Трагического переселения.

Сто лет назад первые корабли беженцев прибило течением к берегу в Железном заливе. Их огромные механические моторы были ржавыми, неисправными, а паруса порваны. Это были корабли-могильники, набитые полуживыми хепри из Беред-Каи-Нева. Болезнь была настолько свирепа, что пришлось отбросить древние табу, запрещавшие хоронить в воде. Так что на борту оставалось немного трупов, зато там находились тысячи умирающих. Корабли были похожи на переполненные морги.

Причины этой трагедии оставались тайной для нью-кробюзонских властей, не имевших консульских представительств и почти не поддерживавших контактов со странами Беред-Каи-Нева. Беженцы же о случившемся не рассказывали, на вопросы отвечали уклончиво, а даже если и хотели выразить что-то в рисунках, языковой барьер препятствовал пониманию. Людям удалось лишь узнать, что с жившими на восточном континенте хепри произошло нечто ужасное, пронесся какой-то чудовищный смерч, втянув в свою воронку миллионы, уцелела горстка способных бежать. Хепри окрестили этот небесный апокалипсис Опустошением.

Между прибытием первых кораблей и последнего прошло двадцать пять лет. Говорят, команды тихоходных безмоторных суденышек целиком состояли из хепри, рожденных в море, — первые поколения беженцев вымерли за время перехода. Дочери не знали, что заставило матерей бежать, они помнили только, как умирающие сородичи заклинали их держать путь на запад и не поворачивать обратно. Слухи о хеприйских Кораблях милосердия — названных так потому, что они плыли в поисках милосердия, — приходили в Нью-Кробюзон и из других стран восточного побережья континента Рохаги, из Гнурр-Кетта, с островов Джесхалл и даже из далекого южного Шарда. Хеприйская диаспора была разрозненной и пребывала в панике.

В некоторых краях беженцев истребили во время ужасных погромов. В других, как и в Нью-Кробюзоне, их принимали хотя и неохотно, но и без открытой жестокости. Они обосновались, превратились в служащих, налогоплательщиков и преступников и в конце концов оказались загнанными в гетто, иногда подвергаясь нападениям со стороны ксенофобов-фанатиков и головорезов.

Лин выросла не в Кинкене. Она родилась в более молодом и более бедном хеприйском гетто Ручейной стороны, в грязной дыре на северо-западе города. Узнать историю Кинкена и Ручейной стороны было практически невозможно, ибо поселенцы предпринимали систематические усилия к тому, чтобы стереть следы воспоминаний. Травма, нанесенная Опустошением, была настолько глубока, что первое поколение беженцев сознательно предало забвению десять веков хеприйской истории, провозгласив свое прибытие в Нью-Кробюзон началом новой эры, Эры Города. Когда следующие поколения задавали соплеменникам вопросы об исторических корнях, многие отказывались отвечать, другие же просто не могли ничего припомнить. Густая тень геноцида заслонила хеприйскую историю.

Так что для Лин было непросто проникнуть в тайну тех первых двадцати лет Эры Города. Кинкен и Ручейная сторона представали для нее как свершившийся факт, равно как и для ее соплеменников, и для их отцов, и дедов.

На Ручейной стороне своей площади Статуй не было. Сто лет назад это было средоточие людских трущоб, хаотичное нагромождение кое-как слепленных домов, а хеприйские домовые черви всего лишь облепили разрушенные здания цементом, навечно утвердив их в состоянии крушения. Новые обитатели Ручейной стороны не были ни художниками, ни владельцами фруктовых лавок, ни менеджерами среднего звена, ни старейшинами ульев, ни квалифицированными рабочими. Они были презираемыми голодными оборванцами. Подвизались чернорабочими на фабриках и чистили выгребные ямы, продавали себя любому, кто захочет купить. Сестры из Кинкена относились к ним с презрением.

На улицах Ручейной стороны буйно расцветали причудливые и опасные идеи. В тайных кружках собирались радикалы. Мессианские религии сулили освобождение избранным.

Многие из первых переселенцев отвернулись от богов Беред-Каи-Нев, рассердившись за то, что те не уберегли своих последователей от Опустошения. Но другие поколения, не знавшие о причинах трагедии, вновь обратили к ним свои молитвы. На протяжении более ста лет храмы устраивались в освященных помещениях старых мастерских и пустых танцполов. Однако многие жители Ручейной стороны в смятении и жажде обращались к диссидентским богам.

В пределах Ручейной стороны можно было отыскать храмы всех распространенных религий. Здесь поклонялись Ужасной гнездовой матери и Слюнотворцу. Захудалым богадельням покровительствовала Славная кормилица, а Непокорные сестры защищали истово верующих. Но в грубых лачугах, которые гнили по берегам промышленных каналов, и в передних комнатах с темными окнами молитвы возносились нездешним богам. Жрицы посвящали себя служению Электрическому дьяволу или Воздушному жнецу. Кучки неуловимых заговорщиков взбирались на крыши своих домов и распевали гимны в честь Крылатой сестры, молясь о том, чтоб она даровала им способность летать. А некоторые одинокие, отчаявшиеся души, такие как Лин, давали обет верности Насекомому образу.

Если дословно перевести с хеприйского на нью-кробюзонский химико-аудиовизуальную смесь зрительного образа, религиозной преданности и благоговейного трепета, которая и являла собой имя бога, ее можно было передать как Насекомое / образ / (мужское) / (целеустремленное). Однако те немногие представители человечества, которые о нем знали, называли его Насекомый образ, и именно так Лин представила его жестами Айзеку, когда рассказывала историю своего воспитания.

С шестилетнего возраста, когда лопнул кокон, в который была заключена младенческая личинка головы, когда в нее ворвалось сознание языка и мысли, мать сообщила, что Лин — падшая грешница. Мрачное учение Насекомого образа состояло в том, что хеприйские женщины были прокляты. Некое ужасное клятвопреступление, совершенное первой женщиной, обрекло ее дочерей всю жизнь влачить нелепые, неповоротливые, неуклюжие двуногие тела и наделило их мозгом с бесполезными извилинами, с хитросплетениями сознания. Женщина утратила присущую насекомым чистоту Бога и мужского начала.

Гнездовая мать, которая презрительно относилась к своему названию, считая его проявлением лживого декадентства, учила Лин и ее сестер, что Насекомый образ есть владыка всего мироздания, всемогущая сила, знающая лишь голод, жажду, похоть и удовлетворение. Он заключил в свои объятия вселенную после того, как поглотил пустоту в бессознательном акте космического созидания — самого чистого и совершенного, ибо свободного от каких-либо поводов и замыслов. Лин и ее сестер учили поклоняться ему с благоговейным ужасом и презирать собственное самосознание и свои мягкие, лишенные хитиновых покровов тела.

Их также учили поклоняться и служить своим безмозглым братьям.

Вспоминая теперь о том времени, Лин уже не вздрагивала от отвращения. Сидя в каком-нибудь кинкенском парке, она позволяла прошлому всплывать в памяти, мало-помалу восставать из забытья. Лин вспомнила, как она медленно шла к осознанию того, насколько необычной была ее жизнь. В своих редких походах по магазинам она с ужасом наблюдала, с каким небрежным презрением ее хеприйские сестры относились к самцам-хепри, пиная и давя безмозглых двуногих насекомых. Она вспомнила, как пыталась поговорить об этом с другими детьми, которые рассказали ей о жизни соседей; вспомнила, как она страшилась использовать язык — язык, который, как она инстинктивно чувствовала, был у нее в крови и к которому гнездовая мать привила ей ненависть.

Лин вспомнила, как возвращалась в родной дом, кишевший самцами-хепри, вонявший гнилыми овощами и фруктами, доверху заполненный всякой органической дрянью, которой пичкали самцов. Она вспомнила, как ее заставляли мыть поблескивающие панцири бесчисленных братьев, возводить горки из их навоза перед семейным алтарем, позволять, чтобы они ползали по всему ее телу, ведомые тупым любопытством. Она вспомнила, как по ночам они спорили с сестрами, выпуская крохотные облачка хемической смеси и издавая тихое клекочущее посвистывание, заменявшее хепри шепот. В результате этих теологических дебатов сестра отвернулась от нее и настолько ушла в поклонение Насекомому образу, что затмила в фанатизме даже их мать.

К пятнадцати годам Лин приобрела привычку открыто бросать вызов своей матери. Теперь она понимала, что тогдашние ее выражения были наивными и путаными. Лин обличала мать в ереси, проклиная ее во имя богов, которым поклонялось большинство. Она избегала той исступленной ненависти к самой себе, которой требовало поклонение Насекомому образу, и старалась не ходить по узким закоулкам Ручейной стороны. Она убежала в Кинкен.

«Вот почему, — думала она, несмотря на все свое недавнее разочарование, презрение, по сути ненависть, — во мне навсегда останется какая-то ее частичка, которая навечно сохранит воспоминания о Кинкене как о некоем священном месте».

Ныне Лин воротило от чопорности островного сообщества, но в те времена, когда она бежала отсюда, это высокомерие ее пьянило. Она упивалась надменным обличением Ручейной стороны и с неистовым наслаждением молилась Ужасной гнездовой матери. Она приняла хеприйское имя и — что было жизненно необходимо в Нью-Кробюзоне — имя человеческое. Она обнаружила, что в Кинкене, в отличие от Ручейной стороны, устройство пчелиного роя и клана развивалось в сторону сложных и вполне функциональных ячеек социальной сплоченности. Мать никогда не упоминала ни о своем рождении, ни о своем детстве, так что Лин подражала в любви своему первому другу, жившему в Кинкене, и рассказывала всем, кто спрашивал, что принадлежит к Краснокрылому улью, к клану Кошачьего черепа.

Друг открыл ей радости секса, научил получать наслаждение от чувствительного тела, начинавшегося ниже шеи. Это было самой трудной и самой необычной метаморфозой. Прежде ее тело было источником стыда и отвращения; сперва, вовлекаемая в действия, не имевшие иной сущности, кроме простой физиологической, она испытывала отвращение, затем страх и, наконец, свободу. До этого она практиковала по требованию матери лишь головной секс, неподвижно сидя в неудобной позе, пока самец ползал и исступленно совокуплялся с ее головотуловищем в безуспешных и нещадных попытках продолжить род.

Со временем ненависть Лин к гнездовой матери превратилась сначала в презрение, а затем в жалость. В ее отношении к мерзостям Ручейной стороны появилась толика понимания. Затем ее пятилетний роман с Кинкеном подошел к концу. Это случилось, когда она стояла на площади Статуй и вдруг поняла, что статуи слащаво сентиментальны и плохо сделаны, что они воплощают собой культуру, которая закрывает глаза на самое себя. Лин начала смотреть на Кинкен как на нечто органически связанное подчинительными узами с Ручейной стороной и безвестной кинкенской беднотой; она увидела «сообщество», огрубевшее и бесчувственное и вдобавок сознательно мешающее росту Ручейной стороны, дабы поддержать собственное превосходство.

Несмотря на всех его жриц, несмотря на оргии и кустарную архитектуру, Ручейная сторона была тайно связана с более мощной экономикой Нью-Кробюзона — которая обычно легкомысленно изображалась как своеобразный придаток Кинкена. Лин понимала, что живет в неприемлемом мире. Он сочетал в себе лицемерие, упадничество, ненадежность и снобизм в самом причудливом и неврастеничном замесе. Он паразитировал.

В своем мятежном гневе Лин осознала, что Кинкен более бесчестен, чем Ручейная сторона. Но это осознание не принесло с собой никакой ностальгии по ее несчастному детству. Она никогда не вернулась бы на Ручейную сторону. И если ныне Лин поворачивалась спиной к Кинкену, как прежде отвернулась от Насекомого образа, то ей ничего не оставалось делать, как убраться оттуда подальше.

Итак, научившись объясняться жестами, Лин покинула Кинкен.

Лин никогда не питала дурацких иллюзий насчет того, что однажды ее перестанут считать хепри, по крайней мере в этом городе. Да она к этому и не стремилась. Но в душе она давно перестала стараться быть хепри, так же как когда-то она перестала стараться быть насекомым. Вот почему ее так поразили собственные чувства к Ма Франсине. Лин понимала: причина не только в том, что Ма Франсина противостояла господину Попурри. Причина была и в том, что именно хепри легко и непринужденно уводила территории из-под контроля этого ужасного человека.

Лин подолгу просиживала в тени смоковниц, дубов или грушевых деревьев в годами презираемом ею Кинкене, в окружении сестер, для которых она была изгоем. Ей не хотелось возвращаться на «хеприйский путь», равно как и к Насекомому образу. Она даже не сознавала, какую силу впитывала в Кинкене.

Глава 19

Конструкция, которая годами подметала пол у Дэвида и Лубламая, похоже, утратила к этой работе всякий интерес. Скребя щеткой полы, она стрекотала и вертелась на месте. Чистильщик задерживался на произвольно выбранных участках пола и полировал их как брильянты. Иногда по утрам ему требовался почти час, чтобы разогреться. У него сбоила программа, из-за чего он бесконечно повторял одни и те же мелкие действия.

Айзек научился не обращать внимания на его нервное нытье. Он работал двумя руками одновременно. Левой — фиксировал свои соображения в форме диаграмм. А правой бил по тугим клавишам, загружая уравнения в недра небольшого вычислителя, затем просовывал перфорированные карты в считыватель и вынимал обратно. Он решал одни и те же задачи различными программами, сравнивал результаты и распечатывал столбики цифр.

Многочисленные труды о полете, заполнявшие книжные полки Айзека, теперь с помощью Чая-для-Двоих были заменены на столь же многочисленные тома по единой теории поля, а также на книги о загадочном подразделе кризисной математики.

Спустя всего пару недель с начала исследований Айзека вдруг посетила невероятная мысль. Новое осмысление пришло так легко и так неожиданно, что сперва он даже сам не понял масштабов прозрения. Оно казалось всего лишь фразой из мысленного диалога, который он непрерывно вел сам с собой. Просто однажды, когда он пожевывал кончик карандаша, в голове промелькнула едва оформившаяся мысль, что-то вроде: «Погоди-ка, может, сделать это вот так…»

Айзеку понадобилось полтора часа, чтобы понять: возможно, он стоит на пороге создания великолепной умозрительной модели. Он принялся тщательно выискивать ошибки в своем умозаключении. Он строил один за другим математические сценарии, с помощью которых стремился разнести в пух и прах несмело набросанные серии уравнений. Но попытки разрушить построения оказались безуспешны.

Прошло еще два дня, прежде чем Айзек поверил: ему удалось решить фундаментальную задачу кризисной теории. Наступившая эйфория нравилась ему куда больше, чем нервозность и тревога. Он углубился в учебники, кропотливо проверяя, не упустил ли какой-нибудь очевидной ошибки, не повторил ли какую-нибудь давно опровергнутую теорему.

Но его расчеты были непоколебимы. Боясь возгордиться, Айзек все же не видел альтернативы тому, что все больше и больше походило на правду: он решил задачу математического выражения кризисной энергии.

Он знал, что должен немедленно обсудить это с коллегами, опубликовать свои результаты как рабочую гипотезу в «Журнале философской физики и тавматургии» или в «ЕТП». Однако он был настолько испуган собственным открытием, что предпочел иной путь. Надо точно во всем удостовериться, сказал он себе. Потребуется еще несколько дней или несколько недель, может, пара месяцев… а потом он все опубликует. Самое удивительное, он ничего не сказал ни Лубламаю, ни Дэвиду, ни Лин. Айзек был человеком словоохотливым, склонным высказывать любые бредни насчет науки и общественного устройства, любые пошлости, которые приходили в голову. Скрытность была глубоко чужда его характеру. Айзек достаточно хорошо себя знал, чтобы не понять, что это значит: он был глубоко взволнован своим открытием.

Айзек вспомнил весь процесс нахождения формулы. Он понимал, что его успехи, невероятные скачки в теоретической работе за последний месяц, который оказался продуктивней предыдущих пяти лет работы, были в полной мере связаны с текущими практическими задачами. Исследование кризисной теории зашло в тупик и пребывало в тупике, пока его не нанял Ягарек. Хотя и не понимая причины, Айзек все же сознавал, что именно размышление над конкретными приложениями позволило развиваться самой абстрактной теории. Он решил не погружаться с головой в серьезное теоретизирование. Лучше сфокусировать внимание на летательной проблеме Ягарека.

Он не позволял себе отвлекаться от главной проблемы исследования, во всяком случае, на этой стадии. Все свои открытия, каждый шаг вперед, каждую рождавшуюся идею он спокойно претворял в практические опыты для возвращения Ягарека в небо. Это было непросто, даже казалось каким-то извращением: постоянно прилагать усилия, чтобы сдерживать и ограничивать свою работу. Ему казалось, что вся работа происходит где-то за его спиной, или, точнее, он пытается вести исследования, наблюдая за ними как бы краем глаза. И все же, каким бы невероятным это ни казалось, подчинив себя подобной дисциплине, Айзек достиг таких успехов в теории, о каких не мог и мечтать в предыдущие полгода.

«Это необычный, непростой путь к научной революции, — думал он иногда, упрекая себя за чересчур лобовой подход к теории. — Возвращайся к работе, — строго говорил он себе. — Ты должен дать гаруде, рожденному в небе, крылья». Но он не мог успокоить взволнованно бьющееся сердце, не мог удержаться иногда от почти истерической улыбки. Порой он встречался с Лин, если она не была занята таинственным заказом, и доставлял ей несказанное удовольствие своим волнением и пылом, хотя она была усталой. Остальные дни он проводил исключительно в одиночестве, целиком погрузившись в науку.

Айзек применял свои невероятные прозрения на практике и уже начал осторожно разрабатывать механизм для решения проблемы Ягарека. В его работе все чаще и чаще фигурировала одна и та же схема. Сперва это были просто каракули, несколько соединенных линиями точек, окруженных стрелками и знаками вопроса. Через несколько дней схема сделалась более осмысленной. Отрезки были прочерчены по линейке. Кривые стали аккуратными. Замысел постепенно превращался в проект.

Иногда в лабораторию Айзека заглядывал Ягарек. Ночью раздавался скрип двери, и Айзек, обернувшись, видел перед собой бесстрастного, величественного гаруду, который явно продолжал бомжевать.

Айзек обнаружил: бывает полезно объяснять то, что он делает, Ягареку. Разумеется, это относилось не к теоретическим выкладкам, а к практическому применению. Целыми днями в голове у Айзека бешено прокручивались тысячи идей, и нужно было сократить их число, отсеяв лишние, тупиковые; иными словами, нужно было навести порядок в собственной голове.

Так он оказался в зависимости от Ягарека. Если гаруда не появлялся несколько дней подряд, Айзек становился рассеянным. Он часами просиживал, глядя на огромную гусеницу.

Почти две недели это создание жадно пожирало сонную дурь, вырастая как на дрожжах. Когда она достигла трехфутовой длины, встревожившийся Айзек перестал ее кормить. Следующую пару дней гусеница отчаянно ползала в своей тесной клетке, задирая мордочку. Затем, похоже, она смирилась с тем фактом, что больше еды не будет. А может быть, голод ослаб.

Она почти перестала двигаться, лишь изредка ворочалась, насколько позволяла клетка. Обычно она лежала, и тело ее вздрагивало: то ли это было дыхание, то ли биение сердца — Айзек не знал. Выглядела она вполне здоровой. Казалось, она чего-то ждет.

Иногда, бросая комочки сонной дури в цепкие челюсти гусеницы, Айзек с каким-то неясным жалким чувством размышлял о своем собственном опыте употребления этого наркотика. Это не было ностальгическим бредом. Айзек явственно помнил ощущение, будто он валялся в грязи и вымарался весь с головы до пят; помнил ужасную тошноту, паническое смятение и боязнь потерять себя в хаотическом водовороте эмоций; помнил, как это смятение пропало и как он ошибочно принял его за чьи-то чужие страхи, вторгшиеся в его разум… И все же, несмотря на необычайную яркость этих воспоминаний, Айзек ловил себя на том, что наблюдает за трапезами гусеницы завороженно — быть может, даже с голодной завистью.

Эти чувства очень беспокоили Айзека. Он всегда был беззастенчиво малодушен, когда речь заходила о наркотиках. Его студенческие годы были, разумеется, полны дымом плохо скрученных пахучих сигарок из дурманной травы и глупым смехом курильщиков. Но Айзек никогда не испытывал желания попробовать что-нибудь покрепче. И эти первые ростки нового аппетита нисколько не уменьшили страхов Айзека. Он не знал, вызывает ли наркотик привыкание, однако твердо решил не поддаваться пока еще слабым проявлениям любопытства.

Сонная дурь предназначалась для гусеницы, и только для нее.

Айзек перевел свое любопытство из чувственного в интеллектуальное русло. Он был лично знаком лишь с двумя алхимиками, ужасными ханжами, говорить о незаконных наркотиках с которыми не стал бы никогда — скорее уж станцевал бы голышом посреди Тервисэддской дороги. Вместо этого он заговорил о сонной дури в пользующихся нехорошей репутацией тавернах Салакусских полей. Оказалось, что некоторые из его знакомых уже пробовали этот наркотик, а кое-кто даже употреблял его регулярно.

Похоже, сонная дурь одинаково действовала на любых существ. Никто не знал, откуда пришел этот наркотик, но все принимавшие расхваливали его необычайное воздействие. И все жалели, что сонная дурь была слишком дорогой и продолжала дорожать. Однако это не заставляло их отказаться от привычки. Художники чуть ли не в мистических терминах описывали, как общаются с чужими сознаниями. Услышав это, Айзек усмехнулся и заявил (не упоминая при этом о собственном опыте), что наркотик является всего лишь мощным онейрогеном, стимулирует центры мозга, отвечающие за фантазии, так же как улетное варево стимулирует участки коры, отвечающие за зрение и обоняние.

Он и сам в это не верил. И совершенно не удивился, когда его теория вызвала горячий протест.

— Не знаю как, Айзек, — восторженно шептал ему Растущий Стебель, — но эта штука позволяет видеть чужие фантазии…

При этих словах остальные нарки, забившиеся в тесную каморку «Часов и петуха», дружно закивали. Айзек состроил скептическую мину, продолжая играть роль ворчливого брюзги. На самом деле он, конечно же, был согласен. Ему хотелось побольше разузнать об удивительном веществе, — надо бы расспросить Лемюэля Пиджина или Счастливчика Газида, если он когда-нибудь снова появится. К сонной дури, которую он бросал в клетку с гусеницей, Айзек по-прежнему относился с любопытством, настороженностью и недоумением.

Однажды теплым днем в конце меллуария Айзек с тревогой смотрел на огромное существо. Более чем удивительно, думал он. Это не просто огромная гусеница. Без сомнения, это настоящее чудовище.

Он начинал ненавидеть ее за то, что она возбуждала в нем жгучий интерес. Иначе он бы уже давным-давно о ней позабыл.

Дверь внизу распахнулась, и в лучах утреннего солнца показался Ягарек. Гаруда очень редко приходил до наступления темноты. Айзек вскочил на ноги, жестом предложил подняться наверх.

— Яг, старина! Давненько тебя не видел! А я тут сижу, бездельничаю. Надо, чтобы ты меня подгонял. Иди сюда.

Ягарек молча поднялся по лестнице.

— Откуда ты узнаешь, что Луба и Дэвида не будет? — спросил Айзек. — Ты, наверное, следишь, а? Черт, Яг, хватит уже прокрадываться сюда, словно какому-нибудь жалкому воришке.

— Мне надо поговорить с тобой, Гримнебулин. — В голосе Ягарека звучала странная нерешительность.

— Давай, старина, выкладывай.

Айзек сел и посмотрел на гостя. Он уже знал, что Ягарек садиться не станет.

Ягарек снял плащ и фальшивые крылья, а затем повернулся к Айзеку, сложив на груди руки. Айзек понял, что гость демонстрирует наивысшую степень доверия, стоя перед ним вот так, во всем своем уродстве, и не пытаясь прикрыться.

«Наверное, я должен чувствовать себя польщенным», — подумал Айзек.

Ягарек наблюдал за ним искоса.

— В ночном городе, Гримнебулин, где я живу, есть весьма разнообразные люди. Прятаться вынуждены не только отбросы общества.

— Я вовсе не имел в виду, что… — начал было Айзек, но Ягарек нетерпеливо мотнул головой, и Айзек замолчал.

— Много ночей я провел в молчании, но бывали моменты, когда я разговаривал с теми, чей разум сохранил ясность под налетом алкоголя, одиночества и наркотиков.

Айзеку хотелось сказать: «Я же говорил, мы можем найти тебе жилье», — но он смолчал. Он хотел узнать, куда клонит гость.

— Есть один человек: образованный, но пьяница. Не знаю, верит ли он, что я действительно существую. Может быть, он считает меня навязчивой галлюцинацией. — Ягарек глубоко вздохнул. — Я поведал ему о твоих теориях, об энергии кризиса. И тогда человек сказал мне… Он сказал: «Почему бы не пройти этот путь до конца? Почему бы не использовать Вихревой поток?»

Наступило долгое молчание. Айзек раздраженно качал головой.

— Я пришел, чтобы задать тебе вопрос, Гримнебулин, — продолжал Ягарек. — Почему бы нам не воспользоваться Вихревым потоком? Ты, Гримнебулин, пытаешься с нуля создать новую науку, но энергия Вихревого потока существует, способы ее применения известны… Я спрашиваю как дилетант, Гримнебулин. Почему бы тебе не использовать Вихревой поток?

Айзек глубоко вздохнул и почесал лоб. Он был немного раздосадован тем, что не может немедленно прекратить этот разговор. Повернувшись лицом к гаруде, он поднял руку.

— Ягарек… — начал он, и тут в дверь постучали.

— Есть кто-нибудь? — раздался веселый голос.

Ягарек напрягся всем телом. Айзек вскочил на ноги.

— Кто там? — крикнул Айзек, опрометью сбегая по лестнице.

В дверь просунулась голова какого-то человека. Выглядел он приветливо, почти до абсурдности любезно.

— Здорово, приятель. Я по поводу конструкции.

Айзек недоуменно покачал головой. Он понятия не имел, о чем речь. Оглянулся — Ягарек исчез. Должно быть, отошел от края подвесной площадки, чтобы его не было видно снизу. Человек, стоявший в дверях, протянул Айзеку визитную карточку.

«Натаниэль Орриабен — ремонт и замена конструкций. Качество и аккуратность по разумным ценам».

— Вчера приходил какой-то парень. Его звали… Серачин? — Человек заглянул в какой-то листок. — Попросил почистить модель… э-э-э… «Е-ка-вэ четыре-эс», которая что-то расшалилась. Я подумал, это, наверное, вирус. Собирался прийти завтра, но оказался в этих краях по работе, подумал: дай-ка заскочу, может, кто дома.

Человек расплылся в улыбке и сунул руки в карманы замасленного комбинезона.

— Понятно, — сказал Айзек. — Э… послушайте, сейчас не слишком подходящее время…

— Как хотите, вам решать. Только…

Прежде чем продолжить, человек огляделся, словно собирался поделиться тайной. Убедившись, что никто не подслушивает, заговорил доверительным тоном:

— Дело в том, приятель, что я вряд ли смогу зайти завтра, как договаривались… — На лице его нарисовалось самое что ни на есть притворнейшее смущение. — Я вполне могу тихонечко повозиться в уголке, я не буду мешать. Если конструкцию можно починить здесь, это займет не более часа, если же нет, придется везти в мастерскую. Через пять минут я это выясню. А если нет, то мне и за неделю будет не разобраться.

— О, святой Джаббер… Ладно… Послушайте, у меня наверху важная встреча, нас ни в коем случае нельзя отвлекать. Я серьезно. Хорошо?

— Хорошо-хорошо. Я просто поковыряюсь отверткой в этом старом пылесборнике и крикну вам, когда узнаю, в чем дело, хорошо?

— Отлично. Так я могу вас оставить?

— Точно. — Подхватив ящик с инструментом, человек уже направлялся в сторону чистильщика.

Сегодня утром Лубламай включил механизм и загрузил в него инструкцию, чтобы вымыл его рабочий кабинет, но надежды были напрасны. Чистильщик двадцать минут ползал кругами, а потом остановился, упершись в стену. Три часа спустя он все еще стоял там, издавая жалобное пощелкивание и судорожно подергивая тремя конечностями с насадками.

Мастер не спеша подошел к бедняге, что-то приговаривая, словно заботливый отец. Он ощупал конечности машины, ловким движением выхватил из кармана часы и замерил периодичность подергиваний. Затем что-то записал в блокнотике, перевернул конструкцию лицом к себе и вгляделся в стеклянный глаз. Медленно провел карандашом из стороны в сторону, наблюдая за движением сенсорных механизмов.

Айзек краем глаза следил за мастером, однако его куда больше занимал ожидавший наверху Ягарек. «Это дело с Вихревым потоком, — с раздражением подумал Айзек, — могло бы и подождать».

— Как вы там? — беспокойно крикнул он мастеру с лестницы.

Человек уже открыл сумку и достал большую отвертку. Он посмотрел вверх на Айзека.

— Все в порядке, папаша, — весело помахал он отверткой, снова повернулся к конструкции и выключил ее, щелкнув рычажком на затылке. Страдальческие хрипы затихли. Мастер начал отвинчивать панель на задней части «головы» — грубо сработанного чурбана из серого металла, насаженного на цилиндрическое туловище.

— Что ж, отлично. — Айзек рысцой помчался по ступеням наверх.

Ягарек стоял у письменного стола, совершенно невидимый с нижнего этажа. Когда Айзек вернулся, он вскинул взгляд.

— Пустяки, — спокойно сказал Айзек. — Тут один пришел починить нашу конструкцию, она совсем уже не фурычит. Меня только интересует, не слышит ли он, о чем мы тут разговариваем…

Ягарек хотел было ответить, но снизу послышался тонкий нестройный свист. Мгновение Ягарек глупо стоял с открытым ртом.

— Похоже, нам не о чем беспокоиться, — с усмешкой произнес Айзек, а сам подумал: «Это специально, чтобы я знал, что он не подслушивает. Весьма любезно с его стороны».

Айзек благодарно кивнул мастеру, который, впрочем, его не видел.

Затем мысли ученого вернулись к насущным делам, то есть к робкому предложению Ягарека, и улыбка исчезла с его лица. Он грузно опустился на кровать, провел руками по густым волосам и внимательно посмотрел на гаруду.

— Ты никогда не садишься, Яг, — спокойно констатировал он. — Почему?

Он в задумчивости забарабанил пальцами по вискам. Наконец снова заговорил:

— Яг, старина… ты произвел на меня сильное впечатление, рассказав про свою… удивительную библиотеку. Давай я назову две вещи, посмотрим, что они для тебя значат. Что ты знаешь о Суроше или о Какотопическом пятне?

Наступило долгое молчание. Ягарек смотрел куда-то вверх, в окно.

— Конечно же, я знаю Какотопическое пятно. Его упоминают всякий раз, когда речь заходит о Вихревом потоке. Может быть, это призрак.

По голосу Ягарека Айзек никак не мог определить его настроения, однако в словах звучало желание защититься.

— Быть может, нам следует преодолеть свой страх. А Сурош… Я читал твои истории, Гримнебулин. Война — это всегда… поганое время…

Пока Ягарек говорил, Айзек встал и, пробираясь через нагромождения томов, подошел к беспорядочно заставленным книжным полкам. Он вернулся с тоненькой книжкой в твердой обложке и раскрыл ее перед Ягареком.

— Это, — с нажимом сказал он, — гелиотипы, сделанные примерно сто лет назад. Именно эти снимки положили конец экспериментам с Вихревым потоком в Нью-Кробюзоне.

Ягарек медленно протянул руку к книге и перевернул несколько страниц. Он делал все молча.

— Это было задумано как секретная исследовательская миссия, чтобы увидеть последствия войны через сотню лет, — продолжал Айзек. — Небольшой отряд милиции, пара ученых и гелиотипист на дирижабле-шпионе пролетели над побережьем и сделали несколько снимков с воздуха. После чего некоторые спустились на развалины Суроша, чтобы снять несколько крупных планов… Сакрамунди, тот гелиотипист, был настолько поражен увиденным, что за свой счет отпечатал пятьсот экземпляров получившегося альбома. И бесплатно распространил по книжным магазинам. В обход мэра и парламента он выложил свой отчет прямо перед народом. Мэр Туржисади был в бешенстве, но ничего не мог поделать. Тогда начались демонстрации, а потом Бунт Сакрамунди восемьдесят девятого. Многие об этом забыли, но тогда, черт возьми, правительство чуть не свергли. Во всяком случае, парочка больших концернов, вложивших деньги в программу Вихревого потока, — самый крупный из них, «Пентон», до сих пор владеет копями Стрелолиста — испугались и вышли из игры, после чего дело заглохло… Вот почему, дружище Яг, — указал Айзек на книгу, — мы не используем Вихревой поток.

Ягарек медленно переворачивал страницы. Коричневато-выцветшие картины разрушений менялись перед его глазами.

— Вот… — Айзек ткнул пальцем в тускло-серую панораму, напоминавшую груды разбитого стекла и обугленного дерева. Гелиотип был сделан с очень малой высоты. На нем виднелась огромная, совершенно круглая равнина, усеянная несколькими руинами. — Вот и все, что осталось от центра города. Здесь в тысяча пятьсот сорок пятом была сброшена цветовая бомба. Это якобы положило конец Пиратским войнам, но, честно говоря, Яг, эти войны закончились еще годом раньше, поскольку Нью-Кробюзон бомбил Сурош вихревыми бомбами. Цветовые упали только год спустя — победители маскировали то, что они сделали… Одна из них угодила в море, а две не сработали. Четвертая, последняя, расчистила лишь примерно квадратную милю в центре Суроша. Видишь эти зазубрины? — Он указал на невысокие каменистые гребни по краям равнины. — За ними дома, хоть и полуразрушенные, все еще стоят. Вот где видна сила Вихревого потока.

Он знаком попросил Ягарека перевернуть страницу. Тот перевернул, и клекот вырвался из его горла. Айзек предположил, что у гаруды перехватило дыхание. Айзек посмотрел на картинку, а затем не спеша поднял взгляд на лицо Ягарека.

— Вот эти штуки на заднем плане, похожие на оплавленные статуи, когда-то были зданиями, — спокойно произнес он. — А существо, на которое ты сейчас смотришь, произошло от простой домашней козы. Очевидно, в Суроше таких животных держали в качестве скота. По всей видимости, этот козел — из второго, или десятого, а может, двадцатого поколения после Вихревого потока. Мы не знаем, как долго они живут.

Ягарек уставился на мертвое тело, изображенное на снимке.

— Как тут написано, его пришлось пристрелить, — продолжал Айзек. — Козел убил двоих милиционеров. А при вскрытии оказалось, что эти рога в желудке были еще живы. Биолог еле от них отбился.

Ягарек медленно покачал головой.

— Переверни страницу, Яг. Следующий персонаж: никто не имеет и малейшего понятия о том, что это было. Возможно, оно случайно зародилось при взрыве вихревой бомбы. Но, по-моему, вот эти шестерни происходят от локомотива. — Он легонько похлопал по странице. — Но есть… э-э-э… кое-что похлеще. Ты еще не видел тараканье дерево или стада тех, кто когда-то, наверное, были людьми…

Ягарек был дотошен. Он не пропускал ни одной страницы. Он увидел гелиотипы, сделанные второпях, украдкой из-за стены, и головокружительные панорамы, снятые с воздуха. Неспешный калейдоскоп мутаций и насилия, невидимые войны, разыгравшиеся между несметными полчищами уродцев среди пустыни, царства из зыбучей окалины и кошмарных архитектурных нагромождений.

— В состав экспедиции входили двадцать милиционеров, гелиотипист Сакрамунди и трое ученых плюс пара механиков, которые все время оставались в дирижабле. Из Суроша вернулись семеро милиционеров, Сакрамунди и один химик. На некоторых из них Вихревой поток оставил свой след. К тому времени, когда экспедиция вернулась в Нью-Кробюзон, один милиционер умер. У другого на месте глаз выросли щупальца, а у женщины-ученого каждую ночь пропадала какая-нибудь часть тела. Без крови, без боли, просто… в животе, или в руке, или еще где-то появлялись пустоты. Она покончила с собой.

Айзек вспомнил, как впервые услышал о Суроше от фрондирующего профессора истории, который представил это как забавный анекдот. Айзек тщательно проверил информацию, проследив источники по сноскам и по старым газетам. История была забыта, со временем превратившись в детскую страшилку: «Будь паинькой, иначе я отправлю тебя в Сурош к чудовищам!» Прошло полтора года, прежде чем Айзек увидел экземпляр отчета Сакрамунди, и еще три года, прежде чем удалось раздобыть деньги, которые за него просили.

Айзеку казалось, что он угадывает кое-какие мысли Ягарека, хотя лицо гаруды оставалось бесстрастным. Такие мысли пришли бы в голову любому первокурснику-вольнодумцу.

— Яг, — мягко сказал Айзек, — мы не используем Вихревой поток. Ты, наверное, думаешь: «Но ведь и молоток может послужить орудием убийства». Что, не так? «Воды речные могут выйти из берегов и унести тысячи жизней, а могут вращать турбины». Да? Поверь мне, как человеку, который всегда считал Вихревой поток ужасно заманчивой штукой, — это не инструмент. Это не молоток и даже не вода… Вихревой поток не поддается контролю. Выкинь его из головы раз и навсегда. На кризисной энергии держится вся физика. Вихревой поток же не имеет к физике никакого отношения. Он ни к чему не имеет отношения. Это… это совершенно патологическая сила. Мы не знаем, откуда она берется, почему она возникает и куда направлена. Мы ничего не можем сказать о ней. Никаким правилам она не подчиняется. Ты не можешь обуздать ее. Конечно, можешь попробовать, но скоро увидишь, что из этого получится… Нельзя играть с ней, нельзя ей доверять, нельзя понять ее. Она никому не подвластна.

Айзек в раздражении тряхнул головой.

— Разумеется, ставились опыты и все такое, ученые полагают, что способны экранировать некоторые эффекты и усилить другие, и, возможно, кое-что даже отчасти срабатывает. Но не было еще ни одного эксперимента с Вихревым потоком, который бы не закончился… м-м-м… по меньшей мере плачевно. Насколько я могу судить, есть только один эксперимент, который следует проводить с Вихревым потоком: как не дать этой силе вырваться на свободу. Либо прервать ее путь, либо, как Либинтос, преследовать ее по пятам… Пятьсот лет назад, вскоре после того, как открылось Какотопическое пятно, откуда-то с моря, с северо-востока, пошел слабенький Вихревой поток. Некоторое время он дул на Нью-Кробюзон. — Айзек медленно покачал головой. — Очевидно, он был совсем не похож на то, что случилось в Суроше, но этого вполне хватило, чтобы вызвать повальное рождение уродцев и весьма странные изменения рельефа. Все здания, попавшие под Вихревой поток, были снесены. После этого началось возведение облачной башни — горожане не хотели отдаваться на произвол погоды. Но теперь башня разрушена, и мы все окажемся в глубокой заднице, если на нас подует еще какой-нибудь случайный Вихревой поток. К счастью, похоже, от века к веку это случается все реже. Так называемый пик пришелся на тысяча двухсотые годы.

С обличительским пылом Айзек размахивал перед Ягареком руками.

— Знаешь, Яг, когда они поняли, что где-то там, на юге, в лесных чащобах что-то происходит, — а не потребовалось много времени, чтобы просечь, что это какой-то огромный вихревой разлом, — была сказана куча всякой ерунды по поводу того, как это назвать, и споры не утихают до сих пор, а ведь прошло уже полтысячи лет. Кто-то обозвал это явление Какотопическим пятном, и название прижилось. Помню, в колледже нам говорили, «какотопос» означает «плохое место», а Вихревой поток не хорош и не плох, он не является злом… Он бессмыслен, беспричинен… По-моему, западный Рагамоль — это и есть Какотопос. Огромная территория, которая нам совершенно неподвластна. Нет такой магии, которой мы могли бы научиться, нет таких практик, которые мы могли бы совершенствовать, чтобы сделать с этим местом хоть что-то. Нам остается только стоять в сторонке, не отсвечивая и надеясь, что пронесет. Это офигенно огромная дурная территория, кишащая дюймовиками и другими существами, которых я даже не возьмусь описывать. Так что мы имеем дело с силой, которой глубоко плевать на наше отношение к ней. Лично я считаю ее плохой. И это слово может быть реальным определением для всего мироздания. Видишь ли, Яг… трудно говорить это, ведь я рационалист… но Вихревой поток — это непознаваемое.

Айзек испытал огромное облегчение, увидев, что Ягарек согласно кивает головой. Айзек тоже с жаром кивнул.

— Мне не хочется валять дурака и терять время на эксперименты, которые в конечном счете дадут… не знаю, что-нибудь неуправляемое. Это чертовски рискованно. Лучше займемся вплотную кризисом, ладно? И в этой связи я хочу кое-что тебе показать.

Айзек бережно взял из рук Ягарека отчет Сакрамунди и вернул на полку. Затем выдвинул ящик из стола и вынул оттуда свой чертеж.

Он положил лист перед Ягареком, но потом, засомневавшись, отодвинул в сторону.

— Яг, старина, — сказал он, — мне действительно нужно знать… с Вихревым потоком покончено? Если собираешься сотворить какую-нибудь глупость с ним, ради бога, скажи мне об этом сейчас, и мы распрощаемся… Я принесу свои соболезнования.

Он беспокойно смотрел в глаза Ягарека.

— Я слышал, что ты сказал, Гримнебулин, — помолчав, сказал гаруда. — Я… уважаю тебя. — Айзек шутливо улыбнулся. — Я согласен с тем, что ты говоришь.

Айзек хотел было ответить, но Ягарек печально и спокойно глядел в окно. Он долго стоял с открытым ртом, прежде чем заговорить:

— Мы, гаруды, знаем о Вихревом потоке. — Между предложениями он делал большие паузы. — Он побывал в Цимеке. Мы называем это «ребех-лажнар-х’к». — Это слово, как резкая трель рассерженной певчей птицы, вырвалось из его гортани. — «Ребех-сакмай» значит «смерть»: сила, которая кладет конец. «Ребех-кавт» — «рождение»: сила, которая дает начало. Это были Первородные близнецы, родившиеся от Мировой матери после ее союза с ее же собственным сном. Но в земном чреве вместе с ними находилась и хворь… опухоль… «Ребех-лажнар-х’к» вырвалась из чрева Мировой матери сразу вслед за ними, а может, даже одновременно, а может, чуть раньше. Это… — Он крепко задумался, как бы перевести. — Это «злокачественный единоутробный брат». Его имя значит: «сила, которой нельзя доверять».

Ягарек рассказывал эту народную легенду не нараспев, как делают шаманы, а сухим тоном ксентрополога. Он широко раскрыл клюв, затем резко захлопнул его, затем снова открыл.

— Я изгой, вероотступник, — продолжал Ягарек. — Наверное, это неудивительно, что я поворачиваюсь спиной к традициям. Но я должен узнать, когда же смогу повернуться к ним вновь лицом. «Лажни» означает «доверять» и «крепко привязывать». Вихревому потоку нельзя доверять, и его нельзя удержать на привязи. Он неудержим. Я знал это с тех пор, как впервые услышал легенду. Но я… нетерпелив, Гримнебулин. Быть может, я слишком быстро возвращаюсь к тому, к чему некогда питал отвращение. Это так трудно — находиться между мирами, не принадлежать ни к одному из них. Но ты заставил меня вспомнить то, что я знал всегда. Как если бы ты был старейшиной моей стаи. — Наступила еще одна, последняя пауза. — Спасибо.

Айзек медленно кивнул:

— Не за что… Я испытал неимоверное облегчение, услышав все это, Яг. Даже передать не могу. Давай больше не будем говорить об этом. — Откашлявшись, он ткнул пальцем в чертеж. — Я хочу показать тебе кое-что весьма впечатляющее, старина.

В пропыленных лучах света под галереей Айзека мастер по ремонту конструкций из фирмы Орриабена ковырялся во внутренностях сломанного чистильщика отверткой и паяльником. Он бездумно насвистывал что-то веселое — это занятие не требовало никаких раздумий.

Сверху доносились невнятное бормотание, прерываемое иногда громким возгласом. При этом он на мгновение удивленно поднимал глаза, но тотчас возвращался к своему занятию.

Краткий осмотр механизмов встроенной аналитической машины подтвердил основной диагноз. Кроме обычных недугов, связанных со старением, таких как сломанные шарниры, ржавчина и стершаяся щетина (которые мастер быстро устранил), был какой-то вирус. Неправильно проштампованная программная перфокарта или соскочившая шестеренка где-то в глубине парового вычислителя привела к тому, что набор инструкций беспрестанно повторялся, бегая по замкнутой цепи. Действия, которые должны были выполняться машинально, теперь заставляли автомат раздумывать над ними, пытаться запросить больше информации или развернутых команд. Запутавшись в противоречивых инструкциях или в избыточном количестве данных, чистильщик замирал на месте, словно парализованный.

Механик мельком взглянул вверх, на деревянный потолок. На него не обращали внимания.

Сердце затрепетало от возбуждения. Вирусы бывают самыми разными. Некоторые просто блокируют работу машины. Другие заставляют механизмы выполнять нелепые задачи, реагируя на ежедневно получаемую из внешнего мира новую информацию. А иные, превосходным образчиком которых был этот вирус, заставляли конструкции дотошно перепроверять базисные поведенческие программы.

Рассуждения сбивали их с толку. Это были зачатки самосознания.

Мастер покопался в чемоданчике и, достав пачку перфокарт, со знанием дела пролистал их. Затем шепотом произнес молитву.

Поразительно быстро работая пальцами, человек извлек несколько ламп и шестеренок из конструкции. Затем открыл защитную крышку на устройстве программного ввода. Когда конструкцию включат, программы загрузятся в ее память и актуализируются в процессорах. Мастер быстро вставлял одну перфокарту за другой. Он слышал, как подпружиненные зубчики с треском вращаются, пробегая по жесткой пластине, входя в маленькие отверстия, считывая информацию. Прежде чем вставить очередную карту, он делал паузу, убеждался, что данные загружены правильно.

Он тасовал свою небольшую колоду, словно карточный шулер. Пальцы левой руки чувствовали мельчайшие подрагивания аналитической машины. Он ощутил бы каждую ошибку ввода, каждый сломанный зубчик, плохо смазанную деталь, которая могла повредить или блокировать его программы. Но ничего такого не было. Мастер не мог удержаться от победного шепота. Вирус, поразивший эту конструкцию, имел сугубо информационную природу, а вовсе не был детищем механического дефекта. Это означало, что все перфокарты, которые он вставил в машину, прочитаны, а содержащиеся в них инструкции загружены в сложный мозг чистильщика.

После того как мастер вставил тщательно отобранные перфокарты в устройство ввода, каждую в свой черед, он последовательно нажал несколько кнопок на цифровой панели, соединенной проводами с аналитической машиной.

Затем — закрыл крышку, мгновение подержал руки на безжизненной конструкции и поставил чистильщика на ноги. После чего собрал инструменты.

Механик вышел на середину комнаты.

— Гхм… простите, хозяин, — крикнул он.

После короткой паузы сверху прогремел голос Айзека:

— Да?

— Я все сделал. Больше не должно быть никаких проблем. Просто скажите господину Серачину, чтобы он немного подкормил бойлер, а потом снова включил конструкцию. Это хорошая модель.

— Да уж, не сомневаюсь, — прозвучал ответ. Айзек подошел к перилам. — Еще что-нибудь передать? — нетерпеливо спросил он.

— Нет, хозяин, это все. Мы пришлем господину Серачину счет в течение недели. Так что пока.

— Ладно, прощайте. Большое спасибо. — Айзек повернулся к мастеру спиной и скрылся из виду.

Ремонтник не спеша пошел к выходу. Он открыл дверь и оглянулся на оставленную в полутьме огромной комнаты конструкцию. Бросив взгляд наверх и убедившись, что Айзек не смотрит, мастер совершил руками движения, начертив в воздухе символ, похожий на сцепленные кольца.

— Да свершится вирус, — прошептал он и вышел на солнечную улицу.

Глава 20

— Что это такое? — Ягарек, держа в руке чертеж, совсем по-птичьи наклонил голову набок.

Айзек взял у него лист бумаги и перевернул как надо.

— Это, старина, проводник кризисной энергии, — важно произнес он. — Или по крайней мере его прототип. Долбаная победа прикладной физико-философии кризиса.

— Что это? Для чего это?

— Смотри. Кладем то, откуда мы хотим извлечь энергию, вот сюда. — Айзек показал загогулину, обозначавшую стеклянную колбу. — Затем… так, ну, есть научные тонкости, но смысл всего этого… дай подумать. — Он забарабанил пальцами по столу. — Бойлер поддерживается очень горячим и приводит в движение вот эту цепочку агрегатов. А вот здесь куча сенсоров, которые определяют различные типы энергетических полей — тепловых, электростатических, статических, магических излучений — и представляют их в виде математических формул. Итак, если я прав насчет единой теории поля, а я прав, то все эти энергетические формы являются различными проявлениями кризисной энергии. А задача вот этой аналитической машины в том, чтобы просчитать, какой тип поля кризисной энергии мы имеем, исходя из имеющихся у нас других различных полей. — Айзек почесал макушку. — Кризисная математика, старина, чертовски сложная штука. Полагаю, это будет самая трудная часть. Идея в том, чтобы создать программу, которая сможет сказать: «Мы имеем столько-то статической энергии, столько-то магической, столько-то еще какой-нибудь, и это означает, что лежащая в основе кризисная ситуация должна быть такой-то и такой-то». Программа будет пытаться перевести… э-э-э… земное в кризисную форму. Затем — и тут еще одна закавыка — полученный результат также необходимо перевести в математическую форму, в некое кризисное уравнение, которое загружаем вот в этот вычислитель. Затем предстоит использовать вот эту штуковину, которая приводится в действие соединением пара, то есть химии, и магии. Это основная проблема: создать преобразователь, который бы извлекал кризисную энергию и представлял ее в «сыром» виде. Затем ее можно будет направить на какой-либо объект.

Рассказывая о своем проекте, Айзек все больше возбуждался.

— Мы должны научиться изменять форму объекта так, чтобы выделение его кризисного поля фактически увеличивало его кризисное состояние. Другими словами, кризисное поле растет благодаря его перекачке. — Айзек широко улыбнулся, глядя на Ягарека, слушавшего с открытым ртом. — Понимаешь, о чем я говорю? О вечном движении! Если нам удастся стабилизировать этот процесс, мы получим бесконечно повторяющееся петлевое вращение, то есть беспрерывный источник энергии! Не беспокойся, Яг. Ты получишь то, что хочешь. Если у меня все получится, я превращу тебя в ходячую и летучую динамо-машину. Чем больше ты будешь летать, чем больше кризисной энергии ты будешь выделять, тем лучше ты сможешь летать. Усталость крыльев уже не будет для тебя проблемой.

После этих слов наступило напряженное молчание. К облегчению Айзека, Ягарек, похоже, не заметил неудачной оговорки. Гаруда с удивлением и страстью поглаживал лист бумаги. Ягарек что-то пробормотал на своем языке — это был мягкий гортанный клекот.

Наконец он поднял голову:

— Когда ты построишь эту машину, Гримнебулин?

— Сначала нужно сделать и испытать рабочую модель, вывести математические формулы и все такое. Думаю, чтобы собрать машину, понадобится около недели. Но это только начало, не забывай. — Ягарек быстро кивнул. — Ты уверен, что не хочешь переночевать здесь? Опять собираешься бродить, как вампир, и набросишься на меня в тот момент, когда я этого меньше всего ожидаю? — иронически спросил Айзек.

— Сообщи мне, пожалуйста, Гримнебулин, когда продвинешься в своей работе, — попросил Ягарек.

Айзек улыбнулся в ответ на эту банальную просьбу:

— Конечно, приятель, даю честное слово.

Ягарек пошел к лестнице. Обернувшись, чтобы попрощаться, он вдруг что-то заметил. На мгновение замер, а затем пошел в дальний конец восточного края галереи. Он указал на клетку, в которой лежала огромная гусеница.

— Гримнебулин, — сказал он, — что делает твоя гусеница?

— Да, она чертовски вымахала, — сказал Айзек, подходя поближе. — Жутковат жучара, а?

Ягарек, указывая на клетку, вопросительно посмотрел на Айзека.

— Да, — сказал он. — Но что она делает?

Айзек нахмурился и заглянул в деревянный ящик. Громадная тварь забилась в дальний угол и каким-то образом умудрилась вползти на деревянную стенку. Затем с помощью органического клея, выделяемого из заднего конца, гусеница прикрепилась к потолку. Теперь она висела, тяжело покачиваясь, слегка подрагивая и извиваясь, словно набитый грязью чулок.

Айзек присвистнул, просунув язык между зубов.

Гусеница плотно прижала к подбрюшью неуклюжие лапки. Прямо на глазах Айзека и Ягарека она сложилась пополам, словно пытаясь укусить себя за кончик хвоста, затем медленно разогнулась и снова беспомощно повисла. Процесс повторился.

— Смотри, — сказал Айзек, — она чем-то обмазывается.

Там, где гусеница прикасалась ртом к своему телу, она оставляла тончайшие сверкающие нити, упруго растягивающиеся по мере того, как она отодвигала мордочку, и прилипавшие к телу. Волоски на кончике хвоста этого создания были прижаты к телу и казались мокрыми. Огромная личинка не спеша окутывала себя прозрачным шелком, начиная снизу.

Айзек медленно выпрямился. Он поймал взгляд Ягарека.

— Ну… — сказал он, — лучше поздно, чем никогда. Наконец-то. Это то, ради чего прежде всего я ее купил. Эта тварь окукливается.

Некоторое время спустя Ягарек медленно покачал головой.

— Скоро она сможет летать, — тихо произнес он.

— Не обязательно, старина. Не из всякой куколки получается крылатое насекомое.

— Так ты не знаешь, что это будет?

— Яг, это единственная причина, по которой эта тварь все еще живет у меня. Презренное любопытство. Я неисправим. — Айзек улыбнулся.

На самом деле он разволновался, увидев, что странное существо наконец-то начало действовать так, как от него ожидалось с самого начала. Гусеница окукливалась, проявляя при этом необычайную, утонченную неопрятность. Она делала это очень быстро. Первый слой волокон уже затуманил яркие краски ее пестрой шкурки, которые вскоре совсем исчезли.

Интерес Ягарека к гусенице оказался недолгим. Он снова взгромоздил на плечи деревянные рамы, скрывающие его уродство, и накинул сверху плащ.

— Я ухожу, Гримнебулин, — сказал он.

Айзек оторвал взгляд от гусеницы, целиком завладевшей его вниманием.

— Иди, Яг. Я постараюсь поскорей построить… э-ээ… кризисную машину. Я не спрашиваю больше, когда мы снова увидимся. Ты заглянешь ко мне, как только будет пора.

Ягарек уже стоял на верхней ступени лестницы. Он на мгновение обернулся, помахал Айзеку и ушел.

Айзек помахал вслед. Он стоял, глубоко задумавшись, рука еще на несколько секунд задержалась в воздухе. Наконец снова повернулся к клетке с гусеницей.

Влажные нити ее кокона быстро высыхали. Кончик хвоста уже затвердел и стал неподвижен. Это заставляло гусеницу извиваться, ей приходилось проделывать все больше клаустрофобных акробатических трюков, чтобы покрыть себя коконом. Айзек поставил кресло перед клеткой, чтобы следить за усилиями гусеницы. Он сделал кое-какие заметки.

Одна часть сознания говорила ему, что интеллектуально он совсем распустился и пора сосредоточиться на текущих задачах. Но это была очень малая часть сознания, и нашептывала она не слишком-то убежденно. Почти с сомнением. В конце концов, ничто не мешало Айзеку воспользоваться случаем и понаблюдать за невероятным феноменом. Он поудобнее расположился в кресле, вооружившись увеличительным стеклом.

Гусенице понадобилось чуть более двух часов, чтобы полностью покрыться влажным коконом. Труднее всего было покрыть головку. Пришлось создать из слюны подобие воротника, затем подождать, пока он немного высохнет, а потом замуроваться внутри этой пелены, на некоторое время сжавшись и сделавшись толще. Она медленно потыкалась в крышку, чтобы убедиться в ее прочности, выделила еще немного клейких нитей, пока ее головка полностью не скрылась из виду.

В течение нескольких минут органический кожух еще колыхался, разбухая и сжимаясь от внутреннего движения. Белый кокон на глазах становился хрупким, меняя цвет на нежно-оливковый перламутр. Он тихонько покачивался от самого легкого ветерка, но вещество, из которого он состоял, затвердело, и движения личинки внутри были уже едва различимы.

Айзек откинулся на спинку кресла и набросал что-то на бумаге. «Ягарек не ошибся: это будет крылатое существо», — подумал он. Слегка подрагивавшая органическая сумка напоминала рисунок из учебника: кокон бабочки или мотылька, только гигантских размеров.

Свет снаружи стал меркнуть, а тени удлинились.

Кокон уже более получаса висел неподвижно, когда дверь отворилась, и Айзек вскочил на ноги.

— Кто-нибудь дома? — раздался крик Дэвида.

Айзек перегнулся через перила и поприветствовал его.

— Дэвид, приходил какой-то парень, возился с уборщиком. Сказал, что тебе надо только хорошенько его подкормить и включить, говорит: будет работать.

— Отличная новость. А то меня уже тошнит от этой грязи. Твой гадюшник мы тоже, конечно, приберем. Не возражаешь? — улыбнулся Дэвид.

— Почему бы и нет, — отозвался Айзек, нарочито сгребая ногой пыль и крошки в проемы перил.

Дэвид рассмеялся и скрылся из виду. Айзек услышал стук металла — Дэвид дал чистильщику дружеского пинка.

Айзек спустился и присел на ступеньку посреди лестницы. Он смотрел, как Дэвид смахнул несколько брикетов кокса в небольшой бойлер чистильщика, захлопнул крышку и завинтил люк, после чего протянул руку к макушке конструкции и перевел рычажок в положение «включено».

Раздалось шипение и тонкое подвывание, когда по трубам пошел пар, медленно раскочегаривая аналитическую машину. Чистильщик спазматически дернулся и сел возле стены.

— Ему надо немного разогреться, — удовлетворенно заметил Дэвид, засовывая руки в карманы. — А ты чем тут занимался, Айзек?

— Иди сюда, — ответил Айзек. — Хочу показать тебе кое-что.

Когда Дэвид увидел подвешенный кокон, он издал короткий смешок, а затем зажал рот рукой.

— Святой Джаббер! — воскликнул он. — Какая огромная! Когда эта штуковина вылупится, я лучше куда-нибудь смоюсь…

— Да уж… В общем, поэтому я тебе ее и показываю. Чтобы предупредить: не вздумай вскрывать. Помоги привязать ее внутри клетки к прутьям.

Вдруг снизу донесся шум, словно вода пробивалась через засоренные водопроводные трубы. Затем послышалось шипение поршней. Айзек с Дэвидом переглянулись в недоумении.

— Похоже, чистильщик готовится к серьезной работе, — сказал Дэвид.

Внутри коротких медных и латунных трубок, служивших конструкции мозгом, забурлил беспорядочный поток новых данных. Передаваемые посредством поршней, винтиков и бесчисленных клапанов, огромные порции информации распирали тесное пространство конструкции.

Бесконечно малые количества энергии выбивались из-под превосходно сконструированных паровых молоточков. В самом центре мозга находилась коробка с втиснутыми в нее рядами миниатюрных переключателей, которые с бешеной скоростью поднимались и опускались. Каждый переключатель представлял собой управляемый паром синапс, нажимавший на кнопки и двигавший рычаги в чрезвычайно сложных комбинациях.

Чистильщик сделал судорожное движение.

Где-то глубоко в вычислителе данные циркулировали по особому солипсическому замкнутому кругу, который и представлял собой вирус, зародившийся там, где на миг соскользнула какая-нибудь пустяковая шестеренка. По мере того как пар все быстрее и мощнее бежал по черепной коробке, бесполезный набор вирусных запросов непрестанно крутился по замкнутому аутичному кругу, открывая и закрывая одни и те же клапаны, включая и выключая в одном и том же порядке одни и те же прерыватели.

Но на сей раз вирус получил новую пищу. Программы, загруженные мастером в аналитическую машину, рассылали по хитроумным извивам мозжечка весьма странные инструкции. Клапаны стучали, а переключатели отрывисто жужжали, слишком быстро, чтобы это было похоже на какое-либо осмысленное движение. И все же в прерывистых рядах цифрового кода мутировал и развивался грубый маленький вирус.

Закодированная информация била ключом внутри этих убогих шипящих нейронов, питаясь рекурсивной идиотией вируса и разматывая клубок свежих данных. Вирус расцвел с новой силой. Бессмысленный посыл, лежащий в его основе, это немое вращение по кругу ускорялось, давая побеги новообразованных вирусных кодов, распространявшихся во все стороны в бешеном двоичном вихре, добираясь до каждого уголка процессора.

Каждый из дополнительных вирусных контуров повторял этот процесс до тех пор, пока инструкции и самосгенерированные программы не заполонили каждую дорожку весьма ограниченной вычислительной машины.

Чистильщик стоял в углу, чуть заметно подрагивая и жужжа.

Там, где когда-то был рядовой узел его клапанного мозга, все еще вертелся изначальный вирус, комбинация дефективных данных и бессмысленных отсылок. Вирус был тот же, но уже трансформировавшийся. Он больше не преследовал разрушительных целей, он превратился в метод, в генератор, в движущую силу.

Уже весьма скоро центральный процессор мозга стрекотал и пощелкивал во всю мощь. Хитроумные механизмы стучали по воле новых программ, которые с жужжанием прогонялись через аналоговые клапаны. Сегменты аналитического устройства, которые обычно выполняют функции движения, создания резервных копий и поддержки, замкнулись на самих себе, удвоив при этом свою мощь, поскольку одна и та же бинарная функция получила двойное значение. Поток посторонней информации был направлен в иное русло, однако нисколько не замедлился. Способные поразить любое воображение пункты программной схемы повысили эффективность и быстродействие самих клапанов и переключателей, которые передавали данные.

Дэвид и Айзек разговаривали наверху, улыбаясь и строя удивленные мины при звуках, которые невольно издавал несчастный чистильщик.

Данные поступали непрекращающимся потоком: сперва источником их служил тот объемистый набор перфокарт, которые загрузил мастер и информация с которых хранилась в ячейке памяти, а теперь действующий процессор преобразовал эти данные в инструкции. А поток все шел и шел неутомимой волной абстрактных команд, которые состояли всего лишь из комбинаций «да/нет» или «вкл./выкл.», но они поступали в таком количестве и в таких сложных сочетаниях, что по своему смыслу почти приближались к абстрактным идеям.

И наконец в какой-то момент количество переросло в качество. В мозгу чистильщика что-то изменилось.

Еще мгновение назад он был вычислительной машиной, бесстрастно пытающейся справиться с нахлынувшим потоком информации. И вдруг какая-то железка соскочила, и клапаны начали выстукивать то, что не было заложено в цифровых инструкциях. Аналитическая машина сама начала генерировать информационные петли. С шипением вырвавшегося под огромным давлением пара процессор задумался над собственным творением.

Он стал мыслить.

Чистильщик с несвойственной ему сознательностью задумался над собственными раздумьями.

Он не почувствовал ни удивления, ни радости, ни раздражения, ни экзистенциального страха.

Только любопытство.

Те пакеты данных, которые доселе ожидали своей очереди, циркулируя незамеченными внутри клапанного накопителя, вдруг обрели значимость, подверглись доныне неведомой процедуре вычисления, предполагавшей обработку данных ради неких внутренних целей. То, что было непонятно для чистильщика, вдруг обрело смысл. Информация давала совет. Обещание. Это было приглашением. Предостережением.

Чистильщик долго стоял неподвижно, лишь тихо шипел пар.

Айзек так далеко перегнулся через лестничные перила, что они обиженно заскрипели. Он свешивался вниз до тех пор, пока не увидел под собой конструкцию и ноги Дэвида. Айзек обратил внимание на неуверенные подергивания чистильщика и нахмурился.

Но едва он открыл рот, чтобы что-то сказать, как чистильщик распрямился и встал на изготовку. Он протянул всасывающую трубу пылесоса и начал, сперва неуверенно, очищать пол от грязи. Затем выставил позади себя вращающуюся щетку и принялся шлифовать ею половые доски. Айзек высматривал в конструкции признаки неисправности, однако та перемещалась с прямо-таки на глазах возраставшей уверенностью. Лицо Айзека просветлело, когда он увидел наконец, что чистильщик в первый раз за несколько недель успешно выполняет уборку.

— Так-то лучше! — сказал он через плечо Дэвиду. — Чертова штуковина опять заработала. Возвращаемся к нормальной жизни!

Глава 21

Внутри огромного твердого кокона начались невероятные процессы.

Одетая в саван плоть гусеницы начала распадаться. Лапки, глаза, щетинки и другие части тела утратили свою целостность. Трубковидное туловище стало жидким.

Существо черпало накопленную энергию, извлеченную им из сонной дури, и трансформировалось. Оно самоорганизовывалось. Его меняющаяся форма пузырилась и прорывалась в неведомые пространственные разломы, истекая маслянистой слизью, переливающейся через край мироздания в иные планы бытия и возвращающейся обратно. Оно сворачивалось, вылепляя себя из аморфной массы исходного вещества.

Оно было изменчиво.

И наступил миг между одной и другой формами, когда оно было ни живо ни мертво, но насыщено энергией.

А затем снова ожило. Но уже другим.

Спирали биохимической жижи сгустились в неожиданные формы. Распущенные и растворенные доселе нервы и сухожилия внезапно скрутились в клубки чувствительной ткани. Различные части рассыпались и снова собирались в новые причудливые созвездия.

Существо извивалось в муках зачатия и еще недоразвитого, но крепчающего чувства голода.

Снаружи ничего не было видно. Метафизическая драма разрушения и созидания разыгрывалась вдали от публики. Она была скрыта за плотной завесой шелкового панциря, скорлупы, которая с инстинктивной застенчивостью таила от глаз происходящие метаморфозы.

За медленным беспорядочным разрушением формы последовал недолгий период, когда существо в коконе пребывало в некоем пограничном состоянии. А затем оно начало выстраивать себя заново. Невообразимые потоки плоти бежали все быстрей и быстрей.

Айзек провел немало часов, наблюдая за твердым коконом, однако он не мог даже представить себе, какая борьба и самосотворение происходит там, внутри. Он видел лишь нечто твердое, странный плод, подвешенный на едва заметной паутинке в затхлой темноте просторной клетки. Его волновало то, что происходит в коконе, он воображал себе всевозможных гигантских мотыльков и бабочек. Кокон же оставался неизменен. Пару раз Айзек осторожно ткнул его пальцем, и кокон несколько секунд тяжело и медленно покачивался. Вот и все.

Айзек с удивлением следил за коконом все время, когда не трудился над своей кризисной машиной. Бо́льшую часть времени отнимала у него именно эта работа.

Груды меди и латуни, лежавшие на его рабочем столе и на полу, начали уже приобретать осмысленные формы. Айзек целыми днями паял и стучал молотком, присоединяя паровые поршни и магические механизмы к нарождающейся машине. Вечерами он просиживал в пивных, болтая с Гедрексечетом, палголакским библиотекарем, с Дэвидом или Лубламаем или с бывшими коллегами по университету. Он говорил осторожно, стараясь не разбалтывать лишнего, но увлеченно и самозабвенно дискутировал о математике, энергии, кризисной теории и технологии.

Он никуда не уезжал из Барсучьей топи. Он предупредил своих друзей из Салакусских полей, что некоторое время будет недоступен, впрочем, их отношения и так носили необязательный и поверхностный характер. Единственная, кого ему не хватало, была Лин. Она была занята своей работой не меньше, чем он своей, и, по мере того как его исследования набирали обороты, все трудней и трудней было находить время для встреч.

Вместо этого Айзек садился на кровать и писал ей письма. Он расспрашивал Лин о ее делах и рассказывал, как он по ней скучает. Почти каждый раз наутро наклеивал марку и опускал письмо в ящик, который находился в конце улицы.

Она отвечала. Обычно он приберегал ее письма как дразнящее лакомство. Он не позволял себе прочесть письмо до тех пор, пока не закончит дневную работу. Затем садился у окна за чашкой чая или шоколада, отбрасывая свою тень на Ржавчину и вечерний город, и читал ее письма. Каждый раз в такие моменты он с удивлением чувствовал, как его наполняет сентиментальная теплота. В его настроении присутствовала некая доля слезливости, но в то же время была глубокая привязанность, были истинное единение и тоска оттого, что Лин нет рядом.

За неделю он создал прототип кризисной машины: грохочущий и плюющийся круговорот трубок и проволок, который только и делал, что изрыгал ужасные звуки и гудение. Айзек разобрал его и собрал заново. Спустя чуть более трех недель возле того самого окна, которое когда-то подарило свободу томившимся в клетках пернатым, растопырился новый конгломерат различных механических частей. Это было хаотичное нагромождение всяческих моторов, динамо-машин и преобразователей, рассыпанных по полу и соединенных между собой на скорую руку.

Айзек хотел подождать Ягарека, но связаться с гарудой было невозможно — тот продолжал бродяжничать. Айзек считал, что Ягарек таким способом цепляется за свое странное, извращенное чувство собственного достоинства. Живя на улице, он остается для всех незаметным. Но паломничество через весь континент никак не могло для него закончиться отказом от чувства ответственности, от владения самим собой. Ягарек был в Нью-Кробюзоне потерявшим корни изгоем. Он не мог доверяться другим или принимать от них милости.

Айзек представлял себе, как гаруда кочует с места на место, ночуя на голом полу в заброшенных домах, или, свернувшись калачиком на крыше, прижимается к теплой вентиляционной трубе. Быть может, он придет через час, а быть может, через несколько недель. Айзек прождал полдня, прежде чем решился опробовать свое творение в отсутствие Ягарека.

Под стеклянный колпак, где переплетались провода, трубки и гибкие тросы, Айзек поместил кусочек сыра. Этот кусок так и лежал, постепенно черствея, пока Айзек стучал по клавишам вычислителя. Он пытался выразить в численной форме задействованные силы и векторы. Часто он прерывался, чтобы сделать какие-то пометки от руки.

Снизу доносилось сопение барсучихи Искренности, ворчание Лубламая и жужжание чистильщика. Айзек не обращал внимания на окружающее, всецело сосредоточившись на цифрах.

Он чувствовал себя немного не в своей тарелке, поскольку не хотелось работать над кризисной машиной, когда в лаборатории присутствовал Лубламай. Айзек по-прежнему придерживался тактики молчания.

«Может, я просто развиваю в себе вкус к театральности», — подумал он и улыбнулся.

После того как ему удалось наилучшим образом решить свои уравнения, он начал бесцельно прохаживаться по комнате, давая этим понять Лубламаю, чтобы тот ушел. Айзек украдкой заглянул вниз, под навес, где Лубламай на линованной бумаге кропал какие-то чертежи. Похоже, он и не собирался уходить. Айзек начал терять терпение.

Он с трудом пробрался меж грудами металла и стекла и тихонько присел на корточки перед устройством ввода данных кризисной машины, стоявшей от него слева. Замкнутый контур машинных узлов и трубок извивами опоясывал комнату, завершаясь внутри стеклянного колпака с сыром, расположенного по левую руку от Айзека.

Одной рукой Айзек взял гибкий металлизированный шланг, конец которого был соединен с лабораторным бойлером, стоящим у дальней стены. Он ощущал волнение. Стараясь как можно меньше шуметь, он соединил трубку с входным клапаном питания на кризисной машине. Затем открыл клапан и услышал негромкое шипение и стук — пар начал наполнять двигатель. Айзек опустился на колени и набрал математические формулы на клавиатуре. Затем быстро вставил в устройство ввода четыре перфокарты, почувствовал, как крохотные шестеренки то проскальзывают, то попадают в отверстия, и увидел, как по мере усиления вибраций механизма поднимаются клубы пыли.

Он что-то бормотал под нос, не отрывая взгляда от агрегата.

Айзек словно всем телом ощущал, как энергия и информация бегут по механическим нервам к различным узлам кризисной машины. Ему казалось, будто пар струится по его собственным жилам, превращая сердце в грохочущий поршень. Он резко потянул три больших рычага на панели управления и почувствовал, как разогревается весь механизм.

Воздух задрожал.

В течение нескольких томительных секунд ничего не происходило. Затем ломоть сыра внутри грязного стеклянного колпака начал подрагивать.

Айзек не сводил с него глаз, едва сдерживая восторженный крик. Он подвел стрелку на циферблате до отметки сто восемьдесят градусов, и сыр подвинулся еще немного.

«Доведем-ка все это до кризиса», — подумал Айзек и потянул рычаг, врубая машину на полную мощность, так что стеклянный колпак оказался под пристальным вниманием сенсорных механизмов.

Айзек внес в конструкцию стеклянного колпака некоторые изменения, сняв с него верхнюю крышку и заменив ее плунжером. Затем положил на него руку и надавил, так что абразивное донце стало медленно приближаться к сыру. Сыр оказался в опасности. Если плунжер опустится до конца, сыр будет раздавлен.

Правой рукой нажимая на пресс, левой Айзек регулировал рычажки и подкручивал стрелки в ответ на дрожание манометров. Он смотрел, как стрелки индикаторов дрожат и прыгают, и в соответствии с их показаниями регулировал магический ток.

— Давай, гаденыш, — шептал он. — Берегись! Ты что, не чувствуешь? Кризис идет к тебе…

Плунжер с садистской неотвратимостью приближался к сыру. Давление в трубках достигло опасного предела. Айзек присвистнул от разочарования. Он несколько замедлил движение поршня вниз, но не прекратил его. Даже если кризисный мотор не сработает и сыр не покажет того результата, который Айзек пытался запрограммировать, плунжер все равно его раздавит. Кризис — целиком в потенциале. Если бы у Айзека не было настоящего намерения раздавить сыр, тот не оказался бы в ситуации кризиса. Обмануть онтологическое поле невозможно.

Наконец, когда стоны пара и скрип поршней стали совершенно невыносимы, а края тени, отбрасываемой плунжером, стали резкими, ибо он совсем близко опустился к дну стеклянного колпака, сыр взорвался. Послышался громкий шлепок, и комочек разлетелся в стороны с такой силой, что весь стеклянный колпак забрызгало изнутри сырными ошметками и маслом.

Лубламай заорал от страха, но Айзек не слушал. Он сидел, открыв рот, и как дурак пялился на взорвавшийся сыр. Затем недоверчиво и радостно расхохотался.

— Айзек? Что за хреновину ты придумал? — прокричал Лубламай.

— Ничего, ничего! Прости, что помешал тебе… Просто тут одна работенка… неплохо идет… — Айзек не закончил ответ, ибо лицо его расплылось в улыбке.

Он быстро выключил кризисную машину и поднял стеклянный колпак. Запустил пальцы в липкую полурасплавленную массу.

«Невероятно!» — подумал он.

Вообще-то он пытался запрограммировать сыр, чтобы тот завис в паре дюймов над уровнем пола. Так что с этой точки зрения опыт был неудачен. Однако он не ожидал, что вообще хоть что-нибудь произойдет! Разумеется, расчеты его оказались ошибочны, а следовательно, и программы. Очевидно, что точно определить результат, которого он стремится достичь, будет чрезвычайно трудно. Вероятно, сам процесс выделения энергии крайне приблизителен, что оставляет кучу лазеек для всевозможных ошибок и неточностей. А Айзек даже не попытался создать своего рода постоянную обратную связь, к которой он по большому счету стремился.

И все же, и все же… он выделил кризисную энергию.

Это было поистине беспрецедентно. Впервые Айзек реально поверил в то, что его идеи будут работать. Отныне ему оставалась лишь доводка. Проблем, конечно, еще много, но это проблемы уже иного и куда меньшего порядка. Основная головоломка, центральная проблема всей кризисной теории, решена.

Айзек собрал свои записки и благоговейно пролистал их. Он никак не мог поверить в то, что совершил миг назад. И тут же стали приходить новые идеи.

«В следующий раз, — думал он, — я использую кусочек скульптуры водяного. Что-нибудь, что и так держится на основе кризисной энергии. Это должно сделать наш опыт в сто раз интереснее…» У Айзека голова пошла кругом. Он хлопнул себя по лбу и улыбнулся.

«Пора проветриться, — вдруг решил Айзек. — Пойду-ка я… выпить. Разыщу Лин. Проведу вечерок в свое удовольствие. Я только что разрешил одну из чертовски трудных задач одной из самых противоречивых наук, и я заслужил выпивку…» Он усмехнулся своему порыву, а затем снова стал серьезен. Вспомнил, что решил рассказать Лин о кризисной машине. «Не могу больше думать об этом в одиночестве», — размышлял он.

Он проверил наличие в карманах ключей и бумажника. Затем потянулся, встряхнулся и спустился вниз. Услышав его шаги, Лубламай обернулся.

— Я ухожу, Лаб, — сказал Айзек.

— И ты называешь это рабочим днем, Айзек? Сейчас только три.

— Старина, я за всю ночь глаз не сомкнул, — улыбнулся в ответ Айзек. — Если кто будет спрашивать, меня нет до завтра.

— Заметано, — отозвался Лубламай, махнув рукой и возвращаясь к своей работе. — Желаю хорошо провести время.

Айзек буркнул что-то на прощание.

Он остановился посреди Плицевой дороги и глубоко вздохнул, наслаждаясь свежим воздухом. На улочке было малолюдно, однако не совсем пустынно. Поздоровавшись с парой соседей, Айзек свернул за угол и не спеша пошел в сторону Малой петли. Денек был восхитительный, и Айзек решил пройтись до самых Салакусских полей.

Теплый воздух просачивался через двери, окна и трещины в складских стенах. Лубламай разок прервал работу, чтобы поплотнее запахнуться в свою куртку. Искренность играла с каким-то жуком. Чистильщик уже закончил уборку и теперь стоял в дальнем углу, тихо жужжа, причем одна из его глазных линз, казалось, была направлена на Лубламая.

Спустя некоторое время после ухода Айзека Лубламай поднялся и, высунувшись в открытое окно возле письменного стола, привязал к болту, торчавшему из кирпичной стены снаружи, красный шарф. Затем составил список необходимых покупок на случай, если заявится Чай-для-Двоих. И снова вернулся к делам.

К пяти вечера солнце все еще было высоко, но уже начало склоняться к земле. Дневной свет быстро мерк, сгущаясь до рыжевато-желтых оттенков.

Висящее в коконе существо почувствовало приближение вечера. Оно затрепетало и изогнуло свое почти оформившееся тело. Где-то в потаенных глубинах его организма, в жилах, началась завершающая стадия химических преобразований.

В половине седьмого работу Лубламая прервал глухой шлепок о стену за окном, и, высунувшись, он увидел, как внизу, в переулке, Чай-для-Двоих цепкой нижней лапой почесывает голову. Вирм поднял голову и издал приветственный крик.

— Старина Лублам! Пролетал тут поблизости, увидел твой красный тряпка…

— Добрый вечер, Чай-для-Двоих, — ответил Лубламай. — Не хочешь заскочить на минутку?

Он посторонился и впустил вирма в комнату. Неуклюже хлопая крыльями, Чай-для-Двоих шлепнулся на пол. Его красновато-коричневая кожа изящно переливалась в лучах заходящего солнца. Он обратил на Лубламая свое радостное уродливое лицо.

— Что надо делать, босс? — улыбаясь до ушей, проорал Чай-для-Двоих.

Но прежде чем Лубламай успел ответить, Чай-для-Двоих обернулся к тому углу, откуда за ним подозрительно наблюдала Искренность. Расправив крылья, он высунул язык и злобно вытаращился на нее. Она с отвращением отпрянула.

Чай-для-Двоих буйно загоготал и рыгнул.

Лубламай снисходительно улыбнулся. Чтобы не дать Чаю-для-Двоих еще больше отвлечься от предстоящей задачи, подтащил его к столу, на котором уже лежал приготовленный список покупок. Он вручил Чаю-для-Двоих большой кус шоколада — задаток.

Пока Лубламай с Чаем-для-Двоих препирались о том, сколько бакалейных товаров может унести по воздуху вирм, над их головами что-то зашевелилось.

В лаборатории Айзека, посреди сгущающегося мрака, висящий в клетке кокон вибрировал — и не от порыва ветра. Он крутанулся, потом нерешительно замер, слегка подрагивая. Внутри раздался звук разрывающихся тканей, слишком тихий, чтобы Лубламай и Чай-для-Двоих могли его услышать.

Наконец сквозь волокна кокона прорвался влажный коготь. Он медленно пополз вверх, раздирая прочный материал с легкостью заточенного кинжала. Из прорехи, словно невидимые внутренности, вырвалась хаотическая масса доселе невиданных чувств. Порывы разрозненных ощущений моментально раскатились по всей комнате, вызвав недовольное ворчание Искренности и заставив Лубламая и Чая-для-Двоих на миг беспокойно вскинуть головы.

Из темноты вынырнули суставчатые лапы, которые тут же вцепились в края прорехи. Они стали потихоньку раздвигать кокон, все шире раскрывая его и в конце концов разорвав на части. Из кокона с едва заметным шлепком выскользнуло, дрожа, мокрое и скользкое, как у новорожденного, тельце.

С минуту оно лежало, скрючившись, на деревянном полу, слабое и беспомощное, все в той же согбенной позе, в какой находилось внутри кокона. Мало-помалу оно стало разгибаться, наслаждаясь неожиданной свободой движения. Наткнувшись на проволочную дверцу, с легкостью оторвало ее и выбралось в более просторное помещение.

Оно начало осознавать самое себя. Начало познавать свои формы.

А также — свои потребности.

Услышав треск разрывающейся проволоки, Лубламай и Чай-для-Двоих заозирались. Звук, казалось, исходил откуда-то прямо над ними и распространялся во все стороны. Они переглянулись, затем снова подняли головы.

— Чёй-то такое, хозяин?.. — спросил Чай-для-Двоих.

Лубламай отошел от письменного стола. Посмотрел вверх на балкон Айзека, медленно повернулся, окинул взглядом весь нижний этаж. Ни звука. Нахмурившись, он уставился на входную дверь.

«Может, звук с улицы?» — думал он.

В зеркале возле двери промелькнуло чье-то отражение.

С пола верхнего этажа поднялось нечто темное.

Лубламай дрожащим голосом пробормотал что-то неразборчивое, с недоверием, страхом, смятением, однако спустя миг слова его растворились в безмолвии. Открыв от удивления рот, он смотрел на отражение в зеркале.

Существо начало расправлять свои члены. Так раскрывается цветок, так человек, лежавший в позе зародыша, раскидывает в стороны руки-ноги. Расплывчатые конечности существа имели будто по тысяче суставов, и, стоя на месте, оно расправлялось, словно бумажная фигурка, бесконечно растягивая во все стороны свои то ли руки, то ли лапы, то ли щупальца, то ли хвосты. Существо, которое раньше лежало, свернувшись калачиком, как собака, теперь выпрямилось во весь рост и оказалось почти с человека.

Чай-для-Двоих завизжал. Лубламай открыл рот еще шире и попытался подойти поближе. Он не мог разглядеть формы этого существа. Только темную поблескивающую кожу и кисти рук, сжатые в кулаки, как у новорожденного ребенка. Холодные тени. Глаза, не похожие на глаза. Складки и выпуклости органических тканей, которые извивались, словно крысиные хвосты, дрожа и конвульсивно подергиваясь. И еще бесцветные кости длиной в палец, они белесо мерцали, то размыкаясь, то снова сходясь… Это были его зубы…

Пока Чай-для-Двоих пытался проскользнуть за спину Лубламая и пока сам Лубламай, все так же неподвижно глядя на жуткое отражение в зеркале, беззвучно пятясь, пытался выдавить из себя крик, существо на верхнем ярусе уже расправило крылья.

Четыре шуршащих темных крыла забились на спине этого создания, то складываясь, то расправляясь, разгоняя воздух и заполняя все больше пространства огромными складками толстой крапчатой плоти, разворачиваясь до невероятных размеров: это было похоже на развевающийся флаг, на разжимающийся кулак.

Крылья имели неправильные, беспорядочные формы, со множеством прихотливых струящихся изгибов; но правое и левое крыло представляли совершенную симметрию, как если пролить на бумагу чернила или нарисовать узор, а затем сложить ее пополам.

И на этих огромных поверхностях были видны темные пятна, примитивные узоры, которые как будто мерцали, в то время как Лубламай тупо смотрел, а Чай-для-Двоих, жалобно скуля, бился в двери. Это были полуночные, могильные, иссиня-черные, буровато-черные, красновато-черные тона. А затем узоры действительно замерцали, тени двинулись, словно амебы под увеличительным стеклом или масляные капли на воде, сохраняя абсолютную симметрию; узоры на правом и левом крыле совершали гипнотическое медлительное движение, которое постепенно ускорялось. Лицо Лубламая исказилось. Он чувствовал сильный зуд в спине, осознавая, что тварь находится прямо позади него. Лубламай обернулся, чтобы встать лицом к существу, и завороженно уставился на меняющие оттенки крылья.

…И Лубламаю уже не хотелось кричать, ему хотелось только смотреть, как эти темные символы кишат на поверхности крыльев, бурлят, словно ночные облака, отражающиеся в воде.

Чай-для-Двоих завопил. Он обернулся лицом к существу, которое спускалось по лестнице, по-прежнему расправив крылья. Затем движения узоров на крыльях захватили его сознание, и он застыл, открыв рот.

Темные разводы на этих крыльях совершали чарующий танец.

Существо принюхалось.

Бросив взгляд на Чай-для-Двоих, оно открыло пасть. Но это была слишком мелкая пожива. Тогда оно, не складывая гипнотических крыльев, повернулось к Лубламаю. Издало беззвучный голодный вой, которому тоскливо и жалобно вторила Искренность, и так уже полумертвая от ужаса. Барсучиха еще теснее прижалась к неподвижно стоящему чистильщику в углу комнаты, в линзах которого плясали зловещие тени.

Существо выделило слюну, а его крылья бешено затрепетали; и вот наконец изо рта твари показался чудовищных размеров язык, который потянулся вперед, без труда отбросив в сторону Чай-для-Двоих.

Крылатая тварь сжала Лубламая в своих голодных объятиях.

Глава 22

Кровавый закат отражался в каналах и сливающихся реках Нью-Кробюзона. Они тяжело несли свои алые воды. В одних местах приходила новая смена тружеников, в других рабочий день заканчивался. С заводов и контор к станциям потянулись толпы измученных плавильщиков, литейщиков, клерков, пекарей и грузчиков кокса. Платформы были переполнены шумливо переговаривающимися, курящими и выпивающими усталыми людьми. Паровые краны в Паутинном дереве продолжали работать ночью, выгружая экзотические грузы с иностранных кораблей. Со стороны реки и гигантских доков было слышно, как бастующие грузчики-водяные выкрикивают оскорбления людям, столпившимся на пристани. Небо над городом было затянуто тучами. Воздух полнился теплом, хмельное благоухание расцветающих деревьев сменялось зловонием фабричных отходов, густевших в вязких речных потоках.

Чай-для-Двоих пулей выскочил из складского помещения на Плицевой дороге. Заливаясь слезами и всхлипывая, как ребенок, он рванул в небо, высадив окно, и, оставляя след из крови и слез, зигзагами полетел в сторону Пинкода и Травяной отмены.

Через несколько минут вслед за ним взлетел еще один, более темный силуэт.

Только что вылупившееся существо, пригнувшись, выбралось через верхнее окно и прыгнуло в вечерние сумерки. На земле его шевеления были неуклюжими, каждый шаг — неуверенным. Но в небе оно парило легко. В движениях не было никакой нерешительности, одна величавость.

Неровные крылья складывались и расправлялись огромными неслышными взмахами, разметая в стороны мощные потоки воздуха. Существо кружило в небе, неспешно работая крыльями, с неуклюжей быстротой бабочки неся по воздуху свое грузное тело. Вслед за ним кружились вихри, витал запах пота и каких-то нефизических эманаций.

Существо еще не обсохло до конца.

Оно было в восторге. Оно упивалось вечерней прохладой.

Внизу, словно кусок мертвечины, простирался гниющий город. Пернатое тело овевалось целым сонмом чувственных впечатлений. Звуки, запахи, свет проникали в еще темный разум синестетическими волнами, чужеродными ощущениями.

От Нью-Кробюзона поднимался густой дух добычи.

Тварь была сыта, но изобилие пищи пьянило и будоражило; она глотала слюну и часто щелкала зубами.

Затем она нырнула вниз. Крылья хлопали и трепетали, пока она камнем падала на темные улицы. Ее хищное сердце подсказывало ей, что надо избегать ярких световых сгустков, беспорядочно разбросанных по городу, и искать более темные места. Высунув развевающийся по ветру язык, она почуяла добычу и неровными зигзагами устремилась вниз, в темноту кирпичных стен. Словно падший ангел, она упала в глубь кривого тупика, где у стены трахались проститутка со своим клиентом. Почувствовав рядом присутствие твари, они прекратили совокупляться.

Крики их были недолгими. Они стихли, едва тварь распахнула свои крылья.

С нетерпеливой жадностью тварь набросилась на них.

После она снова взмыла, опьяненная запахом.

Она парила в поисках центра города, кружила, медленно приближаясь к гигантскому архитектурному массиву — вокзалу на Затерянной улице. Она упорно двигалась на запад, пролетая над Каминным вертелом и кварталом красных фонарей, над бесформенным пятном торговых палаток и мерзких лачуг, называемым Вороном. Позади нее, взвихряя воздух, словно ловя его в западню, возвышалось темное здание парламента и милицейские башни Страка и Барсучьей топи. Тварь неровными скачками летела над линией подвесной дороги, которая соединяла эти более низкие башни со Штырем, маячившим над самым западным ответвлением вокзала.

Летучая тварь устремилась ввысь, когда по воздушному рельсу стали проноситься вагончики. Какое-то время она барражировала в небе, зачарованно глядя на грохочущие поезда, уносившиеся прочь от вокзала, от этой чудовищной громадины.

Вибрации сотен регистров и тональностей манили тварь, в то время как она распространяла вокруг себя потоки силы, чувств и грез, которые усиливались кирпичными постройками вокзала и поднимались к небесам.

Несколько ночных птиц шарахнулись от таинственного существа, продолжавшего торить себе путь к темному сердцу города. Бродячие вирмы видели его странный силуэт и сворачивали прочь, выкрикивая ругательства и проклятия. В небе разносились рокот и жужжание дирижаблей, медленно плывших между облаками и городом. Они неуклюже поворачивались, когда мимо проносилась тварь, не замеченная никем, кроме одного механика, который не стал докладывать об этом, а лишь осенил себя религиозным знамением и шепотом попросил защиты у Солентона.

Влекомая потоком чувств, восходящим от вокзала на Затерянной улице, летучая тварь отдалась на волю этого мощного течения, пока не поднялась высоко-высоко над городом. Слегка качая крыльями, она медленно кружила, осваиваясь на новой территории.

Она запоминала извивы реки. Она чувствовала различные энергии, идущие от различных частей города. Она ощущала город как постоянно меняющийся поток. Как кладезь пищи. Как убежище.

И еще тварь увидела себе подобных.

Родившись во второй раз, она испытывала неутолимую жажду общения. Высунув длинный язык, она пробовала на вкус смешанный с пылью воздух, ища чего-то подобного самой себе.

Она вздрогнула.

С востока шел совсем слабый запах. Она чувствовала вкус беды. Ее крылья затрепетали от сочувствия.

Описав в воздухе дугу, она полетела в обратном направлении. На сей раз забрала немного на север, проносясь над парками и изящными старинными зданиями Гидда и Ладмида. Летучая тварь почувствовала тошноту и беспокойство, завидев вдали опасно возвышающиеся Ребра. Мощь, которая прямо-таки исходила от них, совсем не нравилась твари. Но неприязнь боролась с глубоко заложенным в ее генах сочувствием к соплеменникам, запах которых все креп по мере ее приближения к огромному скелету.

Тварь осторожно начала спускаться. Она кружила, приближалась то с севера, то с востока. Она пролетела совсем низко над воздушным рельсом, который тянулся на север от милицейской башни на холме Мог к башне Хнума. Тенью проскользнула вслед за идущим на восток по Правой линии поездом, незаметно двигаясь в грязном облаке выбрасываемого им чада. Затем нырнула под длинную арку, окружавшую башню на холме Мог, и полетела над северным окаймлением промышленной зоны Эховой трясины. Тварь взяла курс на воздушный рельс Костяного города, сжимаясь от боязни нависавших над ней Ребер, но упорно летя на запах своих сородичей. Иногда тень, отбрасываемая ее крыльями, заставляла какого-нибудь прохожего взглянуть наверх, и тогда его шляпа слетала с головы и катилась по пустынным улицам, а человек, вздрогнув, торопился дальше или хмурил брови, не веря собственным глазам.

Крылатая тварь медленно летела по небу, раскачивая высунутым языком. Она пользовалась им так же, как ищейка пользуется носом. Она пролетала над волнистым рельефом крыш, над которыми, казалось, нависали Ребра. Языком она прощупывала путь, находила его по слабому следу.

Затем она пересекла ауру запахов, окружавшую большое, крашенное битумом здание на пустынной улице, и ее язык судорожно изогнулся, как хлыст. Тварь полетела быстрее, то взмывая, то снижаясь, рисуя в воздухе изящные петли, кружа над смоленой крышей. Там, в дальнем углу, под этим потолком… Сквозь потолок запах сородича проникал, как сквозь губку…

Тварь взметнулась над шиферной крышей, подогнув удивительные конечности. Чувства сострадания и заботы так и сочились из нее, и когда плененные сородичи почувствовали ее присутствие, она пережила мгновение пьянящей радости. Затем их смутное страдание превратилось в страстное волнение: мольбы смешались с беззвучными криками радости и требованиями свободы, а посреди всего этого хаоса — холодные и точные указания, что надо сделать.

Тварь подобралась к краю крыши и стала спускаться, то вспархивая, а то ползя, пока не уцепилась за карниз наглухо запертого окна, находящегося на высоте сорока футов от мостовой. Стекло было закрашено черным. Оно поминутно содрогалось от таинственных толчков изнутри.

Стоя на карнизе, тварь некоторое время царапала по стеклу когтями, а затем резким движением вырвала весь переплет, оставив на месте окна уродливо зияющую рану. Со страшным шумом вниз полетели осколки стекла, и тварь шагнула в мансардную темноту.

Перед ней была огромная комната. С противоположного края усыпанного мусором пола поднялся огромный вязкий поток приветствий и предостережений.

Перед новоприбывшей стояли четверо ее соплеменников. Среди них она была просто карликом и сама себе казалась неуклюжей коротышкой. Все они были притянуты к стене огромными металлическими жгутами, обхватывающими их грудь, а у некоторых и конечности. Крылья каждого из них были полностью расправлены и распластаны по стене. У каждого пленника под гузном стояло ведро.

Несколько раз попробовав потянуть за металлические полосы, вновь прибывшая поняла, что сдвинуть их невозможно. Одно из прикованных к стене существ зашипело на разочарованную соплеменницу, повелительно призывая к осторожности. Они защебетали на телепатическом языке.

Свободная тварь смиренно отступила, как и было велено, и стала ждать.

Через разбитое окно снизу, с улицы, доносились слышимые в простом звуковом диапазоне крики и вопли. В нижних этажах здания раздавалось неясное гудение. Из коридора, находившегося за дверью, проникал топот бегущих ног. Через толщу дерева просачивались беспорядочные обрывки фраз:

— …внутри…

— …войти?

— …зеркала, не надо…

Тварь отодвинулась еще дальше от своих привязанных сородичей и прошла в тень на противоположной стороне комнаты, по ту сторону двери. Сложив крылья, она замерла в ожидании.

С другой стороны двери кто-то резко сдвинул засовы. Мгновение все было тихо, затем дверь распахнулась и внутрь один за другим ворвались четверо вооруженных охранников. Никто не смотрел на пойманных тварей. Двое, державшие в руках кремневые ружья, взвели курки и встали на изготовку. Двое других были переделанными. В левой руке каждый из них держал пистолет, а из правого плеча торчал короткий металлический ствол с раструбом на конце. Этот раструб был направлен назад, за спину переделанного. А сам он глядел при этом в зеркало, укрепленное на металлическом шлеме прямо перед глазами.

Двое с обычными ружьями тоже имели шлемы с зеркалами, но смотрели они не в зеркала, а прямо перед собой, в сумрак.

— Четыре мотылька, все чисто! — прокричал один из переделанных.

— Здесь никого нет… — отозвался обычный человек, всматриваясь в темноту возле разбитого окна.

Но пока он говорил, непрошеная гостья вышла из тени и распахнула свои удивительные крылья.

Оба человека, чей взгляд был устремлен вперед, замерли от ужаса, открыв рот в безмолвном крике.

— О, черт возьми, нет!.. — выдавил из себя один, а затем оба замолкли, глядя, как узоры на крыльях существа начали хаотично перемещаться.

— Какого хрена?.. — начал было один из переделанных, и его взгляд невольно скользнул вперед.

Лицо исказилось от ужаса, но стон угас, как только переделанный увидел крылья твари.

Второй переделанный несколько раз выкрикнул имена своих товарищей, но, услышав звук падающего из их рук оружия, завыл в отчаянии. Краешком глаза он мог видеть только слабую тень какого-то существа. Стоявшая перед ним тварь чувствовала его страх. Она стала подкрадываться, что-то успокаивающе нашептывая, стараясь воздействовать на его эмоции. В мозгу жертвы крутилась одна фраза: «Один стоит прямо передо мной, один стоит прямо передо мной…»

Переделанный попытался двинуться вперед, неотрывно глядя в свое зеркальце, но тварь легко переместилась в его поле зрения. То, что раньше было видимо ему лишь краем глаза, теперь превратилось в неотвязное, постоянно меняющее свое положение пятно, и человек сдался, остановил взгляд на этих бешено меняющихся крыльях; челюсть отвисла и мелко задрожала. Его рука-оружие плавно опустилась вниз.

Одним движением гибкой конечности свободная тварь захлопнула дверь. Она стояла, повернувшись лицом к четырем полностью порабощенным охранникам, и с ее нижней челюсти стекала слюна. Резкий окрик со стороны плененных сородичей отвлек ее от голодных мыслей и заставил подчиниться. Протянув руку, она повернула каждого из людей лицом к четырем привязанным мотылькам.

На короткое мгновение взгляд каждого из этих людей оторвался от крыльев и разум получил глоток свободы, но затем жуткое зрелище стремительно меняющихся узоров резко завладело умами, и это стало для них концом.

Стоящая позади охранников непрошеная гостья по очереди подтолкнула каждого из людей к прикованному пленнику, и ее сородичи жадно потянулись свободными руками, чтобы схватить свои жертвы.

Твари приступили к трапезе.

Одна из них нашарила на поясе человека ключи и оторвала их вместе с клочком одежды. Насытившись, она осторожно взяла ключ и аккуратно вставила его в скважину замка, который ее удерживал.

Пришлось сделать четыре попытки — пальцы непривычно сжимали ключ, неловко поворачивая его под косым углом, — но все же твари удалось освободиться. Она повернулась к одному из своих сокамерников и повторила медлительный процесс.

Наконец все пленники получили свободу.

Один за другим они неуклюже подходили к растерзанному окну. Постояв немного и размяв атрофированные мускулы о кирпичную стену, они широко расправляли удивительные крылья и выбрасывались наружу, улетали прочь от тошнотворно-сухого запаха, который, казалось, источали Ребра. Последней была их спасительница.

Она тяжело полетела вслед за своими товарищами: несмотря на истощение, они двигались быстрее, чем могла она. Братья ждали ее, кружа в сотне футов над землей, со все возрастающим опасением прислушиваясь к чувствам и впечатлениям, которые поднимались отовсюду.

Когда скромная освободительница наконец подлетела к ним, они немного раздались в стороны, пропуская ее вперед. Дальше они полетели вместе, обмениваясь ощущениями, сладострастно пробуя на язык воздух.

Твари устремились к северу, в сторону вокзала на Затерянной улице, хлопая крыльями, борясь с ветром, содрогаясь от звуков и энергий, исходящих из грохочущего внизу города.

И очень скоро они поняли, что везде — в каждом уголке города, на каждом полутемном мосту, в каждом пятисотлетнем особняке, в каждом бетонном складе, в каждой башне, в каждом речном доме — полно еды.

Это были джунгли с дичью, но без хищников. Это был охотничий рай.

Глава 23

Что-то не давало открыть дверь в складское помещение. Айзек тихо выругался, напирая на преграду.

Это происходило на следующий день после его успешного эксперимента с куском сыра. Когда накануне вечером Айзек добрался до квартиры Лин, он был страшно рад тому, что она оказалась дома. Лин выглядела усталой, но была счастлива не меньше, чем он. Три часа они провалялись в кровати, а потом отправились в «Часы и петух».

Это была восхитительная ночь. Все, кого Айзеку хотелось повидать, оказались в Салакусских полях, и все собрались в «Часах и петухе»; каждый заказал себе омара, бокал виски или чашку шоколада. Народу в компании прибыло, одной из новеньких была Мейбет Сандер, которую простили за то, что она выиграла конкурс на приз Шинтакоста. В благодарность она снисходительно не откликалась на едкие замечания, которые Дерхан бросала через газету, а остальные — прямо в лицо.

Лин несколько расслабилась в кругу друзей, хотя ее печаль, казалось, лишь отступила ненадолго, но не рассеялась совсем. Айзек затеял громкий спор о политике с Дерхан, которая только что украдкой передала ему последний номер «ББ». Собравшиеся спорили, ели, бросали друг в друга едой до двух часов ночи, когда Лин с Айзеком вернулись в постель и заснули, сплетясь в теплых объятиях.

За завтраком он рассказал ей о своем успехе в создании кризисной машины. Правда, она не оценила масштабов сего научного достижения, но это было простительно для скульптора. Лин видела, что Айзек возбужден больше, чем когда бы то ни было, и изо всех сил постаралась проявить надлежащий восторг. Что же касается Айзека, то ему было полезно развеяться. Он почувствовал себя тверже стоящим на земле — а совсем недавно ему казалось, будто он живет в каком-то бессмысленном сне. Пока рассказывал Лин о своем проекте, он осознал потенциальные ошибки и понял, что сможет их исправить.

Айзек и Лин нежно попрощались, пообещав друг другу больше не расставаться так надолго.

И вот теперь Айзек не мог попасть к себе в мастерскую.

— Лаб! Дэвид! Что, черт возьми, вы там творите? — орал он, вновь налегая на дверь.

Когда он в очередной раз толкнул дверь, та чуть приотворилась, и сквозь узкую щелку Айзек увидел небольшую часть залитой солнцем комнаты. И еще он смог разглядеть часть того, что мешало ему открыть дверь.

Это была рука.

Сердце Айзека екнуло.

— Святой Джаббер! — услышал он собственный крик, всем весом наваливаясь на дверь. Под таким натиском та поддалась.

У порога ничком лежал Лубламай. Айзек опустился на колено возле своего друга и в тот же миг услышал, как где-то между ног чистильщика пыхтит Искренность. Она была жутко напугана.

Айзек перевернул Лубламая и испустил вздох облегчения, почувствовав тепло его тела, услышав его дыхание.

— Очнись, Луб! — прокричал он.

Но глаза Лубламая уже были открыты. Айзек отшатнулся, увидев этот бессмысленный взгляд.

— Луб?.. — прошептал он.

На подбородке Лубламая копилась слюна, которая, стекая, оставила следы на запыленной коже. Он лежал совершенно обмякший, неподвижный. Айзек пощупал шею друга. Пульс был ровный. Лубламай делал глубокий вдох, на мгновение задерживал дыхание, а затем выдох. Ощущение было такое, будто он спал.

Айзек поводил рукой перед глазами Лубламая: никакой реакции. Он легонько хлопнул Лубламая по лицу, затем ударил дважды посильнее. Неожиданно Айзек осознал, что громко зовет Лубламая по имени.

Голова Лубламая раскачивалась вперед и назад, как мешок, набитый камнями.

Айзек почувствовал на ладони что-то вязкое. Она была измазана светлой слизью. Айзек с отвращением скривился, почувствовав слабый запах лимонной цедры и гнили. У него закружилась голова.

То, что сначала он принял за слюну Лубламая, оказалось пленкой слизи.

Ни крики, ни пощечины, ни мольбы не заставили Лубламая проснуться.

Когда Айзек наконец поднял голову и оглядел комнату, он увидел, что окно возле письменного стола Лубламая открыто, стекло разбито, а на подоконнике разбросаны щепки от деревянной рамы.

И когда Айзек бегал под своей лабораторией, бросаясь то в угол, где работал Лубламай, то в угол Дэвида, шепча бессмысленные слова утешения перепуганной Искренности, ища следы непрошеных гостей, у него возникла ужасная догадка, которую он со злостью запрятал поглубже. Вернее, попытался запрятать — но миг спустя понял, что из этого ничего не выйдет. Он застыл как вкопанный. Медленно поднял глаза и, холодея от ужаса, посмотрел вверх, на перила.

Леденящее душу спокойствие свалилось на него, как шапка снега. Он почувствовал, что ноги сами несут его к деревянной лестнице. Шагая, он повернул голову и увидел, как Искренность медленно приближается, шевеля носом, к Лубламаю, постепенно смелея, поскольку теперь она была уже не одна.

Ступень за ступенью он поднимался наверх. Айзек не почувствовал никакого удивления, его охватило лишь мрачное предчувствие, когда на каждой ступени он видел лужицы странной слюны и свежие царапины, оставленные острыми когтями. Он слышал, как его сердце стучит с кажущимся спокойствием; чудилось, что он впадает в какое-то шоковое оцепенение.

Но когда, поднявшись наверх, он увидел опрокинутую клетку с разорванными, вывернутыми наружу толстыми металлическими прутьями, когда увидел пустой кокон и вытекшую из него струйку темной жидкости, Айзек услышал свой крик ужаса и ощутил, как его одеревеневшее тело сотрясает ледяная волна дрожи. Страх захлестнул его, сомкнувшись над головой, словно нефтяное пятно на поверхности воды.

— О господи… — прошептал он дрожащими пересохшими губами. — Черт возьми… что я наделал?

Нью-кробюзонские милиционеры не любили действовать в открытую. Облаченные в темные мундиры, они появлялись по ночам, чтобы исполнить свои обязанности, например, выловить мертвецов из реки. Милицейские поезда и воздушные корабли с таинственной целью лавировали, гудели над городом.

Милиция Нью-Кробюзона и солдаты внутренних карательных войск на улицы выходили только в мундирах, в масках, полностью скрывающих лица, и в темных доспехах, вооруженные щитами и кремневыми ружьями, когда надо было охранять каких-нибудь важных персон в неблагонадежных местах или пресекать крупные волнения. Но если внутренние и внешние враги открыто посягали на городской порядок, войска Нью-Кробюзона носили свои цвета не таясь. Так было во время Пиратских войн и Бунта Сакрамунди.

В повседневной работе они опирались на собственную репутацию, а также на обширную сеть осведомителей — вознаграждение за доносы было щедрым — и на агентов в штатском. Если, к примеру, милиция устраивала внезапный рейд в кафе, там обязательно уже сидели ее люди: дородный торговец, попивающий кассис, старушка с тяжелыми сумками, конторский служащий в накрахмаленном воротничке и отполированных до блеска ботинках. Тайный агент вдруг доставал из потайных складок одежды капюшон и мигом натягивал на голову; из спрятанной на теле кобуры выскакивал огромный пистолет. Когда карманник удирал от своей кричащей жертвы, какой-нибудь детина с пышными усами (явно фальшивыми, что впоследствии будет замечено всеми, и как же они сразу не просекли?) хватал обидчика карательным ошейником и исчезал вместе с ним или в толпе, или в милицейской башне.

Впоследствии же никто из свидетелей не мог с уверенностью сказать, как выглядели эти агенты в гражданской одежде. И никто никогда больше не встречал ни конторского служащего, ни дородного торговца, ни старушку в этой части города.

Порядок держался на пронизывающем все и вся страхе.

Было четыре утра, когда проститутку и ее клиента нашли в Барсучьей топи. Двое мужчин, которые шли по темным переулкам, сунув руки в карманы и беспечно задрав головы, вдруг остановились, увидев в сумеречном свете газового фонаря очертания тел. Поведение прохожих резко изменилось. Оглядевшись вокруг, они потрусили в конец тупика.

Они обнаружили ошеломленную парочку: глаза застывшие, дыхание прерывистое, изо рта пахнет подгнившей цедрой. Штаны и трусы мужчины были спущены до щиколоток, открывая взорам его сморщенный пенис. Одежда женщины — юбка с потайной прорезью, какие часто носят проститутки, чтобы побыстрей сделать свою работу, — была нетронута. Когда новоприбывшим не удалось их разбудить, один из мужчин остался с безмолвными телами, а другой умчался в темноту. Оба натянули на головы черные капюшоны.

Некоторое время спустя подъехала черная повозка, которую тянули двое огромных переделанных с рогами и клыками, на которых блестела слюна. Невысокие тени одетых в форму агентов милиции соскользнули на землю и, не произнося ни слова, утащили бесчувственные тела в темное чрево экипажа, который тут же сорвался с места и помчался в сторону Штыря, торчавшего над центральной частью города.

Оба нашедших остались на месте. Они подождали, пока повозка не скрылась за поворотом, трясясь по булыжной мостовой. Затем тщательно осмотрели все вокруг, особое внимание уделив окнам и щелям домов и сараев, через которые пробивался свет. Довольные тем, что остались незамеченными, они сняли капюшоны и снова сунули руки в карманы. Их облик и поведение преобразились в мгновение ока: оба стали спокойно перешучиваться и болтать, как обычные горожане.

В подземельях Штыря двух пострадавших пытались привести в чувство, испробовав тычки, пощечины, окрики и увещевания. Рано утром их осмотрел милицейский научный эксперт, который написал предварительный рапорт.

Все в недоумении почесывали головы.

Отчет эксперта вместе с собранной информацией о других необычных или просто тяжких преступлениях был отправлен на самый верх Штыря, на предпоследний этаж. Донесения переправлялись очень быстро по длинным извилистым коридорам в кабинет главного секретаря. Они всегда прибывали вовремя, к половине десятого.

В двенадцать минут одиннадцатого в пещеристом ангаре для милицейских вагончиков, занимавшем целый этаж на самом верху Штыря, властно загремел громкоговоритель. Молодой дежурный сержант находился на другом конце комнаты, бдительно следя за десятками вагончиков, разбросанных по воздушным рельсам, которые петляли и скрещивались под высоким потолком. Такое хитросплетение рельсов позволяло вагончикам, не мешая друг другу, маневрировать и отстаиваться на той или иной из семи воздушных линий, которые расходились радиально, через огромные отверстия, расположенные на равных расстояниях по периметру внешней стены. Рельсы уводили вдаль, над распростертым внизу необъятным ликом Нью-Кробюзона.

Со своего места сержанту было видно, как воздушный рельс входит в милицейскую башню Шек, расположенную в миле на юго-запад, и выходит с противоположной стороны. Он видел, как вагончик отделяется от башни, летит над беспорядочно разбросанными крышами домов, приблизительно на уровне его глаз, и уносится в сторону реки Вар, которая, извиваясь, уходила к югу.

Поскольку грохот наверху не прекращался, сержант бросился к переговорному устройству. Меховой тулуп на нем распахнулся. Даже летом здесь, высоко над городом, в открытом помещении, царил холод. Сержант сорвал с кронштейна медный раструб и гаркнул:

— Слушаю, главный секретарь!

До него донесся едва слышный, искаженный многочисленными изгибами металлических труб голос:

— Немедленно приготовьте мой транспорт. Я еду на Страк.

Дверь, ведущая в палату Лемквиста, кабинет мэра в парламенте, была огромной, окованной железными полосами. Перед ней постоянно дежурили двое милиционеров, однако им было отказано в одной из самых распространенных привилегий, которыми пользуются дежурные в коридорах власти: никакие сплетни, никакие секреты, никакие звуки не достигали их ушей сквозь массивные дверные створки.

Сама комната, открывавшаяся за металлической решеткой входной двери, была неимоверно высокой, со стенами, облицованными темными деревянными панелями такого изумительного качества, что казались почти черными. Стены были увешаны портретами предыдущих мэров, ряд которых начинался в тридцати футах ниже потолка и, постепенно снижаясь по спирали, заканчивался в шести футах от пола. Необъятных размеров окно выходило прямо на вокзал на Затерянной улице и на Штырь, а в нишах по всему периметру комнаты были спрятаны разнообразные громкоговорители, вычислительные машины и телескопические перископы, застывшие в непонятных положениях, отчего казались опасными.

Бентам Рудгуттер с чрезвычайно внушительным видом восседал за своим рабочим столом. Никто из увидевших его в этом кабинете не мог отрицать, что он излучал невероятную уверенность в своей абсолютной власти. Здесь он был центром притяжения. И знал это непоколебимо; знали это и его посетители. Высокий рост и тучность мэра несомненно усиливали это впечатление, придавая Рудгуттеру внушительности.

Напротив него сидел, как всегда замотанный в толстый шарф, его визирь Монтджон Рескью. Он что-то объяснял, склонившись над документом, который оба внимательно изучали.

— Два дня, — сказал Рескью ровным, бесцветным голосом.

— И что же? — спросил Рудгуттер, поглаживая белоснежную козлиную бородку.

— Стачка растет. Пока убытки невелики, но у нас есть сведения, что водяные забастовщики планируют через два дня парализовать всю реку. Они собираются работать всю ночь. Чуть к востоку от Ячменного моста выроют воздушную траншею через всю реку, на всю ее глубину. Им придется укреплять ее, непрерывно чиня стены из воды, чтобы не обрушились, но у них достаточно народу, чтобы делать это посменно. Нет корабля, способного одолеть эту пропасть, мэр. Они совершенно отрежут Нью-Кробюзон от речных торговых путей в обоих направлениях.

Рудгуттер задумался, поджав губы.

— Мы не можем этого допустить, — рассудительно заметил он. — А как насчет докеров-людей?

— Об этом я хотел сказать во вторую очередь, мэр, — продолжал Рескью. — Новости не слишком веселые. Похоже, их враждебность по отношению к водяным постепенно тает. Среди них непрерывно растет число тех, кто, кажется, готов присоединиться к стачке.

— О нет, нет, нет, — произнес Рудгуттер, мотая головой, словно учитель, поправляющий ученика.

— Да. Наши агенты, очевидно, сильнее в лагере людей, нежели в лагере ксениев, а в основной массе пока существуют разногласия, там еще не пришли к единому мнению по поводу стачки, но, похоже, между забастовщиками и им подобными происходят совещания, если хотите — тайные собрания заговорщиков.

Рудгуттер растопырил толстые пальцы и пристально вгляделся в зернистую поверхность стола между ними.

— Там есть кто-нибудь из твоих? — спокойно спросил он.

Рескью затеребил шарф.

— Есть один среди людей, — ответил он. — Трудно оставаться незамеченным среди водяных, которые в воде обычно не носят одежды.

Рудгуттер кивнул.

После этого оба в задумчивости замолчали.

— Мы пробовали действовать изнутри, — наконец произнес Рудгуттер. — Это самая серьезная забастовка, какая угрожала городу за… более чем за сто лет. Мне ужасно не хотелось бы этого делать, однако, кажется, придется дать им урок…

Рескью мрачно кивнул.

Заворчал громкоговоритель, на столе мэра что-то глухо бухнуло. Мэр поднял брови и открыл заглушку.

— Давиния? — Одним словом он дал понять секретарше, что удивлен ее вмешательству в разговор, однако его доверие к ней столь велико, что он убежден: есть причина для нарушения строгой инструкции, и эту причину она должна сейчас же открыть.

— Отлично! — смягчился мэр, выслушав объяснения. — Конечно, конечно. — Он заткнул трубу и посмотрел на Рескью. — Как кстати, — сказал он. — Это главный секретарь.

Массивная дверь распахнулась быстро и бесшумно, и в кабинет, приветственно кивнув, вошла главный секретарь.

— Элиза, — сказал Рудгуттер. — Прошу, присоединяйся.

Он указал на кресло рядом с Рескью.

Элиза Стем-Фулькер подошла к столу. Вряд ли можно было определить ее возраст. Лицо ее было гладким, как у тридцатилетней. Тем не менее волосы были совершенно седыми, лишь пробивающиеся кое-где темные пряди говорили о том, что когда-то вся шевелюра была другого цвета. На ней был очень умело сшитый деловой костюм, цвет которого явно подчеркивал его принадлежность к милицейской униформе. Элиза не спеша затягивалась дымом ароматного табака из глиняной трубки с чубуком не короче полутора футов.

— Мэр. Помощник мэра. — Усевшись, она вынула из-под мышки папку. — Простите, что вторгаюсь без доклада, мэр Рудгуттер, но мне кажется, вам надо увидеть это немедленно. И вам тоже, Рескью. Я рада, что вы здесь. Похоже, мы стоим на пороге… какого-то кризиса.

— Мы как раз говорили об этом, Элиза, — сказал мэр. — Ведь вы о забастовке докеров?

Стем-Фулькер взглянула на него и достала из папки какие-то документы.

— Нет, господин мэр. Я говорю о совершенно другом. — Голос ее звучал отчетливо и жестко.

Она бросила на стол милицейский доклад. Рудгуттер положил его между собой и Рескью, и оба склонились, читая. Через минуту Рудгуттер поднял глаза.

— Двое людей в коматозном состоянии. Странные обстоятельства. Полагаю, вы собираетесь сообщить мне что-то еще?

Стем-Фулькер протянула еще одну бумагу. И снова Рудгуттер и Рескью вместе принялись за чтение. На сей раз их реакция не заставила себя ждать. Рескью присвистнул и принялся жевать щеку изнутри — он всегда так делал, сосредоточиваясь. У Рудгуттера вырвался негромкий вздох понимания.

Стем-Фулькер бесстрастно наблюдала за ними.

— Очевидно, наш агент в организации Попурри не знает, что происходит. Она совершенно сбита с толку. Однако обрывки разговора, которые она записала… видите? «Они вышли наружу…»? Думаю, мы все понимаем, что это означает.

Рудгуттер и Рескью молча перечитывали сообщение.

— Я принесла научный доклад, который мы поручили сделать в самом начале проекта «Мотылек», насчет выполнимости задачи. — Речь Стем-Фулькер была быстрой и ровной, без эмоций. Она положила доклад на стол. — Я хотела бы привлечь ваше внимание к нескольким особенно важным фразам.

Рудгуттер открыл папку. Некоторые слова и предложения в отчете были обведены красным. Мэр быстро пробежал их глазами: «…крайняя опасность… в случае бегства… нет природных врагов… на грани катастрофы… размножаются…»

Глава 24

Мэр Рудгуттер снова вынул из трубы заглушку:

— Давиния, отмени все мои мероприятия на сегодня. Нет, на два дня. Если понадобится, принеси извинения. Меня не беспокоить, разве что взорвется вокзал на Затерянной улице, ну, или случится еще что-нибудь такого же масштаба. Ясно?

Он воткнул заглушку и зло уставился на Стем-Фулькер и Рескью:

— Черт! Мать-перемать! Джаббер! Что затеял этот ублюдок Попурри? Какую ведет игру? И он еще считается профессионалом!

Стем-Фулькер кивнула:

— Это всплыло, когда мы организовывали транспортировку товара. Заглянули в его досье — должна заметить, он работал против нас — и обнаружили, что обеспечить безопасность он способен не хуже нашего. Он не дурак.

— Нам известно, кто это сделал? — спросил Рескью.

Стем-Фулькер пожала плечами:

— Возможно, конкуренты — Франсина, Джудикс, еще кто-нибудь… Если это правильная догадка, то они отхватили кусок, который в горло не пролезет…

— К делу! — властно перебил ее Рудгуттер.

Стем-Фулькер и Рескью, повернувшись к нему, ждали. Он сцепил пальцы рук, утвердил локти на столе и закрыл глаза. До того сосредоточился — казалось, еще чуть-чуть, и лицо пойдет трещинами от напряжения.

— К делу, — повторил он и закрыл глаза. — В первую очередь надо убедиться, что ситуация именно такова, какой мы ее себе представляем. Пускай все кажется очевидным, но нам нужна стопроцентная уверенность. Во-вторых, надо разработать что-то вроде плана: как взять ситуацию под контроль, чтобы получилось быстро и без шума. Что касается первой задачи, то всем нам понятно: нельзя полагаться на человеческую милицию или на переделанных, ксении тоже непригодны. У нас общий базовый психотип, мы все — потенциальная пища. Надеюсь, вы помните наши первые тесты «нападение-самозащита»? — Рескью и Стем-Фулькер поспешно кивнули. — Вот и отлично. Зомби исключать не будем, но это вам не Кромлех — нет у нас технологии, чтобы производить зомби в нужном количестве и должного качества. Так вот, мне кажется, что и первую задачу нельзя решить, полагаясь лишь на обычную нашу разведку. Сейчас необходимо получить доступ к информации особого рода. По этим двум причинам мы вынуждены обратиться к силам, более приспособленным к ситуациям вроде той, в которую попали мы. В данном случае требуется модель психики, отличающаяся от нашей. Мне представляется, таких сил всего две, то есть выбор небогат.

Он умолк, ощупал глазами Стем-Фулькер и Рескью. Ждал возражений, но не дождался.

— Так вы согласны? — тихо спросил он.

— Речь идет о после́? — спросила Стем-Фулькер. — И о ком еще?.. Вы не Ткача имеете в виду? — обеспокоенно сощурила она глаза.

— Ну, надеюсь, без него мы обойдемся, — успокаивающе проговорил Рудгуттер. — Но вы совершенно правы: именно этих… гм… потенциальных союзников я и подразумевал. И именно в таком порядке.

— Согласна, — поспешно сказала Стем-Фулькер. — Если в таком порядке — согласна. Ткач… О Джаббер! Давайте поговорим с послом.

— Монтджон? — повернулся к помощнику Рудгуттер.

Рескью, задумчиво поглаживая шарф, медленно кивнул.

— Посол, — тихо произнес он. — Надеюсь, до Ткача не дойдет.

— Мы тоже на это надеемся, помощник, — кивнул Рудгуттер.

На территории вокзала, занимая четыре этажа — с одиннадцатого по четырнадцатый — крыла, носящего название Мандрагора, над одним из самых непопулярных торговых пассажей, где продавали лежалые ткани и иноземные батики, за рядом давно опустевших башенок располагалась дипломатическая зона.

Большинство посольств разместилось в других районах Нью-Кробюзона, заняв вычурно украшенные особняки в Ближних стоках, или Восточном Гидде, или на Плитняковом холме, но и здесь их было достаточно, чтобы арендовать целые этажи и давать им соответствующие названия. Крыло Мандрагора существовало почти на полном самообеспечении: типичный бетонный прямоугольник, ограничивающий центральное пространство; на дне — запущенный сад, с деревьями и экзотическими лесными цветами. По дорожкам носились дети, они играли в этом крытом парке, пока родители ходили по магазинам, путешествовали или работали. Стены вздымались в циклопическую высь, откуда заросли казались мхом на дне колодца. В верхних этажах от коридоров отходили анфилады комнат, большинство из них когда-то служили министерскими кабинетами, потом каждая побывала конторой той или иной мелкой фирмы, потом комнаты много лет пустовали, но наконец пришли уборщики, удалили гниль и плесень, и вселились послы. Произошло это чуть больше двух столетий назад, когда правительства земель Рохаги вняли голосу здравого смысла — дипломатия куда предпочтительнее войны.

В Нью-Кробюзоне посольства существовали гораздо дольше, но после того, как Сурошская бойня положила конец так называемым Пиратским войнам, или Медленной войне, или Фальшивой войне, множество стран и городов-государств согласились начать переговоры, а число вопросов, требующих дипломатического решения, росло как лавина. Со всего континента и из-за его пределов прибывали эмиссары. Безлюдные этажи крыла Мандрагора вмиг переполнились народом, и старым консульствам пришлось перебраться в другие помещения.

Режим охраны был крайне строг — даже для того, чтобы покинуть какой-нибудь лифт, лестницу или этаж зоны, необходимо было пройти систему контроля. В коридорах было холодно и сыро и стоял монотонный полумрак — лишь кое-где чернеет дверной проем или горит слабая газовая лампа.

Рудгуттер, Рескью и Стем-Фулькер шагали по этим пустым коридорам двенадцатого этажа. Их сопровождал жилистый коротышка в толстых очках, он семенил сзади, нес тяжелый чемодан.

— Элиза, Монтджон, — познакомил по пути мэр Рудгуттер, — это брат Санчем Вансетти, один из лучших наших карсистов.

Рескью и Стем-Фулькер обернулись на ходу, однако Вансетти, если и заметил их приветственные кивки, не подал виду.

В дипломатической зоне была занята далеко не каждая комната, но бронзовая табличка на иной двери объявляла находящееся за ней помещение суверенной территорией того или иного государства — Теша, Хадона или Чарчельтиста. И за дверью располагались огромные, в несколько этажей, апартаменты — автономные башни-дома. Некоторые из этих «суверенных территорий» находились в тысячах миль от своих столиц. Отдельные помещения пустовали. По традициям Теша, например, посол жил в Нью-Кробюзоне, не имея даже официального посольского статуса, а дела вел через переписку. Рудгуттер ни разу с тешским представителем не встречался. Иные послы разъехались по домам — кого-то перестали финансировать, чья-то миссия исчерпала себя. Но в основном здесь проворачивались весьма и весьма серьезные дела.

Несколько лет назад апартаменты, вмещавшие посольства Миршока и Вадонка, расширились — выросли масштабы делопроизводства, появились новые коммерческие связи, все это потребовало дополнительных площадей. Теперь пристроенные кабинеты выпячивались из стен одиннадцатого этажа уродливыми опухолями, опасно нависая над садом.

Мэр и его спутники прошли мимо двери с табличкой «Крейское содружество Салкрикалтора». Стены, пол, потолок содрогались и вибрировали — поблизости работали огромные механизмы. Паровые насосы ежедневно часами качали свежий рассол из лежащего в нескольких милях Железного залива для нужд крейского посла, а отработанную воду сливали в ближайшую реку.

Коридор и сам был не прост. Если смотреть под одним углом, он казался слишком длинным, в другом ракурсе — чересчур короток. Тут и там от него отходили недлинные проходы, они вели в другие, меньшие посольства, в складские помещения или к заколоченным досками окнам. В конце основного коридора, за крейским посольством, Рудгуттер свернул в одно из этих ответвлений. Вскоре оно расширилось, изогнулось, потолок резко снизился — наверху было несколько лестниц, — и коридор закончился у неприметной и никак не обозначенной дверки.

Рудгуттер кинул взгляд назад, убедился, что за ним и спутниками никто не следит. Видимость была плохая, но в ее пределах — ни души.

Вансетти уже доставал из карманов разноцветные пастельные мелки. Из особого кармашка вынул нечто похожее на часы-луковицу, открыл: «циферблат» поделен на множество мудреных секций, стрелок разной длины аж семь.

— Приходится учитывать переменные, мэр, — бормотал Вансетти, снимая с прибора загадочные показания. Ни на Рудгуттера, ни на других он в этот момент не смотрел и вообще, казалось, говорил сам с собой. — Прогноз на сегодня препаршивый… В эфире движется фронт высокого давления… Может пригнать откуда-нибудь из Бездны, через нуль-пространство, силовые бури… Для пограничных областей тоже прогноз не ахти… Гм… — Вансетти принялся вычислять, покрывая цифрами страницу в блокноте. — Все верно! — буркнул он и мрачно покосился на трех администраторов.

Карсист снова принялся писать в блокноте, но уже не цифры черкал, а выводил на толстой бумаге причудливые стилизованные символы. Когда закончил, вырвал листки. Три раздал Рудгуттеру, Стем-Фулькер и Рескью, четвертый оставил себе.

— Положите на грудь, у сердца, — лаконично велел он и свою бумажку сунул за пазуху — символом от себя. Затем открыл потрепанный чемодан и вынул несколько толстеньких керамических диодов. Встал в центре группы и выдал по диоду каждому спутнику. — В левую руку, и не вздумайте уронить! — После чего туго обмотал троицу медной проволокой, а концы ее присоединил к извлеченному из чемодана портативному механическому мотору. Вновь считал показания «луковицы», покрутил ручки настройки мотора. — Ну а теперь держитесь. — Он потянул рычаг запуска механизма.

По проводам между диодами разбежалось цветное сияние разряда. Все четверо оказались в тесном треугольнике тока. У всех поднялись дыбом волосы. Рудгуттер тихо выругался.

— Проработает с полчаса, — сообщил Вансетти. — Так что не стоит мешкать.

Рудгуттер протянул правую руку и отворил дверь. Все четверо так треугольником и зашаркали к ней, не отрываясь друг от друга. Кое-как протиснулись в проем. Стем-Фулькер захлопнула дверь.

В помещении царил мрак, светился только принесенный провод. Вансетти повесил на шею мотор и зажег свечу. В ее слабеньком свете они обнаружили, что комната имеет размеры двенадцать на десять, что в ней нет ничего, кроме старого стола посередке, стула у стены напротив входа, тихо гудящего бойлера у двери да еще пыли и застоялого воздуха. Ни полок, ни окон.

Вансетти достал из чемодана необычную на вид портативную машинку. Витки проволоки, блестящие металлические поверхности, регулировочные ручки из разноцветного стекла — все мудреное, все сделано с любовью. Для чего предназначено — можно лишь догадываться. Вансетти на миг высунулся из треугольника и воткнул впускной клапан в разъем бойлера, передвинул рычажок наверху машинки. Та загудела, замигала лампочками.

— Давным-давно, еще до того, как я выбрал себе эту профессию, в таких случаях без живых подношений не обходилось, — говорил он, доставая из ниши в донышке аппарата смотанный в тугие кольца провод. — Но мы же не дикари, верно? С нами наука. Эта чудная малышка, — гордо похлопал он по машине, — не что иное, как усилитель-трансформатор. Увеличивает выходную мощность мотора с коэффициентом двести, даже двести десять, и преобразует в форму эфирной энергии. Каковая отводится по проводу… — Вансетти бросил размотанную проволоку в угол комнатушки, за стол. — Что нам и требуется! Жертвоприношение без жертв!

Гордо ухмыляясь, он хлопотал над шкалами и рукоятками усилителя-трансформатора, кропотливо поправлял-подкручивал.

— Больше ни к чему учить дурацкие языки, — бормотал он при этом. — Вызов духов берет на себя автоматика. Вы хоть понимаете, что нам уже не нужно отправляться к черту на кулички? — вдруг повысил он голос. — Незачем спускаться в адову бездну, незачем шутки шутить с энергиями, способными обеспечить нам трансплантропийный скачок. Мы теперь всего лишь заглядываем в крошечное оконце, мы разрешаем жителю преисподней прийти к нам в гости. Но размерность пространства этой комнаты какое-то время будет чертовски нестабильной, так что не вздумайте вылезти за линию защиты. Ясно?

Пальцы Вансетти забегали по машинке. Две-три минуты ничего особого не происходило, лишь давала себя знать духота, да гудел бойлер, да постукивало-попискивало устройство в руках Вансетти. И нетерпеливо притоптывал Рудгуттер.

Вдруг в комнатке стало заметно жарче.

И пошла глубокая инфразвуковая дрожь.

Проявился слабейший красновато-коричневый свет и маслянистый дым. Пошел звук — сначала глухой, потом резкий.

У каждого возникло неприятное ощущение, будто его что-то куда-то тянет, и все поверхности заиграли красными мраморными бликами, и оттенки постоянно менялись, будто свет проходил через кровавую воду.

Наверху что-то дрожало. Рудгуттер запрокинул голову, всматриваясь в воздух, который теперь казался свернувшимся и пересохшим. За столом появился дородный мужчина в щегольском темном костюме. Он медленно наклонился вперед, опустил локти на бумаги, которыми вдруг оказался покрыт стол. Мужчина ждал. Вансетти глянул через плечо Рескью и ткнул в сторону призрака большим пальцем.

— Его потустороннее сиятельство, — заявил он. — Посол ада.

— Мэр Рудгуттер, — приятным низким голосом проговорил демон. — Рад снова видеть вас. А меня, видите, текучка замучила, совсем закопался в бумагах.

Люди обеспокоенно поглядели вверх.

У посла было весьма необычное эхо — через полсекунды каждое его слово повторялось ужасающим воплем истязаемого. Крики были негромки, как будто едва достигали этой комнаты, пролетев многие мили, отделявшие ее от ада.

— Чем могу быть полезен? — продолжал демон.

— Чем могу быть полезен? — повторил жалобный до чудовищности вой.

— По-прежнему интересуетесь, придется ли примкнуть к нам, когда для вас все кончится? — тронула улыбка посольские губы.

Рудгуттер улыбнулся в ответ и помотал головой.

— Посол, вы же знаете мою точку зрения, — спокойно ответил он. — Вам не удастся затащить меня к себе. И вызвать у меня экзистенциальный страх вы тоже не способны. — Мэр вежливо рассмеялся, и посол добродушно вторил ему. Не промолчало и душераздирающее эхо. — Моя душа, если она существует, — это моя собственность. И не вам ее карать или миловать. Вселенная куда капризнее, чем… Я уже спрашивал: что, по вашему мнению, происходит с демонами, когда они умирают? А ведь вы смертны, нам обоим это известно.

Посол картинно сложил руки на груди:

— Ах, мэр Рудгуттер, вы такой модернист! Не буду с вами спорить. Попрошу лишь не забывать, что мое предложение остается в силе.

Рудгуттер раздраженно отмахнулся обеими руками, но тут же спохватился — надо сохранять спокойствие. Не вздрагивать от жалобных воплей из преисподней, не раздражаться по пустякам. И не проявлять нервозности, когда вдруг у тебя на виду силуэт посла за столом исчезает, а через крошечную долю секунды там появляется другой.

Это Рудгуттер видел и раньше — когда моргал. В тот самый миг, когда глаза закрыты, комната и ее хозяин могут принять какую угодно форму. Он то оказывался в дощатом ящике, то в клетке из чугунных брусьев, извивающихся по-змеиному, то в окружении силовых линий немыслимого поля, то среди неровных, колышущихся стен огня. И все это он видел сквозь смеженные веки. А на месте посла мелькало чудовище — на мэра таращилась, вывалив язык, тварь с башкой гиены, с клыкастыми грудями, с копытами и клешнями.

Духота в помещении вынуждала моргать. Рудгуттер никак не комментировал краткие видения. К послу он обращался уважительно и осторожно. Видимо, и демон считал целесообразным платить той же монетой.

— Посол, меня к вам привели две причины. Одна из них — желание передать вашему господину, его дьявольскому величеству царю ада, почтительное приветствие от ничтожнейших граждан Нью-Кробюзона.

Посол признательно кивнул.

— Вторая причина — мы хотим попросить у вас совета.

— Мы всегда рады помочь соседям, мэр Рудгуттер. Особенно тем соседям, которые наладили добрые отношения с его величеством. — Посол рассеянно почесал подбородок — он ждал продолжения.

— Двадцать минут, — прошептал на ухо Рудгуттеру Вансетти.

Мэр сложил ладони как для молитвы и задумчиво посмотрел на посла. Он чувствовал легкие порывы силы.

— Видите ли, посол, у нас появилась небольшая проблема. Есть причина полагать, что… гм… Назовем это утратой имущества при неясных обстоятельствах. И нам бы очень хотелось эти обстоятельства прояснить и вернуть пропажу. Можем ли мы просить вас о помощи такого рода?

— Что конкретно вы имеете в виду, мэр Рудгуттер? Истинные ответы? — спросил посол. — На обычных условиях?

— Истинные ответы… и, возможно, нечто сверх того. Посмотрим.

— Плата авансом или позже?

— Посол, — вежливо проговорил Рудгуттер, — вам изменяет память. У меня кредит — еще два вопроса.

Посол несколько секунд не сводил с него взгляда, а затем рассмеялся:

— Вы верны себе, мэр Рудгуттер. Приношу глубочайшие извинения. Продолжайте.

— Скажите, посол: не имеют ли силы в данный момент какие-нибудь особые правила? — с подчеркнутой серьезностью спросил Рудгуттер.

Демон отрицательно покачал головой (огромный язык гиены скользнул из угла пасти в противоположный) и улыбнулся.

— Мэр Рудгуттер, сейчас меллуарий, — объяснил он. — В меллуарии обычные правила. Семь слов, задом наперед.

Рудгуттер кивнул. Так, теперь хорошенько сосредоточиться, не напутать с этими дурацкими словами.

«Детские игры, — подумал он. — Черт бы вас, чертей, побрал».

А потом он спокойно и четко проговорил, твердо глядя в посольские зрачки:

— Ущерб, нами понесенный, оцениваем мы правильно?

— Да, — тотчас ответил демон.

Рудгуттер обернулся, многозначительно посмотрел на Стем-Фулькер и Рескью. Они кивнули. Лица у обоих были хмурые, напряженные.

Мэр снова повернулся к послу-демону. Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

— Хотите задать последний вопрос? — улыбнулся адский представитель.

— Пожалуй, нет. В следующий раз. У меня есть предложение.

— Я весь внимание.

— Вы знаете повадки сбежавших существ. И вы можете понять нашу озабоченность, наше желание как можно быстрее восстановить статус-кво.

Посол кивнул.

— Вы также понимаете, что своими силами мы вряд ли справимся, тем более что времени в обрез. Нельзя ли нанять… ваши войска, изловить беглецов с их помощью?

— Нет, — кратко ответил посол.

Рудгуттер растерянно заморгал.

— Все наши войска сейчас задействованы. — Демон бесстрастно глядел на Рудгуттера.

Мэр призадумался — может, адский посол цену набивает? Но в такой вот манере он еще ни разу не торговался. Рудгуттер очистил сознание от мыслей, закрыл глаза, но тут же резко раскрыл — чудище, увиденное сквозь веки, было страшнее всех прежних.

«Ладно, — подумал он зло. — Новая попытка…»

— Я даже мог бы согласиться на…

— Мэр Рудгуттер, вы не понимаете, — перебил посол. Голос был ровным, но в нем сквозило раздражение. — Мне безразлично, сколько единиц товара вы можете предложить и в каком состоянии этот товар. Выполнить ваш заказ мы не возьмемся. Вопрос снят.

Потом была долгая пауза. Рудгуттер изумленно таращился на демона. Только сейчас он начал понимать, что произошло. В лучах кровавого света он увидел, как посол выдвинул ящик и достал из него стопку листов.

— Итак, мэр Рудгуттер, — промолвил он как ни в чем не бывало, — если мы с вами закончили, то я бы хотел вернуться к своим делам.

Рудгуттер дождался, когда утихнет страшный и жалкий отзвук: «…к своим делам…»

— Да-да, посол, — кивнул он. — Извините, что отнял время. Надеюсь, мы вскоре еще побеседуем.

Посол склонил голову в вежливом прощании, достал из потайного кармана авторучку и принялся писать. Вансетти за спиной у Рудгуттера крутил регуляторы и жал на кнопки. Вскоре деревянный пол задрожал, словно началось землетрясение. Вокруг плотной кучки людей рос гул, тревожил их крошечное энергетическое поле. Вибрировал дрянной воздух, и эта дрожь передавалась телам. Посол раздулся, раскололся и вмиг исчез, точно гелиотип в огне. Текучий карминовый свет вскипел и испарился, разбежался по тысячам трещин в пыльных стенах кабинета. Снова вокруг пришельцев сомкнулась тьма — как в могиле. Замерцала и погасла принесенная Вансетти свечечка.

Вансетти, Рудгуттер, Стем-Фулькер и Рескью покинули комнату, позаботившись о том, чтобы это произошло без свидетелей. Какая восхитительная прохлада встретила их снаружи! Добрую минуту они стирали с лиц пот, приводили в порядок одежду, растрепанную ветрами чуждых измерений. Подавленный, растерянный Рудгуттер непонимающе качал головой. Помощники, приведя себя в порядок, повернулись к нему.

— За эти два года я встречался с послом не один десяток раз, — сказал Рудгуттер. — И никогда прежде он так себя не вел. Духота, чтоб ее, — добавил он, протирая глаза.

Четверка двинулась обратно по маленькому коридору, свернула в большой и добралась до лифта.

— Так — это как? — спросила Стем-Фулькер. — Я его во второй раз вижу — не успела привыкнуть.

Рудгуттер шагал, задумчиво теребя нижнюю губу и бороду. У него были очень красные глаза. Несколько секунд он не отвечал Стем-Фулькер.

— Итак, мы теперь имеем два вопроса: один — из области демонологии, второй — из области неотложных практических мер, — снова взял Рудгуттер спокойный и твердый тон, требующий от подчиненных предельного внимания.

Вансетти шустро топал впереди — он свою задачу выполнил.

— Первый вопрос требует изучения адских созданий, их психологии, мотиваций и тому подобного. Эхо все слышали? Подозреваю, он это специально устроил, чтобы меня припугнуть. Представляете, какое огромное расстояние должны были преодолеть звуки? Я знаю, — быстро добавил он, выставив перед грудью ладони, — это не в буквальном смысле слова звуки, и расстояние не в буквальном смысле слова расстояние. Речь идет об экстрапланарных аналогах, но ведь для большинства аналогов действуют одни и те же законы, разве что слегка измененные. Так вот, если задуматься о том, как велико расстояние от преисподней до той комнаты, то не могут не возникнуть некоторые сомнения… Как ни крути, а без значительного промежутка не обошлось бы. Я полагаю, сначала произносилось так называемое эхо, а красивые слова, которые мы слышали из уст посла, — это и были отзвуки, искаженные отголоски.

Стем-Фулькер и Рескью промолчали, вспомнив тот маниакально-страдальческий глас, ту бессвязную болтовню, что казалась пародией на дьявольски отточенную посольскую речь. Допустить, что в жалких попугайских стенаниях больше правды, чем в спокойных и взвешенных словах демона? Ну уж…

— Я вот подумал: а может, мы ошибочно считаем, что у них иной психотип? Может, они для нас и не загадка вовсе? Может, они и думают как мы? Если это так, и если по эху можно судить о состоянии демонического ума… Вам не показалось, что в конце разговора, когда я предложил сделку, посол испугался? То-то и оно. Вот почему он отказался нам помочь. Потому что демоны боятся тех, на кого мы охотимся.

Рудгуттер повернулся к помощникам. Несколько секунд трое стояли и смотрели друг на друга. Стем-Фулькер переменилась в лице, но в следующий миг взяла себя в руки. Рескью был бесстрастен как изваяние, разве что чуть сильнее, чем обычно, теребил шарф. Рудгуттер кивал своим мыслям.

— Итак, — резким хлопком в ладоши прервал паузу мэр, — остается Ткач.

Глава 25

В ту сырую, глухую ночь, после того как недолгий, но сильный дождь окатил город грязной водой, распахнулась дверь складского здания. На улице снаружи — ни души. Несколько минут стояла тишина, разве что ночные птицы и летучие мыши подавали признаки жизни. Да мерцал свет газовых светильников.

Дергаясь и вихляя, конструкция покатила в густую мглу. Ее клапаны и поршни были обмотаны клочками простыней, только эти лохмотья и глушили работу мотора. Она кое-как вписывалась в повороты, а на прямых участках достигала максимальной скорости, какую только могла позволить ветхая резина колес. Штуковина эта тряско пронеслась по задворкам, миновав спящих пьяниц, которым что дождь, что пекло — все едино.

На мятом металлическом корпусе загадочно бликовал желтый свет газовых ламп. Конструкция рисково пронеслась под воздушными рельсами. Разбросанные там и сям поверху мазки перистых облаков маскировали парящие в небе суда. Точно лозоискатель в поисках воды, конструкция устремилась к Вару, реке, чьи прихотливые изгибы пересекали две трети города.

Она проехала по Отвесному мосту и на несколько часов скрылась в южной части города. А когда по темному небу начали разливаться краски зари, прикатила обратно на Барсучью топь. Машина въехала и заперла дверь. А чуть позже вернулся Айзек, этой ночью он носился по Нью-Кробюзону в поисках Дэвида, Лин и Ягарека. И Лемюэля Пиджина, да и всех остальных, кто мог ему помочь.

Лежанку для Лубламая Айзек соорудил из двух стульев. Войдя в здание, Айзек двинулся прямиком к своему неподвижному другу и зашептал ему добрые, обнадеживающие слова, но никаких перемен не добился. Лубламай не спал и не бодрствовал. Глаза были открыты, они бессмысленно смотрели в потолок.

А вскоре в лабораторию влетел запыхавшийся от бега Дэвид. Придя в одну из своих тайных квартир, он там обнаружил бумажку с торопливыми каракулями — Айзек по всему Нью-Кробюзону разослал для него письма с просьбой срочно прийти.

Как и Айзек, Дэвид сидел в молчании и глядел на потерявшего рассудок товарища.

— Просто в голове не укладывается, что я это допустил, — оцепенело произнес он.

— А, черт! Дэвид, ты что, думаешь, мне легко? Думаешь, я себя ни в чем не упрекаю? Это же я проклятую тварь выпустил…

— Оба мы хороши, — оборвал Дэвид. — Эх, знать бы, где упасть…

Наступила долгая пауза.

— Ты врача нашел? — спросил Дэвид.

— Первым же делом. Это Форгит, через улицу живет, я уже имел с ним дело. Я слегка обмыл Луба, убрал с лица грязь… Не всю, правда. От Форгита проку мало, в его практике не было похожих случаев. Он натащил приборов, снял какие-то дурацкие показания, а в сухом остатке — медицина бессильна. «Держите в тепле, кормите, а если не поможет, перенесите на холод и пищи не давайте». Я могу связаться со знакомыми из университета, чтобы взглянули на Луба, но надежды — кот наплакал.

— Что же эта сволочь с ним сделала?

— Да много чего, Дэвид. Неужели сам не видишь? Зачем дурацкие вопросы задавать?

Снаружи осторожно постучали в битое окно. Айзек с Дэвидом обернулись. В оконный проем робко просовывал уродливую голову Чай-для-Двоих.

— Вот гадство! — раздраженно сказал Айзек. — Чай-для-Двоих, ты немножко не вовремя. Зайди как-нибудь в другой раз, поболтаем.

— Да я просто так заглянул, босс, — заговорил робким голосом, совсем не похожим на его обычное цветистое верещание, вирм. — Узнать, как у Лублуба дела.

— Что? — резко проговорил Айзек, вставая. — А ты тут при чем?

Чай-для-Двоих отшатнулся, сжался и заныл:

— Я тут ни при чем, хозяин. Моей вины нет… Просто хотел узнать, может, полегчало ему… Такая здоровенная гадина лицо сожрала, это ж не шутки.

— Чай-для-Двоих, так ты что, был тут при этом?

Вирм кивнул уныло и чуть продвинулся вперед, закачался, восстанавливая равновесие, на подоконнике.

— Ну-ну… мы не сердимся на тебя, успокойся. Только хотим узнать, что ты видел.

Чай-для-Двоих всхлипнул и жалко замотал головой. Он куксился как ребенок, кривил лицо. Наконец исторг целый поток слов.

— Тварища эта спускается по лестнице, хлопает большущими, страшнющими крыльями и мотает башкой, и щелкает зубищами, и… и… У нее такие когтищи, и такой здоровенный вонючий язычище… Господин Лублуб как раз смотрелся в зеркало, а тут поворачивается, видит эту зверюгу и… обалдевает… Я смотрю… У меня что-то с головой… А когда очухался, вижу… тварь засунула язык… прямо в рот господину Лублубу, и буль-буль, звуки такие у меня в голове. И я… душа в пятки, ничего не мог сделать, честное слово, перепугался до смерти…

Чай-для-Двоих заплакал как двухлетний, по лицу потекли слезы и сопли.

Когда прибыл Лемюэль Пиджин, Чай-для-Двоих еще всхлипывал. Вирма не удалось успокоить ни лестью, ни обещанием подачек, но он наконец уснул, завернувшись в перепачканное соплями шерстяное одеяло, — ну в точности как зареванный человеческий младенец.

— Айзек, лучше не заблуждайся насчет моей доброты. Судя по записке, у тебя серьезные неприятности, а это значит, что моя помощь имеет цену. — Лемюэль испытующе посмотрел на Айзека.

— А, черт! Чтоб тебя! Ну ты и спекулянт! — взорвался Айзек. — Ни до чего другого дела нет, кроме как до наживы! Ладно, слово даю: ты свое получишь. Ну, успокоился? А теперь молчи и слушай… Из личинок, которых ты для меня достал, вылупилось черт-те что и напало на Луба. Мы эту сволочь должны остановить, пока она не взялась еще за кого-нибудь, и для этого необходимо узнать о ней побольше. Поэтому надо выяснить, и поскорей, где она пряталась в самом начале. Ну что, старина, ты мне посодействуешь?

Лемюэля этот бурный натиск нисколько не поколебал.

— Вот что, Айзек, меня ты упрекнуть ни в чем не можешь… — начал он, но взбешенный Айзек перебил:

— Дьяволов хвост! Никто тебя не упрекает! Не пори ерунды! Совсем напротив, я другое имею в виду. Ты слишком хороший бизнесмен, чтобы не вести дела как положено. Вот и поройся в своей бухгалтерии. Я же прекрасно знаю, без тебя в этом городе ни одна афера не обходится… И ты сможешь выяснить, кто обзаводился здоровенной толстой гусеницей с необыкновенной расцветкой. Было ведь такое?

— Да, кое-что смутно припоминаю.

— Вот и отлично, — чуть успокоился Айзек. Он провел ладонями по лицу и тяжело вздохнул. — Лемюэль, мне нужна твоя помощь. Я готов платить… но я еще и прошу тебя. Как друга.

Он открыл глаза и посмотрел на Лемюэля в упор:

— Может, эта проклятая тварюга уже где-то завалилась и околела. Такое ведь не исключено? Не исключено. Может, она живет как бабочка-поденка, один день, зато этот день — праздник. Может, завтра Луб очнется здоровый и счастливый. А может, и не очнется. Но уже сейчас я хочу кое-что узнать. Первое, — принялся он загибать толстые пальцы, — как можно спасти Лубламая. Второе: что это за тварь. Мы пока располагаем только одним словесным портретом, да и тот не слишком правдоподобен. — Он бросил косой взгляд на спящего в углу вирма. — И третье: как эту мразь поймать.

Лемюэль не прятал глаз, его лицо оставалось точно каменное. Он медленно, рисуясь, достал из кармана табакерку, нюхнул. У Айзека кисти сжались в кулаки и разжались.

— Я понял, Айзек. — Лемюэль опустил в карман украшенную драгоценными камнями коробочку и медленно кивнул. — Попробую что-нибудь сделать. Буду поддерживать с тобой связь. Но я не благотворительная организация. Я бизнесмен, а ты заказчик. Выставлю счет. Устраивает?

Айзек устало кивнул. В голосе Лемюэля не было злости, не было коварства или презрения. Он прагматик. Дружба дружбой, но если кто-то предложит Лемюэлю большие деньги за сокрытие информации о происхождении личинки, Пиджин с легкостью пойдет на такую сделку.

— Мэр! — довольная Элиза Стем-Фулькер вошла в палату Лемквиста.

Рудгуттер вопросительно посмотрел на нее. Она бросила на стол перед ним газету:

— Теперь у нас есть ниточка.

Чай-для-Двоих проснулся и вскоре ушел. На прощание Дэвид с Айзеком еще раз попробовали его успокоить, говорили, что виноватым не считают. К вечеру в складском здании на Плицевой дороге установился жутковато-унылый покой. Дэвид черпал ложечкой густое фруктовое пюре, запихивал в рот Лубламаю и массировал ему горло, чтобы прошла пища. Айзек не приседал ни на минуту, все ходил по комнате. Надеялся, что Лин вернется домой, найдет приколотую вчера к ее двери записку и отправится к нему. Если бы не его почерк, Лин могла бы это принять за дурную шутку. Чтобы Айзек приглашал ее в свой дом-лабораторию — такого еще не бывало. Но ему надо было увидеться с ней, ехать же Айзек не рискнул, вдруг в его отсутствие с Лубламаем случится какая-нибудь важная перемена или поступят новости, требующие мгновенных действий.

Распахнулась дверь. Айзек с Дэвидом резко обернулись. Это был Ягарек.

На секунду Айзек растерялся. До сих пор ни разу Ягарек не приходил, когда Дэвид (и, разумеется, Лубламай) были в лаборатории. Дэвид уставился на гаруду. Тот горбился, закутанный в грязное одеяло — плохую замену крыльям.

— Яг, старина, — смущенно заговорил Айзек, — входи, познакомься с Дэвидом. У нас тут беда, понимаешь.

Он устало поплелся к двери. Ягарек ждал на пороге, ничего не говоря, пока Айзек не подошел достаточно близко, чтобы расслышать шепот, похожий на клекот придушенной птицы.

— Я бы не пришел, Гримнебулин. Не хотел, чтобы меня видели…

Айзек быстро терял терпение. Он открыл было рот, но Ягарек не дал сказать.

— Я кое-что слышал. Я кое-что чувствовал… Над этим домом — покров беды. Ни ты, ни твои друзья за весь день не выходили отсюда.

Айзек нервно хохотнул:

— Так ты ждал! Весь день прождал снаружи, пока не убедился, что все чисто и твоей бесценной анонимности ничего не грозит? — Он напрягся, мобилизовал волю, чтобы успокоиться. — Вот что, Яг, у нас и правда большие неприятности, и нет у меня времени, да и желания… нянчиться с тобой. Предлагаю наш проект заморозить до лучшей поры…

Ягарек со свистом втянул воздух и заклекотал:

— Не смей! Не смей меня бросать!

— О черт! — Айзек протянул руку и втащил Ягарека в комнату. — Иди, посмотри. — Он направился к импровизированной койке, на которой прерывисто дышал, неподвижно глядел в потолок и истекал слизью Лубламай. Ягарека Айзек тянул за собой, тянул сильно, но не грубо. Гаруды жилисты и мускулисты, они сильнее, чем кажутся, но легки — у них полые кости и маловато мяса. Но вовсе не по этой причине Айзек сдерживал себя. Отношения между ним и Ягареком были осторожные, но вполне добрые. Айзек чувствовал: Ягареку и самому хочется узнать, что происходит в лаборатории, и он готов поступиться своим зароком не показываться на глаза незнакомцам.

Айзек кивнул на Лубламая. Дэвид холодно смотрел на гаруду, Ягарек его игнорировал.

— Помнишь, я тебе показывал гусеницу? — спросил Айзек. — Она превратилась в чудовище и вот как обошлась с моим другом. Видел что-нибудь подобное?

Ягарек медленно покачал головой.

— Так смотри! — зло воскликнул Айзек. — Кажется, я выпустил на город страшную напасть. И, клянусь всеми чертями, пока не выясню, что это за пакость, и пока не вылечу Лубламая, проблемы полетов и кризисных машин занимать меня будут мало.

— Ты сорвешь покров с моего позора… — зашептал Ягарек.

— Про твой так называемый позор Дэвиду известно! — перебил Айзек. — И не надо прожигать глазами, у меня такая работа, и это мой коллега, и только благодаря ему удалось продвинуться в твоем деле…

Дэвид впился взглядом в Айзека.

— Что?! — воскликнул он. — Кризисные машины?

Айзек в досаде замотал головой, как будто в ухо забрался комар.

— Да, в кризисной физике у меня есть кое-какие успехи, но об этом — позже.

Дэвид медленно кивнул, сообразив, что сейчас не время обсуждать такие дела. Но вытаращенные глаза выдавали его изумление. «Это все сюрпризы?»

Ягарека бил нервный тик, казалось, по телу бегут волны унижения.

— Мне… необходима твоя помощь, — процедил он.

— Да, но ведь и Лубламаю нужна моя помощь! — заорал Айзек. — И боюсь, это намного перевешивает…

Все же он сумел чуть успокоиться.

— Яг, я тебя не бросаю. Собираюсь довести дело до конца. Но — когда освобожусь. — Айзек умолк на несколько секунд, поразмыслил. — Впрочем, если хочешь, чтобы это случилось поскорее, внеси свою лепту. Только не исчезай больше! Будь здесь, помогай нам. Тем скорее мы сможем вернуться к твоей программе.

Дэвид покосился на Айзека, теперь этот взгляд спрашивал: «Ты хоть знаешь, что делаешь?» Перехватив его, Айзек взял себя в руки.

— Можешь спать тут, можешь есть тут… Дэвид не будет против, он здесь даже не живет, здесь только я живу. Если мы что-нибудь услышим, то… то, возможно, найдем тебе какое-нибудь применение. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я? Ты, Ягарек, способен помочь. И твоя помощь нам чертовски пригодится. И чем больше этой помощи, тем раньше мы закончим. Ясно?

Ягарек покорился. Несколько минут он молчал, будто утратил дар речи. Затем лишь кивнул и сказал, что согласен жить на складе. Но было ясно: он способен думать только о полетах. Как ни устал от него Айзек, все же он решил, что надо быть снисходительным. Страшная кара — ампутация крыльев — свинцовыми цепями лежит на душе гаруды. Да, он думает только о себе, но тому есть причина.

Дэвид, изнуренный и жалкий, уснул в своем кресле. Айзек хлопотал над Лубламаем. Приятного мало — тот почти не переваривал еду, и первым делом пришлось убирать из-под него дерьмо.

Айзек скомкал грязное постельное белье и сунул в один из складских бойлеров. Он думал о Лин. Надеялся, что она скоро придет.

Он понял, что не может без нее.

Глава 26

В ночи шевелились твари.

А когда поднялось солнце, в городе обнаружились новые безумцы. На сей раз их было пять: двое бродяг, ютившихся под мостами Большой петли, пекарь, возвращавшийся домой с работы в Ближних стоках, врач на холме Водуа, женщина на барже у Вороньих ворот. В этих нападениях не усматривалось порядка. Север, восток, запад, юг. Безопасных мест не было.

Лин плохо спала. Записка Айзека тронула ее; представить только, как он пересекает весь город, чтобы прилепить на ее дверь клочок бумаги. А еще Лин встревожилась. У короткого послания был истерический тон, да и сама просьба явиться в лабораторию — до такой степени из ряда вон, что аж страшно.

Все же Лин немедленно отправилась бы, не вернись она в Пряную долину слишком поздно. Вернулась не с работы — предыдущим утром проснулась и обнаружила подсунутое под дверь письмо.

Срочные дела вынуждают перенести нашу встречу на более поздний срок. Вы будете уведомлены о том, когда я смогу вернуться к плановому распорядку.

П.

Лин сунула в карман краткое письмо и побрела в Кинкен. Снова она погрузилась в меланхолические думы. Затем ее вдруг охватило необычное веселье, как будто жизнь — это спектакль, она сама — зритель, и вот сейчас на ее глазах совершается новый сюжетный поворот. Она пошла на северо-запад, из Кинкена к Бездельному броду, и там села на поезд. Проехала два перегона к северу по Сточной линии, и затем огромная дегтярно-черная утроба вокзала на Затерянной улице поглотила поезд. В вокзальной суете, в шипящем пару огромного центрального зала, где встречались пять путей, образуя циклопическую звезду из чугуна и дерева, она пересела на другой поезд, идущий по Оборотной линии.

Пришлось ждать пять минут, пока паровоз заправится в огромной яме посреди станции. Времени этого было достаточно, чтобы Лин спохватилась: «Ужасная гнездовая матерь, что же я делаю?!» Но ответа она не получила ни от гнездовой матери, ни от других богов и не вышла из вагона. Поезд тронулся наконец, разогнался, застучал колесами в обычном ритме, выдавился через одну из пор вокзала. Змеей потянулся севернее Штыря, под двумя воздушными путями. Отсюда открывался вид на низкий варварский цирк Каднебара. Достопримечательности Ворона — Сеннедова галерея, Дом фуксий, Горгульев парк — были тронуты плесенью бедности. Лин долго смотрела на дымящиеся свалки, а затем Ворон сменился Ободом, и Лин увидела широкие улицы и оштукатуренные дома — за этой благополучной маскировкой, знала она, стыдливо прячется нищета, ветхие кварталы, где бегают крысы.

Поезд прошел станцию Обод и нырнул в жирную серую копоть Вара, пересек реку в каких-то пятнадцати футах к северу от моста Хадрах. Дальше путь проходил по местности совсем уж неприглядной, над гнилыми крышами Ручейной стороны.

Она сошла на станции Низкопадающая грязь, на западном краю трущобного гетто. Пришлось идти, хорошо хоть что недолго, по загаженным улицам, мимо серых домов, неестественно распухших от горячей сырости, мимо родичей, которые, заметив ее или уловив запах, спешили уйти, потому что парфюм центральных кварталов и незнакомая одежда выдавали беглянку. На поиски дома ее гнездовой матери много времени не понадобилось.

Лин не рискнула подойти близко. Она не хотела, чтобы запах просочился через разбитые окна и выдал ее присутствие гнездовой матери или сестрам. Стояла духота, да к тому же воздух все разогревался, а запах — все равно что ярлык на груди, и никак от него не избавиться. В небе ползло солнце, нагревало воздух и облака, а Лин так и стояла, совсем чуть-чуть не дойдя до своего родового гнезда.

Дом не изменился. Изнутри, через трещины в стенах и двери доносились звуки — частый топот мальчика-хепри, ноги работали точно органические поршни.

Никто не появился в дверях.

Прохожие выпускали резкую хемию, выражали ей негодование. За то, что она вернулась в Кроу, за то, что следит за ни о чем не подозревающей семьей. Но она делала вид, будто не замечает оскорблений.

«Если войду, а там гнездовая мать, — подумала она, — семья будет разгневана и унижена, и снова начнется бессмысленный спор, как будто и не уходила я несколько лет назад. Если там окажется сестра и сообщит, что гнездовая мать умерла, не дождавшись меня, не сказав мне слова упрека или прощения, то это будет означать, что я осталась совсем одна, и у меня может разорваться сердце. Если бы хоть какой-нибудь знак…»

Может быть, сейчас только мужчины бродят по этажам? Лишенные женского присмотра, они живут как безмозглые твари, как жуки, которые воняют и пожирают падаль. Если гнездовая мать и сестра умерли, то нет смысла входить в осиротевший дом. И тогда возвращение домой — просто глупый поступок.

Прошел час, а то и больше, и Лин повернулась спиной к протухающему зданию. Маша головоножками и топорща крылышки скарабея в волнении, смятении и ностальгии, она пошла обратно к станции. Меланхолия взялась за нее не на шутку. Лин задержалась в Вороне, потратила часть полученных от Попурри денег на книги и деликатесы. Зашла в дорогой женский бутик, там терпеливо слушала от продавщицы колкости, наконец помахала гинеями и указала властно на два платья. Не пожалела времени на примерку, настояла, чтобы ее обслужили, как настоящую женщину, чтобы каждый предмет одежды был тщательно подогнан по фигуре.

Она купила оба платья. Продавщица уже давно молчала, лишь скривила нос, когда принимала хеприйские деньги.

Лин пошла по улицам Салакусских полей, на ней была одна из покупок — великолепно сидящее платье небесно-синего цвета, темнившее красновато-коричневую кожу. Ощущение как ощущение, не хуже, чем прежде, и не лучше.

На следующее утро она надела это же платье и пошла искать Айзека.

В то утро возле доков Паутинного дерева оглушительный крик приветствовал зарю. Всю ночь там работали докеры-водяные: копали, черпали, ровняли, расчищали. Удаляли многие тонны желированной влаги. Когда взошло солнце, из мутной пучины Большого Вара они появились сотнями и сразу приступили к делу. Зачерпывали широченными ладонями речную воду и отбрасывали в сторону. С воплями, с веселым кваканьем добрались до последнего слоя мутного студня в прорытом через реку рве. Его ширина превышала пятьдесят футов, длина достигала восьмисот. Огромная просека — от берега до берега. По краям были оставлены узкие водяные перемычки, а также на дне, чтобы не запруживалась река.

В траншее, на сорокафутовой глубине, кишели водяные. Скользкие толстяки ползали в грязи друг по другу, осторожно похлопывая ладонями по вертикальным срезам остановленной реки. Время от времени кто-нибудь, переговорив с товарищами, вдруг прыгал через их головы, мощно отталкиваясь задними лягушачьими лапами. Он пробивал стену поверхностного натяжения, нырял в нависающую воду и уплывал выполнять поручение. Другие торопливо восстанавливали позади него целостность преграды.

Посреди рва совещались трое плотных водяных. Время от времени кто-нибудь из них отпрыгивал или отползал, чтобы передать решение другим товарищам, а затем возвращался. Дебаты шли бурно. Эти трое были выборными руководителями забастовочного комитета.

Когда взошло солнце, водяные — и те, что на дне, и те, что по берегам, — развернули транспаранты. «Достойную зарплату — сейчас! — требовали они. — Не будет прибавки — не будет реки!»

К краям вырубленного в реке ущелья осторожно подходили лодчонки. Гребцы перегибались через борт, прикидывали на глаз расстояние от стенки до стенки и возмущенно качали головами. Водяные балагурили и хохотали.

Канал был прорыт чуть южнее Ячменного моста, у самого дока. Рядом стояли суда, одни ждали разрешения войти, другие готовились к отбытию. Ниже по течению, примерно в миле, в тлетворных водах между Худой стороной и Собачьим болотом, торговые суда удерживались нервозными морскими вирмами, моторы работали на холостом ходу. По другую сторону рва, возле пристаней и причалов, в каналах рядом с сухими доками, капитаны судов, прибывших из всех портов, вплоть до Хадона, раздраженно глядели на толпящихся забастовщиков и гадали, успеют ли привести суда домой в срок.

Чуть позже прибыли люди, портовые грузчики, и очень скоро обнаружили, что им обеспечен простой. Работы в доках нашлось немного, а суда, нуждавшиеся в погрузке-разгрузке, не могли подойти к причалам.

Небольшая группа людей, что вела переговоры с бастующими водяными, пришла подготовленной. В десять утра два десятка грузчиков перелезли через окружавшую доки ограду, подбежали к берегу и остановились рядом с пикетчиками, заквакавшими при их появлении чуть ли не истерически. Люди выдвинули собственный лозунг: «Человек и водяной — против олигарха!»

И те и другие принялись шумно скандировать. Обстановка накалялась. На территории доков, огражденной низкими стенами, группа людей устроила контрдемонстрацию. Штрейкбрехеры выкрикивали оскорбления по адресу водяных, называли их лягушками и жабами, издевались над бастующими людьми, обвиняли их в предательстве своей расы. Предупреждали, что водяные разорят док, тогда и людям придется несладко. Кое-кто принес литературу партии Три Пера. Между штрейкбрехерами и забастовщиками-людьми, тоже не стеснявшимися в выражениях, собралось немало растерянных, колеблющихся докеров. Они бесцельно бродили, потея и выслушивая аргументы обеих сторон.

Толпы росли.

На обоих берегах, в самом Паутинном дереве и в Сириак-Вэлл, собирались зеваки. Между ними сновало несколько мужчин и женщин. Они передвигались бегом, чтобы нельзя было их опознать, и раздавали листовки с логотипом «Буйного бродяги». Плотно набранный текст требовал, чтобы докеры примкнули к водяным, поскольку лишь так они могут добиться выполнения требований. Листовки циркулировали среди людей, их незаметно передавали из рук в руки.

В конце дня, когда нагрелся воздух, уже все больше докеров перебиралось через стену, чтобы примкнуть к демонстрации в поддержку водяных. Росло и число контрдемонстрантов, и росло довольно быстро, но все-таки за несколько часов забастовщиков прибыло гораздо больше.

И все же решительности не чувствовалось ни у одной из сторон. Толпа зевак все громче требовала переходить к действиям. Прошел слух, что обещал выступить с речью директор доков и что сам Рудгуттер грозился прилететь и разобраться. Все это время находившиеся в воздушном каньоне водяные сдерживали колеблющиеся стены. Временами какая-нибудь рыба пробивала граничную плоскость и падала на землю, трепыхаясь, или придрейфовывал полузатонувший мусор. Водяные все отправляли обратно. Работали они посменно, то и дело кто-нибудь нырял и уплывал чинить наверху стены. Другие со дна реки, покрытого ржавым металлоломом и толстым слоем ила, ободряли криками бастующих людей.

В полчетвертого, когда солнце вовсю палило сквозь немощные облака, к докам приблизились два воздушных судна, с севера и юга. Толпа заволновалась, по ней разлетелся слух о скором прибытии мэра. Потом были замечены третье и четвертое воздушные суда. Они продвигались над городом прямым курсом к Паутинному дереву.

Тени этих дирижаблей легли и на речные берега. Толпа зевак тихо подрассосалась. Зато бастующие стали выкрикивать лозунги вдвое громче.

Без пяти четыре воздушные суда зависли над доками, образовав букву «X» — тяжелый знак угрозы. В миле к югу появился еще один дирижабль, завис над Собачьим болотом, по ту сторону громадного речного колена. И забастовщики, и штрейкбрехеры, и зеваки козырьком прикладывали ко лбу ладонь, смотрели вверх, на пулеобразные, как у охотничьего кальмара, корпуса.

И вот воздушные суда принялись снижаться. Они приближались к толпе, выдерживая скорость; уже видны детали конструкций, и от наполненных газом громадных оболочек явственно веет угрозой.

В четыре часа из-за окружающих крыш выплыли непривычные глазу органические тела. Они вынырнули из раздвижных дверей на вершинах паутинского и сириакского милицейских штырей. Эти относительно небольшие башни не были соединены с паутиной воздушных рельсов.

Невесомые создания покачивались на ветру. Вот они поплыли, на первый взгляд бесцельно, но приближаясь к докам, и небо вдруг заполнилось тварями. Были они большие и мягкотелые, каждая представляла собой сплетение раздутых тканей в морщинистой, складчатой коже, с кратерами и капающими отверстиями. Летевший в центре зверь в диаметре имел около десяти футов. Каждым из существ управлял человек, наездника можно было разглядеть среди упряжи, что оплетала тучное тело зверя. Под туловищем висела бахрома щупальцев, ленты ноздреватой плоти; футов сорока, а то и больше в длину, они доставали до земли.

Цвет этой плоти менялся от розовой до фиолетовой, и она пульсировала, как бьющееся сердце.

Диковинные твари опускались на толпу. Добрые десять секунд те, кто их видел, от страха не могли вымолвить ни слова, да что там — они просто не верили собственным глазам. А потом из глоток исторгся крик: «Заградители!»

Поднялась паника, раздался бой ближайших часов, и одновременно произошло еще несколько событий.

В толпе зевак, среди штрейкбрехеров и даже кое-где в гуще бастующих докеров стоявшие отдельными группками мужчины и немногочисленные женщины вдруг натянули на головы темные колпаки. В них не было отверстий для глаз и ртов — сплошная мятая ткань.

Из брюха каждого судна, уже висящего на абсурдно малой высоте, вывалились веревки. Разматываясь и хлеща, полетели к земле. В воздухе образовалось четыре столба, состоящих из множества тросов, по два на каждой стороне реки. В прямоугольнике между ними очутилась вся толпа зевак, все пикетчики и демонстранты. По тросам умело, с головокружительной скоростью понеслись вниз люди в черном. Их было очень много, живой град не прекращался; как будто клейкие сгустки соскальзывали по выпущенным внутренностям гигантских небесных тварей.

Толпа на это откликнулась воплями ужаса. Сплоченности как не бывало, люди бросились во все стороны, топча упавших, хватая детей, спотыкаясь на булыжниках и расколотых плитах мостовой. Толпа пыталась рассеяться по примыкающим к берегам паутинам улочек. Но над всеми путями отхода на малой высоте повисли заградители.

С двух сторон на пикетчиков двинулись милиционеры в мундирах. Закричали в панике люди и водяные. Блюстители порядка прибыли верхом на чудовищных двуногих шаннах, которые махали крючьями, качали безглазыми головами, находя себе дорогу с помощью эхолокации.

К воплям ужаса добавились короткие крики боли. Бегущие вслепую люди целыми группами попадали в щупальца заградителей — в щупальца с бахромой отростков, источавших нервный яд. Он причинял жертве страшные муки, одежда не спасала. Несколько судорожных вздохов, затем — холод, растекающийся по телу паралич. Наездники-пилоты тянули за поводья, соединенные с подкожными синапсами, и твари послушно несли их над крышами бараков и складов. Ядовитые отростки устремились в щели между строениями. Позади оставался ковер из парализованных: сведенные судорогой мышцы, остекленевшие глаза, пена изо ртов. В толпе хватало стариков и аллергиков, слабый организм реагировал на яд остановкой сердца.

У милиционеров мундиры были сшиты из ткани с добавлением волокон шкуры заградителей, щупальца им были не опасны.

Подразделения милиции атаковали открытое пространство, где собрались пикетчики. Люди и водяные отмахивались плакатами, точно уродливыми дубинами. В кипящей толпе то и дело возникали свирепые стычки, агенты милиции орудовали шипастыми дубинками и плетками, сплетенными из волокон шкуры заградителей. В двадцати футах от первого ряда охваченных смятением и гневом демонстрантов шеренга милиционеров в мундирах упала на колени и подняла зеркальные щиты. Позади них загомонили шанны, а затем над головами бойцов прочертились дуги клубящегося дыма — это их товарищи метнули в демонстрантов газовые гранаты. Милиция неустрашимо двинулась в дым, дыша через респираторы.

От основного клинообразного строя отделилась группка милиционеров и направилась к реке. Один за другим швыряли они шипящие газом цилиндры в проложенную водяными траншею. Ров наполнился хрипом и визгом, газ обжигал не только шкуру, но и легкие. Столь кропотливо создававшиеся стены пошли трещинами, оплыли, все больше забастовщиков ныряли в воду, спасаясь от ядовитого дыма.

Трое милиционеров опустились на колени у самой кромки берега. Вскоре их обступили полукольцом другие — прикрытие. Трое быстро сняли со спин ружья точного боя. У каждого было по два ружья, заряженных и заправленных порохом, одно в руках, второе рядом, наготове. Они очень быстро нашли цели в серых миазмах. Позади этих милиционеров стоял офицер с приметными серебристыми эполетами капитан-чудотворца, он что-то бормотал — быстро и невнятно. Затем коснулся висков каждого стрелка, рывком убирая руки. Глаза под масками увлажнились и очистились, теперь дым был не помеха милиционерам, они превосходно видели в других диапазонах спектра.

Каждый стрелок знал и силуэт, и характерные движения своей цели. Снайперы поискали в газовых клубах, и вскоре выяснилось, что их цели совещаются, прикрывая рты и носы мокрыми тряпками. Три выстрела протрещали почти одновременно, двое водяных упали, третий в ужасе закрутил головой. Но ничего не увидел, кроме вихрей ядовитого газа. Он бросился к водяной стене, зачерпнул пригоршню и запел заклинание, совершая рукой стремительные эзотерические пассы. Один из стрелков на берегу уронил ружье и схватил запасное. Эта третья цель — шаман, понял он, и если сейчас же не остановить его, на зов может приплыть русалка. Тогда все очень сильно осложнится.

Снайпер вскинул ружье к плечу, прицелился и выстрелил — все это произошло молниеносно и казалось одним слитным движением. Курок с зажатым в нем осколком кремня чиркнул по зубчатому краю крышки полки, брызнули искры, воспламенилась затравка…

Пуля прорвала завесу газа, закрутив его в сложные жгутики, и вонзилась в шею шамана. Третий член забастовочного комитета водяных рухнул в ил, окрасив его своей кровью.

Стены траншеи трескались, рушились. Они вспучивались и проседали, из трещин били струи воды и разжижали грунт на дне. Вода кружилась вокруг горстки уцелевших забастовщиков, вихрилась над ними. Как газ.

И наконец с дрожью Большой Вар залечил свою рану, удалил крошечный разрез, мешавший его течениям. Грязная вода похоронила и трупы, и политические воззвания.

Как только милиция подавила забастовку в Паутинном дереве, настал черед действовать экипажу и десанту пятого воздушного судна. В Собачьем болоте толпы подняли крик, требуя новостей и подробностей столкновения. По трущобным улицам брели уцелевшие пикетчики. Сновали шайки возбужденной уличной шпаны.

На улице Серебряная спина вопили уличные торговцы фруктами и овощами, показывали вверх. С пузатого дирижабля сбросили какие-то снасти, теперь они, качаясь и разматываясь, летели к земле. Галдеж усилился, когда по небу вдруг раскатился рев клаксонов — сигналил один из пяти дирижаблей. В горячем воздухе над улицами Собачьего болота спускался отряд милиции.

Бойцы соскальзывали по тросам в проемы между ветхими крышами, подошвы высоких сапог гулко ударялись о скользкий бетон двора. Эти милиционеры в причудливых доспехах больше походили на конструкции, чем на людей. Несколько рабочих и бродяг, оказавшихся в этом тупичке, смотрели на них раскрыв рты, пока один из милиционеров не повернулся к ним и не поднял огромное ружье с раструбом на стволе, не махнул им грозно: «Берегись!»

Это произвело действие сродни магическому: кто упал на землю, кто пустился наутек.

Милиционеры ринулись вниз по мокрой лестнице, в подземную бойню. Блюстители порядка прорвались через незапертую дверь и стали стрелять в клубящийся кровавый пар. Мясники оторопело повернулись к дверям. Один упал и захрипел в агонии — пуля пробила легкое. Его тысячекратно пропитанная кровью блуза снова увлажнилась, на этот раз с изнанки. Остальные рабочие бросились бежать, поскальзываясь на хрящевине.

Милиционеры сбрасывали с крюков качающиеся и сочащиеся кровью туши свиней и коз, а затем под их рывками сорвался с потолка и весь подвесной ленточный транспортер. Волна за волной атакующие устремлялись к противоположной стене темного помещения и дальше бежали вверх по лестнице, скапливаясь на неширокой площадке. Запертая дверь в спальню Бенджамина Флекса их не задержала, ее снесли, как марлевую занавеску. В комнате сразу заняли места обочь платяного шкафа; один отстегнул со спины громадную кувалду. Тремя мощными ударами он превратил шкаф в груду щепы; появилась дыра в стене, через нее рвались треск и рев парового мотора, лилось сияние масляного светильника.

Двое милиционеров скрылись в потайной комнате. Раздался приглушенный крик, а потом звуки тяжелых ударов.

Бенджамин Флекс, шатаясь, пролез в дыру. Он корчился и дергался, брызгал кровью на грязные стены, покрывая их радиальными узорами. Рухнул на пол, ударившись головой, и попытался ползти, бессвязно ругаясь. Второй милиционер наклонился, взял за рубашку, легко — пар куда сильнее человеческих мышц — поднял и прислонил к стене.

Бен нечленораздельно бормотал и пытался плюнуть в голубую маску с темными очками сложной конструкции и респиратором. Под остроконечным шлемом она казалась ликом демона из царства насекомых.

Сквозь респиратор пошло монотонное шипение, но в нем были вполне различимы слова:

— Бенджамин Флекс, прошу в устной или письменной форме подтвердить ваше согласие вместе со мной и другими офицерами милиции Нью-Кробюзона проследовать к месту, выбранному для проведения допроса и сбора улик.

Милиционер жестоко ударил Бена о стену и с выдохом, похожим на взрыв, добавил:

— Согласие получено в присутствии двух свидетелей. Это так?

— Так, — дружно кивнули стоявшие позади двое милиционеров.

Офицер врезал Бену тыльной стороной кисти, оглушив и разбив губу. Из глаз потекли слезы, с губы закапала кровь. Человек в глухом доспехе взвалил Бена на плечо и затопал из комнаты.

Констебли, вошедшие в маленькую типографию, подождали, пока все уйдут в коридор вслед за офицером. Потом дружно сняли с поясов по большому стальному баллону и одинаковыми синхронными движениями утопили заслонки клапанов. Громоздкими двуногими носорогами милиционеры умчались вдогонку за своим командиром. В баллонах соединились кислота и порошок: шипение, неистовое пламя — занялся спрессованный порох. От двух мощных взрывов содрогнулись влажные стены.

Коридор вздыбился, из дыры вылетели бесчисленные клочья горящей бумаги, жгучие брызги типографской краски и обломки станков. Лопнул световой люк, ударил конструктивистский фонтан исковерканного металла и битого стекла. Дымящимся конфетти на окрестные улицы сыпались передовицы и опровержения. «Мы не молчим!» — гласил заголовок. «Предательство!» — восклицал другой. Тут и там мелькал логотип «Буйного бродяги».

Один за другим милиционеры пристегивались поясными карабинами к поджидающим тросам. Дергали за торчащие из привинченных к доспехам ранцев рычаги, заводили мощные моторы и поднимались в воздух, темными глыбами возвращались в брюхо воздушного судна. Арестовавший Бена офицер крепко прижимал его к себе, и лебедка с честью выдержала нештатную тяжесть.

Над разоренной бойней плясал слабый огонек. Что-то скатилось с крыши, пронеслось в воздухе и ударилось о грязную землю. Это была голова Беновой конструкции, верхняя правая конечность осталась при ней. Рука неистово дернулась, пытаясь повернуть отсутствующий рычаг. Катящаяся голова смахивала на человеческий череп, облитый оловом. Несколько секунд продолжалась эта чудовищная пародия на движение. Дергались металлические губы, сжимались и разжимались челюсти. Через полминуты из нее вытекли остатки энергии. Стеклянные глаза повибрировали и застыли. Всё.

По этим жалким останкам скользнула тень — воздушное судно с вернувшимися на борт без потерь милиционерами медленно проплыло над Собачьим болотом, над доками, где затихали последние свирепые стычки, над парламентом, над всей громадой города и направилось к вокзалу на Затерянной улице, к Штырю.

Вначале мне тошно было среди них, среди этих людишек, среди их торопливого, тяжелого, зловонного дыхания, среди их беспокойства, сочащегося сквозь кожу, пахнущего хуже уксуса. Мне снова хотелось на холод, во мглу под рельсами, где обитают примитивные формы жизни, где они сражаются, умирают, поедают друг друга. В этой варварской простоте мне было покойно и уютно.

Но я на чужой земле, значит, у меня нет выбора. Я вынужден смириться. Я заблудился в здешних юридических дебрях, я ничего не смыслю в статьях и параграфах, в границах, что отделяют это от того, твое от моего. Сначала я хотел подстроиться под них, я стремился обладать собой, быть хозяином самого себя, единственным и полноправным частным собственником. Каким же тяжким было внезапное открытие, что я — жертва колоссального мошенничества.

Меня обманули! Когда наступает кризис, я могу принадлежать себе не более, чем принадлежал на родине, в вечное лето Цимека, где «мой песок» или «твоя вода» — понятия абсурдные, а тех, кто их озвучивает, убивают. Мое чудесное уединение было утрачено. Теперь мне нужен Гримнебулин, Гримнебулину нужен его друг, другу нужна помощь от нас. Дальше — простая математика: исключаешь общие члены и понимаешь, что тебе тоже нужна помощь. Чтобы спастись, я должен помочь остальным.

Я спотыкаюсь. Я не должен упасть.

Когда-то я был обитателем неба, и оно меня помнит. Если забраться на верхотуру и высунуться из окна, ветер будет щекотать порывами и потоками из моего прошлого. И я почую проносящихся мимо хищников, почую их добычу в завихрениях атмосферы.

Я подобен ныряльщику, потерявшему акваланг. Можно смотреть через стеклянное дно лодки и видеть морских тварей, живущих у поверхности и в темной пучине; можно следить за их движениями и даже как будто ощущать давление подводных течений, — но все это далеко, все искажено, полускрыто, полуразличимо.

Я знаю: с небом что-то не так. Я вижу в нем косяки потревоженных птиц, они вдруг словно натыкаются на невидимое препятствие и в панике бросаются прочь. Я вижу охваченных страхом вирмов — они без конца оглядываются в полете.

В небе по-прежнему лето, небо отяжелело от жара, а еще от этих пришельцев, непрошеных гостей, которых не видать. Небо заряжено угрозой. У меня распаляется любопытство. Пробуждаются охотничьи инстинкты.

Но я прикован к земле.

Часть четвертая

Кошмарное поветрие

Глава 27

Что-то разбудило Бенджамина Флекса, и это что-то было неприятным и неотвязным.

Его тошнило, кружилась голова, сжимался в судорогах желудок.

Бенджамин был привязан к креслу в маленькой стерильно-белой комнате. В одной стене — окно с инеистым стеклом, ничего за ним не видать, хотя свет пропускает, — поди догадайся, что там снаружи. Над Бенджамином стоял человек в белом халате, тыкал в него длинной железкой. От железки тянулись провода к гудящему механизму.

Бенджамин посмотрел в лицо человеку в белом халате и увидел себя. Незнакомец носил маску — абсолютно гладкое выпуклое зеркало, в нем отражалось лицо Флекса. Синяки и ссадины, хоть и карикатурно увеличенные, напугали до полусмерти.

Дверь была приотворена, в проеме стоял другой человек. Он придерживал дверь и смотрел в противоположную от Бенджамина сторону, обращаясь к тому или тем, кто стоял в коридоре или смежной комнате.

— …Рад, что тебе понравилось, — услышал Бенджамин. — …Вечером будем развлекаться с Кассандрой, и как знать… Нет, эти глаза меня просто убивают…

Человек хохотнул — видимо, в ответ на нечто приятное — и помахал рукой собеседнику, затем повернулся и вошел в комнатку.

Он направился к стулу, и Бенджамин узнал его. Узнал, потому что бывал на митингах и слышал речи. И видел большие гелиотипы, расклеенные по городу.

Перед ним стоял мэр Рудгуттер.

Трое находившихся в комнате застыли, глядя друг на друга.

— Господин Флекс, — непринужденно проговорил Рудгуттер, — нам пора побеседовать.

— Весточка от Пиджина. — Айзек помахал письмом, возвращаясь к столу, который они с Дэвидом поставили в углу на первом ярусе, рядом с койкой Лубламая. За этим столом вчера они провели несколько часов в тщетной попытке выработать план.

Рядом на составленных стульях лежал, пуская слюни и делая под себя, Лубламай. Лин сидела за столом, апатично брала ломтики банана и отправляла в рот. Она приехала накануне, и Айзек сбивчиво, полувнятно рассказал ей о случившемся. И он, и Дэвид были в шоке. Она не сразу обнаружила Ягарека, затаившегося в тени у стенки, а когда увидела, растерялась: то ли с ним поздороваться надо, то ли сделать вид, будто не увидела. Все-таки решилась и сделала приветственный жест, но он не понял.

Когда Айзек собрал скудный ужин, Ягарек робко приблизился к столу; Лин разглядела на нем огромную накидку. Под ней, она знала, прячутся фальшивые крылья.

В тот долгий и трудный вечер Лин поняла: что-то случилось, отчего Айзек наконец признал ее своей. Когда она пришла, Айзек взял ее за руки. Когда согласилась остаться, он не стал для конспирации раскладывать запасную кровать. Но Лин не могла праздновать победу, поскольку это не было окончательным и торжественным признанием в любви, подтверждением того, что она — избранница.

Перемена в его поведении объяснялась просто: Айзеку было не до нее. Его волновали куда более важные вещи. И Дэвиду он уделял куда больше внимания, чем ей.

Какая-то скептическая частица разума даже сейчас не верила в то, что эта перемена необратима. Лин знала: Дэвид старый друг Айзека, такой же сторонник доктрины свободы воли; если обратить его внимание на щекотливость ситуации, он поймет и поступит как должно… Но Лин отогнала подобные мысли: низко и эгоистично думать о себе, когда Лубламай умирает.

Естественно, она не могла переживать за Лубламая так, как переживали его друзья. Но смотреть на это истекающее влагой безумное существо было поистине страшно. Все-таки спасибо господину Попурри, что дал ей возможность провести несколько часов, а то и дней, с любимым. Бедняжка Айзек! Он такой несчастный, он так жестоко корит себя!

Временами Айзек оживлялся, вскакивал на ноги, кричал: «Вот оно!» и хлопал в ладоши, но всякий раз беспомощно опускал руки — ну что он мог сделать, что он мог решить? Ни единой ниточки, ни единого намека. Не за что зацепиться, не от чего оттолкнуться.

В ту ночь Лин и Айзек спали наверху вместе. Он обнимал ее, жалко прижимался. Никакого возбуждения. Дэвид отправился домой, пообещав вернуться рано утром. Ягарек от матраса отказался, сложился невообразимо (ноги скрещены, спина сгорблена) в углу — чтобы не сломать крылья, наверное. Лин так и не поняла: то ли он для нее притворяется, то ли и правда уснул в позе, к которой привык с детства.

Утром они уселись за стол. Пили кофе и чай, флегматично ели, думали, что делать. Айзек отошел к почтовому ящику и вернулся с пухлой кипой корреспонденции; все отбросил, кроме письма от Лемюэля. Оно было непроштемпелеванным — должно быть, принесла какая-нибудь шестерка.

— Что пишет? — нетерпеливо спросил Дэвид.

Айзек поднял бумагу так, чтобы Дэвид и Лин могли читать через его плечо. За их спинами топтался Ягарек.

Покопался в своей документации, нашел источник спецгусеницы. Некто Джозеф Куадуадор, из персонала парламента, отдел логистики. Не желая зря тратить время и памятуя об обещанном крупном гонораре, я уже провел беседу с господином Куадуадором в присутствии моего ассистента господина X. Добиться от господина К. сотрудничества было непросто. Вначале он принял нас за милиционеров. Я уверил его, что это не так, а затем склонил к доверительной беседе с помощью господина X. и его приятеля по имени Кремневый Пистолет. Господин К. уверяет, что «приватизировал» гусеницу из некой парламентской посылки. О чем с тех самых пор глубоко сожалеет. (Да и денег он от меня получил не так чтобы много.) Откуда взялась личинка и в каких целях должна была использоваться, ему неизвестно. Куда делись ее товарки из ящика, он также не в курсе. Есть только одна наводка (полезная? бесполезная?). Получателем значился доктор… Бербер? Барьер? Бармен? Бордель?.. из ДИР.

Подробный счет не заставит себя ждать.

Лемюэль Пиджин

— Фантастика! — воскликнул Айзек, прочитав письмо. — Есть наводка!

Дэвид был в шоке.

— Парламент?! — прохрипел он, точно придушенный. — На кой ляд нам сдался парламент? О святой Джаббер! Айзек, ты хоть представляешь, в какое дерьмище мы вляпались? Какая еще фантастика? Какая еще наводка? Ты просто кретин! Ах, как нам повезло! Дело в шляпе, осталось только затребовать у парламента список сотрудников сверхсекретного научного отдела, чьи фамилии начинаются на «Б». А потом ходить по адресам и спрашивать, кто что знает про крылатых тварей, вгоняющих свою жертву в кому. Будьте любезны, подскажите, как их переловить!

Наступила пауза. В комнате воцарилась гнетущая атмосфера.

Своим юго-западным углом Барсучья топь примыкает к Малой петле, гнездилищу авантюристов, криминала и некогда роскошной, а теперь ветхой архитектуры; все это втиснуто в подковообразный меандр Вара. Сто с небольшим лет назад Малая петля была внутригородским раем, где селились самые знатные семейства: Мэкки-Дрендасы и Тергисадисы; Драчсачеты (водяные — основатели и управляющие «Драчбанка»), Джеремайл-Карры (купцы и фермеры) — все они имели огромные дома на широких улицах Малой петли.

В Нью-Кробюзоне начался промышленный бум, и финансировалось большинство предприятий этими семьями. Множились и росли как грибы фабрики и доки. Находящийся сразу за рекой Грисский меандр пережил недолгий расцвет машинофактуры, с ее непреложными шумом и вонью. Там же образовался район обширных прибрежных свалок, в стремительной пародии на геологический процесс сложился новый ландшафт из развалин, промышленных отходов и прочего мусора. Вагонетка за вагонеткой доставляли и сваливали ломаные станки, бумажную некондицию, шлак, органическую гниль и химические отходы на огороженные свалки Грисского меандра. Вся эта дрянь оседала и уплотнялась, принимала долговременную форму, подражая природному рельефу. Холмы, овраги, террасы и пруды; в прудах клокотал ядовитый газ. Через несколько лет исчезли местные фабрики, но остались мусорные кучи, и дующий с моря ветер нес моровое зловоние через Вар в Малую петлю.

Богачи бросили свои дома, Малая петля быстро пришла в упадок. В ней стало шумно. Облезла краска, но в подурневших особняках жильцов теперь было не меньше, чем прежде, а куда больше — в Нью-Кробюзоне росло население. Жильцы били окна, кое-как латали и били снова. В районе появлялись продовольственные лавки, пекарни и плотницкие мастерские, так что Малая петля стала добровольной жертвой неизбежного расползания спонтанной архитектуры. Подвергались переделкам стены, потолки и полы. Опустевшим постройкам находилось другое применение, и в этом их новые хозяева подчас проявляли недюжинную изобретательность.

Дерхан Блудей торопливо шла к этому скоплению униженной и оскорбленной роскоши. Шагая, прижимала к телу сумочку. Лицо было застывшим, жалким.

Она перешла через реку по мосту Петушиный гребень, одному из старейших городских сооружений. Мост был узок и вымощен кое-как; рядом дома были воздвигнуты прямо на булыжниках мостовой. С середины моста реки было не видать. Дерхан вообще ничего не видела по обе стороны, кроме низкого горизонта, изломанного почти тысячелетними домами, с давно осыпавшимися сложными узорами на мраморных фасадах. Поперек моста тут и там протянулись ленты помоев. Долетали грубые голоса спорящих или бранящихся жителей.

В самой Малой петле Дерхан быстро прошла под высокой Южной линией и направилась к северу. Река, которую она пересекла, резко поворачивала назад, изгибалась огромным «S», а потом ее русло выпрямлялось, и воды текли на восток, где встречались с Ржавчиной.

Там, где Малая петля срасталась с Барсучьей топью, дома были куда поменьше, улицы поуже, и петляли они похитрее. Плесень разъедала старые здания, крутобокие шиферные крыши капюшонами стояли на узких плечах — казалось, дома норовят попрятаться. На фасадах и во внутренних двориках, где вторгшаяся грязь задушила деревья и кусты, были налеплены корявые гипсовые вывески, рекламирующие скарабомантику, машинальное чтение и молитвотерапию. Здесь со лжецами и шарлатанами боролись за место самые бедные и непокорные из химиков и чародеев Барсучьей топи.

Дерхан осмотрелась, убедилась, что идет в правильном направлении, нашла дорогу к Конюшням Святого Гнедка. Это был узкий переулочек, он упирался в полуразвалившуюся стену. Справа Дерхан увидела высокое здание ржавого цвета, упомянутое в записке. Она перешагнула через порог пустого дверного проема и аккуратно пробралась по обломкам узким неосвещенным коридором, где было ужасно сыро, только что вода с потолка не капала. В конце коридора увидела стеклярусный занавес, его-то и велено было ей искать. Куски проволоки, унизанные битым стеклом, едва покачивались.

Она собралась с духом, осторожно отвела опасные бусы, ухитрилась не порезаться. Вошла в гостиную.

Оба окна были со стеклами, а к стеклам приклеена плотная ткань, большие разлохмаченные лоскуты — они заполняли комнату густой тенью.

Мебели было совсем чуть-чуть, такого же коричневого цвета, как и тот, что затемнял воздух в помещении; разглядеть ее можно было с трудом. За низким столом, в некогда дорогом, а теперь гнилом кресле сидела толстая пышноволосая женщина, с абсурдным позерством прихлебывая чай. Она смотрела на Дерхан.

— Чем могу быть полезна? — спросила она ровным голосом. Вернее, скрывая раздражение.

— Вы коммуникатрикс?

— Умма Бальсум, — кивнула женщина. — Вы ко мне по делу?

Сделав несколько шагов вперед, Дерхан застыла в напряженной позе у продавленного дивана. Ждала, пока Умма Бальсум не разрешила жестом сесть. Дерхан резко опустилась на диван и принялась рыться в сумочке.

— Мне… э-э… мне нужно поговорить с Бенджамином Флексом, — собравшись с духом, сбивчиво проговорила она и достала мешочек с вещами, найденными в скотобойне и вокруг.

Накануне вечером, когда весть о разгоне милицией забастовавших докеров пронеслась по Нью-Кробюзону, Дерхан отправилась в Собачье болото. По пути ее догоняли все новые слухи. Узнала она и о том, что в Собачьем болоте разгромили редакцию бунтарской газеты.

Когда Дерхан, как всегда замаскированная, оказалась на мокрых улицах в юго-западной части города, было уже поздно. Шел дождь, теплые большие капли лопались, как гнилушки, на щебенке в знакомом тупичке. Вход был завален, так что Дерхан пришлось лезть через квадратное отверстие в стене, по которому на крюках подавались туши. Держась за осклизлые кирпичи, она свесилась над полом, загаженным навозом и кровью тысяч смертельно перепуганных животных, а затем, пролетев несколько футов, оказалась в кровавой мгле опустевшей скотобойни.

Она перебралась через сорванный транспортер, несколько раз споткнулась о разбросанные по полу крючья для туш. Кровяная слякоть была холодной и липкой.

Дерхан преодолела россыпи вырванных из стен кирпичей, расколотые ступеньки, поднялась в комнату Бена, в эпицентр разрушения. Путь ее был усеян обломками растерзанных, искореженных печатных машин, обугленными клочками бумаги и ткани.

Комната превратилась в пещеру, полную хлама. На кровати — слой колотой штукатурки. Стена, отделявшая спальню Бена от потайной типографии, снесена почти целиком. Через выбитый световой люк на искореженный скелет печатной машины моросил летний дождь.

Лицо Дерхан стало сосредоточенным, она приступила к напряженному, тщательному поиску. И нашла доказательства — всякие мелочи, подтверждавшие, что недавно здесь жил человек.

А теперь разложила их на столе перед Уммой Бальсум.

Дерхан принесла бритву Бена — с прилипшей щетиной и пятнышками ржавчины. Оторванную штанину. Клочок бумаги, окрашенный его кровью, — она потерла этой бумажкой по залитой кровью стене. Последние два выпуска «Буйного бродяги», обнаруженные под его раскуроченной кроватью.

Умма Бальсум смотрела, как на ее столе складывается жуткая мозаика.

— Где он? — спросила она.

— Я… я думаю, в Штыре, — ответила Дерхан.

— Предупреждаю, за такое — дороже на нобль, — проворчала Умма Бальсум. — Не люблю связываться с законом. Ладно, рассказывайте, что тут к чему.

Дерхан брала со стола предмет за предметом, объясняла. Умма Бальсум каждый раз кратко кивала. Экземпляры «Буйного бродяги», похоже, ее заинтересовали.

— Он для этой газеты писал? — спросила резко, вертя бумагу в руках.

— Да.

Дерхан решила умолчать о том, что он же и издавал газету. Никаких имен — это незыблемое правило, пусть даже коммуникатрикс можно верить. Средства к жизни Умма Бальсум добывает в основном через контакты с людьми, у которых проблемы с милицией. Выдавать своих клиентов ей не так уж и выгодно.

— Это, — ткнула пальцем Дерхан в центральную колонку, с заголовком «Что мы думаем?», — его статья?

— Угу, — кивнула Умма Бальсум. — Жалко, что текст печатный, лучше бы — его рукой… Ну да не беда. Есть у него какие-нибудь особые приметы?

— Татуировка. На левом бицепсе, вот здесь. — Дерхан показала сделанный ею рисунок — узорчатый якорь.

— Моряк?

Дерхан невесело улыбнулась:

— Даже на палубу ни разу не ступил. Как только устроился на должность, напился и оскорбил капитана, татуировка высохнуть не успела.

— Ну, ладно, — сказала Умма Бальсум. — Две марки — за попытку. Пять марок — за установление контакта, если получится. Два стивера в минуту — разговор. И нобль сверху, если он в Штыре. Годится?

Дерхан кивнула. Дорого, но в таком деле не обойтись несколькими магическими пассами. Если как следует потренироваться, любая может сделаться диковатой бормочущей ведьмой, но для хорошей психической связи требуется немалый врожденный талант и многолетняя усердная учеба. А то, как выглядит маг или что его окружает, не имеет значения. Умма Бальсум в своем деле такой же спец, как старший передельщик или химерист — в своем. Дерхан потянулась за кошельком.

— Потом заплатишь. Сначала посмотрим, можно ли к нему пробиться.

Умма Бальсум закатала левый рукав, у нее оказалась рябая, висящая складками кожа.

— Рисуй мне такой же якорь. Постарайся, чтобы точь-в-точь. — Она кивком указала на стул в углу комнаты, на котором лежала палитра с набором кистей и разноцветной туши.

Дерхан перенесла все это поближе к Умме Бальсум и принялась рисовать у нее на руке. При этом она напряженно вспоминала, боялась перепутать цвета. На работу ушло минут двадцать пять. Нарисованный якорь был чуть ярче, чем у Бенджамина, отчасти из-за качества туши, и, может быть, чуть пошире. Все же она была уверена: кто видел оригинал, узнает в этом рисунке копию. Наконец, удовлетворенная, откинулась на спинку дивана.

Умма Бальсум помахала рукой, как жирная курица крылом, — сушила тушь. Потом стала перебирать вещицы, принесенные из спальни Бенджамина.

— Ну и неопрятный же тип, совсем не знаком с личной гигиеной, — шептала она, но так, чтобы Дерхан могла расслышать.

Умма Бальсум взяла бритву Бенджамина и, умело держа, легонько чиркнула по собственному подбородку. Потерла порез окровавленной бумажкой, задрала юбку и натянула штанину на толстое бедро. Полезла под стол и достала ларец из темного дерева и кожи. Поставила на стол, открыла. Внутри оказалась путаница трубок с клапанами и проводов, увенчанная нелепым на вид медным шлемом; спереди торчала какая-то трубка. С лежащим здесь же, в ящике, миниатюрным мотором шлем был соединен длинным перекрученным проводом.

Умма Бальсум вынула шлем, помедлив, надела себе на голову. Застегнула кожаные ремешки, из потайного отделения ларца извлекла длинную рукоять, она точно вошла в шестиугольное отверстие в корпусе мотора. Коммуникатрикс передвинула ящик на край стола, ближний к Дерхан, соединила мотор с алхимической батареей.

— Вот так, — рассеянно потерла Умма Бальсум кровоточащий подбородок. — А сейчас изволь это завести, надо поработать рычагом. Как только сработает стартер — приглядывай. Если мотор заглохнет, опять хватайся за рукоятку. Не будет тока — нарушится контакт, а для твоего приятеля неправильное разъединение чревато потерей рассудка… и, что хуже, это и со мной может случиться. Так что глаз не спускай… И если наладим связь, вели ему не дергаться, а то провод может соскочить. — Она тряхнула проводом, соединявшим шлем с мотором. — Все поняла?

Дерхан кивнула.

— Вот и отлично. Давай сюда статейку. Попробую его характер понять и подстроиться… А ты начинай, заводи.

Умма Бальсум встала и, пыхтя от натуги, придвинула кресло к стене. Вернулась на освободившееся место, достала из кармана секундомер с остановом, нажала на кнопку. Было видно, что она преодолевает боязнь.

Дерхан взялась за рычаг. Тот поддавался, слава богам, легко. Она чувствовала, как в металлической коробке соприкасались, сцеплялись покрытые маслом шестеренки, руку защипало от тока, приводящего в действие эзотерический механизм. Умма Бальсум положила на стол секундомер. Теперь она держала в правой руке «Буйного бродягу», читала вслух, вернее, едва слышным шепотом, статью Бенджамина, губы быстро шевелились, левая рука была чуть приподнята, пальцы отплясывали мудреную кадриль, чертили в воздухе магические знаки.

Когда добралась до конца статьи, начала снова, а потом — еще раз…

А ток бежал по замкнутому контуру. И Умму Бальсум заметно трясло, несколько секунд ее голова вибрировала. Коммуникатрикс выронила газету, продолжая наизусть бубнить слова Бенджамина.

Медленно повернулась — глаза совершенно пустые — и зашаркала. Когда поворачивалась, трубка на шлеме в течение секунды смотрела прямо на Дерхан. Какое-то мгновение Дерхан чувствовала мозгом пульсацию чужих сверхъестественных эфирно-психических волн. Слегка закружилась голова, но Дерхан не прекращала крутить стартер, и вскоре она почувствовала, как из мотора пошла уже другая, самостоятельная сила, и медленно убрала руку, — оставалось уже только смотреть. Умма Бальсум двигалась, пока не повернулась лицом к северо-западу: именно там, в центре города, находился невидимый отсюда Штырь.

Дерхан еще раз посмотрела на аккумулятор и на динамо-машину, убедилась, что все работает как надо.

Умма Бальсум закрыла глаза. У нее шевелились губы. Казалось, воздух в комнате звенит — как винный бокал от щелчка ногтем по краю.

А потом она вдруг всем телом очень сильно вздрогнула. Глаза резко раскрылись.

Опешив, Дерхан смотрела на коммуникатрикс.

Жидкие волосы Уммы Бальсум извивались, как накопанные для рыбалки черви. Сползли со лба и потянулись вверх, и Дерхан вспомнила, как Бенджамин, когда не работал, часто заглаживал их назад ладонью. По телу Уммы Бальсум прошла рябь — от пяток и до шеи. Как будто атмосферное электричество пронизывало ее подкожный жир, слегка изменяя тот по мере своего продвижения. Когда добралось до волосяной короны на голове, изменилось все ее тело. Коммуникатрикс не стала толще или тоньше, но перераспределились ткани, и фигура сделалась чуть иной. В плечах пошире. Нижняя челюсть выдалась вперед, второй и третий подбородки уменьшились.

На лице проявились синяки. Через секунду она резко упала на четвереньки. Дерхан взвизгнула от страха, но тотчас взяла себя в руки. Глаза Уммы Бальсум были открыты, взор ясен.

Умма Бальсум вдруг села, раскинув ноги, прислонившись спиной к дивану. Глазные яблоки медленно двигались, на лице отражалось абсолютное непонимание. Она смотрела на Дерхан, а та, в свою очередь, пожирала ее глазами. Рот Уммы Бальсум (отвердевший, с утончившимися губами) открылся, словно в крайнем удивлении.

— Ди? — спросила она чужим голосом, вызвавшим слабое эхо.

Дерхан, как последняя идиотка, таращилась на Умму Бальсум.

— Бен?

— Как ты здесь очутилась? — быстро поднимаясь, прошептала Умма Бальсум. И тут же ее лицо исказилось ужасом. — Я вижу сквозь тебя…

— Бен, выслушай. — Дерхан поняла, что придется его успокаивать. — Не двигайся, ты меня видишь через коммуникатрикс, она под тебя подстроилась. Сейчас она в абсолютно пассивном состоянии, в режиме приема-передачи, и я могу говорить с тобой напрямую. Понимаешь?

Умма Бальсум, то есть Бен, быстро кивнула. И снова изменила позу — встала на колени.

— Где ты находишься? — прошептала она.

— В Барсучьей топи, возле Малой петли. Бен, у нас времени в обрез. Ты где? Что произошло? Тебя что, били? — с дрожью в голосе спросила Дерхан, на грани обморока от нервного истощения и отчаяния.

Бен, находившийся в двух милях, жалко покачал головой, и Дерхан это увидела перед собой.

— Еще нет, — шепотом ответил Бен. — Меня держат в одиночке. Пока.

— Как они узнали, где ты был? — спросила Дерхан.

— Ди, не будь наивной! Они же все всегда узнают! Тут недавно был Рудгуттер, так этот гад… смеялся надо мной! Сказал, им всегда было известно, где печатается «Бэ-бэ», просто недосуг было заняться нами.

— Забастовка, вот в чем дело, — пролепетала Дерхан. — Власти решили, что мы слишком далеко зашли.

— Нет, причина другая.

Дерхан вскинула голову. Голос Бена, вернее подражающей ему Уммы Бальсум, был тверд и ясен. Устремленный на Дерхан взгляд — решителен. Требователен.

— Нет, Ди, забастовка ни при чем. Черт возьми, да я просто счастлив был бы, если бы наша акция стала для них чувствительным ударом. Нет, это из-за статьи, чтоб ее…

— Из-за какой?.. — робко попыталась переспросить Дерхан, но Бен перебил:

— Расскажу, что знаю. Сижу я тут, и вдруг входит Рудгуттер и машет мне номером «Бэ-бэ». И тычет пальцем в статейку, в ту самую, что мы на пробу шлепнули, на втором развороте. «Слухи о прибыльной сделке с воротилами преступного мира». Мне кое-кто слил информацию, что городские власти кое-что сбыли, один лопнувший научный проект, преступникам. А фактов — ноль! Недоказуемо! Мы просто воду замутить хотели! Рудгуттер переворачивает газету и… сует мне в лицо… — Умма Бальсум на секунду подняла глаза. Бен вспоминал. — И ну меня прессовать: «Господин Флекс, что вам об этом известно? От кого поступили сведения? Что вы знаете о мотыльках?» Серьезно! Мотыльки-бабочки! «Вы в курсе последних проблем господина Пэ?» — Бен медленно покачал головой Уммы Бальсум. — Представляешь себе, Ди, я ни хрена не понимаю, я не знаю, во что мы влипли, но мы точно влипли в какое-то дерьмо. Боги! И сам Рудгуттер в этом замешан по уши! Потому-то он меня и арестовал… А он все твердит: вы-де знаете, где мотыльки. Расскажите, вам же лучше будет… Ди… — Бен осторожно поднялся на ноги. Дерхан хотела сказать, что двигаться ему нельзя, но слова застряли в горле, когда он осторожно пошел к ней на ногах Уммы Бальсум. — Ди, надо, чтобы ты разобралась во всем. Они боятся! Правда боятся, Ди. Мы должны этим воспользоваться. Я понятия не имею, о чем говорит Рудгуттер, но эта сволочь явно на меня грешит, и я начал подыгрывать, потому что от этого ему очень неуютно.

Робко, осторожно, нервозно Бен протянул к Дерхан руки Уммы Бальсум. У Дерхан возник в горле тугой комок — Бен плакал, слезы бесшумно скатывались по лицу. Она закусила нижнюю губу.

— Ди, что это жужжит? — спросил Бен.

— Мотор коммуникативной машины, — ответила она. — Нужно, чтобы все время работал.

Голова Уммы Бальсум опустилась и снова поднялась.

Ее ладони коснулись рук Дерхан, та задрожала от этого прикосновения. Бен сжал ей левую руку, опустился на колени.

— Я тебя чувствую, — улыбнулся Бен. — Ты полупрозрачная, как привидение, но я тебя чувствую. — Прекратив улыбаться, он сказал, подбирая слова: — Ди… они меня прикончить собираются. О боги… Знаешь, как страшно? Скоро эти подонки будут пытать… — Плечи запрыгали, он уже не сдерживал рыданий.

Бен целую минуту молчал, глядя вниз и плача от страха. Когда поднял взгляд, голос уже был тверд.

— Вздуй их, Ди! Надо страху нагнать на ублюдков. Надо разобраться! И для этого я тебя назначаю редактором «Буйного бродяги». — На лице Уммы Бальсум мелькнула ухмылка. — Вот что, ступай-ка ты в Мафатон. Я с информатором только дважды встречался, в тамошних кафешках. Но, думаю, там она и живет, дело оба раза было поздно вечером. Вряд ли в такое время ей бы захотелось возвращаться домой через весь город. Ее зовут Маджеста Барбайл, она мне совсем немного рассказала. Работала в секретном научном проекте, но правительство закрыло лавочку и продало какому-то крупному мафиози. Я-то думал, все это утка, ну и напечатал, из чистого озорства. Сам этой Маджесте не поверил, а тут такая реакция, вот же гадство… Значит, все правда?

Теперь заплакала Дерхан. И кивнула:

— Разберусь, Бен. Обещаю.

Бен кивнул. Они помолчали.

— Ди, — заговорил Бен ровно, — ты ведь… с помощью этой коммуни… или как там ее… Ты ведь можешь меня убить?

Дерхан ахнула, пораженная, а затем торопливо огляделась и отрицательно замотала головой:

— Нет, Бен. Только если убью коммуникатрикс.

Бен печально кивнул.

— Не знаю, сколько я выдержу… пока не проболтаюсь… Они ведь свое дело туго знают. А я…

Дерхан плакала, не открывая глаз. Плакала вместе с Беном. И оплакивала его.

— О боги… Бен, мне так жаль…

Вдруг она стала смелой и решительной — по крайней мере, внешне. Черты лица отвердели, блеснули глаза.

— Я сделаю все, что смогу, а уж ты постарайся с Барбайл разобраться, ладно? И… спасибо, — добавил он с кривой улыбкой. — Прощай.

Закусив губу, он опустил голову, затем резко поднял ее и поцеловал Дерхан в щеку. Поцелуй был долгим. Дерхан прижимала его к себе левой рукой.

А затем Бенджамин Флекс отстранился и попятился и незаметно для убитой горем Дерхан, каким-то психическим рефлексом, дал Умме Бальсум знак, что пора разъединяться. Коммуникатрикс снова затрясло, заколотило, зашатало, и с заметным облегчением ее тело вернулось в прежнюю форму.

Маленькая рукоять продолжала крутиться, пока Умма Бальсум не выпрямилась и, подойдя ближе, не положила на нее ладонь. Глянула на секундомер и сказала:

— Все, дорогуша.

Дерхан наклонилась к столу, положила на него голову. Тихо поплакала. В центре города точно так же плакал Бенджамин Флекс.

Каждый горевал в одиночестве.

Лишь через две-три минуты Дерхан звучно шмыгнула носом и села, выпрямилась. Умма Бальсум сидела в своем кресле, проворно подсчитывала, писала цифры на клочке бумаги.

Заметив, что прекратились всхлипывания, оглянулась.

— Ну что, дорогуша, полегчало? — спросила бодро. — Я тут прикинула…

Дерхан замутило от ее корысти, но это быстро прошло.

Вряд ли Умма Бальсум вспомнит, что она слышала и говорила, а если и вспомнит, что с того? Таких трагедий, как у Дерхан, в городе сотни, если не тысячи. Умма зарабатывает как посредник, ей за то и платят, чтобы рассказывать о потерях, предательствах и пытках.

Самую чуточку легче стало на душе у Дерхан, когда она поняла, что у них с Беном не такая уж особенная беда в этом полном скорби городе. И смерть Бена не будет особенной.

— Вот, смотри, — помахала бумажкой перед лицом Дерхан Умма Бальсум. — Две марки плюс пять за контакт, это семь. Я держала связь одиннадцать минут — плюсуем двадцать два стивера, да еще нобль за риск, без Штыря ведь не обошлось. Всего с тебя один нобль девять марок два стивера.

Дерхан заплатила два нобля и ушла.

Не думая ни о чем, она быстро прошагала по улицам Барсучьей топи, вернулась в более приличный квартал; попадавшиеся на глаза люди здесь не казались пугливыми зверьками, шмыгающими из тени в тень. То и дело встречались ларечники и продавцы сомнительных дешевых напитков.

Она поняла, что движется к дому-лаборатории Айзека. Он не только близкий друг, но и вроде политического единомышленника. С Беном Айзек незнаком, даже не слышал о нем, но он сможет оценить масштаб происходящего. Возможно, он придумает, что делать. А если нет, Дерхан сама с этой задачей справится, нужен только крепкий кофе и немного комфорта.

Дверь оказалась на запоре. Постучав и не дождавшись ответа, Дерхан чуть не разрыдалась. Хотела уже махнуть на все рукой и пойти куда глаза глядят, упиваясь чувством собственной беспомощности и одиночества, но тут вспомнила, как Айзек с энтузиазмом описывал любимый кабак на берегу реки — судя по всему, кошмарное местечко. Вроде бы называется «Мертвый младенец» или нечто в этом роде.

Она повернула за угол дома, в узкий переулок, и окинула взглядом спуск к воде, колотые плитки мостовой, взрывы жесткой травы. На восток бежала невысокая волна, тянула за собой органический мусор. За Ржавчиной берег душили заросли ежевики и длинные водоросли. Чуть сбоку от Дерхан, к северу, у дороги высилось какое-то полуразрушенное здание. Она осторожно двинулась туда, прибавила шагу, когда увидела грязную, обшарпанную вывеску «Умирающее дитя». Внизу — мгла, зловоние, духота, противная сырость. Но в дальнем углу, за сутулым болезненным человеком, водяным и уродами-переделанными, сидел Айзек.

Он что-то оживленно говорил человеку, Дерхан его смутно помнила — какой-то ученый, друг. Айзек глянул на задержавшуюся в дверях Дерхан и снова повернулся к собеседнику, но в следующий миг спохватился и уставился на нее. Она направилась к нему чуть ли не бегом.

— Айзек, до чего же я рада, что тебя нашла! — Судорожно сжав в ладони лацкан его куртки, она приуныла — Айзек смотрел совсем не дружелюбно. Когда заговорил, ему изменил голос:

— О боги… Дерхан, у нас беда. Какая-то чертовщина происходит, и я…

Дерхан беспомощно смотрела на него. Выглядел он неважно. Она резко села, даже упала рядом с ним на скамью.

Ну что тут поделаешь, когда все обстоятельства против нее? Она тяжело облокотилась на стол, прижала к глазам ладони.

— Я только что виделась со своим лучшим другом и товарищем, он готов принять пытки, и половина моей жизни разлетелась вдребезги, а вторая пошла прахом, и я не знаю, где искать доктора Барбайл, которая может объяснить, что происходит, вот и решила найти тебя… Потому что… потому что я думала, ты мой друг, но ты, оказывается, занят… — Между кончиками пальцев сочились слезы, текли по лицу. Она с силой потерла глаза и всхлипнула, убрала руки.

Айзек и второй человек смотрели на нее, смотрели до абсурдного пристально, напряженно. По столу поползла рука Айзека, схватила ее запястье.

— Кого-кого искать? — спросил он.

Глава 28

— Так вот, мне ничего не удалось от него добиться, — сообщил Бентам Рудгуттер, тщательно проговаривая слова. — Но я не теряю надежды.

— Не узнали даже имя того, кто слил ему информацию? — спросила Стем-Фулькер.

— Нет. — Рудгуттер пожевал губами и медленно покачал головой. — Играет в молчанку. Но думаю, найти информатора будет несложно, ведь круг подозреваемых не слишком широк. Кто-то из «Бродяги» познакомился с кем-нибудь из проекта «Мотылек»… Когда нашего приятеля допросят следователи, мы будем знать больше.

— Вот мы и пришли, — сказала Стем-Фулькер.

Она, Рудгуттер и Монтджон Рескью стояли в глубоком туннеле под вокзалом на Затерянной улице, их окружало отделение милицейской гвардии. Газовые светильники вылепливали из мрака впечатляющие статуи. Цепочка грязных огоньков тянулась вперед, насколько хватало глаз. Позади, недалеко, находилась клетка — кабина лифта, из которой они только что вышли. По знаку Рудгуттера его помощники и эскорт двинулись в глубь туннеля, во мглу. Милиционеры шагали строем.

— Ножницы у обоих есть? — спросил Рудгуттер.

Стем-Фулькер и Рескью кивнули.

— Четыре года назад были шахматы, — размышлял вслух Рудгуттер. — Когда у Ткача изменились пристрастия, мы получили три трупа, прежде чем разобрались, чего он хочет. — Последовала тяжелая пауза. — Зато сейчас наша наука не отстает от времени, — продолжал мэр со свойственным ему черным юмором. — Перед тем как встретиться с вами, я имел беседу с доктором Капнеллиором, это наш штатный ткачиный эксперт… То есть, в отличие от всех нас, ни бельмеса в этом не смыслящих, он смыслит бельмес… Уверял меня, что по-прежнему ножницы в большом фаворе. — Помолчав с полминуты, Рудгуттер добавил: — Вести переговоры буду я. Мне уже случалось иметь дело с Ткачом.

Рудгуттер вовсе не был уверен, что опыт его окажется полезен. Может выйти и совсем наоборот.

Коридор закончился, уперся в толстую дверь из окованного железом дуба. Командир отряда милиции вставил в замочную скважину громадный ключ и легко провернул. С натугой отворил тяжеленную дверь и отважно двинулся в темную комнату. Прекрасная выучка, железная дисциплина. Наверняка этот человек боялся до смерти.

Остальные милиционеры двинулись за ним, потом — Рескью и Стем-Фулькер, наконец Бентам Рудгуттер. Он затворил дверь.

Когда очутились в комнате, у всех на миг возникло ощущение дезориентации, легкая тревога накатила квазифизической инерцией, вызвала мурашки. Длинные нити, невидимые волокна уплотненного эфира, сгущенных эмоций соткались здесь в сложные узоры; эти тенета пульсировали и липли к пришельцам.

Рудгуттер вздрогнул. Краем глаза он заметил нити. Но они растаяли, как только он попытался взглянуть на них прямо.

В комнате стоял сумрак, как будто она и впрямь была заполнена паутиной. На каждой стене висели ножницы, из них складывались удивительные рисунки. Ножницы гонялись друг за другом, как хищные рыбы, сцеплялись, образуя сложные и жуткие геометрические фигуры.

Милиционеры и те, кого они сопровождали, остановились у стены. Не было заметно ни одного источника света, но видимость была сносной. В комнате воздух казался монохромным, как будто свет в ней слабел, хирел под спудом неведомой угрозы.

На время все будто застыли, никто и звука не произнес. Наконец, так же молча, Бентам Рудгуттер опустил руку в принесенную с собой сумку и вынул большие серые ножницы. По его распоряжению помощник ходил в скобяную лавку, спускался в главный торговый пассаж вокзала на Затерянной улице.

Рудгуттер раскрыл ножницы, помахал ими в душном, пыльном воздухе, потом резко щелкнул. Разлетевшийся по комнате звук спутать ни с чем было нельзя. Эхо дрожало, точно мухи в паутине. Пришельцы двинулись в центр комнаты, в темные измерения.

Потянуло холодным сквозняком, и на спинах заплясали уже целые табуны мурашек.

Сначала были едва различимые, на грани слышимости звуки. Но они быстро изменялись, превращались в слова, в голос, в мелодичный, меланхоличный шепот. И голос этот быстро набирал твердость; вылетая из мира, где бродило эхо ножниц, он ввинчивался в реальность. Описать его словами было невозможно. Сверхъестественный и жуткий, он притягивал к себе слушателей и звучал не в ушах, а гораздо глубже, в крови и в кости, в нервных узлах.

…ПЛОТСКИЙ ЛАНДШАФТ СКЛАДЫВАЕТСЯ В ПЛОТСКИЙ ЛАНДШАФТ ЧТОБЫ ОЗВУЧИТЬ ПРИВЕТСТВИЕ В ЭТОМ РАСКРОЕННОМ ЦАРСТВЕ ОТ ТЕХ КТО ВО МНЕ НУЖДАЕТСЯ И В КОМ НУЖДАЮСЬ Я…

Превозмогая страх, Рудгуттер делал жесты помощникам, пока Стем-Фулькер и Рескью не догадались по его примеру поднять ножницы и громко ими клацнуть, разрезав воздух почти осязаемым звуком. Мэр тоже защелкал лезвиями. Все трое напряженно работали вхолостую, заполняя комнату жуткими металлическими аплодисментами.

Эта резкое вжиканье снова вызвало неземной отклик. Раздался стон блаженства, утоленной похоти. И каждый раз, когда заговаривал невидимый, казалось, будто лишь обрывок бесконечного монолога случайно залетает в пределы слышимости.

…ЕЩЕ ЕЩЕ И ЕЩЕ НЕ ПРЕКРАЩАЙТЕ СЕЙ НОЖНИЧНЫЙ ВЫЗОВ СЕЙ ВОСХИТИТЕЛЬНО ОСТРЫЙ ГИМН Я СОГЛАШАЮСЬ КАК ЖЕ ВЫ СЛАДОСТНО ЗВУЧИТЕ О ФИГУРКИ С ЭНДОСКЕЛЕТОМ СКОЛЬ НЕУКЛЮЖИ И СКОЛЬ ЭЛЕГАНТНЫ ДВИЖЕНИЯ ВАШИ О МАЛЮТКИ РЕЖУЩИЕ РАССЕКАЮЩИЕ КРОМСАЮЩИЕ НИТИ СОТКАННОЙ ПАУТИНЫ…

Из теней, отбрасываемых невидимками, из теней, что казались паучьими сетями, туго натянутыми меж углами квадратной комнаты, появилось нечто. И появилось не просто из теней — из другой реальности. Возникло вдруг там, где только что не было ничего. Шагнуло из какой-то складки пространства.

Ткач двинулся вперед, осторожно ступая тонкими ногами, качая огромным туловищем и подняв вверх множество лапок. Посмотрел на Рудгуттера и его помощников не просто сверху, а с колоссальной высоты.

Паук.

Рудгуттер был тертый калач. Этот хладнокровный от природы человек привил себе прагматизм, приучил себя к дисциплине. Он давно уже не испытывал ужаса. Но сейчас, глядя на Ткача, был к этому близок.

Потому что Ткач был куда страшнее, чем посол.

Обитатели ада — существа отталкивающие и жуткие, их чудовищное могущество вызывало благоговейный трепет у Рудгуттера. Но все же для него они были постижимы. Они карают и сами подвергаются пыткам. Они расчетливы и капризны. Это умные и тонкие политики.

А Ткач — создание абсолютно не от мира сего. С ним не может быть торга или заигрываний. Попытки уже предпринимались.

Рудгуттер мобилизовал волю, зло обругав себя за малодушие, и принялся изучать стоящую перед ним тварь. Сортируя и усваивая увиденное.

Бо́льшая часть туловища приходилась на огромный живот в форме слезы. Он выпячивался и свисал, начинаясь от шеи (она же талия), — тугой, массивный плод семи футов в высоту и пяти в ширину. Он был гладок и крепок, хитин радужно поблескивал — преобладали темные тона. Голова была величиной с человеческую. Она свешивалась с передней части живота, находясь в одной трети расстояния от верха до низа. Над ней возвышались черные покатые плечи.

Ткач разглядывал посетителей — голова медленно поворачивалась. Ее верх был гладок и гол, как человеческая лысина. Многочисленные глаза насыщены густым кровавым цветом. Два основных ока — величиной с голову новорожденного — в глубоких впадинах по бокам; между ними — третье, куда поменьше. Над ним — еще два глаза, выше — еще три. Сложное, геометрически правильное созвездие немигающих блесток на темно-малиновом фоне.

У Ткача был сложный, из нескольких частей состоящий рот. Внешние челюсти — гибкие и подвижные, это нечто среднее между жвалами и лоснящейся черной мышеловкой. В глубине полости прогибалось и подрагивало влажное нёбо. Ноги — тонкие, костлявые, как человеческие лодыжки, — вырастали из узкой ленты сегментированной плоти, что соединяла живот и голову. Паук ходил на задних четырех ногах. Они росли под углом сорок пять градусов от туловища; колени находились примерно в футе над головой, выше живота. Ниже коленного сустава нога шла прямо вниз и имела длину футов десять, заканчиваясь острием, напоминающим клинок стилета.

Ткач, подобно тарантулу, за один шаг переставлял только одну ногу, высоко ее поднимая и опуская с точностью хирурга или художника. Движение это было медленным, жутким и совершенно нечеловеческим. Из той же сложной складки, откуда росли эти четыре ноги, выдавались две пары конечностей покороче. Шестифутовые, начиная от локтевых сгибов, они были направлены вверх. Тонкая и твердая хитиновая трубка заканчивалась восемнадцатидюймовым когтем, блестящим бурым клинком, острым как скальпель. В основании его находился завиток паучьей кости, заостренный крюк, чтобы цеплять, удерживать и рвать добычу.

Органические эти орудия убийства торчали кверху, как широкие рога, как пики — хвастливая демонстрация смертоубийственной силы. А впереди свисала книзу еще пара конечностей, самых коротких. С самыми настоящими кистями — крошечными ладошками и пальчиками — посередке между головой Ткача и полом. Кисти были пятипалые, но без ногтей; да еще необычная перламутрово-черная кожа отличала их от пальцев человеческого ребенка.

Ткач чуть согнул руки в локтях, хлопнул ладошками и потер ими друг о друга. Это был до жути человеческий жест, как у лицемерного, жеманного священника. Острые как копья ноги украдкой приближали Ткача к посетителям. Черные с красным отливом когти чуть поблескивали в невесть откуда берущемся свете. Ладони гладили друг дружку. Туловище Ткача качнулось назад и угрожающе — вперед.

…КАКОЕ ПОДНОШЕНИЕ КАКИЕ ЧУДНЫЕ ОКОЛЬЦОВАННЫЕ РЕЗАКИ ПОЛУЧАЮ Я ОТ ВАС… — проговорил он и вдруг протянул правую руку.

Это резкое движение заставило милиционеров напрячься. Рудгуттер, не колеблясь, шагнул вперед и вложил ножницы в ладонь, постаравшись, правда, не коснуться кожи. Точно так же поступили Стем-Фулькер и Рескью. Ткач с пугающей быстротой отбежал назад. Рассмотрел полученные ножницы, просунул пальцы в кольца, быстро защелкал лезвиями. Затем устремился к стене, противоположной входу, и повесил на нее подарок. Безжизненный металл непонятным образом прилип к разрисованной сыростью кладке. Ткач отошел, залюбовался.

— Ткач, мы пришли не просто так, мы хотим кое о чем попросить тебя, — твердым голосом сообщил Рудгуттер.

Ткач величаво повернулся к нему.

…СПЛЕТЕНИЕ БЕСЧИСЛЕННЫХ НИТЕЙ ОКРУЖАЕТ ВАШИ СМЕШНЫЕ ШАТКИЕ ТЕЛЬЦА ВЫ ТЯНЕТЕ И МОРЩИТЕ И ЧИНИТЕ ВЫ ТРИУМВИРАТ ВЛАСТИ ЗАЩИЩЕННЫЙ СИНЕМУНДИРНЫМИ ШИПАМИ С ИСКРЯЩИМИСЯ КРЕМНЯМИ ЧЕРНЫМ ПОРОХОМ И ЖЕЛЕЗОМ ТРОЕ ЦЕЛЕУСТРЕМЛЕННЫХ ВЫ ЛОВИТЕ ИЩЕТЕ ГАДКИЕ ЗАУСЕНЦЫ НА ПЕТЛЯХ ТКАНИ ПЯТЬ КРЫЛАТЫХ ВРЕДИТЕЛЕЙ СРЫВАЮЩИХ СИНАПС ЗА ГАНГЛИЕМ ВЫСАСЫВАЮЩИХ ДУШУ ЧЕРЕЗ ВОЛОКНА МОЗГА…

Рудгуттер бросил взгляд на Рескью и Стем-Фулькер. Все трое напряженно слушали, старались уследить за ритмически-гипнотической речью паука. Но одно было совершенно ясно.

— Пять? — прошептал Рескью, глянув на Рудгуттера и Стем-Фулькер. — Попурри купил только четверых наших мотыльков…

…ПЯТЬ ПАЛЬЦЕВ НА РУКЕ ОНИ МЕШАЮТ СНИМАТЬ С КАТУШЕК НИТИ ДЛЯ ПЛЕТЕНИЯ ПЯТЬ НАСЕКОМЫХ РАЗРЫВАЮТ ВОЗДУХ ИЗ НИХ ЧЕТЫРЕ ЗДОРОВЫ И КРЕПКИ УЗОРЫ ИХ ПЛЕНЯЮТ КРАСОТОЙ ЛИШЬ ТОЛЬКО ОДИН РОДИЛСЯ УРОДОМ НО ВОЛЮ ДАЛ СВОИМ НОРМАЛЬНЫМ БРАТЬЯМ ПЯТЬ ПАЛЬЦЕВ НА РУКЕ…

Гвардейцы снова насторожились — Ткач в медленном танце двинулся к Рескью. Между растопыренными черными пальчиками и человеческим лицом драматически сокращалось расстояние. Вокруг людей с приближением Ткача как будто сгустился воздух. Рудгуттер переборол желание вытереть лицо, смахнуть с него невидимый липкий шелк. Рескью сжал зубы. Милиционеры беспомощно перешептывались — зачем их только сюда привели?

С тяжелым сердцем следил Рудгуттер за происходящим. В предпоследний раз, когда он разговаривал с Ткачом, тот проиллюстрировал свои слова — какую-то фигуру речи — тем, что дотянулся до стоявшего рядом с Рудгуттером капитана милиции, поднял его и медленно разделал — один за другим запускал когти в тело, прямо сквозь доспехи, и вырывал кости с парным мясом. Препарируемый вопил и бился, а в голове у мэра звучал скорбный голос Ткача, объяснявшего свои потусторонние мотивации.

Рудгуттер знал: Ткач готов на все, что, по его мнению, способно улучшить мировую ткань. Он может притвориться мертвым или превратить каменный пол под ногами у пришельцев в статую льва. Он может выколоть глаза Элизе. Совершая поступки — любые поступки, — он меняет узоры только ему одному видимой эфирной материи.

Рудгуттеру вспомнилось, как Капнеллиор рассказывал о тексторологии — науке о Ткачах. Эти существа встречаются крайне редко, поскольку вообще обитают в соседних реальностях, стремительно кочуя по ним. За всю историю Нью-Кробюзона его ученые смогли раздобыть только два трупа Ткачей. Вряд ли Капнеллиора можно назвать выдающимся специалистом в этой области.

Никто не знал, почему этот Ткач задержался в городе. Двести с лишним лет назад он объявил мэру Дагману Бейну, что будет жить под землей, и с тех пор лишь одна или две администрации не обращались к нему. Большинство же власть предержащих не смогли не соблазниться возможностями Ткача. Эти редкие встречи, иногда банальные, иногда фатальные, и дали основной научный материал для Капнеллиора.

Капнеллиор как эволюционист придерживался мнения, что Ткачи были раньше обычными пауками, тридцать или сорок тысяч лет назад подверглись какому-то вихревому или магическому толчку и изменились — вероятно, в Сагримае. Толчок привел к краткой, но бурной эволюции, и за несколько поколений, объяснял ученый Рудгуттеру, Ткачи из практически безмозглых хищников превратились в подлинных эстетов, обладающих поразительным интеллектом и чудотворной силой, и эти сверхразумные существа, так не похожие на людей, больше не пользуются сетями для ловли охоты, а считают их предметами искусства, выплетаемыми из ткани самой реальности. Их железы превратились в специальные фильтры для межпространственных нитей, из которых ткутся узоры по всему миру, а мир для Ткачей не что иное, как паутина.

Из глубины времен пришли легенды, будто бы Ткачи, не сойдясь в эстетических воззрениях, убивали друг друга, и для них уничтожить или пощадить армию в тысячу человек — все равно что сорвать или оставить расти тот или иной одуванчик. Для Ткача думать — значит думать эстетически, действовать — значит творить новые, непревзойденные узоры. Он не употребляет материальной пищи. Кажется, он жив одним лишь восприятием красоты.

Но этой красоты не постигали люди и прочие обитатели мира смертных.

Рудгуттер истово молился: лишь бы Ткач не решил, что, расчленив Рескью, он сможет сделать эфир чуточку краше. Прошло несколько страшных секунд, и Ткач отошел, так и не опустив руки с растопыренными пальцами. Рудгуттер перевел дух и услышал, как его помощники и охранники тоже выпустили застоявшийся воздух из легких.

…ПЯТЬ… — прошептал Ткач.

— Пять, — легко согласился Рудгуттер.

Рескью, поколебавшись, медленно кивнул и буркнул:

— Пять.

— Ткач, ты, конечно, прав, — сказал Рудгуттер. — Мы пришли, чтобы спросить о пяти беглых существах. И они, похоже, интересуют не только нас, но и тебя. Вот мы и спрашиваем: поможешь очистить город? Вырви эту мерзость с корнем, выпотроши, убей! Прежде чем они начнут портить ткань.

Несколько долгих секунд стояла тишина, а потом вдруг Ткач запрыгал из стороны в сторону. Его ноги тихо, но очень часто отбивали чечетку.

…ЕЩЕ ДО ТОГО КАК ТЫ ПРИШЕЛ СО СВОЕЙ ПРОСЬБОЙ ТКАНЬ НАЧАЛА МОРЩИТЬСЯ БЛЕКНУТЬ НИТИ ИСТОНЧАЮТСЯ ТЕРЯЮТ ПРОЧНОСТЬ Я УЖЕ СТЕНАЮ ОТ ГОРЯ ВИДЯ СГНИВШИЕ УЗЛЫ НА КОТОРЫЕ УПАЛА ТЕНЬ КРЫЛЬЕВ ЧУДОВИЩ ЧТО ПОЖИРАЮТ КРАСОТУ ВЫЛИЗЫВАЮТ БЛЕСК ВЫСАСЫВАЮТ ЦВЕТА Я ВЫРЕЖУ ИСПОРЧЕННЫЕ КУСКИ И ПОСТАВЛЮ ЗАПЛАТЫ…

Очень не скоро до Рудгуттера дошло, что Ткач соглашается помочь.

Мэр несмело улыбнулся. Уже открыл было рот, но Ткач не дал высказаться — указал прямо на него четырьмя передними руками.

…ПОЙДУ Я ПОЙДУ Я ПО СЛЕДУ ПОРЧИ Я УЗНАЮ ГДЕ ИССЯКАЮТ КРАСКИ Я НАЙДУ ВАМПИРОВ ЧТО ПЬЮТ РАССУДКИ УБЬЮ НАСЕКОМЫХ КРАДУЩИХ НИТИ С КАТУШЕК МОИХ ДО НОВОЙ ВСТРЕЧИ…

Ткач шагнул в сторону и пропал. Выскользнул из физического пространства, с акробатической ловкостью побежал по простору мировой паутины. И потусторонние нити, невидимо заполнявшие комнату, липшие к человеческой коже, начали медленно таять.

Рудгуттер медленно осмотрелся. Милиционеры расправляли плечи, выпрямляли спины, переводили дух. Выходили из принятых невольно боевых стоек. Элиза Стем-Фулькер перехватила взгляд Рудгуттера:

— Так мы его наняли или нет?

Глава 29

Вирмы были напуганы. В небесах поселились чудовища.

Ночью бедняки Нью-Кробюзона сидели вокруг костров, на огромных городских свалках, жгли мусор и шлепали, чтобы успокоить, детей. И по очереди рассказывали о внезапных шквалах в растревоженном небе и проносящихся над головой ужасных тварях. Они видели закрученные в небе спиралями тени. Они чувствовали сыпавшиеся оттуда капли ядовитой влаги.

Сначала были просто слухи — даже сами рассказчики не очень-то верили себе. Но затем стало известно о жертвах, о пускающих слюни, ходящих под себя идиотах, которых находили по всему городу и чьи имена выкрикивались плачущими родственниками. Арфамо, Косой, Мятный, и, что самое страшное, пострадал даже Вздрючка, державший в страхе восточную часть города. Этот бандит не проиграл ни одной схватки, он ни перед чем не отступал. Когда его нашла дочь, он бессмысленно мотал головой, изо рта и носа шла слизь, глаза белые, заплывшие, и ума в них не больше, чем в вареных яйцах. А обнаружен он был на пустыре в Травяной отмене, возле ржавой башни-газгольдера.

На площади Статуй обнаружили двух хеприйских матрон, они сидели расслабленные, неподвижно глядели в пустоту. В Темной стороне на берегу реки бездельничал водяной, из его широченного рта исторгалось идиотское кваканье. Количество обезумевших по непонятной причине людей быстро приближалось к двузначной цифре.

Из Речной шкуры сообщений не поступало — старейшины кактусов следили за тем, чтобы информация не уходила за стену Оранжереи.

«Скандал» напечатал на второй полосе статью «Таинственная эпидемия идиотизма».

Не одни лишь вирмы видели тварей там, где их быть не могло. Появлялись и другие свидетели — сначала двое или трое, а потом все больше, больше… Они истерически рассказывали о тех, кто вдруг лишился рассудка. Эти бедолаги ничего не соображают, они словно в трансе, бредят, и в бреду проскакивают описания чудовищ — насекомовидных демонов без глаз, с темными горбатыми туловищами, состоящими из кошмарно состыкованных членов, с выступающими зубами и гипнотизирующими крыльями.

Район Ворон раскинулся вокруг вокзала на Затерянной улице хитросплетением улиц и полускрытых переулков. Главные улицы — ЛеТиссоф, Наложнический проспект, бульвар Дос-Геру — тянулись во все стороны от вокзала и площади Биль-Сантум. Были они широкими и оживленными, в любом часу на них теснились экипажи, телеги и пешеходы. Каждую неделю в этом столпотворении открывались новые элегантные магазины. Огромные универмаги занимали по три этажа благородных в прошлом домов. Витрины меньших, но столь же престижных заведений были заполнены отнюдь не дешевыми товарами: модными лампами из причудливо крученной бронзы и светильниками с вытяжными клапанами, деликатесами, роскошными табакерками и готовым платьем. От этих помпезных улиц ответвлялись, точно капилляры, переулки, давая приют актуариям и адвокатским конторам, аптекам и клиникам, а также благотворительным обществам вперемежку с клубами для избранных. По мостовым дефилировали патриции в безупречных костюмах.

В дальних углах Ворона хватало менее приглядных местечек. Но эти гнезда нищеты, скопления ветхих строений, по счастью, не бросались в глаза.

Расположенный северо-восточнее Каминный вертел был рассечен надвое воздушным рельсом, соединявшим милицейскую башню на станции Барсучья топь с вокзалом на Затерянной улице. Район этот был не менее шумен, чем Шек, и представлял собой клин из лавок и каменных, залатанных кирпичами домов. В Каминном вертеле располагалась теневая промышленность — «переделка». Там, где район примыкал к реке, из подземных карательных фабрик раздавались иногда стоны боли, а то и поспешно заглушаемые надзирателями крики. Но Каминный вертел, дорожа своим реноме, успешно игнорировал эту подпольную экономику — разве что позволял себе подчас выразить легкое недовольство.

Оживленное это было место. По северному краю Барсучьей топи пробирались к Палголакской церкви паломники. Уже не один век Каминный вертел служил прибежищем для инакомыслящих религиозных течений. Стены его держались благодаря клею от тысяч сгнивших плакатов, приглашавших на теологические диспуты и дебаты. По улицам его семенили монахи и монахини самых неортодоксальных эзотерических сект, стараясь не привлекать к себе внимания. По углам спорили дервиши и иерономы.

Между Каминным вертелом и Вороном нагло вклинился самый секретный секрет города, грязное пятно на его лике, на его совести, на его репутации. По меркам Нью-Кробюзона это был маленький район, несколько улиц с узкими, тесно стоящими древними домами; туда легко было попасть по лестницам и переулкам, где зажатые между высокими и необычно украшенными домами дольки тротуара служили защитным лабиринтом.

Район борделей. Зона красных фонарей.

Когда Дэвид Серачин шел по северным окраинам Каминного вертела, был уже поздний вечер. Ему бы направляться домой, в Бездельный брод, на запад, под Южной линией и воздушными рельсами, через Шек, мимо громоздкой милицейской башни, — маршрут длинный, но зато самый надежный. Но когда Дэвид проходил под арками вокзала Пряный базар, он оказался в потемках и воспользовался этим, чтобы обернуться и посмотреть назад. Там были только случайные прохожие. Никто не следил за ним. Он немного выждал, а затем вышел из-под железнодорожных путей; наверху свистнул поезд, и его грохот раскатился по кирпичным пещерам.

Дэвид пошел на юг, вдоль железной дороги, к границе злачного квартала.

Он глубоко засунул руки в карманы и опустил голову. Да, такая вот у него привычка, и ему стыдно. Стыдно до отвращения к себе самому.

На окраине района красных фонарей располагались заведения, где обслуживали посетителей с добропорядочными вкусами. Там хватало и дешевых юных проституток, но шлюх-одиночек, привычных для всех других кварталов Нью-Кробюзона, в Каминном вертеле не терпели. Он был чертогом совсем иной «терпимости», что махровым цветом цвела под крышами особняков. Дома эти, освещаемые газовыми лампами с красными фильтрами (дань традиции), перемежались вездесущими магазинчиками, торговавшими всякой всячиной. В дверных проемах некоторых борделей стояли почти обнаженные девицы, зазывали прохожих. Каковых на здешних улицах было куда меньше, чем в других местах, но все же панели не пустовали.

Большинство мужчин было хорошо одето — местный товар не предназначался для бедняков. Некоторые шествовали, воинственно задрав носы. Но большинство, подобно Дэвиду, вели себя скромно, старались не мозолить чужим глаза.

Небо было теплым и грязным, в нем едва проглядывали мерцающие звезды. Над крышами пронесся шепоток мотора, а затем налетел ветер — это пронесся вагончик: словно в насмешку над царством греха и распутства, над ним протянули милицейский воздушный рельс. Изредка милиция без предупреждения наведывалась в особняки красной зоны, собирала дань с совсем уж зажиревших и обнаглевших бандерш и сутенеров. Но обычно хозяева таких заведений старались не доводить до крайностей — вовремя давали на лапу блюстителям закона и не пускали в свои номера садистов, так что у милиции не бывало поводов для внеплановых визитов.

Струи свежего ночного воздуха принесли с собой чувство тревоги. И не просто тревогу — тяжесть на сердце.

Кое-где через занавешенные муслином окна просачивался тусклый свет. Женщины в пеньюарах и облегающих ночных рубашках похотливо оглаживали свои телеса или просто глядели на прохожих сквозь жеманно опущенные ресницы. Были здесь и ксенийские бордели, в них захмелевшие подростки подбивали друг дружку совершить обряд перехода с помощью хепри или водяной, а то и кого поэкзотичнее. Заметив такое заведение, Дэвид вспомнил об Айзеке. И решил о нем не думать.

Дэвид шел, нигде не задерживаясь. Не глазел на окружавших женщин, не реагировал на их призывы.

Свернул за угол — здесь стояли рядком дома пониже и поскромнее. Глянешь в любое окно — и сразу ясно, что за шлюхи там живут. Плети. Наручники. Люлька, в ней заходится криками девочка месяцев семи-восьми. И здесь не остановился Дэвид. Чем дальше, тем меньше народу. Но все же на полное уединение рассчитывать не приходится.

Вечерний воздух полнился слабыми голосами. Разговоры в номерах, музыка, смех. Крики боли, лай или вой животных.

В центре этого лабиринта находился тупик, его обступали самые обветшалые постройки Каминного вертела. Пробираемый легкой дрожью, Дэвид шагал по булыжной мостовой. В дверях тамошних домов терпимости стояли мужчины, крепко сбитые, хмурые, в дешевых костюмах. Всем своим видом они будто показывали: кто попало к нам не подходи. Дэвид медленно приблизился к одной из дверей. Его остановил здоровенный вышибала, бесстрастно уперев ладонь в грудь.

— Я к госпоже Толлмек, — пробормотал Дэвид.

Вышибала пропустил.

Внутри светили лампы под грязно-коричневыми абажурами. Казалось, что вестибюль заполнен светящимся дерьмом. За столом сидела хмурая дама средних лет, в тускло-коричневом, в тон лампам, платье с цветочным узором. Она посмотрела на Дэвида сквозь очки со стеклами полумесяцем.

— В первый раз к нам? — спросила она. — У нас принято записываться.

— Семнадцатый номер, на девять часов. Фамилия — Оррелл, — сказал Дэвид.

Женщина чуть приподняла брови и наклонила голову, заглянула в лежащую перед ней книгу.

— Да, действительно. Но вы… — посмотрела мадам на настенные часы, — вы на десять минут раньше. Ладно, можете уже идти, Салли вас ждет. Дорогу знаете? — Она снова посмотрела на него и отвратительно, чудовищно подмигнула. Да еще и усмехнулась.

Дэвида затошнило. Он поспешил отвернуться и двинулся вверх по лестнице.

Пока поднимался, участилось сердцебиение. Наверху, шагая по длинному коридору, он вспомнил, как приходил сюда прежде. В конце этого коридора — комната номер семнадцать.

Дэвид ненавидел этот этаж. Ненавидел слегка пузырящиеся обои, идущие из номеров специфические запахи, проникающие сквозь стены мерзкие звуки. Большинство дверей было открыто нараспашку, а в закрытых номерах находились клиенты. Но дверь семнадцатого номера, за которой сейчас клиента нет, все равно окажется на запоре. Хоть это и не по правилам.

Прерывистые крики, скрип натянутой кожи, полная ненависти шипящая речь. Дэвид повернул голову и заглянул в другую комнату, мельком увидел обнаженное тело на кровати. Женщина, вернее девушка лет пятнадцати, не старше. Она стояла на четвереньках, руки и ноги были волосатые, нечеловеческие, собачьи.

Словно загипнотизированный или завороженный ужасом, смотрел Дэвид на нее, пока проходил мимо. А она неуклюже, по-собачьи соскочила на пол, неловко повернулась — должно быть, непривычно ходить на четвереньках. С надеждой глянула на него через плечо и задрала зад, выставив напоказ половые органы. У Дэвида отпала челюсть и остекленели глаза. Даром, что ли, ему всегда бывало так стыдно в этом борделе, у «переделанных» шлюх.

Правда, город и так кишел переделанными мужчинами и женщинами, для них проституция — подчас единственный способ не умереть с голоду. Однако здесь, в районе красных фонарей, встречались грешницы ну уж самого немыслимого облика.

Большинство проституток было осуждено на переделку за преступления, не связанные с их промыслом. Обычно для них наказание становилось помехой в работе, не более того. Естественно, они уже не могли рассчитывать на высокие заработки. С другой стороны, в этом районе было раздолье для «специалистов», для разборчивых потребителей. Здешние шлюхи подвергались изменениям в рамках своей профессии. Получали роскошные формы, отвечавшие самым утонченным вкусам извращенцев. Родители продавали в публичные дома детей, а взрослых к подпольным ваятелям по плоти заставляли обращаться долги. По слухам, многих приговаривали к каким-то другим переделкам, но они, пройдя через карательные фабрики, попадали к сутенерам и бандершам. Бизнес был доходным, а контролировали его государственные биочудотворцы.

В этом коридоре время тянулось, как испорченная патока. У любой открытой двери Дэвид не мог удержаться от соблазна — заглядывал в номер. Сгорал от стыда, но глаза будто собственную волю обрели. Не подчинялись рассудку.

Он будто по саду кошмаров шагал, в каждой комнате обнаруживая неповторимый цветок плоти, непристойное творение палачей.

Дэвид проходил мимо обнаженных тел, покрытых грудями точно крупной чешуей; мимо чудовищных крабообразных туловищ с половозрелыми девичьими ножками по бокам; мимо женщины, смотревшей на него умными глазами, что располагались над второй вульвой; ртом служила вертикальная щель с влажными губами. Два маленьких мальчика с изумлением смотрели на массивные фаллосы, которыми они сплошь обросли. А дальше — многорукий гермафродит…

В голове у Дэвида тяжело пульсировала кровь. Его мутило. Он был изнурен ужасом. Но вот перед ним семнадцатый номер. Дэвид не повернул назад. Представил, как переделанные глядят ему вслед, глядят на него, глядят из своих клеток, сделанных из крови, кости и секса.

Он постучал. Вскоре услышал, как внутри сняли цепочку. Дэвид вошел, переполненный отвращением, и отгородился дверью от непотребного коридора, оставил гнусный паноптикум и окунулся в свой собственный позор.

На грязной кровати сидел мужчина в костюме, оглаживал галстук. Другой человек, отворивший и затворивший дверь, стоял позади Дэвида, сложив руки на груди. Дэвид мазнул по нему взглядом и сосредоточил внимание на сидящем.

Тот указал на стул рядом с изножьем кровати, жестом велел Дэвиду поставить его перед собой.

Дэвид сел.

— Здравствуй, Салли, — тихо сказал он.

— Здравствуй, Серачин, — кивнул мужчина.

Он был худой, средних лет. Глаза умного, расчетливого человека. В этой запущенной комнате, в этом мерзком доме он казался совершенно не к месту, однако лицо было абсолютно спокойным. Он ждал. Ему было так же уютно среди «переделанных» шлюх, как и в кулуарах парламента.

— Ты просил насчет встречи, — сказал Салли. — Давненько от тебя не было вестей. Мы уже перевели тебя в разряд законсервированных агентов.

— Да не о чем было докладывать, — неуклюже объяснил Дэвид. — До сего дня.

Человек в костюме снисходительно кивнул. Он ждал продолжения.

Дэвид облизал губы. Трудно было говорить. Салли непонимающе взглянул ему в лицо, нахмурился.

— Расценки прежние, ты же знаешь, — сказал он. — А впрочем, немножко накинем.

— Да нет же, черт возьми… — Дэвид замялся. — Просто… ну… не было практики.

Собеседник вновь кивнул.

«Очень давно не было практики, — беспомощно подумал Дэвид. — С последнего раза — шесть лет. И я тогда клялся, что больше не буду этого делать. С меня хватит, говорил себе. Осточертел шантаж, и деньги такие не нужны…»

В тот самый первый раз, пятнадцать лет назад, они вошли в эту самую комнату, а Дэвид сношал в один из ртов кошмарнейшую переделанную шлюху. Люди в костюмах показали ему фотоаппарат, предупредили, что снимки попадут в журналы, газеты и университет. Предложили выбирать.

Они хорошо платили. Он информировал. Правда, не часто. Один, может, два раза в год. А потом прекратил. Надолго. До сего дня. Потому что сегодня он испугался.

Дэвид глубоко вздохнул и начал:

— Происходит что-то очень серьезное… Черт, даже не знаю, с чего начать… Вам известно про новую болезнь? Про безмозглых идиотов? Так вот, я знаю, откуда ноги растут. Думал, сами устраним проблему, думал, ситуацию можно взять под контроль… Куда там!.. Это все ширится и ширится, и… сдается, нам не обойтись без помощи.

Какая-то часть его «я» в глубине разума с отвращением плевалась, возмущалась такой трусостью, таким самообманом. Но Дэвид не умолкал, наоборот, перешел на скороговорку:

— Все нити ведут к Айзеку.

— Дэн дер Гримнебулин? — спросил собеседник с ледяной улыбкой. — Ваш сосед по лаборатории? Теоретик-фрондер? Подпольный ученый с раздутым самомнением? Интересно… Ну и во что же он на этот раз ввязался?

— Так я же объясняю, слушайте. Ему заказали… в общем, ему заказали разобраться с полетами, и он получал для исследований летучих тварей. Птицы, насекомые… да все что попало! В том числе и эта здоровенная гусеница. Очень долго казалось, чертова тварь вот-вот отдаст концы, а потом Айзек придумал вроде, как ее оживить. Она вдруг стала расти. И выросла огромной. Охрененной! — широко развел он руками, показывая.

Собеседник внимательно следил, пальцы сцеплены, на лице никаких эмоций.

— Тут она окукливается, а мы ждем да гадаем, что будет дальше. Однажды приходим домой, а там Лубламай. Ну, вы знаете, это парень из нашей лаборатории. Так вот, Луб лежит и мычит. Не знаю, что за сволочь у нас вылупилась, но она сожрала его разум. И… и сбежала. Сейчас эта гадина на свободе.

Собеседник резко кивнул, и это было совсем не похоже на его прежние тактичные предложения излагать.

— И вы решили, что следует лучше держать нас в курсе.

— Нет, черт возьми! Не решил! Даже тогда я думал, что мы сами сможем все уладить. Проклятье! Мы с Айзеком перепугались, я растерялся напрочь, но думал, может, как-нибудь удастся найти тварь. Вылечить Луба… ну а тут этих гадов все больше и больше стало появляться, и пошли слухи о… о спятивших… Но главное, мы выяснили, от кого эта гадость к Айзеку попала. Какой-то гребаный клерк из гребаного парламента спер ее в Департаменте исследований и развития… Ну, я и думаю: блин, до чего же не хочется связываться с правительством!

Человек на кровати кивком выразил согласие с решением Дэвида.

— А потом соображаю: слишком далеко зашло, надо выпутываться…

Дэвид сделал паузу. Человек на кровати открыл было рот, но Дэвид не дал ему высказаться:

— Нет, дослушайте! Я уже понял, что проблема вышла за пределы нашего района. Потому как слышал о забастовке в Паутинном дереве и знаю, что вы забрали издателя «Буйного бродяги». Было ведь?

Салли терпеливо ждал, лишь стряхнул с пиджака машинальным движением воображаемую пылинку. Силовая акция в Собачьем болоте не афишировалась, но факт милицейского рейда на скотобойню не мог не породить слухов о том, что в ее стенах укрывалось гнездо крамолы.

— У Айзека одна приятельница писала для этой газетенки, она вышла на контакт с издателем, уж не знаю с помощью какого гребаного волшебства, и он кое-что ей сказал. Во-первых, что следователи, то есть вы, ошибочно думают, будто он что-то знает, а во-вторых, его пытали насчет той самой статьи, напечатанной в «Бэ-бэ», и требовали выдать источник информации, которому, предположительно, известно что-то интересующее их. Так вот, у этого источника есть фамилия: Барбайл. Так что берите ее! Это у нее клерк стянул чудовищную гусеницу.

Дэвид подождал, пока смысл его слов целиком дойдет до собеседника, затем добавил:

— Вот так все и было, а что сейчас творится, я не знаю. Да и знать не хочу. Нет у меня сил для охоты на чудищ, и не желаю я портить отношения с гребаной милицией, и с секретной службой, и с правительством, и со всеми прочими. Так что разбирайтесь с этим дерьмом сами.

Человек на кровати снова кивнул.

Дэвид припомнил кое-что еще:

— О Джаббер! Слушайте! Я мозги вывихнул, пытаясь разобраться в происходящем, и… В общем, не знаю, в порядке бреда: это никак не связано с кризисной энергией?

Человек очень медленно покачал головой. Сквозь бесстрастную мину пробилось непонимание.

— Продолжай, — сказал он.

— Ладно… Во время этой свистопляски Айзек обронил намек, будто бы он построил действующую модель кризисной машины… Вы представляете, что это за штука?

Лицо собеседника напряглось, глаза чуть расширились.

— Информация из Барсучьей топи проходит через меня, — прошипел он. — Я догадываюсь, что это могло бы означать… Погоди-ка… Но ведь это… Это невозможно! Неужели — правда?!

Впервые Дэвиду удалось вывести из равновесия агента с кодовой кличкой «Салли».

— Не знаю, — беспомощно сказал Дэвид. — Но Айзек не хвастал… Он это сказал как бы походя… В общем, я понятия не имею. Но точно могу сказать: он над этой штукой долго работал, много лет.

После этих слов долго стояла тишина. Сидевший на кровати человек задумчиво смотрел в противоположный угол. По его лицу быстро пробегали самые разные эмоции. Потом он перевел на Дэвида задумчивый взгляд.

— Как ты обо всем этом узнал?

— Айзек мне доверяет, — ответил Дэвид, и частичка «я» снова поморщилась. — Сначала эта женщина…

— Имя? — перебил собеседник.

Дэвид колебался.

— Дерхан Блудей, — наконец пробормотал он. — Так вот, Блудей сначала при мне говорить опасалась, но Айзек… он за меня поручился. Ему известны мои политические взгляды, вместе на демонстрации ходили… («Нет у тебя политических взглядов, подлый предатель!» — возопила частица «я».) Просто сейчас такая ситуация… — Он умолк, охваченный стыдом.

Собеседник нетерпеливо помахал рукой. Терзания Дэвида его не интересовали.

— Ну так вот, Айзек успокоил ее, дескать, мне доверять можно, и она обо всем рассказала.

Он надолго умолк. Человек на кровати ждал. Дэвид пожал плечами.

— Все, больше ничего не знаю. — прошептал он.

Собеседник кивнул и встал.

— Хорошо, — сказал он. — Все это… крайне полезные сведения. Возможно, нам придется пригласить твоего приятеля. Не беспокойся, — с располагающей улыбкой добавил он, — мы не видим необходимости ликвидировать дер Гримнебулина. Скорее всего, нам понадобится его помощь. Очевидно, ты прав… Необходимо изолировать часть города, согласовать действия… а у тебя нет для этого возможностей, в отличие от нас. И Айзек нам посодействует… Тебе не следует прерывать контакта с ним, — продолжал собеседник. — Получишь письменные инструкции. Их необходимо будет выполнить. Впрочем, я, наверное, зря это подчеркиваю. Мы позаботимся о том, чтобы дер Гримнебулин не узнал, откуда к нам поступает информация. Скорее всего, несколько дней мы не будем ничего предпринимать… Не паникуй. Теперь это наше дело. Сохраняй спокойствие и постарайся сделать так, чтобы дер Гримнебулин продолжал заниматься тем, чем он занимается. Все ясно?

Дэвид беспомощно кивнул. Он ждал. Собеседник посмотрел ему прямо в глаза.

— Это все, — сказал он. — Можешь идти.

Дэвид с радостью встал и поспешил к двери. Ощущение было такое, будто он плывет в болоте. Скорей бы уйти из этой комнаты, из этого гнусного дома и забыть все сказанное и сделанное. И не думать о деньгах и о записке, которую ему пришлют, а думать только о дружбе с Айзеком и говорить себе, что хотел как лучше.

Второй человек отворил дверь, выпустил его, и Дэвид с огромным облегчением зашагал по коридору, чуть не срываясь на бег. Но как быстро ни шагал он по улицам Каминного вертела, совесть не отставала, затягивала, как зыбучий песок.

Глава 30

Одна ночь в городе прошла относительно спокойно. Разумеется, не обошлось без заурядных происшествий, таких как бытовые ссоры и уличные драки, даже со смертельным исходом. Старые улицы были замараны кровью и блевотой. Кое-где выбили стекла. Над крышами носилась милиция, дирижабли взревывали, как чудовищные киты. В Худой стороне волнами прибило к берегу изрезанный, с выколотыми глазами труп, в котором позже опознали Бенджамина Флекса.

Город тяжело шествовал через страну ночи, как делал уже на протяжении многих столетий. И пусть это был прерывистый сон — ничего, город к такому привык.

Однако на следующую ночь, когда Дэвид тайком побывал в районе красных фонарей, кое-что изменилось. Обычная ночь Нью-Кробюзона — это хаос шагов, стука и голосов; теперь же вплелась новая нота, напряженный шепчущий полутон, от которого даже небу становилось тошно.

В первую ночь напряжение в воздухе было слабым и робким, оно закрадывалось в умы граждан, бросало тени на лица спящих. Потом наступил день, и никто ничего не вспомнил, — разве что спалось нехорошо. А еще позже, когда вытянулись тени и упала температура воздуха, из подполья вернулась ночь, и в городе поселилось нечто новое и грозное.

По всему Нью-Кробюзону, от Плитнякового холма на севере до Барачного села под рекой, от пестрых пригородов Худой стороны на востоке до варварских промышленных трущоб Звонаря, в своих кроватях ворочались, метались и стонали люди.

Началось с детей. Они плакали, вонзали ногти в ладони; личики кривились в жутких гримасах. Дети обливались потом, от них шел дурной запах. И при этом дети не просыпались. Ближе к рассвету начали страдать и взрослые. Из глубины спящего сознания, сквозь пласты обычных, безобидных снов внезапно пошли наверх былые страхи и мании, таранным ударом снесли защитные стены психики. Друг за другом жуткие образы выскальзывали из потаенных недр разума, из залежей закоренелых страхов, из кладовых абсурдных и жутких банальностей; таких чудовищ, таких призраков воочию увидеть просто невозможно, и жертва кошмара, проснувшись, посмеялась бы — приснится же! Многие и просыпались среди ночи — от стонов и воплей своих спящих возлюбленных или от собственных глухих рыданий. Кому-то снились эротические, кому-то радостные сны, но они сделались вдруг гротесковыми, горячечными, страшными в своем неистовстве. Город метался и дрожал, как будто его грезы превратились в болезнь, в заразу, перебирающуюся от спящего к спящему. Дурные сны даже находили дорожку в умы бодрствующих — сторожей и сексотов, полуночных танцоров и загулявших студентов, в умы страдающих бессонницей. Вдруг теряется нить рассуждений, тебя затягивают мороки, и мысли уносятся в края фантасмагорий, галлюцинаций.

По всему городу вопли ночных мучеников раскалывали тишину. В Нью-Кробюзоне вспыхнула эпидемия кошмаров.

Над городом сгущалось лето. Ночной воздух был горяч и густ, словно только что покинул легкие некоего исполина. На большой высоте, между облаками и ландшафтом, витали твари. Они парили или махали огромными бесформенными крыльями, и каждое такое плавное движение посылало вниз сгустки воздуха. Сложного строения многочисленные конечности, напоминающие щупальца осьминога, клешни жука, человеческие руки, трепетали от возбуждения.

Существа раскрывали крикливые пасти, и длинные пернатые языки протягивались к крышам. Сам воздух был густо насыщен снами, и летучие создания жадно лакали питательные соки. Когда перья отяжелели от невидимого нектара, снова раскрылись рты, и языки свернулись, спрятались — твари смаковали добычу, скрежеща громадными зубами.

Набирая высоту, они одновременно испражнялись, исторгали непереваренную с прошлой трапезы пищу. В небе протянулся незримый след, психический ток, по которому липкими комками скользили фекалии в трещины этого измерения. Мерзость пронизывала эфир и заполняла город, забираясь в разумы жителей, портя им отдых, вызывая чудовищные видения. Спящему и бодрствующему казалось, будто у него вспенивается, взмучивается сознание.

Пятеро мотыльков охотились.

В самом центре этого кипящего котла городских кошмаров каждая из темных тварей без труда различала змеящийся след. Мотыльки были непривередливы, обычно они терпеливо ждали, пока не почуют сильное душевное волнение, пока не выдаст себя щедрый на питательные выделения разум. Тогда ночные летуны разворачивались и пикировали, устремлялись на жертву. Скользкими руками отпирали окна на верхних этажах, подползали по залитым луной мансардам к спящим и выпивали их, мятущихся, досуха. Или хватали многочисленными отростками одиноких прохожих у реки и уносили свою заходящуюся криком добычу во мглу.

Но когда они оставляли телесную оболочку корчиться, кататься и пускать слюни на утопающей в тенях мостовой, когда исчезал острый голод и поглощать пищу можно было уже медленней, ради удовольствия, крылатые существа становились любопытны.

Вот один из них задел тонкую психическую ниточку, протянувшуюся от стражника, который стоял возле своей клетки в Костяном городе и мечтал затащить в постель жену приятеля. Его вкусные грезы поплыли вверх и налипли на пульсирующий язык. Учуявшая стражника тварь круто развернулась в небе по хаотической траектории, точно обыкновенная бабочка или мотылек, и понеслась вниз, к Эховой трясине, на запах добычи.

Другой грандиозный небесный силуэт вдруг описал восьмерку в поисках источника знакомого раздражения, вдруг пробежавшего по вкусовым бугоркам. Именно этот нервный аромат проникал сквозь кокон окуклившихся монстров. Излучение было крайне слабым, едва уловимым, но циклопический зверь обладал завидным чутьем. Он сорвался в пике, помчался вниз, в сторону Мафатона. Он летел на соблазнительный запах мысли той самой женщины, которая следила за ростом гусениц. Он летел к Маджесте Барбайл.

Сморщенный недокормленный карлик, освободивший своих товарищей, тоже обнаружил знакомый след. Мозг его был развит хуже, вкусовые пупырышки малочувствительны. Он не мог найти по этому запаху добычу сверху, но все-таки решил попытаться. Вкус разума был таким знакомым, он окружал хилое существо, пока оно росло и обретало сознание, пока оно окукливалось и развивалось в шелковом коконе… Недоросток потерял след — и снова нашел. Но тут же потерял вновь.

Самый маленький и слабый из ночных охотников был, тем не менее, гораздо сильнее любого человека. Голодный, хищный, он рыскал в небе, пытаясь выйти на след Айзека дер Гримнебулина.

Айзек, Дерхан и Лемюэль Пиджин топтались на перекрестке, в дымном сиянии газового фонаря.

— Мать-мать-мать!.. Ну и где же твой приятель? — прошипел Айзек.

— Опаздывает. Может, найти нас не смог. Я же сказал, глупый он, — спокойно ответил Лемюэль и, достав нож с выкидным лезвием, принялся чистить под ногтями.

— Зачем он нам нужен?

— Айзек, не прикидывайся наивным. Ты мастерски вовлек меня в дела, без которых я бы прекрасно обошелся, но есть же пределы! Я никогда не сунусь в авантюру, способную разозлить правительство, не прикрыв себе задницу. А господин Икс — это и есть прикрытие.

Айзек выругался про себя, но он понимал, что Лемюэль прав. Неприятно было услышать насчет авантюры, но ситуация сложилась очень уж быстро, не оставив Айзеку выбора. Дэвид явно не хотел помогать в поисках Маджесты Барбайл. Его как будто паралич разбил, он превратился в клубок беспомощных нервов. Айзек терпел, но терпение уже кончалось. Ему нужна поддержка, и он будет крайне обязан Дэвиду, если тот хотя бы пальцем шевельнет. Но сейчас не время для ссоры.

Дерхан случайно узнала имя, которое очень смахивало на ключик к разгадке двух смыкающихся друг с дружкой тайн. А именно: появление тварей в небесах и допрос Бена Флекса милицией. Айзек отправил весточку Лемюэлю Пиджину, передал новую информацию: Мафатон, ученая, «Буйный бродяга». Присовокупил и деньги — несколько гиней (понимая при этом, что выданного Ягареком золота при таких тратах надолго не хватит). А еще добавил просьбу о содействии. Вот почему его сейчас злило опоздание господина Икса. Айзек демонстрировал недовольство — но ведь именно ради такой поддержки он обращался к Пиджину.

Лемюэля не пришлось особо уговаривать, чтобы он сопровождал Айзека с Дерхан в Мафатон. На все объяснения он реагировал подчеркнуто равнодушно — дескать, проблемы ваши мне побоку, но я на что угодно готов, лишь бы платили. Айзек ему не верил. Чувствовал: Лемюэль все глубже втягивается в интригу, его интерес растет.

Ягарек прийти отказался наотрез. Айзек недолго, но горячо его упрашивал, однако гаруда даже не ответил.

«Тогда какого черта ты тут маячишь?» — подмывало Айзека спросить, но он сдержался и разрешил Ягареку остаться в лаборатории. Может, ему нужно время, чтобы почувствовать себя членом коллектива? Айзек подождет.

Как раз перед появлением Дерхан ушла Лин. Не хотелось ей оставлять Айзека мрачным и озабоченным, но и она была как будто не в своей тарелке. Провела у Айзека лишь одну ночь, но при расставании пообещала вернуться, как только сможет. А на следующее утро он получил письмо с ее скорописью, дорогой курьерской доставкой.

Милое мое сердце!

Я боюсь, ты можешь разгневаться, можешь почувствовать себя обманутым. Но молю, будь снисходителен. Здесь меня ждало новое письмо от моего работодателя, от начальника, от покровителя, если угодно. Еще совсем недавно он утверждал, что в ближайшем будущем я ему не понадоблюсь. И вот — требование прибыть на работу.

Понимаю, случилось это в самое неподходящее время. Но прошу поверить: я бы не подчинилась, если бы могла. Однако не могу. Не могу, Айзек. Постараюсь управиться как можно скорее, за неделю-другую, и сразу вернусь к тебе. Жди меня.

С любовью,

Лин.

Так что теперь на углу переулка Эддли, замаскированные светом полной луны, льющимся сквозь облака, и тенями деревьев парка Билли-Грин, стояли только Айзек, Дерхан и Лемюэль.

Все трое нервно топтались, оглядываясь на темные силуэты прохожих, вздрагивая от воображаемых шумов. Впрочем, хватало и реальных, из окрестных домов время от времени доносились поистине жуткие звуки — обитателям снились кошмары. При каждом таком диком стоне или вопле трое пугливо переглядывались.

— Вот черт, — в страхе и злости прошипел Лемюэль. — Что тут творится?

— Это там, в небе, — пробормотал Айзек и невидяще посмотрел вверх.

Словно мало было напряжения, Дерхан и Лемюэль, познакомившиеся накануне, быстро решили, что друг друга они могут только презирать. И с тех пор ни словом не перекинулись.

— Как тебе удалось адрес получить? — спросил Айзек, и Лемюэль раздраженно пожал плечами.

— Связи, Айзек. Связи и коррупция. А ты как думал? Два дня назад доктор Барбайл покинула место своего постоянного проживания и после этого была замечена в гораздо менее респектабельном месте. Правда, оно всего-то в трех улицах от ее бывшего дома. Нет у этой дамочки воображения. О!.. — Лемюэль хлопнул Айзека по руке и показал на другую сторону темной улицы. — Вот наш приятель.

Напротив из теней выделился огромный силуэт и вразвалку двинулся к ожидающим. Подойдя, зыркнул на Айзека и Дерхан, а потом кивнул Лемюэлю с показной до абсурда лихостью.

— Ну чё, Пиджин, все в ажуре? — слишком громко спросил он. — Раз так, зачем я понадобился?

— Не ори, — коротко приказал ему Лемюэль. — Что принес?

Здоровяк прижал к губам палец, дескать, понял намек, отвел полу куртки, показал два кремневых пистолета. Их величина Айзека ошеломила. И он сам, и Дерхан были вооружены, но не такими «пушками».

Лемюэль одобрительно кивнул:

— Отлично. Могут и не понадобиться, но кто знает. Молчок, понял? — Великан кивнул. — И ничего не слышал. Понял? Нет у тебя сегодня ушей.

Здоровяк опять кивнул. Лемюэль повернулся к Айзеку и Дерхан:

— Вы хотите потолковать с той чудачкой. Мы, когда можно, просто тени. Но у нас есть основания считать, что этим делом интересуется милиция. А значит, игра идет серьезная. Если малютка заупрямится, придется на нее надавить.

— Пытки? — фыркнул Айзек. — Что за бандитские замашки?

Лемюэль холодно взглянул на него:

— Ошибаешься, бандитские замашки тут ни при чем. Это не моя прихоть. Времени в обрез, и я не желаю, чтобы моя задница пострадала, поэтому не буду беречь задницу Маджесты Барбайл. Ты платишь, я дело делаю. Проблемы? — Ответа не последовало. — Отлично. Улица Военного дока вон там, справа.

Пробираясь закоулками, они не встретили ни одного запоздалого прохожего. Лемюэлев подручный шел твердым бесстрашным шагом, как будто не чувствуя затаившейся в ночном небе кошмарной опасности. Сам Лемюэль без конца оглядывался на темные дверные проемы, а Айзек с Дерхан семенили нервозно, вздрагивая от каждого звука.

На улице Военного дока они остановились у двери Маджесты Барбайл. Лемюэль повернулся и дал Айзеку знак идти вперед, но Дерхан первой взобралась на крыльцо.

— Предоставьте это мне! — яростным шепотом потребовала она.

Остальные промолчали. Дерхан шагнула в глубь дверной ниши и потянула за шнурок звонка.

Довольно долго не происходило ничего. Потом раздались шаги — кто-то медленно спустился по лестнице и приблизился к двери. Остановился с той стороны. Дерхан ждала, маша спутникам руками, чтобы не двигались.

Наконец из-за двери донеслось:

— Кто?

Дерхан заговорила быстро и мягко:

— Доктор Барбайл, меня зовут Дерхан Блудей. Нам очень нужно с вами поговорить.

Айзек огляделся — не приближаются ли по улице огни. Остался удовлетворен — похоже, ночные пришельцы никем не замечены. Маджеста Барбайл, судя по голосу, была до крайности перепугана.

— Я… не уверена… время не очень подходящее…

— Доктор Барбайл, Маджеста… — тихо уговаривала Дерхан. — Вы должны отпереть дверь. Мы поможем вам. А ну, отпирай, дура! Сейчас же!

Снова молчание за дверью. Но наконец щелкнула задвижка, и дверь приотворилась. Дерхан была уже готова рвануть ее на себя и устремиться в дом, как вдруг обмерла — Барбайл держала в руках ружье. Сама при этом выглядела крайне испуганной и растерянной. Судя по всему, обращаться с оружием не умела. Но тем не менее ствол был направлен в живот Дерхан.

— Я вас не знаю… — начала было Маджеста, но в тот же миг громадный приятель Лемюэля едва уловимым движением проскользнул в дверь и схватился за ружье.

Доктор Барбайл нажала на спусковой крючок. Но вместо выстрела услышала короткое шипение господина Икса — его ладонь оказалась между кремнем и огнивной пластинкой. Он рванул ружье кверху, и Барбайл отлетела на лестницу.

Пока она поднималась на ноги, господин Икс вошел в дом, остальные — следом.

Дерхан не протестовала против жестокого обращения с Барбайл. Лемюэль прав — некогда церемониться. Господин Икс уже держал хозяйку дома. Держал спокойно, хотя она изо всех сил дергалась и жутко мычала сквозь его ладонь. Глаза были круглы и белы от истерики.

— Боги всеблагие! — воскликнул Айзек. — Она думает, мы ее убить хотим! Прекратите!

— Маджеста, — громко сказала Дерхан и, не оглянувшись на дверь, захлопнула ее ударом ноги, — прекратите наконец. Мы не из милиции. Не надо бояться. Я подруга Бенджамина Флекса.

Услышав это, Барбайл ухитрилась еще шире раскрыть глаза, но вырываться почти перестала.

— Вот и хорошо, — сказала Дерхан. — Бенджамина забрали. Думаю, вам об этом известно.

Барбайл быстро кивнула. Громадный помощник Лемюэля чуть-чуть отвел ладонь от ее рта. Пленница не закричала.

— Мы не из милиции, — медленно повторила Дерхан. — И не собираемся вас увозить, как увезли Бена. Но вы же понимаете, что если мы смогли вас найти, смогли выяснить, от кого Бен получил информацию, то и милиция сможет.

— Я… я поэтому и… — Барбайл взглядом показала на отобранное ружье. Дерхан кивнула.

— Так вот, Маджеста, выслушайте меня. — Она говорила очень четко, взвешивая каждое слово и не сводя глаз с Барбайл. — Времени у нас немного. Мы должны очень хорошо понимать, что происходит. А происходит какая-то крутая чертовщина, и очень много ниточек ведет к вам. Поэтому есть предложение. Почему бы вам не пригласить нас наверх, пока не явилась милиция, и не рассказать обо всем откровенно?

— О том, что с Флексом случилось, я совсем недавно узнала. — Маджеста, сгорбившись, сидела на диване, держала чашку остывшего чая. Позади нее зеркало занимало чуть ли не всю стену. — За новостями я вообще-то не слежу. Дня два назад была назначена встреча, а он не пришел, ну, тут я и испугалась. А потом еще услышала о происшествии в Собачьем болоте, о том, как милиция подавляла бунт…

«Не было никакого бунта!» — чуть было не выкрикнула Дерхан, но она понимала, что надо себя контролировать. Неизвестно, по какой причине Маджеста Барбайл поделилась своей тайной с Беном, но уж явно не из-за политического инакомыслия.

— Так вот, пошли эти слухи, — продолжала Барбайл, — я сложила два и два, ну и… ну и…

— Ну и решили спрятаться, — сказала Дерхан.

Барбайл кивнула.

— Вот что… — Молчавший до сих пор Айзек зыркнул на скукожившуюся Маджесту. Она в страхе посмотрела на него. — Доктор Барбайл, — выровнял он тон, — кое-кто поедает умы. Он съел и разум моего приятеля. Потом рейд милиции, разгром «Буйного бродяги». И воздух, которым мы дышим, прокисает, как суп на жаре… Что происходит? Какая связь с сонной дурью?

Барбайл заплакала. Айзек чуть не взвыл от бешенства, отвернулся от нее, беспомощно развел руками. Но тут же повернулся обратно. Она заговорила сквозь рыдания:

— Я сразу поняла: это может плохо кончиться… Говорила им: нужна предельная осторожность, надо контролировать эксперимент… — Речь была едва разборчивой, сбивчивой, прерывалась всхлипами. — Но все равно это бы недолго продолжалось… Не надо было им этого делать…

— Чего им не надо было делать? — спросила Дерхан. — И что они сделали? Бену вы о чем рассказали?

— О передаче подопытных, — всхлипнула Барбайл. — Мы еще не закончили, и вдруг нам заявляют, что проект сворачивается… А вскоре один из нас узнает, что происходит на самом деле. Наших подопытных продают… каким-то преступникам…

— Что за подопытные? — спросил Айзек, но Барбайл будто не услышала. Повторять он не стал. Пускай исповедуется так, как ей легче.

— Но спонсоров наших сроки не устраивали, понимаете? Они… занервничали. С теми областями применения, которые планировались… война… психоразмерности… Мы пробуем — ничего не получается… Объекты непостижимы, мало того — контролю не поддаются… — Она повышала тон, не прекращая плакать, и смотрела вверх. Спохватившись, сделала паузу, а потом заговорила тише: — Мы бы смогли добиться каких-нибудь результатов, но на это требовалось много времени. А те, кто деньги давал… распсиховались. Вот руководитель проекта и говорит нам: все, закрываемся, подопытных уничтожаем… Но это была неправда. Все понимали. Не первый же проект…

У Айзека и Дерхан брови дружно поползли на лоб, но оба смолчали.

— Нам уже был известен способ, совершенно надежный, деньги на них сделать. Должно быть, наших подопытных продали тому, кто предложил больше всего денег, наркодельцам. То есть спонсоры покрывают свои убытки, а директор продолжает работать, уже с торговцем наркотиками. Но так же нельзя!.. Разве может правительство делать деньги на наркотиках, да еще и проекты наши гробить…

Барбайл перестала плакать. Сидела, глядя в одну точку, и бормотала. Ее не перебивали.

— Остальным было все равно, а я злилась… Не видела, как эти твари вылуплялись, не стремилась узнать то, что мне знать необязательно… А теперь какой-то негодяй будет на них наживаться…

Вот, значит, кто у Бена информатором был. Ученая средней руки, обманутая в лучших чувствах нечистоплотными дельцами. И она, чтобы отомстить, получила доказательство участия правительства в афере, навлекла на свою голову гнев милиции. Дерхан не очень-то верилось в такую наивность.

— Барбайл, — обратился к ней, на этот раз гораздо тише и спокойнее, Айзек, — что они из себя представляют?

Барбайл подняла на него непонимающий взгляд.

— Кто — они?.. — переспросила растерянно. — В смысле, сбежавшие твари? Или организаторы проекта? Если вы про тварей, то это мотыльки…

Глава 31

Айзек кивнул с таким видом, будто ему слово «мотыльки» многое объяснило. Хотел задать следующий вопрос, но она уже не смотрела на него.

— Я знаю, что они сбежали, — сказала Маджеста. — Едва начались эти сны, все поняла. Не вижу смысла гадать, как им удалось освободиться, но это доказывает: не надо было продавать. Дрянь идея. Правильно? — В ее голосе зазвенело отчаянное торжество. — И она — на совести Вермишенка.

Услышав это имя, Айзек обмер. Ну, конечно, шепнула частица его разума, не стоит удивляться тому, что старик в этом замешан. Вторая часть разума протестующе возопила. Нити прошлого душили его, словно сеть в чьих-то мстительных руках.

— А при чем тут Вермишенк? — осторожно спросил Айзек и заметил, что к нему резко повернулась Дерхан. Фамилия ей была незнакома, но она почувствовала его смятение.

— Это наш начальник, — удивленно ответила Барбайл, — возглавляет проект.

— Но он биомаг, а не зоолог, не теоретик… Почему — он?

— На биомагии он специализируется, но занимается и другими вещами. В первую очередь он администратор. Ведает всеми областями биоугрозы. Переделка, экспериментальное оружие, организмы-охотники, болезни…

Вермишенк был замректора Нью-Кробюзонского университета по науке. Высокая, престижная должность. Ясное дело, недруг правительства не удостоился бы такой чести. Но теперь Айзек понимал, что недооценивал связь Вермишенка с парламентом. Это не просто подпевала.

— Так это Вермишенк продал… мотыльков? — спросил Айзек.

Барбайл кивнула. Снаружи усилился ветер, затряслись, захлопали ставни. Господин Икс оглянулся на шум. Все остальные не сводили глаз с Маджесты.

— Я решила, что совершается преступление, вот и связалась с Флексом, — сказала она. — Случилось непредвиденное, мотыльки вышли из-под контроля, сбежали. А как — одни боги знают.

«Я знаю, — угрюмо подумал Айзек. — Это из-за меня».

— А вы понимаете, что значит «они вышли из-под контроля»? Началась охота. На всех нас… А в милиции, должно быть, кому-то попался на глаза номер «Буйного бродяги», и возникло предположение, что Флекс как-то со всем этим связан… А если заподозрили Флекса, то скоро… скоро заподозрят и меня. — Барбайл снова захныкала, и Дерхан презрительно отвернулась, думая о Бене.

Господин Икс пошел к окну, чтобы закрыть ставни.

— Получается, что… — Айзек пытался привести мысли в порядок. Хотелось задать тысячу вопросов, но один был самым неотложным. — Скажите, доктор Барбайл, как их можно поймать?

Маджеста подняла на него взгляд и замотала головой. Потом вдруг глянула между Айзеком и Дерхан, что стояли над ней, точно озабоченные родители, мимо Лемюэля, топтавшегося в сторонке, нарочито не смотря на нее. Взгляд ее нашел господина Икс, застывшего у окна. Он успел приотворить окно, протянул руку, чтобы взяться за ставень.

Он застыл как изваяние, глядя перед собой.

Маджеста Барбайл смотрела над его плечом на хаотическую игру полуночных красок.

Ее глаза остекленели. Речь оборвалась.

Кто-то стучался в окно, рвался на свет. Барбайл встала, а Лемюэль, Айзек и Дерхан подались к ней, обеспокоенно спрашивая, в чем дело, не понимая, что ее напугало. Протянулась дрожащая рука, Маджеста показывала на парализованного господина Икс.

— О боги!.. — прошептала она. — О боги всеблагие, он меня нашел! Когда был у меня личинкой, наверняка запомнил мой запах! Наверное, я его все время соблазняла своим разумом… И вот теперь почуял! Он на меня охотится!..

И тут она завизжала и резко повернулась кругом.

— Зеркало! — выкрикнула Маджеста. — В зеркало глядите!

И хотя в ее голосе был ужас, все, кроме господина Икс, подчинились приказу. Таким отчаянным был этот крик, что никто из услышавших его не поддался инстинктивному соблазну повернуться и посмотреть в окно.

Четверо уставились в зеркало, висевшее над ободранным диваном.

Господин Икс отступал от окна бесцельной походкой зомби. Позади него кипели уже новые краски. Чудовищный силуэт складывался, тварь протискивала свои органические пленки и гребень в оконце. Тупая, как полено, безглазая голова уже проникла в комнату, она медленно поворачивалась из стороны в сторону. Казалось, будто люди присутствуют при чудовищных родах — тварь, чтобы пролезть в щель между рамами, сделала себя маленькой и хрупкой, частично распределясь по иным, невидимым измерениям. Она мерцала небывалым светом от натуги, пропихивая скользкое туловище в проем. Уже появились конечности. Мотылек упирался отростками в рамы.

А за стеклом колыхались, вспучивались полускрытые крылья.

Тварь вдруг рванулась изо всех сил, и окно не выдержало. Раздался тихий, сухой щелчок, по комнате разлетелись стеклянные осколки.

Айзек смотрел как зачарованный. Дрожал. Краем глаза он заметил, что Дерхан, Лемюэль и Барбайл оцепенели точно так же. «Это безумие! — подумал он. — Надо отсюда выбираться!» Он протянул руку и схватил Дерхан за рукав, двинулся к двери. А Лемюэль уже тянул доктора Барбайл, которая казалась начисто парализованной.

Почему она велела глядеть в зеркало, никто из незваных гостей не догадывался. Но и желания обернуться не возникало.

Сделав по несколько нетвердых шагов к двери, они снова замерли, потому что проникший в комнату мотылек встал.

Точно громадный адский цветок раскрылся вдруг позади них, так стремительно вздыбилась тварь, заполнив собою зеркало.

В нем была видна спина господина Икс, он стоял и тупо разглядывал узоры на крыльях, колыхавшихся с гипнотической частотой; пигментные клетки под шкурой пульсировали в чуждых измерениях.

Господин Икс приблизился, чтобы получше рассмотреть эти крылья. Его лица было не видать.

Адская тварь полностью околдовала его, подчинила себе.

Мотылек был выше медведя. Из боков торчали, извиваясь, хрящевые отростки, похожие на темные хлысты. Тянулись к господину Икс. Другие конечности, поменьше и поострее, изгибались, уподобляясь когтям. Ноги напоминали обезьяньи, из туловища их росло три пары. Вот мотылек стоит на двух ногах, теперь на четырех… нет, уже на шести. Он снова поднялся на дыбы, и остроконечный хвост проскользнул между опорными ногами, для устойчивости. Огромные крылья были неправильной формы, с самыми дикими изгибами; они меняли свою геометрию, чтобы помещаться в комнате, узоры их были непостоянны, как масляная радуга на поверхности лужи, и они мягко двигались, набегали на мозг жертвы соблазнительным прибоем. Чудовище не имело глаз, только из двух глубоких впадин росли толстые гибкие усики, точно короткие жирные пальцы над массивными брусками зубов.

Айзек увидел, как тварь наклонила вдруг голову и распахнула невообразимую пасть. Из нее выскочил, развернулся чуткий и хваткий язык.

Этот язык принялся быстро хлестать в разные стороны. Кончик его был покрыт гроздьями тонких, как паутинки, альвеол, и они заметно пульсировали.

— Он меня ищет! — взвыла Барбайл, глядя в зеркало на машущую языком, точно слон хоботом, тварь, и не выдержала, бросилась к двери.

Мотылек вмиг среагировал на движение. Теперь за его действиями Айзек уследить не смог, до того стремительны были они.

Какой-то жесткий органический отросток метнулся вперед и прошел сквозь голову господина Икс, как нож сквозь масло. Господин Икс зашатался, кровь струей ударила из расколотого черепа, а тварь выпрямила четыре руки, рывком притянула его к себе, затем отшвырнула. Он пролетел по комнате кометой, оставляя след из крови и осколков кости. Умер еще до того, как упал.

Труп господина Икс обрушился на бегущую Барбайл, сшиб, а сам остановился только у двери. Глаза были открыты.

Лемюэль, Айзек и Дерхан бросились к выходу.

Они кричали — хором, только в совершенно разных регистрах.

Лемюэль перепрыгнул через Барбайл, которая от удара упала навзничь возле двери и теперь отчаянно выкручивалась и брыкалась, пытаясь выбраться из-под мертвого великана. Она сумела перевернуться на спину и закричала, моля о помощи. Айзек и Дерхан одновременно бросились к ней на выручку. Глаза у Маджесты были зажмурены.

Но пока они оттаскивали тело господина Икс, а Лемюэль неистово пинал его, спеша освободить проход, эластичное и жесткое, как резина, щупальце промелькнуло у них перед глазами и, точно кнут, захлестнулось вокруг ног Барбайл. Она почувствовала и завопила.

Дерхан и Айзек потянули изо всех сил. Сначала сопротивление было пассивным, а потом мотылек дернул щупальцем. С ужасающей легкостью Маджеста вырвалась из рук Дерхан и Айзека. Со столь же ужасающей скоростью она заскользила по полу, сгребая осколки стекла.

Под ее безумные крики Лемюэль распахнул дверь и помчался вниз по лестнице, не оглядываясь. Айзек и Дерхан, напротив, замерли на месте и одновременно повернули головы к зеркалу.

И оба вскрикнули от ужаса. Барбайл корчилась и верещала в хватке многочисленных конечностей мотылька. А тот ласкал ее отростками, складками плоти. Она билась кулаками — тварь схватила за руки. Маджеста брыкалась — чудовище спеленало ноги.

Громадное существо медленно склонило голову набок, как будто рассматривало свою пленницу с аппетитом и интересом. При этом оно исторгало тихие, но тошнотворные звуки.

Свободная пара конечностей двинулась вверх и, найдя глаза Барбайл, мягко прикоснулась к ним. И попыталась их раскрыть. Барбайл снова завизжала, завыла, стала звать на помощь, но Айзек и Дерхан стояли, точно их разбил столбняк, и неотрывно глядели в зеркало.

Дерхан запустила под полу трясущуюся руку и вынула заряженный пистолет. Решительно глядя в зеркало, положила на плечо, стволом назад. Но мушка ходила ходуном — Дерхан колотило от ужаса.

Айзек понял, что на удачный выстрел надежды мало, и быстро достал свое оружие. Взвести курок было делом недолгим. Грохнул выстрел, круглая пуля, выброшенная из ствола толчком пороховых газов, пролетела над головой мотылька. Тварь даже не шелохнулась. Барбайл взвизгнула, а потом принялась умолять, красноречиво до жути, чтобы ее застрелили.

Дерхан сжала зубы, пытаясь одолеть дрожь. Она выстрелила. Мотылек качнулся назад, встряхнулись его крылья. В голове образовалась пещера, раскрылся рот, и оттуда пошло злобное придушенное шипение, крик шепотом. Айзек увидел крошечное отверстие в тонком, как бумага, левом крыле. Барбайл умолкла, через секунду поняла, что все еще жива, и опять зашлась криком.

Мотылек повернулся к Дерхан, две руки-плети хлестнули, преодолев семифутовое расстояние, ее по спине. Раздался оглушительный хлопок, Дерхан швырнуло в отворенную дверь. От удара у нее вылетел весь воздух из легких. Падая, она кричала от боли.

— Не оглядывайся! — заорал Айзек. — Беги! Беги, я за тобой!

Он не слушал больше мольбы доктора Барбайл, вернее, пытался не слушать. Перезарядить пистолет он все равно не успел бы. Айзек медленно двинулся к двери (боги, только бы тварь и дальше меня не замечала!), глядя в зеркало; разум отказывался воспринимать увиденное. Позже Айзек попытается осмыслить картину, если выйдет из этой комнаты живым и доберется домой, к друзьям, и если будет планировать дальнейшие действия. Тогда ему придется понять, что вытворял за его спиной мотылек. Но сейчас Айзек заставил себя ни о чем не думать.

А мотылек снова занялся женщиной, которую держал в лапах. Тонкими обезьяньими пальцами заставил ее открыть глаза. Она закричала, ее вытошнило от ужаса, а потом вдруг крики прекратились. Маджеста увидела играющие узоры на крыльях мотылька. Крылья внезапно расширялись, натягивались, превращаясь в гипнотизирующие картины, и на лице у Барбайл появилось зачарованное выражение, глаза округлились, тело расслабилось. А из разинутой пасти чудовища снова выскочил и развернулся чуткий язык, зашарил по залитой слюной рубашке Маджесты. Мотылек ерзал от предвкушения, оперенный кончик языка скользил по лицу Барбайл, касался носа, ушей, а потом вдруг с силой проник между зубами в рот, и Айзека стошнило, хоть он и старался ни о чем не думать.

Язык углублялся с невероятной быстротой, и у доктора Барбайл все больше выпучивались глаза. И тут Айзек заметил, как что-то шевелится у нее под кожей на голове, вспучивается, корчится, точно угорь в грязи. Заметил движения за ее глазами — не ее движения, заметил текущие по лицу слезы и слизь. Язык мотылька пробрался к ее мозгу, и Айзек, за миг до того, как выскочил из комнаты, увидел, как потускнели ее глаза и как раздулось брюхо монстра — он выпил свою жертву досуха.

Глава 32

Лин была одна в мансарде.

Сидела, спиной прислонившись к стене, ноги раскинуты, будто у куклы. Смотрела, как летают пылинки. Было темно и душно. Время — за полночь, где-то между двумя и четырьмя.

Ночь была бесконечной и беспощадной. Лин то ли слышала, то ли осязала вибрацию воздуха, прерывистые крики и стоны жителей, которым снились кошмары. От этих криков вокруг нее сотрясался весь город. Голова была тяжелая, как будто налилась тревогой, предчувствием беды.

Лин подняла руки, утомленно потерла скарабея. Пробирал страх. Она была неглупа и понимала: что-то не так.

В контору Попурри она прибыла несколько часов назад, ближе к вечеру. Как обычно, ей было велено идти в мансарду. Но когда она вошла в длинную сухую комнату, то оказалась одна.

В самом конце, у стены, маячил темный силуэт. Бестолково поозиравшись, как будто Попурри мог спрятаться в пустом помещении, Лин пошла к скульптуре. Успокоила себя (вернее, попыталась успокоить) мыслью, что Попурри придет позже.

Она погладила статую. Хеприйская работа. Но незаконченная. Многочисленные конечности Попурри — пока еще округлые формы и гиперреалистические краски. Как будто Лин вылепила из воска скульптуру работодателя, в натуральную величину и с фитилем внутри, и эта свеча наполовину сгорела.

Лин ждала. Прошел час. Она пыталась поднять крышку люка и отворить дверь в коридор, но обе оказались на запоре. Лин прыгала по люку и колотила в дверь, долго шумела, но отклика не было.

«Это какое-то недоразумение, — думала она. — Попурри занят, он скоро придет, он просто задержался». Но убедить себя не могла. Попурри — само совершенство, и как бизнесмен, и как преступник, и как философ, и как режиссер.

Задержка не случайна. Попурри решил, что Лин должна одиноко сидеть в этой комнате и обливаться потом.

Она просидела уже несколько часов. Нервозность сменилась страхом, тот — скукой, скука — равнодушием. Лин рисовала на пыльном полу, снова и снова открывала коробочку с красильными ягодами, пересчитывала их. Вот уже и ночь наступила, а к Лин так никто и не пришел.

Равнодушие снова перелилось в страх.

«Зачем он это делает? — подумала она. — Чего хочет?»

Как это не похоже на обычную игру Попурри, на его поддразнивания, на опасную словоохотливость. На этот раз все куда грознее.

Но вот наконец раздался шум.

Попурри стоял в комнате, с ним — верный какт и пара кряжистых гладиаторов из переделанных. Лин не поняла, как они попали в комнату. Считаные секунды назад она была одна.

Лин стояла. Ждала.

— Спасибо, что пришли, госпожа Лин, — разом исторглось из нескольких ртов Попурри.

Она молчала.

— Госпожа Лин, — продолжал работодатель, — позавчера у меня была весьма интересная беседа со Счастливчиком Газидом. Он на меня работает инкогнито. Как вам наверняка известно, сейчас в городе дефицит сонной дури, цены просто с ума сошли. Выросло число краж и уличных грабежей. Просто-напросто прекратилось поступление сонной дури в город. Что это все означает? А то, что господин Газид, сидящий сейчас именно что на сонной дури, находится в совершенно безвыходном положении. Дурь ему больше не по карману, даже с нашей скидкой для своих. Ну так вот, вчера он при мне страшно ругался. У него была жестокая ломка, и он обкладывал всякого, кто близко подойдет, но на этот раз я был изрядно удивлен его словами. Хотите, скажу, что он выкрикивал? «Какой же я дурак, что отдал это дерьмо Айзеку!» Или что-то вроде того.

Стоявший рядом с господином Попурри кактус расцепил кисти могучих рук и потер мозолистые зеленые ладони. Дотронулся до неприкрытой груди и со страшным спокойствием наколол палец на собственный шип — проверял его остроту.

— Вам интересно, госпожа Лин? — с желчным весельем продолжал Попурри, по-крабьи двинувшись к ней на бесчисленных ногах.

«Что же это? Что происходит?» — думала Лин, глядя, как он приближается. Не убежать, не спрятаться!

— Ну так вот, госпожа Лин, у меня были украдены кое-какие ценности. Если точнее, несколько мини-фабрик. Этим и объясняется отсутствие сонной дури. Признаться, я долго ломал голову, кто же со мной так. Ломал бы и дальше, если бы не услышал случайно сетования Газида. — Он сделал паузу, и по многочисленным ртам пошла волна ледяных ухмылочек. — И тогда… все… приобрело… смысл. — Он будто выплевывал каждое слово.

Его подручный, словно получив бесшумный сигнал, зашагал к Лин, а та съежилась и попыталась метнуться в сторону, но опоздала — какт протянул громадные мясистые ручищи и крепко схватил ее за предплечья, обездвижил.

У Лин свело судорогой головоножки, она исторгла пронзительный хемический крик боли. Какты обычно срезают шипы на ладонях, чтобы не мешали манипулировать вещами, но этот от колючек не избавился. Гроздья жестких волокнистых игл безжалостно вонзились ей в руки.

Кактус легко, точно пушинку, понес свою добычу к Попурри. Тот глядел, ухмыляясь. Когда заговорил, голос был перенасыщен угрозой.

— Наш общий знакомый, этот жуколюб, попытался меня надуть, не правда ли, госпожа Лин? Он покупал слоновьими порциями мою сонную дурь, содержал своего мотылька, так сказал мне Газид, а потом украл моих! — Последние слова Попурри проревел, дрожа от ярости.

Лин едва ощущала боль в руках, но она отчаянно пыталась жестикулировать от бедра: «Нет, нет! Это не так, это не так!..»

Попурри шлепнул ее по рукам:

— Не пудри мне мозги, шлюха жукоголовая! Твой хитрозадый любовничек задумал вытеснить меня с мною же и созданного рынка! Это очень опасная игра. — Он отступил на шажок-другой и окинул взглядом корчащуюся пленницу.

— Мы собираемся предъявить господину дер Гримнебулину счет на возмещение убытков. Как думаете, он придет, если мы пообещаем отдать вас?

От крови рукава рубашки Лин уже сделались жесткими. Она снова попыталась жестикулировать.

— Госпожа Лин, вы получите шанс объясниться, — успокоившись, произнес Попурри. — Либо вы соучастница, либо понятия не имеете, о чем я говорю. Ваше счастье, если окажетесь невиновны. Не сомневайтесь, я сумею узнать правду.

Он равнодушно смотрел, как Лин водит руками, читал ее сбивчивые оправдания.

Ее снова схватили за плечи. Кактус сжал так сильно, что руки онемели. Чувствуя, как мозг цепенеет от чудовищной боли, она услышала шепот господина Попурри:

— Я ничего никому не прощаю.

Возле научного факультета на учебном плацу толпились студенты, многие носили уставные черные мантии, редкие смутьяны, выйдя из здания, сняли их и перекинули через руку.

В этом живом течении двое не двигались. Стояли, прислонясь к дереву, не замечая пачкающего одежду сока. День выдался душным. Один пришел одетым не по погоде. Длинное пальто, темная шляпа.

Очень долго они не шевелились. Закончилась лекция, затем другая. Дважды в университетские двери втягивался люд, дважды выплескивался наружу. То один, то другой из ожидавших время от времени тер глаза, слегка массировал лицо. Но всякий раз его взгляд, казавшийся рассеянным, возвращался к главному входу.

Но наконец, когда уже вытягивались тени, двое оживились. Появился тот, кого они ждали. Из здания вышел Монтегю Вермишенк, зажмурясь, потянул носом воздух, будто ожидал унюхать нечто восхитительное, снял пиджак, но передумал и снова надел. И направился в сторону Ладмида.

Двое вышли из-под кроны и побрели за стариком.

Вермишенк шел на север, озираясь, — видимо, хотел взять экипаж. Свернул на бульвар Линя, самый богемный проспект Ладмида, где в многочисленных кафе и книжных магазинах устраивали приемы прогрессивные академики. Старые здания Ладмида хорошо сохранились, их фасады были оштукатурены и покрашены. Вермишенк на красоты внимания не обращал, он уже много лет ходил по этим улицам, точно так же не замечал он и преследователей. Показалась четырехколесная повозка, ее влек двуногий зверь из северной тундры — колени назад, как у птицы. Вермишенк поднял руку. Возница попытался направить к нему экипаж, преследователи прибавили шагу.

— Монти, — рявкнул тот, что повыше, и хлопнул по плечу.

Вермишенк вздрогнул от неожиданности и обернулся.

— Айзек… — пискнул он. Взгляд заметался, нашел приближающуюся повозку.

— Как поживаешь, старина? — заорал Айзек ему в левое ухо, и сквозь этот рев Вермишенк услышал другой голос, шептавший в правое ухо:

— Тебе в брюхо нож уперт, попробуй рыпнуться, выпотрошу как рыбу.

— Вот уж не чаял тебя тут встретить! — радостно взревел Айзек и замахал вознице. Тот что-то проворчал и подъехал.

— Не вздумай бежать, прирежу. А если отскочишь, пулю в мозги всажу, — гипнотизировал ненавидящий шепот.

— Поехали, дружище, выпьем за встречу, — продолжал Айзек. — Голубчик, — обернулся он к извозчику, — вези-ка нас в Барсучью топь. Плицевая дорога, как проехать, знаешь? А красивый у тебя скакун! — городил Айзек всякую чушь, садясь в крытую повозку.

Вермишенк полез следом, дрожа и цепенея от страха. Его подгоняли уколы ножа в спину. Последним забрался Лемюэль Пиджин и захлопнул дверцу, а потом сел и уставился прямо перед собой. Однако нож он держал прижатым к боку Вермишенка.

Экипаж отъехал от тротуара. Седоков тотчас же коконом окутали скрип дерева, дребезжание рессор, жалобное блеяние «коня». С лица Айзека, повернувшегося к Вермишенку, сошел притворный восторг.

— Ты, гнида, — угрожающе прошептал он, — все нам расскажешь.

К его пленнику быстро возвращалось самообладание.

— Айзек, ну, разве так поступают с друзьями? — скривился в ухмылке Вермишенк. — Попросил бы по-хорошему… — И ойкнул от боли — Лемюэль кольнул ножом.

— Закрой пасть, урод!

— Закрыть пасть и обо всем рассказать? Где логика, Айзек?

Айзек не был расположен терпеть насмешки. Вермишенк взвизгнул от жесткого удара. Изумленно посмотрел на Айзека, поглаживая горящую щеку.

— Когда надо будет говорить, я дам знать, — процедил Айзек.

До конца путешествия они молчали. Покачиваясь, экипаж катил на юг, мимо станции Низкопадающая грязь, над медленной Ржавчиной по мосту Данечи. Айзек заплатил кучеру, а Лемюэль затолкал Вермишенка в двери бывшего склада.

Дэвид зыркнул на вошедших от своего стола, на котором полным ходом шла алхимическая реакция. Ягарек прятался в углу, деревянные крылья сняты, ноги обмотаны лохмотьями, голова под капюшоном. Его было почти не видно. Дерхан сидела напротив входа в кресле, которое она придвинула к стене, под окном. Она горько плакала, но без единого звука, сжимая несколько газет.

«Кошмар середины лета ширится», — сообщал заголовок передовицы. «Что случилось с нашим сном?» — вопрошал другой. Дерхан не было дела до передовиц, она прочла крошечные статейки на пятой, седьмой и одиннадцатой полосах газет. Айзек разобрал один из заголовков: «Киллер-Вырвиглаз берет на себя ответственность за убийство преступного издателя».

По комнате с шипением, урчанием и лязгом двигался чистильщик, смывая грязь, всасывая пыль, собирая бумажки и плодовую кожуру. Не зная отдыха, барсучиха Искренность сновала туда-сюда вдоль стены.

Лемюэль грубо усадил Вермишенка на один из трех стульев, стоявших у входа, и уселся перед пленником в нескольких футах. Демонстративно вынул пистолет и прицелился в голову. Айзек запер дверь.

— Ну так вот, Вермишенк, — деловым тоном заговорил он, тоже сел и впился взглядом в своего бывшего начальника, — Лемюэль прекрасный стрелок. Это я говорю на тот случай, если у тебя возникнут авантюрные затеи. А еще он немножечко злодей. Опасный преступник. А у меня ни малейшего желания тебя защищать. Так что рекомендую рассказать все, что мы хотим знать.

— Айзек, а что ты хочешь знать? — дерзко спросил Вермишенк.

Айзек разозлился, но в душе признал, что пленник держится молодцом. К нему прямо на глазах возвращались самоуверенность и апломб. И это надо учесть.

Он встал и подошел к Вермишенку. Старик беспечно смотрел на него, но в последний момент глаза округлились от страха. Вермишенк понял, что Айзек снова ударит.

Айзек врезал ему дважды в лицо, не обращая внимания на визг, полный боли и изумления. Схватил Вермишенка за горло и опустился на корточки, оказавшись нос к носу с перепуганным ученым. У Вермишенка текла кровь из ноздрей, он беспомощно барахтался в могучих руках Айзека, глаза от страха остекленели.

— Старина, кажется, ты не вникаешь в ситуацию, — зловеще прошептал Айзек. — Наверху лежит мой друг, гадит под себя и пускает слюни. У меня есть основания считать тебя виновным в этом. И я не в том настроении, чтобы сюсюкать и играть по правилам, тем более по чужим. Уйдешь ты отсюда живым или сдохнешь, мне безразлично. Ты понял? Готов сотрудничать? Если да, то самый лучший способ будет такой. Я тебе расскажу, что нам известно, и не спрашивай, откуда нам известно, побереги наше время. А ты восполнишь пробелы. Каждый раз, когда я не получу ответа на свой вопрос или кто-нибудь решит, что ты врешь, тебе будет причинено телесное повреждение.

— Ты, ублюдок, не смей пытать… — засипел полузадушенный Вермишенк.

— Заткнись, гадина. Ты, передельщик… кто бы говорил про пытки. А теперь отвечай или сдохни.

— А можно и то и другое, — холодно добавил Лемюэль.

— Ты очень сильно ошибаешься, Монти, — продолжал Айзек. — Пытать тебя мы посмеем, и запросто. Так что лучше не зли. Отвечай быстро и старайся, чтобы у меня не возникало сомнений. Итак, к делу. Вот что нам известно… Если я ошибаюсь, ты ведь поправишь, — ухмыльнулся Айзек.

Наступила пауза. Айзек выстраивал в голове факты. Наконец он стал их выкладывать один за другим, загибая пальцы.

— Ты работаешь на власти. Все, что связано с биоугрозой. Это означает, что тема мотыльков тоже в твоем ведении.

Айзек пристально глядел в лицо допрашиваемому: как реагирует, выдает ли удивление, как-никак государственная тайна. Вермишенк оставался бесстрастен на вид.

— Мотыльки сбежали. Те самые мотыльки, которых ты продал каким-то преступникам. Они как-то связаны с сонной дурью и кошмарами, которые сейчас всех мучат. Рудгуттер считал, что в этом замешан Бенджамин Флекс, но он ошибался. Так вот, нас интересует, что они из себя представляют. Какая связь с наркотиком. Как можно их выловить.

Снова пауза. Вермишенк сделал долгий вздох, его губы, покрытые кровью и слюной, тряслись, но он ухмыльнулся. Лемюэль поторопил его, выразительно качнув пистолетом.

— Ха! — воскликнул Вермишенк. Тяжело сглотнул и помассировал шею. — Мотыльки… разве они не прелесть? Поразительные существа. Что они из себя представляют? Это ты уже и сам выяснил. Хищников. Великолепных хищников. Само совершенство.

— Откуда взялись?

— Хм… — Вермишенк собирался затянуть паузу, но спохватился и затараторил, когда Лемюэль неторопливо прицелился ему в колено: — Одного ты украл как раз по их прибытии. Но родом они не из тех краев, откуда их прислали. — Он посмотрел на Айзека, и в глазах мелькнула насмешка. — Если и правда хочешь знать, то самая популярная гипотеза — что они из Растрескавшихся земель.

— Хватит мне лапшу… — в ярости заорал Айзек, но Вермишенк перебил:

— Это не лапша, дурак. Это популярная в научных кругах гипотеза!

— Как им удается людей гипнотизировать?

— Крылья. Нестабильные плоскости и формы. Движение в разных измерениях… Крылья наполнены онейрохроматофорами. Это пигментные клетки, как в коже осьминога, воспринимающие излучения чужого мозга, вызывающие в нем психический резонанс, воздействующие на структуру подсознания. Усиливают сны, что… бродят под поверхностью разума. Концентрируют эти сны, вытаскивают их наверх. И здесь удерживают.

— А как защищает зеркало?

— Хороший вопрос. — У Вермишенка изменилось поведение, он говорил все тверже и назидательней, как будто читал студентам лекцию.

«Ах ты, старый бюрократ, — подумал Айзек. — Даже в такой ситуации силен твой дидактический инстинкт».

— Но, к сожалению, ответ нам неизвестен. Да, не знаем, и все тут. Какие только эксперименты не ставили, с двойными, тройными зеркалами и так далее. Смотришь на отражение мотылька, и его гипноз не действует. Хотя вроде бы все то же самое… Однако вот что крайне интересно: если отразить отражение, то есть посмотреть на мотылька через два зеркала, как в перископ, то он снова тебя зачарует. Разве не удивительно? — улыбнулся Вермишенк.

Айзек смолчал. Поведение Вермишенка вдруг показалось очень странным. Как будто ученый сам желает рассказать обо всем, не утаив ничего важного. Неужели твердо нацеленный пистолет так на него действует?

— Я… видел, как кормилась такая тварь. Видел, как она… съела чужой мозг.

— Ха! — одобрительно закивал Вермишенк. — Да, это поразительное зрелище. Ты счастливчик, оказался свидетелем. Но ты ошибаешься, ничьи мозги мотылек не ел. Он не целиком живет в нашей плоскости. Его… гм… потребности в пище не распространяются на известные нам вещества… Айзек, ты что, не понимаешь? — вгляделся в лицо собеседника Вермишенк. Он вел себя как учитель, подталкивающий бестолкового ученика к правильному ответу. — Я знаю, биология не твой конек, но ведь механизм настолько элегантен, что ты, как ученый, не можешь этого не оценить. Крыльями они вытягивают сны, затопляют разум, ломают плотины, что удерживают тайные мысли, пробуждают греховные мечты… — Он умолк, откинулся на спинку стула, заставил себя успокоиться. — И вот, — продолжал Вермишенк, — когда разум приготовлен должным образом, когда он вкусен и сочен, его высасывают до последней капли. Подсознание, Айзек, — нектар для мотыльков, и поэтому они питаются только разумными существами. На кошек и собак просто внимания не обращают. Они пьют особый напиток, получаемый из рефлексий, когда инстинкты, желания, потребности, интуитивные догадки накладываются друг на друга, отражают друг друга, и эти отражения выстраиваются в бесконечную очередь… — В голосе Вермишенка появилось торжественное придыхание. — Вот что пьют мотыльки, Айзек. Тончайшее вино, выбродившее из разума, из подсознания… из снов.

В помещении воцарилась тишина. Казалось, все поражены услышанным, а Вермишенк как будто упивался произведенным эффектом.

Вдруг раздался шум, и все вздрогнули. Пока шел допрос, конструкция деловито пылесосила пол возле стола Дэвида, а сейчас она попыталась пересыпать мусор из ведра в свой контейнер и промахнулась. Как ни в чем не бывало принялась подбирать мятые клочки бумаги.

— А, черт!.. Ну конечно! — воскликнул Айзек. — Вот что такое кошмары! Это… это удобрения. Вроде кроличьего помета — он кормит растения, а растения кормят кроликов. Короткая цепочка, крошечная экосистема.

— Вот именно, — кивнул Вермишенк. — Ты наконец думать начал, это похвально. Нельзя увидеть или унюхать фекалии мотыльков, но почувствовать их можно. В снах. Это дерьмо питает сны, доводит их до кипения. А затем ими питается мотылек. Идеальная петля!

— Ты, свинья! — выкрикнула Дерхан. — Как ты об этом узнал? Сколько времени с этими чудовищами работаешь?

— Мотыльки — очень редкий вид. Сам факт их существования — государственная тайна. Потому-то мы и волновались так за свою горстку образцов. У нас был очень старый, дышащий на ладан мотылек, и тут поступают четыре свежие личинки. То есть их было пять — одна попала к Айзеку. Оригинал, выкормивший наших гусениц, умер. Мы бурно спорили, не вскрыть ли кокон другого — пусть убьем, но получим бесценные сведения о метаморфозах. Но, увы, прежде чем решились, были вынуждены всех четырех продать. Пошли слухи, что наши исследования слишком затянулись, что мы не контролируем образцы, и поэтому… э… спонсоры занервничали. Финансирование прекратилось. Нашему отделу пришлось срочно платить долги, смирившись с провалом… проекта.

— Что это был за проект? — прошипел Айзек. — Оружие? Пытки?

— Айзек, Айзек, — спокойно проговорил Вермишенк. — Ты только погляди на себя: кипишь праведным гневом. А ведь если бы ты не украл мотылька, он бы не сбежал и не освободил своих приятелей. Согласись: это факт. Подумай, сколько бы осталось в живых ни в чем не повинных граждан.

— Заткнись, сука! — в бешенстве закричал Айзек и вскочил на ноги. Он бы бросился на Вермишенка с кулаками, но помешал Лемюэль.

— Айзек! — Обернувшись на резкий оклик, Айзек увидел, что пистолет Лемюэля направлен на него. — Вермишенк вполне покладист, а нам еще многое надо узнать.

Айзек пересилил себя, кивнул и сел.

— А почему ты такой покладистый, а, Вермишенк? — спросил Лемюэль, переведя взгляд на старика.

Вермишенк пожал плечами.

— Не очень люблю боль, — ответил он с глуповатой улыбочкой. — Ну а вдобавок, хоть и боюсь разочаровать, проку вам от этих знаний не будет. Мотыльков вы не поймаете. И от милиции не спрячетесь. Какой же прок играть в молчанку? — Улыбочка переросла в издевательскую ухмылку. Но по глазам было видно, что он нервничает. Вспотела верхняя губа. В голосе проскальзывала надрывная нотка.

«Мать честная! — осенило вдруг Айзека, и он резко наклонился вперед, уставился в глаза Вермишенку. — Это же неспроста! Он… он выкладывает, потому что боится! Не верит, что мотыльков выловит правительство, и боится. Хочет, чтобы нам это удалось!»

Айзек уже было собрался поиздеваться над Вермишенком, уличить в трусости, но не рискнул. Если пойти на прямой конфликт, бросить вызов — мол, что же ты, слабак, на себя уже не надеешься, чужими руками хочешь жар загрести, — то этот негодяй может озлобиться и отказаться от своей затеи.

Ладно, если Вермишенк хочет, чтобы его просили о помощи, — быть посему.

— Что такое сонная дурь? — спросил Айзек.

— Сонная дурь? — Вермишенк снова ухмыльнулся, и Айзек вспомнил, что уже задавал этот вопрос. И старик изобразил тогда отвращение, отказался пачкать уста неприличным словечком.

Сейчас оно выскочило легко.

— Хм… Дурь — это детское питание. Мотыльки им кормят свое потомство. Все время его извергают, но особо большими порциями — когда выращивают детенышей. В отличие от обычных мотыльков, они очень заботливы. Усердно питают яйца, выкармливают гусениц. Сами они могут есть только с момента окукливания.

— Ты хочешь сказать, что сонная дурь — это молоко мотылька? — вмешалась Дерхан.

— Совершенно верно. Гусеницы еще не могут переваривать чистую психическую пищу. Она усваивается в квазипсихической форме. Производимая мотыльками жидкость насыщена дистиллированными снами.

— Потому-то и купил этих тварей какой-то сволочной наркобарон. Кто? — скривилась от омерзения Дерхан.

— Понятия не имею. Я всего лишь подбросил идею насчет продажи образцов. А сколько было потенциальных покупателей и кому из них повезло, меня не интересовало. Лишь бы хорошо заботился о мотыльках, вовремя спаривал, доил… как коров. Ими можно управлять — если знаешь как. Добиваться, чтобы давали молоко, не имея потомства. Ну и, понятное дело, молоко нуждается в переработке. В чистом виде ни человек, ни представитель любой другой расы потреблять его не может — мигом взорвется разум. Вещество с некрасивым названием «сонная дурь» должно быть очищено и… разбавлено различными веществами. Между прочим, Айзек, это означает, что твоя особь — полагаю, ты ее кормил сонной дурью — выросла не слишком здоровым мотыльком. С таким же успехом можно человеческого ребенка кормить грудным молоком с щедрой примесью опилок и воды из канавы.

— Откуда ты все это знаешь? — злым шепотом спросила Дерхан.

Вермишенк бесстрастно глянул на нее.

— Откуда ты знаешь, сколько нужно зеркал для защиты, откуда ты знаешь, что мотыльки превращают съеденные умы в это… в молоко? Сколько людей ты им скормил?

Вермишенк пожевал губами. Ненависть Дерхан его все-таки проняла.

— Я ученый, — ответил он. — Какие средства есть в моем распоряжении, теми и пользуюсь. Бывает, преступников приговаривают к смерти, но способ-то казни не уточняют.

— Ах ты, свинья! — взъярилась Дерхан. — А сколько людей им скормили наркодельцы, чтобы зелье свое получить?

Но тут ее перебил Айзек.

— Вермишенк, — произнес он мягко, глядя в зрачки ученого, — как вернуть пострадавшему ум?

— Вернуть? — Растерянность Вермишенка казалась неподдельной. — Ты о чем? А… — Он отрицательно покачал головой и насупился. — Никак.

— Не ври! — закричал Айзек, думая о Лубламае.

— Он же выпит, — прошептал Вермишенк.

И сразу в комнате наступила тишина. Допрашивавшие ждали пояснения.

— Он выпит, — повторил старик. — У него отняли мысли, сны. Сознание и подсознание сгорели в желудках у мотыльков, вернее, превратились в молоко для детенышей… Айзек, ты принимал когда-нибудь сонную дурь? Кто-нибудь из вас принимал? — окинул он взглядом остальных.

Никто не ответил.

— Если было такое, то вам наверняка снилось, что вы — жертвы, добыча. Это метаболизированные умы проскальзывали к вам в желудок. Чужие сны становились вашими. Нет, Айзек. Спасти никого нельзя, потому что ничего не осталось.

Айзека охватило крайнее отчаяние.

«Так заберите и его тело! — подумал он. — Боги, не будьте жестокими, не оставляй на моих руках эту жалкую оболочку, которую нельзя похоронить».

— Как убить мотылька? — спросил он.

Вермишенк очень медленно растянул в улыбке губы:

— Никак.

— Хватит мне мозги пачкать! — рявкнул Айзек. — Кто жив, того можно убить.

— Ты меня не так понял. Если рассуждать абстрактно, то мотыльки, конечно же, смертны. А следовательно, их теоретически можно перебить. Но у тебя никогда не появится такой возможности. Они живут в нескольких измерениях — я уже говорил об этом, — и пули, огонь и тому подобное способны причинить им вред только в одной плоскости. Чтобы добиться успеха, необходимо нанести одновременно удары в нескольких измерениях или в одном причинить обширнейшую, несопоставимую с жизнью травму. Но ведь мотылек никогда не даст тебе такого шанса. Теперь ясно?

— Давай лучше рассуждать буквально. — Айзек с силой постучал по вискам пястями. — Как насчет биологического контроля? Хищники?

— Не существует таковых. Мотылек — вершина своей пищевой пирамиды. Мы почти не сомневаемся, что на его родине водятся животные, способные убивать мотыльков, но в радиусе нескольких тысяч миль от своего склада ты такого зверя не найдешь. Да к тому же, если приманить сюда этакое чудище, Нью-Кробюзону уже точно несдобровать.

— Проклятье! — выругался Айзек. — Ни хищников, ни конкурентов, еды — прорва… Неисчерпаемый запас свежатинки… Их не остановить!

— Не остановить, — кивнул Вермишенк и, помедлив, добавил: — А ведь мы обсуждаем ситуацию, когда они… когда они молоды. То есть не достигли половой зрелости. Но скоро ночи станут жаркими, и тогда… Стоит подумать, что может случиться, когда они дадут потомство.

Казалось, все застыло в комнате, воцарился холод. Снова Вермишенк попытался совладать с мимикой, и снова Айзек разглядел на его лице страх. Вермишенк уже давно все понял и с тех пор боится.

В сторонке кружила конструкция, шипела и лязгала. Она теряла пыль и прочий мусор и двигалась хаотично, оставляя за собой сорный след.

«Опять сломалась», — подумал Айзек и вновь сосредоточился на допросе.

— Когда они дадут потомство? — спросил он.

Вермишенк слизнул пот с верхней губы.

— Слышал я, что они гермафродиты. Мы ни разу не видели, чтобы мотыльки совокуплялись или откладывали яйца. Знаем только с чужих слов, что во второй половине лета у них гон. В стае один становится несушкой… По срокам это будет примерно шин, в октуарии. Да, примерно в это время.

— Давай, выкладывай! — закричал Айзек. — Ведь можно что-то предпринять, и ты знаешь что! У Рудгуттера наверняка есть какие-то планы.

— Планы у него точно есть, но я в них не посвящен. Я… — Вермишенк замялся.

— Что?! — рявкнул Айзек.

— Я слышал, мэр и его помощники обращались к демонам.

Не дождавшись отклика ни от кого, Вермишенк сглотнул и добавил:

— Но те отказали в помощи. Даже за огромную взятку.

— Почему? — спросила Дерхан.

— Потому что демоны струсили. — Опять Вермишенк облизал губы, опять на лице отразился страх, который он так старался спрятать. — Вы понимаете? Демоны струсили. Как бы они ни выглядели, каким бы могуществом ни обладали… рассуждают они так же, как и мы. Демоны разумны, мыслят логично. Мотыльки им не по зубам, они это хорошо понимают.

В комнате никто не шевелился. Рука Лемюэля устала держать пистолет, но Вермишенк вроде и не собирался бежать, он погрузился в тягостные раздумья.

— Что делать будем? — Голос Айзека прозвучал нетвердо.

Нарастал скрежет конструкции. Машинка закрутилась на центральном колесе, вытягивая руки-манипуляторы и часто стуча по полу. На нее взглянула Дерхан, затем посмотрели Айзек, Дэвид и остальные.

— Не могу думать, пока в комнате эта дурацкая железка! — взорвался Айзек.

Он вскочил и двинулся к конструкции, чтобы сорвать на ней злость, бессилие и страх. Но та повернула к нему стеклянный объектив, и две основные руки вдруг вытянулись, одна из них держала клочок бумаги. Ни дать ни взять человек, который развел руки от растерянности.

Айзек опешил, но не остановился.

Машинка ткнула правой рукой в пол, на сброшенный по пути мусор. Снова и снова она с силой била манипулятором в деревянную половицу. Левая конечность, с метелкой на конце, тоже дергалась, — то в сторону Айзека, то назад.

«Она же мне машет! — с изумлением понял он. — Внимание привлекает».

Правая, с шипом на конце, снова дернулась, указывая на доску, присыпанную пылью. Там было что-то написано.

Шип пробороздил пыль и даже оцарапал дерево. Почерк был корявый, но вполне различимый.

«Ты предан».

В полной оторопи Айзек таращился на конструкцию. Та махнула на него манипулятором, трепыхнулся нанизанный на острие клочок бумаги.

Остальные еще не прочли написанное на полу, но по выражению лица Айзека и странному поведению конструкции поняли: происходит нечто странное.

— Что там, Айзек? — спросила Дерхан.

— Я… я не понимаю, — прошептал он.

Конструкция вела себя так, будто пребывала в крайнем волнении — то стучала по половицам, то махала бумажкой. Айзек наконец догадался протянуть руку, и манипулятор чистильщика перестал дрожать. Айзек снял с острия мятый листок и разгладил его.

Дэвид же сорвался со стула и бросился к Айзеку.

— Айзек! — в ужасе закричал он. — Погоди!

Но Айзек уже прочитал, у него полезли на лоб глаза, отпала челюсть.

Прежде чем он успел произнести хоть слово, Вермишенк, заметивший, что за ним уже не следят — разыгравшаяся сценка отвлекла Лемюэля, — вскочил на ноги и устремился к двери. Но забыл, что она на запоре. Сообразив, что побег не удался, Вермишенк завизжал. Он здорово испугался. Дэвид попятился от Айзека, к Вермишенку и к двери. Айзек резко повернулся, сжимая в руке бумагу, и посмотрел на Дэвида, а затем на Вермишенка с безумной ненавистью.

Лемюэль осознал свою ошибку и взял Вермишенка на прицел, но тут Айзек угрожающе двинулся к пленнику и оказался на линии огня.

— Айзек, уйди, — выкрикнул Лемюэль.

Вермишенк заметил, что Дерхан уже на ногах, что Дэвид пятится от Айзека, что в углу поднялся незнакомец в капюшоне, принял диковинную, но явно агрессивную стойку. Лемюэля было не видно, его заслонял собой разъяренный Айзек.

Айзек перевел взгляд с Вермишенка на Дэвида, взмахнул клочком бумаги.

— Айзек! — снова закричал Лемюэль. — Не засти, мать твою!

Но Айзек был до того взбешен, что утратил дар слуха и речи. Поднялась какофония: кто требовал ответить, что на бумажке, кто упрашивал отойти, не заслонять Вермишенка, кто рычал от ярости, кто кричал, как огромная птица. Айзек, казалось, решал, кого хватать, Дэвида или Вермишенка. Ткнувшись еще раз отчаянно в дверь, Вермишенк повернулся, решил защищаться.

Как ни крути, а он был биочародеем высочайшего класса.

Вермишенк пробормотал заклинание и напряг мышцы рук — мышцы тайные, невидимые, но превосходно натренированные. Пустил в руку энергию, отчего вены предплечья стали толстыми, как змеи, натянули кожу. Та тоже окрепла, затрепетала от напряжения.

У Айзека рубашка была полурасстегнута, и Вермишенк погрузил правую кисть в неприкрытое тело, ниже шеи.

Айзек взревел от боли и ярости, его плоть подалась, как глина под сильной рукой скульптора.

Пальцы Вермишенка все глубже погружались в тугую плоть. Сгибались и разгибались, пытаясь ухватить ребро. Айзек вцепился в запястье Вермишенка. Лицо исказилось. Он был сильнее, но боль отнимала силы. Вермишенку тоже приходилось несладко.

— Отпусти меня! — взвыл он.

У него не было плана, он просто испугался за свою жизнь. Потому и напал. А теперь отступать поздно. Надо довести дело до конца, вырвать Айзеку сердце.

Чуть в стороне Дэвид рылся в карманах, искал ключ.

Айзек не мог выдернуть из груди пальцы Вермишенка. А тому не удавалось погрузить их глубже. Так и стояли оба, качаясь, багровея от натуги. Вокруг не умолкали возбужденные, растерянные голоса. Лемюэль вскочил, пинком отшвырнул стул и бросился искать место, с которого мог бы выстрелить беспрепятственно. Дерхан подбежала к Вермишенку и схватила за руку, но перепуганный ученый обвил пальцами кость в груди Айзека, и, когда тяга усилилась, тот завопил от боли.

Из неровных ран, проделанных пальцами Вермишенка, хлестала кровь.

Старик, Айзек и Дерхан боролись и выли, пятная кровью пол.

Лемюэль исхитрился взять наконец Вермишенка на мушку, но ученый развернул Айзека кругом, точно огромную тряпичную куклу, и выбил им пистолет из руки гангстера. Оружие отлетело на несколько футов, от удара об пол рассыпался порох. Лемюэль выругался и спешно полез в карман за пороховницей.

Вдруг возле неловко борющейся троицы выросла нечеловеческая фигура в длинных одеждах. Ягарек откинул капюшон. У Вермишенка отпала челюсть от изумления, когда он увидел перед собой круглые бесстрастные глаза, широкое хищное птичье лицо. Пленник ничего не успел произнести. Ягарек вонзил острый кривой клюв в мышцы правой руки Вермишенка. Он свирепо, неистово рванул мускулы и сухожилия. Вермишенк заверещал, на его руке образовалась широкая кровавая рана. Он отпрянул, его пальцы с чмокающим звуком выскользнули из прорех в груди Айзека. Айзек зарычал, принялся тереть грудь, пачкая кровью ладонь и крича от боли. Его перекошенное лицо тоже было в крови, но уже не своей, а брызнувшей из раны Вермишенка.

Дерхан вцепилась ученому в шею. Тот не сопротивлялся, здоровой рукой он зажимал рану, и Дерхан швырнула его на середину комнаты. Конструкция откатилась с его пути, он не устоял на ногах, растянулся на половицах, крича и пачкая их кровью.

Лемюэль уже дозарядил пистолет. Вермишенк заметил, что в него целятся, и открыл было рот, чтобы кричать, чтобы молить о пощаде, поднял дрожащие окровавленные руки, заслоняясь…

Лемюэль нажал на спуск. Раздался оглушительный треск, полыхнул едкий порох. Крик тотчас оборвался. Пуля угодила точно между глаз — Лемюэль наконец получил возможность стрелять как в тире. У жертвы снесло затылок, темная кровь ударила фонтаном.

Ученый опрокинулся, расколотый череп глухо ударился о старые половицы.

Погасли пороховые искры. Вермишенк подергался и застыл.

Айзек прислонился к стене. Выругался, прижал ладони к груди и понял, что заживут эти раны не скоро. Пальцы Вермишенка проникли глубоко.

— Проклятье! — зарычал Айзек и с ненавистью зыркнул на труп Вермишенка.

Лемюэль держал в руке дымящийся пистолет. Дерхан дрожала. Ягарек отступил, вновь спрятал лицо под капюшоном и теперь следил за происходящим издали. Все молчали.

Вермишенк мертв. Каждый по-своему осознавал этот факт. Никого не радовал такой исход, но и сожалений не было. Никто бы не хотел, чтобы пленник ожил.

— Яг, старина, — прохрипел наконец Айзек, — за мной должок.

Гаруда не подал виду, что услышал.

— Надо… надо от этого избавиться, — пнула мертвеца Дерхан. — Скоро его начнут искать.

— Из наших проблем эта — самая пустяковая.

Айзек вытянул правую руку. На ладони лежал взятый им у конструкции клочок бумаги, теперь он был покрыт кровью.

— Дэвид сбежал, — указал Айзек на распахнутую дверь и огляделся. — Искренность прихватил. — Лицо Айзека исказилось от злобы.

Он бросил бумажку Дерхан. Пока та расправляла, Айзек затопал к конструкции. Дерхан прочитала записку и сама переменилась в лице от ненависти и отвращения. Подняла листок так, чтобы и Лемюэль смог разобрать. Подошел и Ягарек, стал читать через плечо Лемюэля.

Серачин, напоминаю о нашем уговоре. Плата и инструкции прилагаются. Дер Гримнебулина и сообщников придется взять в пяльницу восьмого тэтиса. В девять вечера милиция задержит его по месту жительства. Тебе — обеспечить, чтобы Гримнебулин и все, кто с ним заодно, находились там с шести часов вечера. Во время рейда ты должен присутствовать, чтобы тебя не заподозрили в предательстве. Милиционеры видели твой гелиотип, кроме того, тебе следует быть в красном. Сотрудники сделают все возможное, чтобы избежать жертв, но гарантировать это невозможно, поэтому сам позаботься о своей идентификации.

Салли

Растерянно поморгав, Лемюэль оглянулся.

— Пяльница?.. Это же сегодня. — Он снова заморгал. — Они идут.

Глава 33

Айзек никак не отреагировал на слова Лемюэля. Он стоял напротив конструкции, а та двигалась под его пристальным взглядом, двигалась так, будто стеснялась.

— Айзек, как ты узнал? — выкрикнула Дерхан, и Айзек ткнул пальцем в конструкцию.

— Мне наколочку дали. Дэвид нас предал, — прошептал он. — Мой друг. Мы с ним пуд соли вместе съели, а сколько раз напивались вместе, а сколько раз буянили… И этот гаденыш меня продал. А я обо всем узнаю от дурацкой конструкции.

Он наклонился, чуть не прижался лицом к линзам машины.

— Ты меня понимаешь? — прошептал недоверчиво. — Ты что, на моей стороне? Постой, у тебя же аудиовходы есть, верно? Ну-ка, повернись… Повернись, если понимаешь меня.

Лемюэль и Дерхан переглянулись.

— Айзек, дружище… — устало начал Лемюэль и умолк, опешив.

Конструкция поворачивалась — нарочито медлительно.

— Что происходит, черт возьми? — растерянно спросила Дерхан.

К ней повернулся Айзек:

— Понятия не имею. Я о таких вещах слышал, но, сказать по правде, не верил. Эмэр — механический разум… Вот уж не думал, что сам такое увижу…

Он снова повернулся к конструкции. К ней приблизились Дерхан и Лемюэль и, поколебавшись, подошел Ягарек.

— Это невозможно, — вдруг сказал Айзек. — Слишком примитивная машина, самостоятельное мышление никак не потянуть. Невозможно.

Конструкция опустила остроконечный мусоросборник и подъехала к ближайшей кучке пыли. И тщательно вывела шипом:

«Возможно».

Все трое людей ахнули.

— Что за черт?! — вскричал Айзек. — Ты читать-писать можешь… Ты… — Он покачал головой из стороны в сторону и впился взглядом, холодным и жестким, в конструкцию. — Как ты узнала? И почему меня предупредила?

Впрочем, тут же стало ясно, что с выяснением придется обождать. Лемюэль вдруг глянул на часы и нервозно вздрогнул.

Минута понадобилась Лемюэлю и Дерхан, чтобы убедить Айзека: лучше всего сейчас же сбежать из мастерской вместе с конструкцией. Они получили ценнейшую информацию, и надо ею воспользоваться, а разгадки тайн оставить на потом. Айзек слабо протестовал, задавал конструкции вопросы, призывал адовы муки на голову Дэвида, поражался уму машинки. Он все же глянул под панель, на мотор чистильщика — увиденное еще больше сбило его с толку. Наконец ему передалась растущая тревога Дерхан и Лемюэля.

— Да, Дэвид — сволочь. Да, Айзек, конструкция — сущее чудо, — частила Дерхан, — только проку нам от этого чуда не будет, если сейчас же не сделаем ноги.

Но конструкция положила поистине драматический конец этому препирательству, снова разровняв пыль на полу и написав:

«Поздно».

Лемюэль соображал быстро.

— Я знаю в Гидде одно местечко, — сказал он. — Ночь там пересидим, а потом начнем строить планы.

Они с Дерхан забегали по комнате, опрастывая Дэвидовы шкафы и бросая в сумки все, что могло пригодиться. Оба понимали: скорее всего, сюда они уже не вернутся.

Айзек оцепенело стоял у стены. Рот был приоткрыт, глаза — потухшие. Он неверяще качал головой.

— Айзек, — крикнул ему Лемюэль, — а ну-ка, встряхнись. Собирай свое барахло, у нас меньше часа. Уходим, пока нам задницы не прищемили.

Айзек взглянул на него. Решительно кивнул и затопал по лестнице на второй ярус. Наверху снова замер в оцепенении — все никак не укладывалось в голове, что его предали.

Через несколько секунд вверх по лестнице молча двинулся Ягарек. Застыл позади Айзека, откинул капюшон.

— Гримнебулин, — прошептал он так тихо, как позволяло птичье горло, — ты думаешь о своем друге Дэвиде.

Айзек резко повернулся к нему:

— Этот гад мне больше не друг.

— Но он был твоим другом. И ты думаешь о предательстве.

Несколько секунд Айзек молчал, затем кивнул. Снова на его лицо вернулась гримаса изумления и ужаса.

— Гримнебулин, я знаю, что такое предательство, — проговорил Ягарек. — Очень хорошо знаю. И я сочувствую тебе.

Айзек отвернулся и твердым шагом пошел в свою лабораторию. Там принялся собирать, как будто наугад, вещи из проволоки, керамики и стекла и укладывать в большой саквояж. Взгромоздил его, неудобный и лязгающий, на спину.

— Яг, когда это тебя предавали?

— Меня не предавали. Я предавал.

Айзек застыл, затем повернулся к собеседнику.

— Я знаю, что совершил Дэвид. И я сочувствую тебе, — сказал гаруда.

Айзек смотрел на него — и ничего не понимал.

И тут напала милиция. Было всего двадцать минут восьмого.

Дверь распахнулась с грохотом. В комнату кувырком влетели три милиционера, выпустившие из рук таран. После того как сбежал Дэвид, никто не запирал дверь. Милиция на это никак не рассчитывала, а рассчитывала она проникнуть со взломом. И теперь передовая группа нелепо барахталась на полу.

Возникла суматоха. Трое милиционеров поднимались на ноги, с улицы в здание оторопело заглядывало целое отделение. Изнутри, с первого этажа, на них таращились Дерхан и Лемюэль. Айзек смотрел на незваных гостей сверху.

А затем наступил сущий ад.

Стоявшие на улице милиционеры оправились от растерянности и устремились в дверной проем. Лемюэль рывком опрокинул на бок громадный стол Дэвида и опустился за этим импровизированным щитом на корточки, взвел курки двух длинных пистолетов. Дерхан бросилась к нему в импровизированное укрытие. Ягарек зашипел и попятился от лестницы, чтобы не быть на виду у милиции.

Одним стремительным движением Айзек крутанулся на триста шестьдесят градусов, ухватив с лабораторного стола две громадные стеклянные бутыли с бесцветной жидкостью, и запустил их через перила, точно гранаты, в нападающих. Первые трое ворвавшихся уже поднялись на ноги, и тут на них обрушились стеклянный град и химический дождь.

Одна бутыль разбилась о шлем милиционера, и тот снова рухнул на пол, обливаясь кровью. Стеклянное крошево отлетело от доспехов двух других, не причинив вреда, но через секунду эти двое заорали благим матом — едкие вещества просочились под маски и въелись в мягкие ткани лица.

Но огня пока никто не открывал.

Айзек поворачивался, хватал и швырял вниз все новые бутыли, причем брать старался не любые, а с едким или ядовитым содержимым. «Почему не стреляют?» — недоумевал он.

Двух раненых милиционеров их товарищи вытащили на улицу. Место пострадавших заняла фаланга тяжеловооруженных бойцов, экипированных железными щитами со смотровыми отверстиями. Позади них Айзек разглядел двух милиционеров, они готовились пустить в ход хеприйские жалометы.

«Мы им живыми нужны», — сообразил он.

С помощью жаломета можно убить с легкостью, а можно и не убивать. Если бы Рудгуттер желал смерти Айзеку и его друзьям, он бы послал обычных стрелков, с кремневыми ружьями и арбалетами. Ведь бойцов, умеющих обращаться с жалометом, в милиции немного.

Айзек швырнул дуплетом железной мыслепыли и сангвиморфного дистиллята, но блюстители закона не замешкались, и бутыли разбились о подставленные щиты. Милиционеры метались, уворачиваясь от опасных снарядов.

Двое укрывавшихся за шеренгой щитоносцев крутанули рукоятки.

Жаломет — сложный метазаводной механизм — крепился на поясном ремне. На вид безобидная коробочка. К двум бокам прикреплены катушки с проводами, покрытыми изоляционной резиной; разматываться эти провода могут футов по меньшей мере на двадцать. В двух футах от конца каждого шнура закреплена деревянная рукоятка, ее держит в руке милиционер. С помощью рукояток крайние части проводов раскручиваются с огромной скоростью. Айзек знал, что на конце такого щупальца находится маленький, но грозный металлический шип. Наконечники бывают разными, от цельнометаллических до сложных, раскрывающихся от удара, как цветки. Но все сделаны с тем расчетом, чтобы лететь неотвратимо и точно, пробивать доспех и тело, безжалостно терзать разорванную плоть.

Дерхан уже достигла стола, за которым скорчился Лемюэль. Айзек повернулся за новыми метательными снарядами. Быстро опустившись на колено, Дерхан подняла над краем стола свой длинный пистолет, прицелилась и нажала на спуск. В то же мгновение один из жалометчиков пустил свое оружие в ход.

Дерхан сделала отличный выстрел. Пуля ударила в смотровое оконце милицейского щита, но расчет на непрочность стекла оказался ошибочным. Оно побелело, пронизанное бесчисленными трещинами, но арматура — медная проволока — пулю не пропустила. Милиционер качнулся, однако сразу восстановил равновесие.

Жалометчик знал свое дело. Он синхронно заработал обеими руками, раскрутив свободно висевшие концы шнура, потом разом нажал две кнопки, позволяя шнуру скользить беспрепятственно через отверстия в рукоятках. Центробежная сила понесла вперед шипы, в воздухе блеснул серый металл.

В коробочке шнуры разматывались почти без трения, деревянные рукоятки и воздух тоже его практически не тормозили.

Поэтому снаряды летели с поразительной точностью. Остроконечные зазубренные грузики описали в воздухе пологую дугу.

Справа и слева в грудь Дерхан одновременно впились два стальных шипа. Она вскрикнула и пошатнулась, заскрежетала зубами от боли. Из сведенных судорогой пальцев выпал пистолет. Тотчас милиционер нажал кнопку запирающего приспособления, и ждавший своего часа моторчик заработал.

Раздался стрекот — это начали разматываться скрытые под корпусом витки; закрутился ротор, как у динамо-машины, гоня на выход волны потустороннего тока. Дерхан дергалась, корчилась, сквозь стиснутые зубы рвался мучительный крик. С ее волос и пальцев хлестали, как плети, голубоватые молнии.

Жалометчик пристально смотрел на нее, подкручивая на корпусе своего оружия регуляторы силы и формы тока. Сильный треск, рывок, и Дерхан летит спиной на стену и сползает по ней на пол.

Второй милиционер послал заостренную сталь через стол, надеясь попасть в Лемюэля, но тот среагировал, прижался к деревянной столешнице, и его не задело. Милиционер вдавил кнопку запирающего устройства, и шнуры мгновенно вернулись в исходное положение.

Лемюэль взглянул на парализованную Дерхан и вскинул пистолеты.

Айзек заревел от ярости. Метнул в милиционеров очередной громадный сосуд с неустойчивым чародейским составом. Снаряд не долетел, но удар был так силен, что жидкость залила щиты, а отдельные брызги даже перемахнули через головы. Состав смешался с дистиллятом, и двое с воплями рухнули: их кожа превратилась в пергамент, а кровь — в чернила.

В двери ворвался усиленный громкоговорителем голос.

— Прекратить сопротивление! — потребовал мэр Рудгуттер. — Будьте благоразумны, вам отсюда не выйти. Сдавайтесь, гуманное обращение гарантирую.

Рудгуттер стоял в окружении своих гвардейцев, рядом была Элиза Стем-Фулькер. Он не имел привычки участвовать в рейдах милиции, но ведь это был необычный рейд. Мэр расположился через улицу от склада и не прямо перед дверью.

Еще не совсем стемнело. В окнах соседних домов маячили зеваки, на лицах — тревога и любопытство. Рудгуттер не обращал на них внимания. Он отнял железный раструб от губ и повернулся к Элизе. Та, похоже, была до крайности раздражена.

— Идиоты, олухи неповоротливые…

Она кивнула:

— Да, милиция неэффективна, но она никогда не проигрывает. Жаль, если погибнет несколько сотрудников, но Гримнебулину и его помощникам отсюда не выбраться.

Рудгуттеру вдруг подействовали на нервы лица зевак. Он вскинул рупор и прокричал:

— А ну, отойти от окон!

Заколыхались занавески. Рудгуттер снова переключил внимание на склад. Тот, казалось, ходил ходуном.

Второго жалометчика Лемюэль уложил одним элегантным и метким выстрелом. Айзек отправил вниз по лестнице стол, чтобы сбросить двух особо предприимчивых милиционеров, и возобновил химическую атаку. Ягарек помогал ему обливать нападающих ядовитыми смесями.

Но это было сопротивление обреченных. Слишком уж много бойцов привел с собой Рудгуттер. Хорошо хоть, они не были готовы убивать, — тогда как Айзека, Лемюэля и Ягарека ничьи приказы не сдерживали.

Айзек насчитал четырех павших блюстителей закона. Одного уложила пуля, другому столом размозжило череп, еще двух погубила случайная химико-чародейская реакция. Но милиция не считалась с потерями. Люди в доспехах надвигались на Лемюэля, прикрываясь щитами.

Айзек заметил, как они вдруг остановились и засовещались. Затем один блюститель медленно поднял кремневое ружье, прицелился в Ягарека.

— Яг, ложись! — крикнул Айзек. — Убьют!

Ягарек бросился на пол, скрылся с глаз стрелка.

Ничто не предвещало появления призрака.

Не было мурашек на коже, не сгущалась тьма в огромный силуэт. Просто в ухе у Рудгуттера зазвучал голос Ткача:

…МНЕ ПРИШЛОСЬ ОПОЗДАТЬ В ПУТИ Я СРАЩИВАЛ РАЗОРВАННЫЕ НЕБЕСНЫЕ НИТИ И ПОСКАЛЬЗЫВАЛСЯ НА ПСИХИЧЕСКОМ НАВОЗЕ ПАУТИННЫХ ПИРАТОВ СУЩЕСТВ ПРИМИТИВНЫХ НЕЭЛЕГАНТНЫХ ЭТО МЕСТО ВИБРИРУЕТ СЛАБЫМ ШЕПОТОМ ГОСПОДИНА МЭРА ОН ГОВОРИТ О ПРОИСХОДЯЩЕМ…

Рудгуттер вздрогнул. «Только этого мне и не хватало», — подумал он.

— Ткач, — твердо произнес он. Стем-Фулькер озадаченно оглянулась на него. — Как это мило, что ты решил нас навестить.

«Не мог другого времени найти? — подумал Рудгуттер в бешенстве. — Только не сейчас, мать твою. Уходи, твое дело за мотыльками гоняться, охотиться… Что за нелегкая тебя сюда принесла?»

Ткач был вспыльчив и опасен, и Рудгуттер, заручаясь его помощью, шел на осознанный риск. Пушка — смертельное оружие, даже когда она сорвалась с лафета.

Рудгуттер считал, что у них с исполинским пауком договор — насколько вообще можно договориться с таким существом. Ему помогал Капнеллиор. Тексторология — наука не слишком развитая, но она уже приносила плоды. Существовали и проверенные методы связи, и Рудгуттер ими пользовался, чтобы общаться с Ткачом. На лезвиях ножниц вырезались сообщения, а затем эти ножницы раскалялись. Светясь изнутри, они бросали на потолок тени искаженных письмен. Ответы приходили от Ткача быстро и форму имели еще более причудливую.

Рудгуттер вежливо дал понять, что Ткач мог бы заняться поиском мотыльков. Конечно, Рудгуттер не может приказывать, он может только предлагать, но Ткач тогда ответил утвердительно. Рудгуттер поймал себя на том, что уже думает о нем как о своем агенте. Глупость. Абсурд. Рудгуттер кашлянул, прочищая горло.

— Позвольте поинтересоваться, Ткач, почему вы решили составить нам компанию?

Снова зазвучал голос, резонируя в ухе, отскакивая внутри от черепа.

…ВНУТРИ И СНАРУЖИ ВОЛОКНА РАСЩЕПЛЯЮТСЯ И РВУТСЯ ПРОТЯНУЛСЯ РВАНЫЙ СЛЕД ЧЕРЕЗ ОСНОВУ МИРОВОЙ ПАУТИНЫ ГДЕ КРАСКИ БЛЕКНУТ И МЕРКНУТ Я СКОЛЬЗИЛ ПО НЕБУ ПОД ПОВЕРХНОСТЬЮ ТКАНИ И ТАНЦЕВАЛ ВДОЛЬ РАЗРЫВА СО СЛЕЗАМИ ГОРЯ ВИДЯ УРОДСТВО КОТОРОЕ ВСЕ ШИРИТСЯ НАЧИНАЯСЬ ОТСЮДА…

Рудгуттер медленно переварил услышанное и кивнул.

— Началось отсюда, — согласился он. — Здесь эпицентр, источник. К сожалению, — очень осторожно проговорил он, — момент сейчас не очень подходящий. Могу я попросить, чтобы ты изучил это… место возникновения проблемы чуть позже?

На него смотрела Стем-Фулькер. Смотрела в страхе, напряженно вслушивалась в ответы.

Внезапно вокруг них все стихло. Мигом прекратились выстрелы и крики в складской постройке. Ни скрипа половиц, ни лязга оружия. Стем-Фулькер раскрыла рот, будто хотела что-то сказать, но промолчала. И Ткач безмолвствовал.

А потом в голове у Рудгуттера зазвучал шорох. Он обмер, а в следующий миг схватился за голову. Каким-то необъяснимым образом он понял вдруг, что слышит продвижение Ткача по разным измерениям. Паук приближался к складу.

Блюстители закона решительно наступали на Лемюэля. Перешагнули через труп Вермишенка, торжествующе выставив перед собой щиты. У Айзека и Ягарека наверху закончились химикалии. Айзек ревел, швыряясь в нападающих стульями, обрезками дерева и мусором. Но урона уже не наносил. Люди внизу защищались с легкостью.

Дерхан была беспомощна, как и Лубламай, неподвижно лежащий на кушетке в углу. Лемюэль с отчаянным криком запустил в милиционеров пороховницей, осыпав их едким порохом. Полез в карман за трутницей, но они сообразили и, размахивая дубинками, еще быстрее двинулись вперед. Приближался боец с жалометом, раскручивал опасные гирьки-шипы. Но тут посреди склада чудовищно завибрировал воздух.

Два гвардейца подступили к этому пятну нестабильности. Растерянно вгляделись.

Айзек и Ягарек взялись за края огромной скамьи, чтобы сбросить ее на милиционеров. И тут оба заметили феномен. Остановились, решили посмотреть, что будет.

Посреди комнаты как будто раскрывался мистический цветок. Расползалось пятно органической мглы. С ловкостью и грацией потягивающейся кошки прорастала она в физическую реальность. И вдруг обрела четкую форму, заполнила собой пространство колоссальная членистая тварь. Величавый паук-призрак. Заключенная в нем энергия гудела; он высасывал из воздуха свет.

Ткач.

Ягарек и Айзек одновременно выронили скамью.

Милиционеры перестали дубасить Лемюэля и повернулись, встревоженные меняющейся природой эфира.

Все замерли и вытаращили глаза. Все были в ужасе.

Проявившийся Ткач возвышался над двумя дрожащими гвардейцами. Они вскрикнули; один выпустил из онемевших пальцев дубинку, другой поднял пистолет трясущейся рукой.

Ткач посмотрел сверху вниз, вскинул пару человеческих рук. Милиционеры съежились, а он положил ладони им на головы, погладил, как собак.

Затем поднял руку и указал на второй ярус, где стояли оцепеневшие Айзек с Ягареком. В притихшем складе зазвенел неземной голос:

…И ВОТ Я ЗДЕСЬ В ТОМ САМОМ МЕСТЕ ГДЕ РОДИЛСЯ СМОРЩЕННЫЙ НЕДОРОСТОК УРОДЛИВЫЙ КАРЛИК ОСВОБОДИВШИЙ СВОИХ РОДСТВЕННИКОВ ТОТ ЧТО СЛОМАЛ ПЕЧАТЬ НА СВОЕЙ УПАКОВКЕ И ВЫРВАЛСЯ Я ЧУЮ ЗАПАХ ОСТАТКОВ ЕГО ЗАВТРАКА МНЕ ЭТО НРАВИТСЯ Я НАСЛАЖДАЮСЬ КАКОЕ ТОНКОЕ ПЛЕТЕНИЕ КАКАЯ УМЕЛАЯ ПОЧИНКА Я ЧУВСТВУЮ ЗДЕСЬ ЕСТЬ СИЛА ЗДЕСЬ ЕСТЬ УМЕЛЫЕ РУКИ…

С невероятной плавностью голова Ткача поворачивалась вправо-влево. Он осматривал комнату многочисленными блестящими глазами. Никто из людей по-прежнему не шевелился. Снаружи донесся голос Рудгуттера, на этот раз напряженный. Злой.

— Ткач! У меня для тебя подарок и сообщение!

Миг тишины — а затем в дверном проеме показались ножницы с перламутровыми кольцами. Ткач хлопнул в ладоши, совсем как восхищенный человек.

Из дверей донеслось отчетливое вжиканье.

…ПРЕЛЕСТНЫ ПРЕЛЕСТНЫ, — мурлыкал Ткач, — ЭТИ ПРОСЯЩИЕСЯ ЩЕЛКУНЧИКИ ПРЕЛЕСТНЫ ИХ ГЛАДКИЕ БОКА И ОСТРЫЕ КРАЯ О КАК ВОСХИТИТЕЛЕН ЭТОТ ХОЛОДНЫЙ ЗВУК ВОРОНКООБРАЗНО СУЖАЮЩЕГОСЯ ВЗРЫВА И ВСЕ ЖЕ Я ДОЛЖЕН ЗАНЯТЬСЯ ЗДЕСЬ ПЛЕТЕНИЕМ УЗОРОВ ВМЕСТЕ С ХУДОЖНИКАМИ ДИЛЕТАНТАМИ ДАБЫ ОСТАНОВИТЬ КАТАСТРОФИЧЕСКИЙ РАЗРЫВ УСТРАНИТЬ ГРУБУЮ АСИММЕТРИЮ В ГОЛУБЫХ ДАЛЯХ НЕЛЬЗЯ ШТОПАТЬ ТКАНЬ НЕ ВОЗВРАЩАЯ ЕЙ УЗОРЫ В РАЗУМАХ ЭТИХ ОТЧАЯННЫХ ВИНОВНЫХ И ОТВЕРЖЕННЫХ ВЕЛИКОЛЕПНЫЕ ГОБЕЛЕНЫ ЖЕЛАНИЯ РАЗНОМАСТНАЯ ШАЙКА ПЛЕТЕТ СТРАСТНЫМИ ЧУВСТВАМИ СКОРБЬЮ О ДРУГЕ ТОСКОЙ О ПЕРЬЯХ ВЕРНОСТЬЮ НАУКЕ МЕЧТОЙ О СПРАВЕДЛИВОСТИ ЖАЖДОЙ БОГАТСТВА…

Голос Ткача дрожал от тихого восторга. Его ноги вдруг задвигались с невероятной скоростью, выбирая себе сложный маршрут по комнате; искажаемое их мельтешением, вокруг рябило пространство. Склонившиеся над Лемюэлем милиционеры выронили свои дубинки и бросились врассыпную с пути паука.

Лемюэль заплывшими глазами посмотрел на исполинского арахнида. Поднял руки и попытался в ужасе завопить.

Ткач задержался перед ним на миг, потом глянул вверх, на второй ярус. Легко стронулся с места и вдруг необъяснимым образом очутился наверху, в нескольких футах от Айзека и Ягарека. Они, помертвев от страха, смотрели на этого гиганта. Остроконечные ноги пританцовывали, приближая к человеку и гаруде паука. Ягарек хотел прянуть назад, но Ткач был слишком проворен.

…СВИРЕПЫЙ И НЕУЯЗВИМЫЙ… — пропел он и внезапно сгреб Ягарека неотличимыми от человеческих руками, засунул его, корчащегося и кричащего, как перепуганный ребенок, под мышку.

…ЧЕРНЫЙ И ЖЕЛТОВАТО-КОРИЧНЕВЫЙ… — напевал Ткач. Он элегантно танцевал, как балерина на пуантах; он скользнул бочком сквозь искривленные измерения и вновь очутился над поверженным Лемюэлем. Миг спустя Лемюэль барахтался в одной охапке с Ягареком.

Полностью деморализованная милиция пятилась. За дверью снова заговорил мэр Рудгуттер, но здесь, на складе, никто его не слушал.

Ткач снова очутился на возвышении. Подсеменил к Айзеку, взял его под свободную мышку.

…ВЕЧНОЕ ЭКСТРАВАГАНТНОЕ СТОЛПОТВОРЕНИЕ…

Сопротивляться не имело смысла. Хватка Ткача была неодолима, кожа холодна и гладка, как полированное стекло. С головокружительной легкостью Айзек оторвался от пола.

…ДИАМЕТРАЛЬНО ПРОТИВОПОЛОЖНАЯ БЕСПЕЧНАЯ ЖЕСТОКОСТЬ… — услышал Айзек, когда Ткач своей невероятной поступью отдалился на двадцать футов и замер над неподвижной Дерхан.

Успевшие окружить ее милиционеры дружно брызнули в стороны. Ткач нащупал бесчувственное тело, и через секунду оно оказалось рядом с Айзеком, тот ощутил через одежду ее тепло.

У Айзека кружилась голова. Ткач снова двинулся вбок, пересек комнату и очутился перед конструкцией. Айзек уже успел забыть о ее существовании. Пока в складском помещении бушевала схватка, чистильщик вернулся на свое обычное место отдыха, в угол, и оттуда следил за атакой милиции. Сейчас он повернул гладкую, со стеклянными линзами, голову к Ткачу. Паук-призрак взял его конечностями-кинжалами, подбросил и ловко подставил выпуклую хитиновую спину под машину величиной с человека. Конструкция опасно раскачивалась, но не падала, как бы резко ни двигался Ткач.

У Айзека в голове вдруг вспыхнула чудовищная боль, он закричал, чувствуя, как в лицевых капиллярах пульсирует горячая кровь. Через секунду услышал точно такой же крик Лемюэля.

Сквозь туман смятения и боли Айзек увидел мерцание. Ткач нес его через смежные измерения. Он поочередно обходил милиционеров и возле каждого что-то делал руками, делал слишком быстро, не разглядеть. Но от его прикосновений милиционеры вопили. Как будто по комнате со скоростью бьющей плети пролетел вирус агонизирующего звука. Ткач остановился посреди склада. Его руки соприкасались локтями, так что пленники не могли сбежать. Встряхнулись кисти, бросили на пол что-то кровавое.

Айзек вытянул шею и закрутил головой, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть сквозь боль, растекавшуюся от эпицентра под виском. В складском помещении стояла жуткая какофония: вопли, стоны, шлепки ладонями по головам — милиционеры тщились остановить кровотечение. Айзек посмотрел вниз. Ткач рассыпал по полу пригоршню окровавленных ушей. С его плавно движущейся руки срывались капли крови, оставались в пыли бесформенными алыми следами. Падали и все новые куски мяса. Кровь и уши образовывали на полу четкий рисунок — ножницы. Ткач двигался так легко, будто и не было у него огромной ноши, нескольких вырывающихся пленников.

…ПЫЛКИЙ И ПРИВЛЕКАТЕЛЬНЫЙ… — прошептал он и исчез.

Что пережито, то стало сном, а потом воспоминанием. Я не вижу граней между этими явлениями.

Среди нас появился Ткач, огромный паук.

В моем родном Цимеке он носит имя Фуриач-Яджх-Хетт, Пляшущий безумный бог. Я еще никогда подобных ему не видел. Он вышел из мировой воронки и встал между нами и законоблюстителями. Их оружие умолкло. Слова умерли в глотках, как мухи в паутине.

Пляшущий безумный бог двигался по комнате в свирепом неземном танце. Он собрал нас — отщепенцев, преступников, беженцев. Взял конструкцию, способную рассказывать. Взял бескрылого гаруду; взял репортершу, охотницу за новостями; взял преступного ученого и ученого преступника. Пляшущий безумный бог собрал нас как случайно подвернувшихся под руку чад своих, чтобы наказать за отклонение от пути истинного…

Сверкали руки-ножи. Мясным дождем падали в пыль человеческие уши. Меня пощадили. Мои уши, скрытые под перьями, не восхитили эту безумную силу.

Под завывания, под отчаянные крики боли Фуриач-Яджх-Хетт носился в восторге кругами. А потом он устал и сквозь искривленные наслоения материи вышел из склада. Перенесся в другое пространство.

Я закрыл глаза.

Чужая мощь несла меня в том направлении, о существовании которого я и не ведал до сих пор. Чувствовал стремительный бег множества ног — Пляшущий безумный бог семенил по толстым нитям силы. Продвигался под самыми загадочными углами к плоскости нашего бытия, неся беспомощно барахтающихся пленников под мышками.

У меня сжимался желудок, я чувствовал, как задеваю, хватаю ткань мира. По коже шел зуд. Я пребывал в чуждом пространстве.

На миг Фуриач-Яджх-Хетт заразил меня своим безумием. На миг жажда знаний позабыла свое место и потребовала утоления. Я на крошечную дольку времени открыл глаза.

И пока длился ужасный вечный вздох, я лицезрел реальность, сквозь которую бежал Пляшущий безумный бог.

Зудели, слезились глаза; казалось, они вот-вот лопнут, будто на них обрушилась сразу тысяча песчаных бурь. Я не верил им — но и они сами не верили тому, что видели. Несчастные, они тщились стать незрячими. А ведь я успел заметить лишь частицу, лишь самый краешек картины.

Я увидел — или подумал, что увидел, или убедил себя, что увидел, — грандиозность, рядом с которой небо любой пустыни — ничто. Передо мной открывался чудовищный провал, разверзалась бездна. Я стенал и слышал, как вокруг стенают другие. Перед нами растягивалась сквозь пустоту, от нас уходила в бездонную перспективу, во всех направлениях и измерениях, заключая в каждом узле метафизической материи вечность и бескрайность, паутина.

И я знал, из чего она соткана.

Бесчисленные краски, перетекающие друг в друга, хаос текстур — в каждой нити этой наисложнейшей ткани. И каждая нить вибрировала от соприкосновения с ногой Пляшущего безумного бога, звучала, рассылала по эфиру слабое эхо, могущее означать что угодно: отвагу, голод, архитектуру, спор, капусту или бетон. Переплетение повадок скворца соединяется с толстой, липкой нитью смеха юного воришки. Жилы эти туго натянуты и крепко склеены с третьей нитью, чей шелк сделан из углов семи арочных контрфорсов церковной крыши. И плетение это исчезает, уходя в безбрежность вероятных пространств.

Каждое намерение, каждое взаимодействие, каждая мотивация, каждый цвет, каждое тело, каждое действие и противодействие, каждая частица физической реальности и породивших ее мыслей, каждый конкретный момент истории и потенциальной возможности, каждый укол зубной боли, каждый камень мостовой, каждая эмоция, каждое рождение, каждая банкнота, — короче говоря, все сущее вплетено в эту бескрайнюю паутину.

У нее нет начала и нет конца. Степень ее сложности просто не укладывается в голове. И столь прекрасным было это зрелище, что душа моя обливалась слезами.

Паутина кишит жизнью — куда ни глянь, на бесконечных просторах маячат безумные боги, такие же, как и пленивший нас. Хватает и существ иного склада, с невообразимо сложными очертаниями тел — но они не удержались в моей памяти.

Сеть не без изъяна. В бесчисленных местах порван шелк, нарушена расцветка. Тут и там узор натянут, нестабилен. Когда меня несли через эти раны, я чувствовал, как Пляшущий безумный бог задерживается и дает работу своей железе — чинит, восстанавливает.

Чуть поодаль я заметил тугой шелк Цимека. Клянусь, мне было видно мерцание тамошних ячей — сеть колебалась под тяжестью времени.

А в непосредственной близости меня окружал обособленный участок паутины — Нью-Кробюзон. И по самой середке этого участка проходил уродливый разрыв. Какая-то жестокая сила рассекла городские тенета, отняв у них множество красок, насухо обескровив. Оставалась лишь тусклая, неживая белизна. Бессмысленная пустота, мертвенные тени…

И мне было страшно смотреть больными глазами на эту расширяющуюся брешь. А к страху добавлялось унижение — что есть я в сравнении с этим величием, с этой бескрайностью; что есть я в сравнении с мировой паутиной? Я зажмурился.

Но я не мог погасить свой рассудок. Непрошеный, он силился наспех запомнить увиденное глазами. Но удержать — не мог. Оставалось только чувство, только ощущение пережитого. А ныне и чувства нет — как будто я не был там, а знаю о происшедшем с чужих слов. Тяжесть той бескрайности, той необъятности уже спала с моего сознания.

Но воспоминания, хоть и поблекшие, не отпускают меня.

Воспоминания о том, как я танцевал с пауком. Как выделывал коленца с Пляшущим безумным богом.

Часть пятая

Советы

Глава 34

В палате Лемквиста Рудгуттер, Стем-Фулькер и Рескью держали военный совет. Они всю ночь не смыкали глаз. Рудгуттер и Стем-Фулькер устали, малейший пустяк выводил их из себя. Корпя над бумагами, они пили большими чашками крепкий кофе. Рескью был спокоен. Поглаживал широченный шарф.

— Поглядите-ка, — помахал листом перед подчиненными Рудгуттер. — Сегодня утром прибыло. Доставили сами авторы, поэтому у меня была возможность обсудить с ними текст. Это вам не петиция какая-нибудь от общественной организации.

Стем-Фулькер подалась вперед, протянула руку к письму. Рудгуттер словно не заметил. Сам стал читать вслух:

— «От Джошуа Пентона, Бартола Седнера и Машека Грашиетнича…»

Рескью и Стем-Фулькер недоуменно посмотрели на мэра. Он медленно кивнул:

— Главы копей Стрелолиста, коммерческого банка Седнера и концерна «Парадокс» нашли время, чтобы собраться и написать это письмо. Поэтому можете считать, что ниже невидимыми чернилами дописан длинный перечень не столь громких имен. — Он разгладил письмо. — Господа Пентон, Седнер и Грашиетнич «весьма озабочены», утверждается здесь, «дошедшей до их ушей скандальной молвой». — Рудгуттер смотрел, как переглядываются Рескью и Стем-Фулькер. — Речь идет о нашем кризисе. Они не знают, что происходит, но заметили, что с некоторых пор всем им плохо спится. Ко всему прочему они прослышали о дер Гримнебулине. Спрашивают, что противопоставляется «угрозе нашему великому городу-государству». — Он положил бумагу.

Стем-Фулькер пожала плечами и открыла рот, чтобы ответить, но он опередил, устало протирая глаза:

— Вы читали доклад инспектора Тормлина, он же Салли. Согласно показаниям Серачина, который в настоящий момент поправляет у нас здоровье, дер Гримнебулин утверждал, будто обладает примитивной действующей моделью кризисной машины. Мы все понимаем, что это очень серьезно. Ну так вот, наши разлюбезные бизнесмены тоже пронюхали. И, как вы могли догадаться, все они, а особенно господин Пентон, страстно желают положить конец абсурдным слухам, и как можно скорее. Нам рекомендовали уничтожать не разбираясь все эти дурацкие игрушки, все эти псевдомашины, конструируемые господином Гримнебулином для обмана доверчивых граждан. — Рудгуттер тяжело вздохнул. — Они упоминали о щедрых субсидиях, которые правительство и партия Жирного Солнца получили за последние годы, иными словами, леди и джентльмены, нам приказывают. Дельцы не в восторге от мотыльков, они предпочли бы, чтобы мы получше следили за столь опасными животными, и, что совсем неудивительно, новость о вероятном существовании кризисной энергии вызвала у них истерику. Этой ночью мы тщательнейше обыскали склад, но не обнаружили и следа подобной аппаратуры. Приходится допустить, что дер Гримнебулин ошибался или лгал. Но на всякий случай мы должны допустить и другое. Он унес и машину, и все относящиеся к ней бумаги. Когда сбежал, — со вздохом добавил Рудгуттер, — с пауком.

— Мы еще не выяснили, что случилось? — осторожно спросила Стем-Фулькер.

Рудгуттер сердито пожал плечами:

— Мы опросили видевших и слышавших Ткача милиционеров и все сведения передали Капнеллиору. Я многократно пытался связаться с Ткачом, но получил лишь один ответ, краткий и невразумительный. Он был написан сажей на моем зеркале. Пока ясно только одно: Ткач считает, что он улучшил узор паутины, выкрав у нас из-под носа Гримнебулина со товарищи. Куда и зачем он направился, нам неизвестно. Неизвестно и то, оставил ли он похищенных в живых. Он ведь на все способен. Впрочем, Капнеллиор вполне уверен, что паук по-прежнему охотится на мотыльков.

— А зачем ему понадобились уши? — спросила Стем-Фулькер.

— Откуда я знаю?! — взорвался Рудгуттер. — Паутину свою ими украсил! А у нас в лазарете двадцать полоумных одноухих милиционеров. — Он чуть успокоился. — Я думаю над этим. И кажется, отчасти проблема в том, что мы слишком широко замахнулись. Строим чересчур великие планы. Будем и дальше искать Ткача, но тем временем используем способы охоты попроще. Соберем вместе всех: гвардейцев, милиционеров и ученых, имевших хоть малейшее отношение к тварям. Сформируем спецотряд. И сделаем это с помощью Попурри.

Стем-Фулькер и Рескью кивнули.

— Это необходимо, — продолжал Рудгуттер. — Объединим ресурсы. У него есть подготовленные кадры, у нас тоже. Взаимодействие отработаем уже в процессе. Он будет командовать своими, мы — своими, но — скоординированно. На время этой операции Попурри и его люди получают безусловную амнистию за преступную деятельность любого рода. Рескью, — тихо обратился к помощнику Рудгуттер, — нам понадобятся твои способности. Действовать без шума. Ясно?

Рескью вновь кивнул.

— Сколько можно за день мобилизовать твоих… родственников? Учитывая специфику операции… Это ведь небезопасно.

Монтджон Рескью провел пальцами по шарфу. И хмыкнул.

— С десяток наберется, — сказал он.

— Разумеется, вы пройдете экспресс-подготовку. Надеюсь, тебе доводилось носить зеркальную защиту?

Рескью кивнул.

— Прекрасно. По структуре сознания твой народ очень похож на людей, не так ли? Твой разум так же соблазнителен для мотыльков. Я имею в виду не только носителя, но и хозяина.

— Мы спим, господин мэр, — ровным голосом подтвердил Рескью. — Мы можем стать их добычей.

— Я знаю. Твоя отвага и мужество твоей родни не останутся неоплаченными. Мы примем все меры, чтобы обеспечить вашу безопасность.

Рескью кивнул, внешне оставаясь бесстрастным, и медленно встал.

— Время сейчас очень дорого, я сейчас же оповещу своих. — Он поклонился. — Мой отряд будет в вашем распоряжении завтра к рассвету. — Он повернулся и вышел из комнаты.

Хмурая Стем-Фулькер повернулась к Рудгуттеру:

— Вы не слишком его обрадовали.

Рудгуттер пожал плечами:

— Он всегда понимал, что в любой момент его работа может стать рискованной. Мотыльки — такая же угроза его народу, как и нам.

Стем-Фулькер кивнула:

— И давно он им достался? Я о настоящем Рескью, о человеке.

Рудгуттер прикинул в уме.

— Одиннадцать лет назад. Он метил на мое место. Вы уже занимаетесь нашим отрядом? — Мэр решил перевести разговор в другое русло.

Стем-Фулькер откинулась на спинку кресла и неторопливо потянула из глиняной трубки. В воздухе заплясали жгутики ароматного дыма.

— В плане — двое суток интенсивного обучения. Сегодня и завтра… Стрельба назад с помощью зеркал и тому подобное. Как пить дать, Попурри занимается тем же. Ходят слухи, что в бандах у Попурри есть несколько переделанных, специально для ухода за мотыльками, для укрощения… Вживленные зеркала, руки с обратными суставами… У нас только один такой сотрудник. — В ее голосе сквозила зависть. — Еще у нас есть несколько ученых, они работали по обнаружению мотыльков. Пытаются нам внушить, что это невозможно, но если поднажать — наверняка дадут что-нибудь полезное.

Рудгуттер кивнул:

— Добавим к этому нашего Ткача, он где-то охотится на мотыльков, которые рвут его драгоценную мировую паутину… Что ж, у нас внушительная армия.

— Но у нее плохо с координацией, — сказала СтемФулькер. — И меня это очень беспокоит. А в городе падает моральный дух. Мало кто знает правду, но все уже поняли: наступит ночь, и начнут сниться дурные сны. И будет страшно. Мы составляем карту, отмечаем места наибольшей концентрации кошмаров. Если обнаружим какую-нибудь закономерность, попробуем по ней найти мотыльков. На этой неделе зарегистрировали вспышку насилия: уличный разбой, убийства в аффекте, случайные драки. Ничего из ряда вон, ничего организованного. Просто народ становится нервным, — медленно добавила она. — Все напуганы, измотаны.

После недолгой паузы она вновь заговорила:

— Сегодня вы получите результаты кое-каких научных работ. Я попросила нашу высоколобую команду сконструировать шлемы, чтобы не пропускал в череп спящему дерьмо мотылька. В постели будете выглядеть абсурдно, но по крайней мере выспитесь.

Рудгуттер часто заморгал.

— Как у вас с глазами? — спросила Стем-Фулькер.

Рудгуттер грустно покачал головой:

— Терпимо. Сейчас самое главное — разобраться с мотыльками.

На работу брели граждане с затуманенными глазами. Хмурые, необщительные.

В доках Паутинного дерева никто не смел проронить хотя бы слово о сорванной забастовке. На рабочих заживали следы побоев. Как всегда, водяные доставали из грязной реки оброненные грузы, как всегда, проводили корабли на тесные стоянки у берегов. Лишь изредка тайком перешептывались об исчезновении членов забастовочного комитета. Люди, видя усмиренных ксениев, испытывали разные чувства. Пузатые патрульные аэростаты неуклюже, но грозно барражировали над городом.

По любому поводу возникали споры. Участились потасовки. Ночные муки дотягивались до своих жертв и при свете дня.

В Большой петле на нефтеперегонном заводе Блекли изнуренному крановщику явился кошмар, не дававший ему покоя накануне ночью. Рабочий вздрогнул, да так сильно, что спазм передался на пульт управления, и могучая машина на паровой тяге секундой раньше срока наклонила свой груз — чан с расплавленным железом. Белая от жара струя обдала бригаду сталеваров, точно врагов, осаждающих крепость. Они завизжали от боли, но жгучий каскад вскоре избавил их от мучений.

На крышах огромных бетонных обелисков Расплев городские гаруды зажигали на ночь огромные огни. Они стучали в гонги и кастрюли, они кричали, распевали неприличные песни и выкрикивали хриплые ругательства. Вожак Чарли им сказал, что только так можно удержать злых духов от посещения башен.

Злые духи — это летучие чудовища, демоны, напавшие на город, чтобы высасывать мозги у живых существ. В кафетериях Салакусских полей утих шум гульбы. У некоторых художников кошмары взбудоражили вдохновение. Уже планировалась выставка под названием «Посылки из больного города», ее устроители собирались экспонировать картины, скульптуру и звуковые композиции, выброшенные из глубин сознания на поверхность дурными снами.

В воздухе витал страх. Некоторые имена лучше было не упоминать. Исчезла Лин, пропал Айзек. Заговорить о них — значит, намекнуть, что дело тут нечисто, они не просто захлопотались, а перестали посещать любимые местечки по некой зловещей причине.

Кошмары разрывали пелену сна. Они вторгались в повседневность, расселялись по царству яви, душили слова в горле — и выкрадывали друзей.

Айзек проснулся от судорог памяти. Он вспомнил, как убегал этой ночью. Впрочем, такое и не забудешь никогда. Веки задрожали, но остались смеженными — открывать глаза было страшно.

Он осторожно вспоминал. Невероятные силуэты, набегающие со всех сторон, шелковые нити неимоверной толщины… Живые существа, коварно подкрадывающиеся по сплетению канатов… За прекрасным палимпсестом цветных тенет — безвременная, бесконечная масса пустоты, отсутствие чего бы то ни было.

Он в ужасе открыл глаза. Паутина исчезла. Айзек медленно огляделся. Он был в кирпичном подвале — холод, сырость. В темноте стучали падающие капли.

— Айзек, ты проснулся? — прозвучал голос Дерхан.

Айзек с трудом приподнялся на локтях, застонал. Тело превратилось в одну сплошную боль. Вернее, не в одну, болело в разных местах и по-разному, как будто его били, как будто его рвали. Дерхан сидела невдалеке, на кирпичном уступе. Она улыбнулась, совершенно безрадостно.

— Дерхан? — шепотом спросил он, и тут же брови полезли наверх. — Что это ты на себя напялила?

В полусвете чадящей масляной лампы Айзек увидел на Дерхан пышный, с броским цветочным узором пеньюар из ярко-розовой ткани.

— Айзек, я ни черта не понимаю, — печально покачала она головой. — Помню только, как меня вырубил жалометчик, а потом я проснулась здесь, в клоаке, и увидела на себе эту тряпку. И это еще не все… — Голос ее дрогнул, она убрала волосы с виска. Айзек охнул, увидев большое пятно полузапекшейся крови. — У меня… уха больше нет. — Она нетвердой рукой вернула волосы на место. — Лемюэль говорит, нас сюда Ткач принес. Ты еще не знаешь, как сам выглядишь.

Айзек потер затылок и сел. Избавиться от тумана в голове никак не удавалось.

— Что? — спросил он. — Мы где? В канализации… Где Лемюэль? Ягарек? И…

«Лубламай», — прозвучало в голове, но он тотчас вспомнил слова Вермишенка. И в холодном ужасе понял, что Лубламая не вернуть.

Айзек понял: началась истерика. Глубоко вздохнул, заставил себя успокоиться. Огляделся. Решил понять ситуацию.

Они с Дерхан сидели в двухфутовой ширины нише. Из проема была видна комнатка, квадратная, со стороной футов десять, со слепыми кирпичными стенами. Противоположная стена, едва различимая в слабом свете, высотой не более пяти футов. В каждой из четырех стен комнаты — отверстие, начало цилиндрического туннеля, диаметром примерно четыре фута.

Пол был почти целиком покрыт грязной водой, и неясно, на какую глубину. Жидкость, похоже, поступала как минимум из двух туннелей и медленно уходила по остальным.

Стены были скользкими от ила и плесени. Густо пахло гнилью и фекалиями.

Айзек поглядел на себя и скривился от стыда. На нем были безупречный костюм и галстук. Этим темным нарядом отменного покроя гордился бы любой парламентарий. Айзек этот костюм видел впервые в жизни.

Рядом, потрепанный и грязный, лежал его саквояж.

Он вдруг вспомнил пережитый ночью взрыв боли и крови. Ахнул, поднял в ужасе ослабевшую руку. Шумно выдохнул: так и есть, пропало левое ухо.

Он осторожно пощупал, ожидая встретить влажную рваную плоть или шершавую коросту. Но нашел хорошо заживший шрам — рана его, в отличие от раны Дерхан, полностью затянулась кожей и совсем не болела. Как будто он потерял ухо несколько лет назад. Айзек нахмурился и пощелкал возле виска пальцами. Слышно, хотя способность воспринимать звуки явно ослаблена.

Дерхан, наблюдая за ним, легонько покачала головой.

— Ткач о вас с Лемюэлем позаботился, подлечил. А обо мне… — Голос ее сделался жалким. — Правда, раны от чертова жала не кровоточат, и на том спасибо. — Секунду-другую она молча смотрела на Айзека, затем добавила тихо: — Так что Лемюэль не сошел с ума, и он не врал, не фантазировал… Ты считаешь, Ткач появился не случайно? Чтобы нас спасти?

Айзек медленно кивнул:

— Не знаю, почему… Понятия не имею. Но это так. — Он оглянулся. — Я услышал Рудгуттера, он что-то кричал Ткачу снаружи. Похоже, не слишком-то удивился появлению паука… Кажется, пытался его подкупить. Может, этот идиот додумался нанимать Ткачей? А где остальные?

Айзек огляделся. В проеме никто не смог бы спрятаться, но по ту сторону комнатенки была такая же ниша, целиком заполненная тьмой.

— Мы все здесь проснулись, — ответила Дерхан, — и на всех, кроме Лемюэля, были эти дикие шмотки. На Ягареке… — она растерянно покачала головой и осторожно пощупала кровавую рану, поморщилась, — вообще что-то клоунское… Тут оказалась парочка горящих ламп… Лемюэль с Ягареком рассказали мне, что случилось. Ягарек вдобавок нес какую-то дичь… про паутину… — Она снова покачала головой.

— Понятно, — с трудом проговорил Айзек, чувствуя, как разум в ужасе шарахается от смутных воспоминаний. — Когда Ткач нас всех сгреб, ты была без сознания, не видела того, что видели мы… Он нас по таким местам пронес…

Дерхан потупилась. В глазах у нее стояли слезы.

— Ухо… Айзек, так ухо болит, — пожаловалась она.

Айзек, кривясь, неловко погладил ее по плечу.

— Ты был в отключке, и Лемюэль ушел, а Ягарек с ним.

— Что?! — вскричал Айзек, но Дерхан прижала к его рту ладонь.

— Ты же знаешь Лемюэля, знаешь, чем он промышляет. Канализацию излазил до последнего закутка, и теперь его опыт нам полезен. Лемюэль прошелся по ближайшим туннелям и вскоре вернулся, уже точно зная, где мы.

— Ну и где?

— На Темной стороне. Он снова ушел, а Ягарек напросился в попутчики. Клятвенно обещали вернуться через три часа. Решили добыть еды, одежду для нас с Ягареком, ну и разузнать, что наверху делается. С час назад ушли.

— Вот черт… Ну, так пойдем и мы за ними.

— Не пори ерунды, Айзек, — устало покачала головой Дерхан. — Нам нельзя разделяться. Лемюэль знает клоаку, он сказал, что тут каких только тварей не водится. Гулы, троу… Очень опасно… Велел, чтобы мы оставались на месте. Поэтому я и не отходила от тебя ни на шаг, пока ты валялся без сознания. Придется нам здесь ждать. Да и ко всему прочему ты теперь преступник, тебя по всему Нью-Кробюзону ищут. Лемюэль бывалый урка, он умеет жить в подполье, а ты новичок.

— А что же Яг? — угрюмо произнес Айзек.

— Лемюэль дал ему свою накидку. Капюшон поднят, на ноги тряпки намотаны — Яг похож на обычного человека, на нищего старика. Успокойся, Айзек, они скоро вернутся. И мы должны дождаться. Потому что надо будет думать, планировать.

Айзек посмотрел на Дерхан. Его тронул грустный, усталый тон.

— Зачем Ткач нас сюда притащил? — Она скривилась от боли. — Зачем изувечил и вырядил зачем? Меня почему не вылечил? — Она зло смахнула слезы боли.

— Дерхан, — вздохнул Айзек, — откуда же я могу знать?

— Взгляни-ка. — Шмыгнув, она протянула ему мятую, отвратительно пахнущую газету.

Он помедлил и взял, кривясь от отвращения, мокрую грязную бумагу.

— Что тут? — Айзек расправил газету.

— Пока мы очухивались, она приплыла по одному из этих туннелей. Корабликом была сложена, — искоса взглянула на него Дерхан. — А плыла против течения, между прочим.

Айзек вгляделся. Средние страницы дайджеста, нью-кробюзонского еженедельника. По дате в верхнем углу — 9 тэтиса 1779 года — он понял, что газета вышла этим утром.

Айзек пробежал взглядом скромную подборку статей, непонимающе покачал головой:

— Чего я не заметил?

— А ты взгляни на письма в редакцию, — подсказала Дерхан.

Он перевернул лист. Вот оно, второе письмо. Такой же напыщенный стиль, как и в других, но содержание абсолютно непохожее. Айзек читал, и глаза лезли на лоб.

Дамы и господа!

Прошу принять мою искреннюю похвалу — ваше искусство плетения безупречно. Дабы вы смогли беспрепятственно продолжать свою работу, я взял на себя смелость оказать вам услугу, вызволить из неблагоприятной ситуации. Но сейчас обстоятельства требуют, чтобы мы расстались, — увы, далее сопровождать вас я не могу. Несомненно, по истечении недолгого времени мы встретимся вновь, а пока прошу учесть, что один из вас, тот, чей случайный животноводческий эксперимент поставил город в столь неприятное положение, способен привлечь к себе внимание сбежавшего питомца.

Убедительно прошу вас не прекращать столь хорошо удающегося вам плетения, поклонником какового я являюсь.

Искренне ваш, Т.

Айзек медленно перевел взгляд на Дерхан.

— Одни боги знают, что об этом подумают остальные читатели дайджеста, — севшим голосом проговорил он. — Н-да, силен паучище…

Дерхан кивнула, вздохнув.

— Как бы я хотела понять, что происходит… — грустно произнесла она.

— Никогда не поймешь, Ди, — твердо сказал Айзек. — Никогда.

— Айзек, ты ученый, — заговорила она раздраженно, — ты должен хоть что-нибудь кумекать в этой чертовщине. Я тебя прошу, попробуй разобраться, что он хотел нам сказать…

Айзек не стал спорить. Перечитал письмо и порылся в памяти. Досадно, там находились лишь жалкие клочки информации, связанной с Ткачами.

— Он просто пытается усовершенствовать сеть, делает все, что для этого необходимо… — Случайно взгляд Айзека упал на рану Дерхан, и он поспешил отвести глаза. — Понять это невозможно, он же думает совсем не так, как мы. — И тут к Айзеку пришла интересная мысль. — А может… может, именно из этих соображений исходил Рудгуттер? Когда решил с ним договориться? Если у Ткача не такой разум, как у нас, то он, возможно, непробиваем для мотыльков… Отличная охотничья собака…

«Рудгуттер потерял над ним контроль, — вспомнил Айзек вопли мэра. — Ткач больше не выполняет его приказы».

Он снова принялся читать напечатанное в дайджесте письмо.

— Вот это место, насчет плетения, — размышлял вслух Айзек, покусывая губы. — Это про мировую паутину, точно. Стало быть, ему нравится то, чем мы занимаемся, гм… как мы плетем. Потому-то он и вытащил нас, наверное. А дальше… — Пока Айзек читал, лицо перекашивалось от страха.

— О боги! — воскликнул он. — Кажется, это про то, что случилось с Барбайл.

Дерхан, плотно сжавшая губы, неохотно кивнула.

— Что она говорила, помнишь? «О боги всеблагие, он меня нашел!..» Когда был у меня личинкой, наверняка запомнил мой запах! Наверное, я его все время соблазнял своим разумом… И вот теперь почуял! Он на меня охотится!..

Дерхан посмотрела на него в упор.

— Теперь тебе от него, Айзек, не отвязаться, и нам придется его убить.

Она сказала «нам». Он благодарно кивнул.

— Прежде чем начнем строить планы, — продолжала она, — надо кое-что уладить. Разгадать одну загадку. — Она кивнула на другой проем, по ту сторону темной комнаты. Айзек с интересом вгляделся в грязную мглу. И как будто увидел неподвижный силуэт.

Он сразу вспомнил удивительное происшествие в помещении бывшего склада.

Участилось дыхание.

— Он не желает иметь дела ни с кем, кроме тебя, — сказала Дерхан. — Мы, когда его здесь обнаружили, хотели задать пару вопросов, но он никак не отозвался. Похоже, тебя ждал.

Айзек полез с уступа.

— Тут мелко, — сказала Дерхан.

Он соскользнул в холодную густую грязь канализации. Оказалось — по колено. Ни о чем не думая, он двинулся в жиже, постарался не чувствовать густой вони, растревоженной его ногами. Побрел в хлюпающем супе из дерьма и мочи к противоположному тоннелю.

Когда приблизился, темный обитатель неосвещенного проема заурчал и выпрямил, как мог, свое избитое тело. Он едва умещался в тесной дыре.

Айзек сел рядом с чистильщиком, стряхнул грязь с туфель. Повернулся и велел с напряженным, голодным интересом:

— А ну-ка, дружок, выкладывай, что происходит. Начни с того, почему меня предупредил.

Глава 35

Ягарек ждал в сыром кирпичном подвале у станции Траука.

Он грыз краюху, жевал мясо, без слов выпрошенное у мясника — просто высунул из-под плаща дрожащую руку и получил еду. Голова при этом оставалась под капюшоном. Он зашаркал прочь — ноги тоже были замаскированы лохмотьями. Ни дать ни взять — старый усталый человек.

Лучше всего скрываться под личиной человека, чем показывать всем, что ты — покалеченный гаруда. Он ждал во мгле, там, где его оставил Лемюэль. Укрываясь в густых тенях, он мог следить за церковью часовых богов, за всеми входящими и выходящими. Уродливое строеньице, фасад размалеван рекламными слоганами — раньше здесь был мебельный магазин. Над дверью вычурный бронзовый хронометр, каждая цифра переплетена с символами отвечающего за этот час бога.

С часовой религией Ягарек был знаком, в Шанкелле ее исповедовали многие люди. Он бывал в храмах, когда его ватага приходила в город торговать. Как давно это было? За несколько лет до того, как он совершил преступление.

Часы ударили один раз, и Ягарек услышал завывающие голоса. Это гимн Саншада, солнечного бога, исторгался через битые окна. Здесь его пели истовее, чем в Шанкелле, но далеко не так искусно. И трех десятилетий не прошло с тех пор, как религия пересекла Скудное море, — видать, все ее тонкости потерялись в пучинах между Шанкеллом и Миршоком.

Уши прирожденного охотника уловили приближение знакомых шагов. Он быстро доел и замер в ожидании.

В проеме входа в укрытие Ягарека нарисовался силуэт Лемюэля. В освещенных просветах между его плечами и притолокой мелькали прохожие.

— Яг, — шепнул он, невидяще глядя в грязный закут.

Гаруда зашаркал вперед, к свету. Лемюэль принес две сумки, битком набитые одеждой и едой.

— Пойдем, — шепнул он, — возвращаемся.

Они двинулись в обратный путь по извилистым улицам Темной стороны. Была суккота, день покупок, по всему городу — толпы. Но на Темной стороне магазинов было немного, и приличными товарами они не гордились. Местные, у кого выходной выпал на суккоту, отправились в Грисскую падь или на рынок в Пряную долину. Лемюэль и Ягарек мало кому попадались на глаза.

Ягарек прибавил шагу, чтобы поравняться с Лемюэлем, — для спеленутых птичьих ног это была непростая задача. Они пробирались на юго-восток, к Сириаку, держась в тени высотных железнодорожных путей.

«Вот так же я входил в город, — вспомнил Ягарек. — Вдоль огромных чугунных путей, по которым бегают поезда».

Они прошли под кирпичными арками. Снова очутились в тесном пространстве, с трех сторон глухой кирпич. По стенам сбегала грозовая вода, потоки неслись по бетонным желобам в мостовой и уходили сквозь решетку в человеческий рост, стоявшую посреди двора, чья четвертая сторона, южная, была обращена к грязному переулку. Двор отделялся от переулка обрывом — Сириак был расположен в глинистой низине. Ягарек глянул на ветхие, просевшие крыши: покрытый мхом шифер, кирпичные орнаменты, забытые покосившиеся флюгеры.

Лемюэль огляделся — никто не смотрит — и выдернул решетку. Навстречу тотчас протянулись невидимые жгуты сероводорода. Жара сделала вонь почти невыносимой. Лемюэль отдал сумки Ягареку и потянул из-за пояса взведенный пистолет. Гаруда глянул на спутника из-под капюшона.

Повернувшись, Лемюэль с мрачной улыбкой сказал:

— Здесь я как рыба в воде, врасплох не застанут. — И помахал пистолетом, подчеркивая свою решимость. Проверил порох на полке. Вынул из сумки масляный светильник, зажег, поднял левой рукой.

— Держись за мной, — велел он. — И чтобы ушки на макушке. Двигаться тихо. Почаще оглядываться.

Лемюэль с Ягареком начали спускаться в грязь и мглу.

Невозможно было понять, сколько времени они брели в душной, мерзкой темноте. Со всех сторон доносились звуки — какие-то существа пробегали, проплывали. Однажды они услышали дурной хохот из параллельного туннеля. Дважды Лемюэль резко поворачивался, светя и целясь в пятно грязи — еще колышущийся след уже невидимой твари. Но стрелять не приходилось.

— Нет, ну до чего же нам везет! — захотелось пообщаться Лемюэлю. — Специально Ткач оставил нас в канализации или нет, не знаю, но более надежное место в Нью-Кробюзоне вряд ли можно найти. — Тут его голос в тлетворном воздухе зазвучал резче — то ли от напряжения, то ли от омерзения. — Да к тому же это Темная сторона — тот еще отстойник… Жратвы мало, народу тоже кот наплакал, магической грязи, между прочим, не густо…

Помолчав несколько секунд, он продолжал:

— Возьмем, к примеру, канализацию Барсучьей топи. Там копилась всякая нестабильная дрянь, отходы лабораторий, в которых ставились самые дикие эксперименты. Годами копилась, совершенно непредсказуемо влияя на живность. И нынче кого только не встретишь… Крысу величиной со свинью, да еще и говорящую. Слепого карликового крокодила, чей прадедушка сбежал из зоопарка. Всевозможных помесей… Большая петля и Бездельный брод стоят на целых толщах из старых построек. Они веками тонули в болоте, а на их месте просто возводили новые дома. Мостовая держится там лет сто пятьдесят, не больше. Старые подвалы и жилые комнаты целиком заполнены грязью. Такие вот туннели, как этот, ведут к затонувшим улицам. Их названия можно прочитать на стенах домов. Гнилые дома под кирпичным небом. Дерьмо течет по туннелям, а потом — через двери и окна… Там живут подпольные бандиты. Раньше они были людьми, по крайней мере людьми были их родители. Но слишком уж долго прожили под землей эти существа, и сейчас они не очень-то привлекательны.

Он отхаркался и громко сплюнул в медленно текущую жижу.

— Но все-таки подпольные бандиты лучше, чем гулы или троу. — Он рассмеялся, но совсем не весело. Ягарек не мог посчитать, что над ним издеваются.

Лемюэль умолк. Несколько минут — ни звука, если не считать чавканья мерзкой гущи под ногами. А потом Ягарек услышал голоса. Он напрягся, схватил Лемюэля за рубашку, но через секунду голоса стали разборчивы — они принадлежали Айзеку и Дерхан.

Казалось, фекальная вода несла с собой свет из-за угла. Согнувшись в три погибели и потея, Ягарек и Лемюэль преодолели последние ярды извилистого туннеля и очутились в комнатенке под центром Темной стороны.

Айзек и Дерхан кричали друг на друга. Айзек увидел через плечо Дерхан Ягарека и Лемюэля, протянул к ним руки:

— Ну, наконец-то!

Ягарек протянул ему сумку с едой, Айзек даже не взглянул на нее.

— Лем, Яг, надо быстро уходить, — сказал он взволнованно.

— Погоди-ка… — начал Лемюэль, но Айзек перебил:

— К черту! Ты послушай! Я говорил с конструкцией.

Рот у Лемюэля остался открытым, но не исторг ни слова. Остальные тоже молчали.

— Понятно? — спросил Айзек. — Она разумная, черт бы ее побрал. Она мыслит. Механический разум — это не просто вымысел. Какой-нибудь вирус или программный сбой… Думаю, и чертов мастер руку приложил. Чистильщик об этом не сказал прямо, вроде бы намекнул. Но самое-то главное: штуковина думать способна. Все понимает! Она была на складе, когда мотылек обработал Лубламая. Она…

— Погоди! — вскричал Лемюэль. — Она что, разговаривала с тобой?

— Нет! Ей пришлось писать по грязи шипом для сборки мусора. До чего же долго, хоть на стенку лезь. Это конструкция мне сказала тогда, что Дэвид предал, и пыталась убедить, чтобы мы убрались со склада до появления милиции.

— Зачем ей это понадобилось?

У Айзека прошло возбуждение.

— Не знаю. Сама не говорит. Она вообще не слишком четко изъясняется.

Лемюэль перевел взгляд — в красно-черном мерцании масляной лампы конструкция сидела неподвижно.

— Но вот что я думаю… — продолжал Айзек. — Может быть, ей предпочтительней, чтобы мы были на свободе, потому что мы против мотыльков. Она явно их не любит, хотя ума не приложу, за что. Не любит и желает им смерти. И предлагает нам помощь.

Лемюэль разразился неприятным и недоверчивым смехом.

— Чудненько! Ты обзавелся союзником — пылесосом…

— Нет, олух ты этакий! — рявкнул Айзек. — Неужели не понимаешь? Этот пылесос не один!

По зловонным кирпичным пещерам пролетело слово «один» и вернулось эхом. Лемюэль и Айзек смотрели друг на друга. Ягарек чуть отступил.

— Он не один, — тихо повторил Айзек. За его спиной Дерхан кивнула в безмолвном согласии. — Он нам давал подсказки. Он умеет читать и писать, вот как узнал, что Дэвид — предатель: нашел брошенную им бумажку с инструкцией. Но великим мыслителем нашего железного приятеля, конечно, не назовешь. Однако он обещает: если мы ночью прогуляемся на свалку в Грисский меандр, то получим там объяснения и помощь.

Теперь слово «помощь», вибрируя, вторглось в тишину. Лемюэль медленно покачал головой, лицо его было хмурым и упрямым.

— Айзек, черт бы тебя побрал, — проговорил он тихо. — Свалка? Помощь? О чем ты говоришь? И какое отношение все это имеет ко мне?

Дерхан презрительно фыркнула и отвернулась. Айзек открыл было рот, но Лемюэль не дал ему разразиться возмущенной тирадой.

— Вот что я тебе скажу, приятель. Я с тобой только из-за денег. Я бизнесмен. Ты хорошо платил. Платил и получал мои услуги. Правда, с Вермишенком я бесплатно помог — в память о господине Икс. Да если честно, Айзек, я к тебе хорошо отношусь. Люблю в партнерах прямоту. Потому и вернулся сюда. Кое-что принес и помогу выбраться. Но теперь Вермишенк мертв, а ты неплатежеспособен. Не знаю, чего ты еще напланировал, но я увольняюсь. Да и какого черта я должен гоняться за этими дурацкими тварями? Оставь их милиции. Нет, мне точно уже нечего тут делать…

— Кому оставить?.. — негодующе прошипела Дерхан, но Айзек перебил.

— Вот, значит, как? — процедил он. — Увольняешься? Думаешь, ты можешь вернуться и заняться прежними делами? Лем, дружище, может, ты в чем-то и профи, но в остальном — круглый дурак. Думаешь, тебя не заметили на складе? Думаешь, не опознали? Не тешь себя иллюзиями. Ты в розыске!

Лемюэль зло посмотрел ему в глаза.

— Ладно, Айзек, спасибо за заботу, — скривился он. — Но я тебе вот как отвечу. Да, ты прав, я крепко влип. Так ведь не впервой! Вся моя профессиональная жизнь прошла в бегах от закона, так что обо мне, приятель, не беспокойся.

Но в голосе не было уверенности.

«Я не все ему рассказал, что он хотел узнать, — подумал Айзек. — Он просто не желает об этом сейчас думать».

Айзек презрительно покачал головой:

— Все-таки боишься ты рассуждать здраво. Между простым жуликом и убийцей милиционеров — огромнейшая разница. Мало того, властям ведь не известно, что ты знаешь и чего не знаешь. Жаль тебя расстраивать, старина, но ты — соучастник. Повязан с нами. Лучше всегда двигаться вперед. Даже когда убегаешь. Повернешься — сцапают.

Долго Лемюэль молчал и смотрел на Айзека так, будто хотел прожечь взглядом дырку. Но и не уходил.

— Есть и еще одно, — шагнул к нему Айзек. — Ты нужен нам… Мне нужен.

За его спиной зло фыркнула Дерхан, и Айзек метнул в нее предостерегающий взгляд:

— Нет, правда, Лем… Только с тобой мы имеем шанс. Ты в городе каждую собаку знаешь, ни одно темное дельце без тебя не обошлось. — Айзек беспомощно поднял руки. — Сам я не представляю, как можно из этого выпутаться. Одна из тварей охотится за мной, милиция нам не помощница, она сама не знает, как ловить этих зверей; и вообще, а что, если мотыльки чуют не только мой след, что, если интересуются всеми нами… — У него мороз шел по коже от собственных слов, но он говорил быстро, отгоняя тревожные мысли. — Я не собираюсь сдаваться, я не буду сидеть сложа руки, только так можно найти выход. Но без тебя мы с Дерхан точно покойники.

Взгляд Лемюэля был суров. У Айзека по спине бегали мурашки.

«Никогда не забывай, с кем заключаешь сделку, — подумал он. — Вы с ним не друзья. Помни об этом».

— Ты прекрасно знаешь мою кредитную историю, — закрыл паузу Айзек. — Не буду врать, что у меня огромный счет в банке, но кое-что есть, несколько гиней завалялось, и они все — твои. Лемюэль, помоги, я в долгу не останусь. Работать на тебя буду. Стану твоей шестеркой. Что ни потребуешь, все сделаю. Деньги, какие добуду, тебе отдам до последнего гроша. На всю свою гребаную жизнь в кабалу пойду. Только помоги нам сейчас.

Долгое время лишь гнилостная капель нарушала тишину. За спиной у Айзека ждала Дерхан. На лице — презрение и отвращение. «Он нам не нужен», — читалось на этом лице. Но все же ей хотелось услышать ответ Лемюэля.

Ягарек держался поодаль, безучастно прислушивался к спору. Он был привязан к Айзеку. Без его приказа никуда не пойдет и ничего не сделает.

Лемюэль вздохнул:

— Ты хоть понимаешь, чем я рискую? Понимаешь, что речь идет о серьезном долге? Имеешь хоть малейшее представление о нынешних расценках на такие услуги?

— Неважно, — буркнул Айзек, пряча облегчение.

Лемюэль кивнул, Дерхан очень тихо, медленно выдохнула.

Айзек и Лемюэль стояли друг против друга, как вымотавшиеся единоборцы. Каждый ждал, когда другой сделает выпад.

— Ну, что дальше? — хмуро проговорил Лемюэль.

— Завтра вечером пойду в Грисский меандр, — ответил Айзек. — Конструкция обещала помощь. Там мы с вами и встретимся.

— Куда ты собрался? — спросила удивленная Дерхан.

— Надо найти Лин, — сказал Айзек. — К ней обязательно придут.

Глава 36

Было далеко за полночь, суккота превращалась в вошькресенье. Оставалась одна ночь до полнолуния.

В Пряной долине, за стенами башни, где жила Лин, нервничали, раздражались по пустякам редкие прохожие. Миновал торговый день, а вместе с ним ушло и его добродушие. Площадь была загромождена скелетами прилавков — тонкие деревянные каркасы без холста. Рыночный сор собран в гниющие кучи, ждет, когда мусорщики переправят его на свалки. Раздутая луна отбеливала Пряную долину, точно какая-то едкая жидкость. Мрачная, унылая, даже зловещая картина.

Айзек устало поднялся по лестничным маршам башни. Он не получал вестей от Лин, не видел ее уже несколько дней. На Мушиной стороне он тайком помылся у колонки, но все равно от него пахло.

Накануне он несколько часов просидел в канализации. Лемюэль долго не позволял своим спутникам уйти — говорил, что в светлое время суток покидать укрытие слишком опасно.

«Нам надо вместе держаться, — объяснял он, — пока не будем четко понимать, что делаем. Мы ведь не самая малозаметная компания».

Так что все четверо сидели в комнате, промываемой фекальной водой, ели, борясь с тошнотой, бранились и безуспешно пытались строить планы. Особенно жарко спорили о том, стоит ли Айзеку отправляться в одиночку к Лин. Сам он категорически отказывался от сопровождения. Но Дерхан и Лемюэль убеждали, что это просто глупо, и даже молчание Ягарека казалось полным упрека. Все же Айзек оставался непреклонен.

Но когда снизилась температура воздуха и вонь перестала сильно донимать, они вместе тронулись в путь. Долгим и трудным было это путешествие по сводчатым туннелям нью-кробюзонской канализации. Вел Лемюэль, с пистолетами на изготовку. Айзеку, Дерхан и Ягареку пришлось нести конструкцию, сама она передвигаться в липкой грязи не могла. Машина была тяжелой и скользкой. Носильщики часто задевали ею о стены, оставляя царапины на корпусе, а то и роняли, оступившись, с руганью в грязь. Они и сами падали и ссаживали кожу на руках о неровности бетона. Но Айзек не позволил бы оставить машину в клоаке.

Пробирались осторожно. Здесь, в гомеостатичной подземной экосистеме, они были незваными гостями. Поэтому был резон избегать встреч с туземцами.

Наконец они выбрались наверх, за станцией Селитра, постояли, моргая и капая, в ущербном свете. Заночевали в Грисской пади, в нежилом домишке у железнодорожных путей. Выбор укрытия был рискованным, совсем близко Южная линия пересекала Вар по мосту Петушиный гребень; рухнувшее здание превратилось в огромный склон из обломков кирпичной кладки и бетонного крошева; создавалось впечатление, будто он по замыслу архитектора подпирает высотную железную дорогу. Венчал эту насыпь четкий силуэт деревянной будки, чье предназначение было загадочным. По всему видать, к будке уже много лет и близко не подходили.

Четверо путников устало вскарабкались по техногенному склону, толкая перед собой конструкцию; пробрались через изорванную проволочную ограду, должно быть, раньше не подпускавшую к рельсам посторонних. В считаные минуты, в краткий промежуток времени между прохождением двух поездов, пришельцы одолели заросли бурьяна перед лачужкой, распахнули дверь и проскочили в пыльную мглу. Там наконец они смогли перевести дух.

Доски стен покоробились, кровельные листы расползлись; в многочисленные прорехи заглядывало небо. За окнами с давным-давно выбитыми стеклами мимо халупки в обоих направлениях проносились поезда. Внизу к северу изгибался Вар крутобокой буквой «S», охватывая Малую петлю и Грисский меандр. Небо потемнело, окрасилось в грязную, с синим отливом черноту. На реке виднелись освещенные прогулочные суда. Чуть к востоку возвышался могучий техногенный столп — здание парламента; оно словно глядело глазами-окнами на них и на весь город. Чуть ниже по течению от Страка шипели и потрескивали химические фонари старых городских шлюзов, их сальная желтизна отражалась в темной воде. В двух милях к северо-востоку, за парламентом, угадывались Ребра — древние узкие кости.

По другую сторону лачужки эффектно мерк небосклон; над дышащей миазмами низиной закат выглядел еще красочнее. Солнце зашло не целиком, небо было разрезано воздушным рельсом, проходившим через Мушиную сторону, через милицейскую башню. Силуэт города был многоступенчатым, сложным, изломанным: разнообразные дымоходы, наползающие друг на друга шиферные скаты под черепичными куполами церквей бесчисленных богов; огромные приапические трубы фабрик, извергающие грязный дым и излишки огня; дома-башни — как огромные бетонные обелиски; заросшие чем попало пустыри — бывшие парки.

Они передохнули, худо-бедно счистили с одежды набранную за ночь грязь. Здесь Айзек наконец мог заняться искалеченным ухом Дерхан. Рана болела, хотя уже не так сильно. Дерхан терпела. Айзек и Лемюэль то и дело машинально дотрагивались до собственных рубцов.

С приближением рассвета Айзек собрался идти. И тут возобновился спор. Айзек был тверд: он должен встретиться с Лин наедине. Надо ее предупредить об опасности; милиция уже наверняка знает об их связи. Надо ей сказать, что прежняя жизнь для нее закончилась. И случилось это по его вине. Надо просить, чтобы ушла с ним. Убежала с ним. Айзеку необходимо ее прощение. И ее любовь.

Хоть одну бы ночь вместе с ней провести. Ради этого и жизни не жалко.

Лемюэль тоже не уступал.

— Айзек, это ведь и наших голов касается. Сейчас в этом городе каждый легаш охотится по твою шкуру. Небось на всех башнях, распорках и этажах Штыря твои гелио расклеены. Ты же прятаться совершенно не умеешь. А я, сколько себя помню, в розыске. Хочешь повидать свою цыпочку? Я с тобой.

И в конце концов Айзек сдался.

В полдесятого четверо облачились в свои изорванные одежды, спрятали лица под лохмотьями. После долгих ухищрений Айзеку удалось-таки склонить конструкцию к общению. Она крайне неохотно и мучительно медленно написала: «Грисский меандр, свалка № 2, 10 вечера. Оставьте меня внизу под арками».

Они понимали, что с наступлением ночи придут кошмары. Никто не спал, однако это не помогало. Психическая тошнота замарала город под стать навозу мотыльков. Все нервничали, раздражались по малейшему поводу.

Айзек затолкал саквояж с деталями кризисной машины за оказавшийся в лачуге штабель досок. Затем все четверо спустились, неся конструкцию. Айзек спрятал ее в укромном местечке, в щели между обломками железнодорожного моста.

— Дождешься нас? — заботливо спросил он, хоть и понимал, сколь абсурден разговор с машиной.

Конструкция не ответила, и он отошел, бросив на прощание:

— До завтра.

Четверка нарушителей закона кралась в распухающей нью-кробюзонской ночи. Лемюэль вел своих спутников тайными путями; улицам они предпочитали переулки, а переулкам — проломы в бетонных стенах. Они тихо ступали по безлюдным дворам, выходили на плоские крыши, будили бродяг, те ворчали им вслед и сбивались в кучки. Лемюэль излучал уверенность. Он легко бежал или карабкался, готовый в любую секунду пустить в ход пистолет. Ягарек уже привык к отсутствию тяжести крыльев, полые кости и тугие мускулы делали его прекрасным ходоком. Он будто скользил по архитектурному ландшафту, без труда перепрыгивая через препятствия. Дерхан выручало ее упрямство, она бы ни за что не позволила себе отстать.

Только по Айзеку было видно, сколь тяжелое испытание он перенес. Айзек тяжело дышал и кашлял, его рвало. Он тащил свой избыточный вес по воровским тропам, ломал шифер неуклюжими прыжками, хватался за живот и без конца ругался на каждом выдохе.

Они торили себе дорогу в ночи, как в лесу. С каждым шагом все тяжелее делался воздух, гнело чувство ненормальности происходящего, глухая тревога — как будто чьи-то длинные ногти царапали лик луны, отчего не по телу, а по самой душе шел зуд. И со всех сторон доносились крики — жителям города снились плохие сны.

Путники остановились на Мушиной стороне, в нескольких улицах от милицейской башни, умылись и напились у колонки. Потом двинулись к югу сплетением переулков между Седрахской улицей и Селчитским бульваром, направляясь к Пряной долине. В этом почти нежилом, сверхъестественно жутком квартале Айзек обратился к спутникам. Задыхаясь от изнеможения, хватая горящим ртом воздух, упрашивал их обождать, дать ему полчаса для разговора с Лин.

— Мне понадобится чуток времени — объяснить ей, что происходит… — оправдывался он.

Товарищи неохотно согласились и затаились во мраке у стены здания.

— Полчаса, Айзек, — четко сказал Лемюэль. — Потом мы поднимаемся. Понял?

И Айзек медленно двинулся вверх по лестнице.

В доме было прохладно и абсолютно тихо. На седьмом этаже Айзек услышал первые звуки. Это были сонные шорохи — взмахивали крыльями галки. И снова — вверх. Через сквозняки, гуляющие по ветхому и небезопасному восьмому этажу. И к гребню кровли.

Он остановился перед знакомой дверью.

«А ведь Лин может и не быть дома, — подумал он. — Может, она сейчас с тем парнем, со своим заказчиком, работает. В этом случае придется… придется оставить записку».

Он постучал в дверь, та отворилась. У Айзека заперло дыхание. Он бросился в комнату.

Пахло протухшей кровью.

Айзек окинул взором маленькое чердачное помещение.

Счастливчик Газид невидяще смотрел на него. Он сидел на стуле; силуэт был очерчен скудным светом, идущим снизу, с площади. Руки Газида лежали на столе. Кисти были тверды как камень. Открытый рот чем-то набит. Чем? Не разглядеть. Спереди Газид был весь залит кровью. Поблескивала кровь и на столе, она глубоко впиталась в древесину. Газиду перерезали горло. На летней жаре в рану мигом набились голодные ночные насекомые.

На миг Айзек ухватился за спасительную мысль, что это всего лишь кошмар, дурной сон из тех, которыми заражен город. Он зажмурился и открыл глаза. Но Газид не исчез. Газид был реален. И мертв.

Айзек отвел взгляд от застывшего в смертной муке лица. Посмотрел на скрюченные пальцы. Газида удерживали у стола. Перерезали горло и держали, пока не умер. А потом в рот, раскрытый в последнем крике, что-то засунули.

Айзек осторожно двинулся к трупу. Стиснул зубы и протянул руку, выдернул из сухого покойницкого рта большой конверт. Расправив, прочитал имя, выведенное аккуратным почерком. Свое имя. Испытывая самое тошнотворное предчувствие, сунул пальцы в конверт. Секунду — даже меньше, чем секунду — он не понимал, что вынул. Нечто тонкое, почти невесомое, на ощупь будто истлевший от времени пергамент или высушенный лист. Он поднял руку и в слабом свете луны увидел пару хеприйских крылышек.

Айзек вскрикнул. Исторг вместе с воздухом из легких возглас шока и боли. Глаза округлились от ужаса.

— О нет!.. — воскликнул он, выдавливая остатки воздуха из легких. — О нет! Нет… нет…

Нежные крылья были скатаны в рулон, растрескались при изгибании. От них большими чешуями отваливалось прозрачное вещество. Айзек попробовал их разгладить. Подушечки дрожащих пальцев задевали за трещины. Из его рта рвался протяжный звук. На единственной ноте. Вибрирующий стон. Он снова порылся в конверте и вынул сложенный вчетверо лист бумаги. Отпечатано на машинке. Вверху шапка — то ли шахматный узор, то ли какая-то мозаика. Читая, Айзек тихо заплакал.

Копия № 1.

В Пряную долину.

(Остальные копии доставить в Барсучью топь и Салакусские поля.)

Господину Дэну дер Гримнебулину.

Хепри — существа безголосые, но по испускаемым Лин хемическим веществам и по дрожи ее головоножек я догадываюсь, что расставание с этими бесполезными крыльями она переживает крайне остро. Не сомневаюсь, что и нижняя часть ее тела сопротивлялась бы нам, если бы мы не привязали эту стервозную жучиху к стулу.

Мое письмо Вам передаст Счастливчик Газид, ведь это его я вынужден благодарить за ваше вмешательство.

Как я догадываюсь, Вы решили пролезть на рынок сонной дури. Сначала я полагал, что все купленное у Газида Вы оставили себе, но этот идиот проболтался о содержавшейся в Барсучьей топи гусенице, и я оценил величие замысла. Невозможно получить продукцию высшего качества от мотылька, выкормленного предназначенной для людей сонной дурью, но Вы могли бы предлагать свой паленый товар по бросовой цене. В моих интересах — позаботиться о сохранении круга покупателей. Я не потерплю конкуренции.

Еще я узнал, что Вы не смогли удержать в узде чертова производителя. Впрочем, чего еще можно было ожидать от дилетанта. Ваш дерьмовый выкормыш убежал от своей няньки и освободил братишек. Гримнебулин, Вы дурак.

Вот мои требования:

Первое. Вы должны немедленно явиться ко мне.

Второе. Извольте вернуть остаток сонной дури, украденной у меня при помощи Газида. Или выплатить компенсацию (сумму, которую я назову).

И третье. Вы возьмете на себя задачу поиска и захвата сбежавших мотыльков, с вашим неблагодарным питомцем в том числе.

После того как все эти требования будут выполнены, мы обсудим Вашу дальнейшую судьбу.

В ожидании отклика от Вас я продолжу беседы с Лин. Последние недели мне была приятна ее компания, и я рад возможности сойтись с ней поближе. Мы тут заключили небольшое пари. Она поставила на то, что Вы ответите на это послание, прежде чем она лишится последних головоножек. Я же не столь в этом уверен. Поэтому ей предстоит через каждые два дня расставаться с очередной головоножкой, пока Вы не откликнетесь на мой призыв.

Я их буду отрывать, а она — корчиться и брызгать кровью, Вам это понятно? А через две недели я сорву панцирь со скарабея и скормлю крысам еще живую голову. Своими руками скормлю.

С нетерпением жду от Вас ответа.

Всегда к Вашим услугам,

Попурри.

Когда Дерхан, Ягарек и Лемюэль добрались до девятого этажа, они услышали голос Айзека. Он говорил — медленно, тихо. Слов разобрать не удавалось, но похоже было на монолог. И Айзек не делал пауз, чтобы услышать или увидеть реакцию собеседника.

Дерхан постучала в дверь, не дождавшись ответа, осторожно приотворила и заглянула.

Она увидела Айзека и еще одного человека. Прошло несколько секунд, прежде чем узнала Газида и поняла, что он зарезан.

Охнув, медленно вошла в комнату, а за нею проскользнули Ягарек и Лемюэль.

Они стояли и смотрели на Айзека. Тот сидел на кровати, держал пару насекомьих крыл и листок бумаги. Айзек посмотрел на вошедших и прекратил бормотать. Тихо заплакал. Открыл рот, и Дерхан шагнула к нему, взяла за руки. Он всхлипывал и прятал глаза. А лицо было искажено яростью. Она, ни слова не сказав, взяла письмо, прочла.

У Дерхан от ужаса затряслись губы. Преодолевая дрожь в руке, она передала письмо Ягареку.

Гаруда внимательно прочитал, но как отреагировал, определить было невозможно. Он повернулся к Лемюэлю, рассматривавшему труп Счастливчика Газида.

— Уже давно мертв, — заключил Лемюэль и взял письмо. Брови полезли на лоб. — Попурри?! — воскликнул он. — Лин связалась с Попурри?

— Кто он? — выкрикнул Айзек. — Где этот гребаный кусок дерьма?!

Лемюэль глядел на Айзека, на лице была крайняя растерянность, в глазах мерцала жалость.

— О боги!.. Господин Попурри — это очень большая фигура, — незатейливо объяснил он. — Контролирует восточную часть города. Он преступник. Босс.

— Найду эту мразь и убью! Убью!.. — бушевал Айзек.

Лемюэль сочувственно глядел в блестящее от слез и слюны лицо Айзека.

«Не сможешь, Айзек, — подумал он. — Просто руки коротки».

— Ах, Лин… Почему же ты мне не сказала, на кого работаешь… — Айзек помаленьку успокаивался.

— Я не удивлен, — сказал Лемюэль. — О нем вообще мало кому известно. Слухи ходят, но не более того.

Айзек резко встал, вытер лицо рукавом, втянул носом воздух и высморкался.

— Ладно, надо ее выручать, — сказал он. — Мы должны найти ее. Давайте думать. Думать. Этот… Попурри считает, что я попробую от него сбежать, но он ошибается. Скажи, Лемюэль, как его можно найти…

— Айзек, Айзек…

Лемюэль судорожно сглотнул, кинул взгляд вправо-влево, медленно подошел к собеседнику, простер к нему руки в успокаивающем жесте. Дерхан посмотрела на Айзека, и на ее лице отразилась жалость — пускай сдержанная, пускай мимолетная, но это точно была жалость.

Лемюэль медленно покачал головой. Взгляд был тверд, но губы кривились. Он подбирал слова.

— Айзек, я имел дело с Попурри. Ни разу с ним не встречался, но я его знаю. И знаю, как он работает. Знаю, как надо вести себя с ним. Знаю, чего можно ожидать. И такое я уже видел, именно этот сценарий. Айзек… — Он опять сглотнул. — Лин мертва.

Лемюэль поймал запястье Айзека, схватил не крепко и не агрессивно, но властно, заставляя выслушать и понять. Айзек затих, на лице — гнев и настороженность.

— Айзек, она мертва, — тихо повторил Лемюэль. — Дружище, мне очень жаль. Правда, очень. Ее больше нет. — Он отступил.

Айзек оцепенело стоял, только голова тряслась. Открылся рот, как будто пытался выпустить крик. Лемюэль тяжело вздохнул и, отведя взор, заговорил медленно и тихо, словно рассуждая вслух:

— Зачем она ему живая? Это просто… просто бессмысленно. Лишние сложности… Нет, от нее проще избавиться. Он делает то, что считает нужным, — повысил вдруг голос Лемюэль и протянул руку, указывая на Айзека. — Он рассчитывает на твой приход. Он отомстил и теперь надеется, что ты клюнешь на приманку. Он хочет, чтобы ты оказался у него, а каким путем этого добиться, неважно. И если не убить Лин, она может доставить неприятности. Пускай на это крайне мало шансов, но все-таки исключать нельзя. Как приманка она годится и мертвая, ты ведь все равно за ней придешь. — Он печально покачал головой. — Так что ему ничто не мешало ее убить. Она мертва, Айзек. Мертва.

У Айзека засверкали глаза, и Лемюэль перешел на скороговорку:

— И вот что я тебе скажу: лучший способ отомстить — не позволить, чтобы Попурри наложил лапу на мотыльков. Он же их не прикончит, сам понимаешь. Будет содержать, получать от них сонную дурь.

Айзек вдруг сорвался с места, забегал по комнате, оглашая ее бессвязными криками гнева, бессилия, неверия. Бросился к Лемюэлю, принялся бессвязно умолять, уверять, что тот ошибается. Лин жива!

Лемюэль не мог вынести этой сцены. Он закрыл глаза и заговорил, перекрывая отчаянное бормотание ученого:

— Айзек, если ты пойдешь к нему, то Лин все равно не воскресишь. Да и сам наверняка станешь покойником.

Айзек умолк. Через несколько секунд долгой тишины встал. Руки у него тряслись. Он глянул на труп Счастливчика Газида, на Ягарека, молча стоявшего в углу, на Дерхан, выжидательно замершую, на Лемюэля, нервно следящего за ним.

И заплакал навзрыд.

Айзек и Дерхан сидели, обнявшись, и всхлипывали.

Лемюэль подошел к пахнущему мертвечиной Газиду. Опустился перед ним на колени, левой рукой прикрыл рот и нос, правой разделил полы Газидова пиджака, склеенные засохшей кровью, и порылся в карманах. Его интересовали деньги или информация. Ни того, ни другого.

Он выпрямился, осмотрелся, стараясь думать стратегически. Все может сгодиться: оружие, ценные предметы, улики.

Ничего полезного. Комната почти пустая.

Болела голова — сказывались потревоженные сны. Он чувствовал громадную тяжесть нью-кробюзонской сонной пытки. У самого под черепом шевелились, ползали сновидения, готовые наброситься, стоит лишь ему сомкнуть веки. Наконец он решил, что весь запас времени исчерпан. Бессонные ночи сделали его нервным. Лемюэль повернулся к сидящей на кровати жалкой парочке, махнул рукой Ягареку:

— Надо идти.

Глава 37

Следующий день выдался душным. Измотанный кошмарами город лежал безвольно, будто его поразила чума.

По преступному миру расползались слухи. Найдена мертвой Ма Франсина — ночью ее проткнули тремя стрелами, какой-то меткий лучник заработал у господина Попурри тысячу гиней. Не было вестей из Кинкена, из логова банды «Сиропная капля», в которой верховодила Ма Франсина, но и так все понимали: преступные группировки затеяли войну за раздел сфер влияния.

Обнаружились новые имбецилы-коматозники. Их все больше и больше. Постепенно растет тихая паника. Кошмары не прекращаются, и некоторые газеты их связывают с обезумевшими гражданами, которых находят каждый день. Тот сидел за столом у себя в комнате, бессмысленно пялясь в разбитое окно, другой лежал пластом на улице и мычал. К лицам этих бедняг прилип запашок гниющей цедры.

Это поветрие безумия было неразборчивым. Оно поражало и целых, и переделанных. И людей, и хепри, и водяных, и вирмов. Даже городские гаруды падали с крыш. Страдали и другие, более редкие существа.

Взошедшее над Курганом Святого Джаббера солнце осветило троу, его мертвенно-бледные конечности были тяжелы и безжизненны, хоть он и был еще жив, хоть он и дышал, склонив голову над украденным и позабытым куском мяса. Должно быть, троу выбрался из канализации, чтобы поискать себе пропитания в объятом ночью городе, и тут его заметил мотылек.

Милиционеры Восточного Гидда увидели еще более дикую сцену. В кустах, что окружали Гиддскую библиотеку, лежали двое. Юная проститутка со слезами зубов на шее была мертва, она истекла кровью. На ней вытянулось тощее тело известного в районе человека, владельца маленькой, но прибыльной ткацкой фабрики. На его лице запеклась кровь шлюхи. Глаза невидяще смотрели на солнце. Он был жив, но начисто лишился рассудка. И раньше ходил слушок, что Эндрю Сент-Кадер — вовсе не тот, кем кажется, но еще страшнее было открытие, что даже вампир может стать жертвой мозгососов. Город содрогнулся — неужели эти бациллы, или духи, или демоны настолько могущественны, неужели против них нет защиты?

В Нью-Кробюзоне царили смятение и страх. Некоторые граждане писали письма в деревни, сообщали своим родственникам о намерении поменять родной город на холмы и долины юга или востока. Но миллионам было просто некуда бежать.

Томительную дневную жару Айзек и Дерхан переносили в маленькой хижине. Вернувшись, обнаружили, что конструкция не ждет их там, где ее оставили. Она исчезла бесследно.

Лемюэль ушел, сказав, что попробует связаться со своими друзьями. Он сильно нервничал. Милиция считает его своим врагом, опасно расхаживать по городу. Но и сидеть сложа руки он бы не смог. Возможно, его, ко всему прочему, раздражали переживания Айзека и Дерхан.

Ягарек тоже ушел, удивив этим Айзека. Дерхан предавалась воспоминаниям. Без конца корила себя за слезливое раскаяние, за то, что упивается горем, но и прекратить не могла. Она сказала Айзеку о своих ночных разговорах с Лин, о спорах насчет природы искусства. Айзек подуспокоился. Он рассеянно вертел в руках детали кризисной машины. Прервать излияния Дерхан не пытался, лишь изредка вставлял собственное воспоминание. Взгляд у него был невидящим. Он сидел, привалившись спиной к ветхой деревянной стене.

До Лин любовницей у Айзека была Беллис, человек, как и все его прежние сексуальные партнеры. Беллис была высокой и бледной, она красила губы багровой, как синяк, помадой. Превосходный лингвист, она разочаровалась в Айзеке — и однажды, заявив, что его «буйства» осточертели, порвала с ним.

Промежуток в четыре года, между Беллис и Лин, был заполнен случайными краткими связями, в основном со шлюхами. Все это Айзек прекратил за год до того, как познакомился с Лин. Как-то он коротал ночь у Мамаши Судд и в обрывочной беседе с молоденькой проституткой, которая его обслуживала, случайно сказал добрые слова о почтенной мадам, так хорошо заботящейся о своих девочках. И был удивлен тем, что его мнение не разделили. Напротив, усталая проститутка вспылила и высказала ему все, что она думала о женщине, которая торгует чужими дырками и удерживает по три стивера с каждого шекеля.

Айзек был потрясен и пристыжен, он даже туфли не снял тогда — ушел, заплатив вдвойне.

После этого он долго жил праведником, с головой погрузился в работу. Но однажды друг пригласил его на открытие выставки юной хеприйской скульпторши-железистки. Выставка была крошечной, размещалась в комнатенке на плохой стороне Собек-Круса, с видом на вылепленные погодой статуи — холмики и кусты.

Тогда-то Айзек и познакомился с Лин.

Ее скульптуры он счел восхитительными и отыскал ее, чтобы сказать об этом. Завязалась очень медленная беседа. Лин писала ответы в блокнотике, который всегда носила с собой, но и черепаший темп общения не подорвал обоюдного интереса друг к другу. До конца вечеринки Айзек под ее руководством изучал экспонат за экспонатом, постигал идеи, заключенные в кривые линии, в искаженную геометрию.

После они часто встречались. В промежутках между этими встречами Айзек помаленьку изучал «язык» хепри, так что с каждым разом им было все проще разговаривать. Однажды вечером подвыпивший Айзек вздумал рассказать ей пошлый анекдот, вернее, изобразить жестами — и неуклюже ее облапил. И они затащили друг друга в постель. Было очень неловко, и в прямом, и в переносном смысле. С традиционного поцелуя не начнешь, своими жвалами Лин могла запросто оторвать Айзеку челюсть. Потом на Айзека нахлынуло отвращение, его чуть не вырвало при виде щетинистых головоножек и качающихся усиков. Лин страшилась его тела, напрягалась совершенно непредсказуемо. Проснувшись, он испытал ужас — но от мысли, что переступил черту, а не от того, как именно это случилось. Завтрак прошел в стыдливом молчании, а затем Айзек понял: ведь это же именно то, чего ему всегда хотелось. Конечно, случайные сексуальные межвидовые связи не редкость, но ведь Айзек не какой-нибудь юный пьяница, которого можно «на слабо» сделать завсегдатаем ксенийского борделя. Он понял, что влюбился.

И вот теперь, после того как понемногу ушло чувство вины и неуверенности, после того как исчезли атавистическое отвращение и страх, а осталась только очень сильная привязанность и трепетная нежность, у него отняли любимую. И она никогда не возвратится.

Иногда ему среди бела дня виделось — и он напрасно пытался отогнать эти видения, — как Попурри, этот таинственный персонаж, способный, по словам Лемюэля, на все, срывает крылья с головы Лин.

От этой мысли Айзек не мог не стонать. Он часто вскрикивал, а иногда устраивал настоящую истерику. И выл от бессилья.

«Молю вас, — обращался он к человеческим и хеприйским богам, — Джаббер и Солентон, и… Кормилица и Художник… Хоть бы она не мучилась, когда умирала».

Но он понимал, что ее, прежде чем расчленить, забили или запытали до смерти. И он сходил с ума от жалости.

Солнце растягивало светлое время суток, точно преступника на дыбе, до разрыва мышц и сухожилий. Время не выдержало напряжения, день превратился в бесконечную череду мертвых мгновений. В небе висели птицы и вирмы, как частицы ила в воде. Церковные колокола отзванивали бессвязные и неискренние восхваления Палголаку и Солентону. Реки медленно текли на восток.

В конце дня к Айзеку и Дерхан вернулся Ягарек, его плащ с капюшоном белел в палящих лучах солнца. О том, где побывал, не сообщил, но он принес еды, ее разделили на троих. Айзек успокоился, заглушил в себе голос страдания.

Но прошли бесконечные часы монотонного дня, и по склонам ближних гор поползли тени. Обращенные на запад стены здания солнце разукрасило розовыми пятнами, прежде чем скользнуть за вершины. Последние копья солнечного света затерялись в рукотворном ущелье Перевала Кающихся. Солнце скрылось, но небо было светлым еще долго.

Лемюэль вернулся задолго до наступления полной темноты.

— Я связался кое с кем из коллег и обрисовал нашу ситуацию, — объявил он. — Думаю, будет неразумно строить серьезные планы, пока мы не увидим то, что собираемся увидеть этим вечером. Я намекаю на предстоящую встречу в Грисском меандре. И я могу заручиться небольшой поддержкой, кое-кто мне должен услугу-другую. В городе объявилось несколько серьезных авантюристов, говорят, подломили здоровый схрон троу в развалинах Ташек-Ред-Хай. Вряд ли откажутся подработать.

Дерхан с гримасой отвращения подняла взгляд на Лемюэля, пожала плечами.

— Я знаю таких ребят — они из самых крутых в Бас-Лаге. — Она говорила медленно — по ходу сосредоточивалась на теме разговора. — Но я им не доверяю. Любители острых ощущений, вечно играют с огнем. Большинство из них — бессовестные грабители могил, ради золота и приключений готовы на все. Боюсь, если посвятить их в наши дела, проблем будет больше, чем толку. Мы ведь не знаем, как бороться с мотыльками.

— Что ж, Блудей, спасибо за прямоту, — сказал Лемюэль. — Но я тебе отвечу так же прямо. Сейчас я приму любую помощь, от кого угодно. Понимаешь, к чему клоню? Посмотрим, что будет нынче ночью, а после решим, стоит ли нанимать бандитов. Ты, Айзек, что скажешь?

Айзек очень медленно перевел на него и сфокусировал взгляд. И пожал плечами.

— Это подонки, — тихо ответил он, — но дело свое они туго знают.

Лемюэль кивнул.

— Когда выходим? — спросил Айзек.

Дерхан посмотрела на наручные часы.

— Девять, — сказала она. — Пора. Надо выйти за полчаса, чтобы наверняка добраться. — Она повернулась к окну, к закатному небу.

Наверху бренчали воздушные рельсы, там проносились патрули. По всему городу были разбросаны спецподразделения. Милиционеры носили на спинах необычной формы ранцы, битком набитые и увешанные приборами в кожаных футлярах. Элитные блюстители правопорядка ждали в тайных квартирах, в полых опорах башен приказа к выступлению.

В небе висело больше дирижаблей, чем обычно, они перекликались оглушительным вибрато. Десантники в их гондолах проверяли тяжелое стрелковое оружие и металлические зеркала.

В некотором отдалении от Страка, посреди Большого Вара, за местом слияния двух рек лежал уединенный островок. Некоторые его именовали Малый Страк, хотя ни на одной карте нельзя было найти его названия. Богата эта земляная лепешка была лишь кустами, деревянными сваями и гнилыми веревками, изредка служившими для причаливания лодок. Фонари на островке не горели. Он был совершенно отрезан от города — ни тайных подземных ходов к парламенту, ни плавсредств, принайтовленных к гниющим бревнам.

Но в эту ночь покой его пронизанных пиявками прибрежных вод был нарушен.

Монтджон Рескью стоял в центре безмолвствующей группы. Окружали их уродливые силуэты карликовых баньянов и купыря лесного. Позади Рескью в небо вонзалась эбеновая громада парламента. Мерцали его окна. Шелест воды приглушал долетавшие из города звуки.

Рескью, как обычно, был одет в безупречный костюм. Он медленно огляделся. Окружала его компания весьма и весьма разнородная: шесть человек, один хепри и один водяной. А еще была большая, откормленная породистая собака. Люди и ксении имели вид довольно-таки благополучный. Только один переделанный носил бедную одежду дворника, да еще ребенок явился в лохмотьях. Остальные выглядели вполне пристойно. Старуха в некогда дорогом и пышном платье. Симпатичная девица. Мускулистый бородач и тощий очкарик-клерк. Все они, люди и прочие, стояли неестественно, будто статуи. На каждом был по крайней мере один чрезмерно просторный или вовсе необязательный предмет одежды. Набедренная повязка водяного — вдвое шире общепринятых. Даже пес щеголял абсурдной жилеткой.

Все взоры были неподвижны, все устремлены на Рескью. Он медленно размотал шарф.

Как только последний виток хлопка расстался с его телом, показался темный силуэт. Какая-то тварь туго обвилась вокруг шеи Рескью. Нечто похожее на человеческую руку впилось в кожу. Шкура у твари была багровой, запястье сразу переходило в хвост длиною в фут, вроде змеиного. Этот хвост и был обвит вокруг Рескью, а кончик погружен под кожу.

Хвост влажно поблескивал и пульсировал, пальцы «руки» слегка шевелились, зарываясь в плоть.

Тотчас разделись все остальные. Хепри расстегнул широкие штаны, старуха — давно уже не модный турнюр. Каждый снял ту вещь, которая прятала точно такую же, как у Рескью, «руку» с приросшим к ней змеиным туловищем. Туловища извивались, не вынимая кончиков из-под чужой кожи, «руки» шевелились, словно играли на нервных окончаниях, как на пианино. Одна «кисть» держалась за внутреннюю сторону бедра, другая за талию, третья за мошонку. Даже пес возился с жилеткой, пока ему не помог беспризорник, расстегнув пуговицы нелепой одежки и обнажив уродливого паразита, впившегося в мохнатую собачью шкуру. Было пять правых «рук» и пять левых. Туловища, покрытые толстой пятнистой кожей, непрестанно извивались.

Люди, ксении и собака сблизились, образовали тесный круг. По сигналу Рескью из кожи носителей с отвратительным чмоканьем вынырнули кончики хвостов. Все люди, водяной, хепри и собака вздрогнули и зашатались, их рты спазматически раскрылись, невротически заблестели глаза. Из ран текла вязкая, как смола, жидкость, окрашенные сукровицей хвосты бессмысленно корчились, будто огромные черви; касаясь друг друга, они вытягивались и дрожали.

Носители наклонились друг к другу, будто перешептывались о чем-то, и застыли, как окаменели.

Их хозяева устроили совет.

Рукохват — символ вероломства и коррупции, черное пятно на истории. Эти создания разумны, скрытны и могущественны. Они — паразиты.

О них ходили легенды и слухи. Люди верили, будто рукохваты — это духи тех, кто при жизни был злобен и подл — таково, мол, наказание за грехи. Если безжалостный убийца покончит с собой, его кровавые руки будут дергаться и тянуться; они выломаются из суставов, вырвутся из гниющей кожи и уползут — вот так и рождаются рукохваты.

Мифов расплодилось немало, но кое-что было правдой. Рукохваты заражали своих носителей, захватывали их умы, управляли телами, наделяя их необыкновенной силой. И этот процесс был необратим. Рукохваты могли жить только чужой жизнью. Они скрывались столетиями — тайная раса, вечный заговор.

Время от времени по Нью-Кробюзону пролетал слух, будто некая столь же известная, сколь и малоприятная личность стала жертвой рукохвата. Ходили рассказы о шевелении невидимых тварей под одеждой у иных горожан, о необъяснимых переменах в чьем-то поведении. И все необычное списывалось на козни рукохватов. Даже дети играли в них. Но все же ни один рукохват так и не был найден.

В Нью-Кробюзоне многие считали, что эти твари, если они и существовали, давно покинули город.

В тени своих неподвижных носителей рукохваты наползали хвостами друг на друга. Их шкуры поблескивали створаживающейся кровью. Их кишение казалось оргией низших форм жизни.

Они обменивались информацией. Рескью инструктировал и отдавал распоряжения. Он повторил сородичам услышанное от Рудгуттера. Объяснил, что будущее рукохватов зависит от того, удастся ли выловить мотыльков. Сказал, что Рудгуттер дал понять: добрые отношения между правительством и нью-кробюзонскими рукохватами зависят от их участия в тайной войне.

Рукохваты побранились на своем тактильном языке, поспорили и приняли решение.

Через две-три минуты они с сожалением разделились и снова зарылись в зияющие на телах носителей отверстия. Каждое тело подергалось в корчах, принимая обратно хвост. Глаза заморгали, рты закрылись. Штаны и шарфы вернулись на свои места.

Как и было решено, рукохваты разбились на пять пар. В каждой — один праворукий, вроде Рескью, и один леворукий. Рескью выбрал себе в напарники собаку.

Рескью отошел по траве на несколько шагов и достал из кустов большую сумку. Из нее вынул пять шлемов с зеркалами, пять лент из плотной темной ткани, несколько комплектов тяжелой кожаной сбруи и девять заряженных кремневых пистолетов. Два шлема были сделаны по спецзаказу, один для водяного, другой, продолговатый, для собаки. Каждый леворукий рукохват наклонил своего носителя, чтобы надеть шлем. Каждый праворукий надел повязку на глаза. Рескью нахлобучил на голову псу шлем, туго затянул ремешки. Потом сам защитился повязкой, затянул покрепче, чтобы ничего не видеть.

Пары разошлись. Каждый слепой леворукий крепко держался за напарника. Водяной вцепился в девицу, старуха — в клерка, переделанный — в хепри, беспризорник взялся опекать мускулистого мужчину, а Рескью обнимал собаку.

— Инструкции ясны? — произнес Рескью громко — рукохваты уже не могли общаться с помощью прикосновений. — Вспомните, чему вас учили. Понимаю, сегодня у нас задача сложная, незнакомая. Левши, вы будете направлять своих напарников. Откройте им свои разумы и не закрывайтесь до утра. Войдите в боевой транс и держите связь между собой. При малейшем признаке цели, при психической тревоге каждый левша летит вверх, на соединение с остальными… Правши, вы подчиняетесь, не размышляя. Наши носители должны быть незрячи. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы они увидели крылья. Зеркальный шлем позволяет смотреть, но лицевая пластина не дает огнедышать. Повязка на глазах мешает точно бить по цели. Поэтому мы сегодня работаем парами. И правши будут исполнять волю левшей, как исполняют нашу волю носители — не размышляя, не боясь, не спрашивая. Ясно?

Остальные нечленораздельными возгласами подтвердили: приказ понятен.

— Ну так пристегивайтесь.

Каждый правша крепко пристегнулся к напарнику. Точнее, носители левшей обвили ремнями свои бедра, талии и плечи; вторая половина сбруи доставалась правше. И вот правша сидит верхом на спине левши, только задом наперед, и глядит в зеркало шлема.

Рескью подождал, пока ему на спину усадит собаку один из левшей. Получилось неудобно для обоих — пес был вынужден нелепо растопырить лапы. Но паразит не обращал внимания на боль животного. Заставлял собаку покрутить головой — убедился, что голова и плечи Рескью не мешают обзору. Пес сдержанно гавкнул — опять же по команде рукохвата.

— Все помнят код Рудгуттера? — прокричал Рескью. — На случай чрезвычайной ситуации? Вперед, на охоту!

Каждый правша задвигал потайным органом, расположенным в основании очень похожего на человеческий большого пальца. Короткое шипение воздуха — и пять неловких пар послушных рукохватам носителей устремились вверх, а затем в разные стороны: к Ладмиду, холму Мог, Сириаку, Мушиной стороне, Шеку. Одну за другой их поглотило закопченное уличными фонарями небо.

Глава 38

От будки до свалок Грисского меандра было недалеко. Маршруты Айзека и Дерхан, Лемюэля и Ягарека могли бы показаться выбранными наобум, но они были почти параллельны. Предпочтение отдавалось улочкам запущенным и малолюдным. То и дело путники нервно вздрагивали — они чувствовали, как на город опускаются душные кошмары.

Без четверти десять они оказались на краю свалки № 2. Свалки Грисского меандра росли на останках брошенных фабрик. Кое-где еще работал какой-нибудь цех, на четверть, самое большее на половину мощности. Днем выкашливал ядовитые дымы, а ночью мало-помалу гнил заодно со всем, что его окружало. И было ясно: эту битву за выживание рано или поздно осажденные свалками фабрики проиграют.

Вторая свалка была окружена невпечатляющей колючей проволокой, проржавевшей, изорванной. Находилось это царство гнили в Грисском меандре, окруженное с трех сторон извилистым Варом. Величиной свалка была с небольшой парк, но этим сходство с окультуренными угодьями и исчерпывалось. Здесь глазу открывался отнюдь не городской ландшафт, созданный по замыслу архитектора или хотя бы по произволу природы. Здесь отходы распределялись по формациям только волей случая. Ржавчина, органическая грязь, металл, бетонное крошево и истлевающая ткань. Осколки зеркал и фарфора, будто каменные осыпи. Обломки вагонных колес. Детали механизмов, в том числе испускающие последние порции энергии моторы.

Четверо недругов закона с легкостью преодолели изгородь. Осторожно двинулись по колеям, проделанным мусорщиками. В верхнем слое здешней почвы, состоявшем из мелкой щебенки, пролегли следы вагонеток. Верные своему обычаю вылезать где только можно, сорняки цеплялись за каждый клочок питательной почвы, пусть даже и ядовитой.

Подобно землепроходцам древности, пришельцы продвигались непростым путем, обходя препятствия. Исполинские абстрактные скульптуры, творения гнили и энтропии вздымались над ними, точно утесы.

Кругом пищали, шебуршились крысы и другие паразиты.

Айзек и его спутники не останавливались. Медленно шли, как будто плыли сквозь теплую ночь. Сквозь вонючий воздух промышленной свалки.

— Что мы ищем? — шепнула Дерхан.

— Не знаю, — ответил Айзек. — Конструкция сказала только, что мы должны сюда явиться. Немногословная, чтоб ее…

В небе закричала припозднившаяся чайка. Все обернулись на звук. Вспомнили, что небо теперь не мирное.

Казалось, будто ноги несут их сами. Как будто не сознание выбирает путь, а невидимое течение влечет их неуклонно к одной цели. Они пробрались в самый центр мусорного лабиринта. Вот еще один поворот — и они в котловине среди гор сора. Будто просека открылась в лесу. Открытое пространство шириной сорок футов было окаймлено высоченными грядами полуразрушенных механизмов, останками всевозможных моторов, остовами печатных станков, прессов, даже миниатюрными деталями от какой-то точной механики.

Здесь четверка остановилась. Ждала, стараясь не выказывать беспокойства.

Сразу за северо-западной оконечностью мусорной гряды вытянулись гигантскими болотными ящерицами паровые краны. За ними текла невидимая отсюда река. С минуту ничего не происходило.

— Который час? — шепнул Айзек.

Лемюэль и Дерхан глянули на часы.

— Уже почти одиннадцать, — ответил Лемюэль.

Они снова осмотрелись. Никакого движения.

Наверху, в облаках, блуждала выпуклая луна. Больше ничто не освещало свалку.

Айзек уже хотел было заговорить, но тут в одной из лощин, которых хватало на мусорной гряде, начался шум. Явно промышленного происхождения: лязганье, шипение, посвистывание — как будто по оврагу приближалось огромное механическое насекомое. Пришельцы ждали в растерянности. Недобрые предчувствия грозили перерасти в страх.

Топая, на открытое место выбралась большая конструкция. Разнорабочий, причем той модели, которая создавалась для самых тяжелых работ. Он пролязгал, прошипел, просвистел мимо, поочередно выбрасывая вперед каждую из трех ног, пиная случайные камешки и железки. Оказавшийся почти на дороге Лемюэль поспешил отступить, но конструкция не обратила на него никакого внимания. Она шла, пока не очутилась на краю овальной площадки. Остановилась и уставилась на северный склон.

Замерла она, похоже, надолго. Лемюэль повернулся к Айзеку и Дерхан, и тут раздался новый звук. Айзек резко обернулся и увидел другую конструкцию, куда меньше. Узнал уборщика с хеприйским метазаводным механизмом. Он подъехал на маленьких гусеницах и остановился неподалеку от великана-разнорабочего.

Теперь уже со всех сторон, из всех мусорных каньонов доносились подобные звуки. Конструкции съезжались на площадку.

— Гляди, — прошептала Дерхан и показала на восток.

Из пещерки в грязевом кургане появились двое людей. Сначала Айзек решил, что ему померещилось, что он принял за людей механических работяг, но вскоре не осталось сомнений: это существа из плоти и крови. Они тоже захрустели сором, направляясь к овальной площадке. Гостей эта пара не удостоила даже взглядом.

Айзек нахмурился.

— Эй! — сказал он негромко, но так, чтобы услышали.

Один сердито глянул на него, покачал головой и отвернулся. Айзек растерялся, но решил не приставать.

На открытое место выезжали все новые и новые конструкции. Массивные военные модели, маленькие медицинские аппараты, автоматические отбойные молотки и кухонные комбайны. Хром и сталь, чугун и медь, бронза, стекло, дерево. Паровые моторы, часовые механизмы, чародейская энергия и тепло сгорающей нефти…

Появлялись все новые люди, мелькали тут и там; Айзек даже углядел водяного, но тот быстро скрылся во тьме, в шевелящихся тенях.

Люди собрались в плотную кучку на краю мусорной котловины, похожей на амфитеатр. Айзек, Дерхан, Лемюэль и Ягарек никого не интересовали. Они инстинктивно держались вместе; их тревожила наступившая вдруг тишина. Все попытки пообщаться с себе подобными, то есть с органическими существами, натыкались на презрительное отмалчивание или раздраженное цыканье.

В течение десяти минут конструкции и люди собирались на ровной площадке посреди свалки № 2. Затем вдруг этот приток закончился, и наступила тишина.

— Думаешь, эти конструкции способны соображать? — тихо спросил Лемюэль.

— Похоже на то, — также шепотом ответил Айзек. — И похоже, скоро мы в этом убедимся.

В отдалении гудели клаксонами баржи, требовали уступить дорогу. Как всегда, незаметно чудовищный груз кошмаров вновь опустился на Нью-Кробюзон, сокрушая рассудки спящих граждан сонмами недобрых знамений и чуждых символов.

Айзек чувствовал, как на него давят жуткие сны, как они ломятся в череп. Он воспринял их вдруг очень остро, осознал их присутствие, пока молчаливо ждал на городской свалке.

Там собралось примерно тридцать конструкций и десятков шесть людей. И все — кроме Айзека и его спутников — коротали время со сверхъестественным спокойствием. И он ощущал эту необыкновенную неподвижность, это безвременное ожидание, как ощущают студеный сквозняк. И содрогался от этого ледяного спокойствия.

Вдруг задрожала сама земля. И тотчас люди на краю площадки упали на колени, прямо на острые стекла и угловатые железки, как на мягкий ковер. И хором благоговейно зашептали молитву; руки их слаженно описывали круги, подражая шестеренкам часового механизма. Конструкции остались стоять, только немного покачались, утратив равновесие. Айзек и его спутники сбились в плотную кучку.

— Что за хрень? — пробормотал Лемюэль.

Снова — толчки под ногами, похожие на судорогу, как будто земля пытается стряхнуть с себя грязь. На северной гряде, состоящей из промышленного и бытового мусора, бесшумно вспыхнули две огромные молнии. Холодный свет будто приколол к земле собравшихся, замкнул в четкие границы ярко-белых кругов. Люди заговорили громче, стали жестикулировать энергичнее, у Айзека отвисла челюсть.

— Боги, заступитесь за нас, — прошептал он.

Мусорный холм зашевелился. Кроватные пружины, ломаные оконные переплеты, балки, паровые двигатели от древних локомотивов, воздушные насосы и вентиляторы, блоки, ленты транспортеров, разбитые ткацкие станки. Десятилетиями Айзек видел все эти вещи, но только сейчас на его глазах они ожили, задвигались так, как и не снилось их конструкторам.

Вот появилась рука, собранная из кровельных желобов. Сломанная детская коляска и опрокинутая тачка — это ступни. Металлические треугольники — два стропила и потолочная балка — икры, бочки для едких химикалий — бедра.

Из мусора образовался могучий скелет, двадцать пять футов от пяток до макушки.

Он сидел, опираясь спиной на сорный холм. Вот он оторвал от земли широченные колени, сделанные из громадных петель. Ступни оставались на земле.

«Не может встать! — полуобморочно подумал Айзек. Он повернул голову и увидел, что у Лемюэля и Дерхан также широко открыты рты, а глаза Ягарека под капюшоном горят изумлением. — Не способен он стоять, сразу развалится. Может только ворочаться в грязи!»

Тело великана состояло из деталей, набранных по всей свалке, спаянных или соединенных «на живую нитку». В могучем торсе можно было разглядеть моторы всех видов. Из выходов и клапанов росли кусты проводов и резиновых шлангов, змеились по земле во все стороны. Дивное создание протягивало руку, чьей скелетной костью служил массивный поршень от парового молота. А лучи, как догадался Айзек, разглядев струи горящего газа перед вогнутыми зеркалами, били из глаз — ламп от уличных фонарей, в каковых лампах находились изрядного объема баллоны…

Это была конструкция, гигантская конструкция, собранная частью из утиля, частью из краденых деталей. И в конструировании диковины, похоже, человеческий разум не участвовал.

Гудели мощные моторы, поворачивалась голова великана. Широкие линзы оглядывали освещенную толпу. Скрипели пружины, хрустели и щелкали металлические соединения.

Коленопреклоненные почитатели забормотали новую молитву. Громадная конструкция как будто заметила Айзека и его товарищей, до предела вытянула членистую шею; лучи газового света сместились и уперлись в четырех гостей.

Больше этот слепящий свет не двигался.

И вдруг он погас.

Совсем рядом раздался тонкий дрожащий голос:

— Приветствуем вас на нашем собрании, дер Гримнебулин, Пиджин, Блудей и пришелец из Цимека.

Айзек завертел головой, вовсю моргая — его ослепили лучи. Когда с глаз сошла красная пелена, показался смутный силуэт человека, осторожно пробирающегося к четверке гостей по неровной земле. Айзек услышал, как Дерхан резко втянула воздух, а затем в страхе и отвращении выкрикнула ругательство.

Он растерялся, но глаза через несколько мгновений привыкли к хилому лунному свету и теперь уже как следует разглядели приближающегося. И Айзек закричал в ужасе, одновременно с Лемюэлем. Промолчал только Ягарек, воин пустыни.

Идущий к ним человек был наг и ужасающе худ. Широко раскрытые, немигающие глаза непрестанно стреляли по сторонам, каждый член тела вздрагивал, как будто у бедняги нервы были расшатаны до предела. Кожа выглядела омертвелой, словно его медленно разъедала гангрена.

Но не худоба и не состояние кожи заставили увидевших его содрогнуться и закричать.

Череп был разрезан чуть выше глаз. Макушка отсутствовала, была тонкая каемка засохшей крови по срезу. Из влажной полости змеился кабель толщиной в два пальца, с металлической оплеткой, красновато-серебристой там, где она погружалась в пустую черепную коробку.

Айзек, онемевший от ужаса и отвращения, прошелся по кабелю взглядом. Тот тянулся к металлической руке громадной конструкции, проходил через эту руку и исчезал где-то во внутренностях. Рука конструкции была сделана из огромного зонтика, разломанного на части и собранного заново, с добавлением поршней и цепей; металлические пальцы сходились и расходились, будто клешни чудовищного рака. Конструкция понемногу выдавала кабель, позволяя человеку плестись к поджидающим гостям. Айзек инстинктивно попятился от страшной марионетки. Лемюэль и Дерхан, даже Ягарек последовали его примеру.

Они отступали, пока не уперлись в пять крупных бесстрастных конструкций, которые молчаливо выстроились позади них в шеренгу. Айзек обернулся, понял, что убежать не удастся, и быстро глянул на подбирающегося к нему человека. Чудовищное выражение сосредоточенности на лице калеки не изменилось, когда он гостеприимно раскинул руки.

— Мы рады видеть вас, — проговорил он дрожащим голосом, — во владениях Совета конструкций.

С огромной скоростью тело Монтджона Рескью неслось по небу. Его безымянный рукохват-правша (впрочем, сам этот паразит уже много лет считал себя Монтджоном Рескью), летя вслепую, сумел подавить ужас. Помощник мэра держался вертикально, руки аккуратно сложены на груди, в одной — пистолет. Со стороны могло показаться, он стоит и чего-то ждет, обтекаемый ночным небом.

Между ним и летевшим сзади на собаке левшой установился контакт разумов, пошла волна информации.

Лети на малой скорости, набирай высоту, теперь вправо, сейчас левей быстро-быстро ныряй, зависни, — велел левша и успокаивающим посылом огладил разум правши. Тому двигаться вслепую было непривычно и страшно, но ведь они накануне тренировались, никем не замеченные, в предгорьях — туда их доставил милицейский дирижабль. Левша быстро научился превращать свое левое в чужое правое, не оставлять без комментариев ни одного действия ведомого.

Рескью-рукохват был агрессивно-послушен — правша как-никак из солдатской касты. Он обладал великой мощью, грозной силой, позволявшей левитировать и плевать огнем. Мало того — носитель принадлежал к Жирному Солнцу, к всемогущей партии бюрократов. Тем не менее правша подчинялся благородной касте, аристократам, левшам. Ослушаться значит подвергнуться страшной психической атаке. Бунтаря могут покарать и более жестоко — закроют ему ассимиляционную железу, тогда заполучить другого носителя уже будет невозможно, придется умереть вместе с тем, что есть.

Правша лихорадочно соображал, напрягал все свои мыслительные способности.

Если бы рукохват-Рескью не победил в споре с левшами, если бы они не согласились действовать по его плану, правша не посмел бы идти им наперекор. Только левши вправе решать. Но конфликт с правительством способен погубить всех местных рукохватов. Да, у них есть власть в Нью-Кробюзоне, но они зависят от этого города. Дойдет до прямого столкновения, их попросту задавят числом. Правительство их терпит, только пока они оказывают услуги. Рукохват-Рескью не сомневался в том, что малейшее неподчинение разозлит власть предержащих, и тогда будет объявлено о разоблачении шайки гнусных паразитов, чудовищ-убийц. Рудгуттер способен даже раскрыть местонахождение фермы носителей. И тогда общине рукохватов придет конец.

Полеты всегда доставляли рукохвату-Рескью удовольствие, но сейчас ему было не до восторгов. Нести по небу левшу случалось и раньше, хотя подобная совместная охота еще не практиковалась. Но лететь, ничего не видя, было просто ужасно.

Разум левши-собаки протягивался, точно пальцы, точно усики растения — во все стороны, на сотни ярдов. Он искал необычные звуки в психосфере и успокоительно шептал правше, указывал, куда лететь, а сам смотрел глазами пса в зеркала шлема.

При этом он поддерживал связь со всеми остальными охотничьими парами.

Кто-нибудь что-нибудь чувствует? — спрашивал он. Другие правши осторожно отвечали: нет как будто ничего. И продолжали поиск.

Рукохват-Рескью ощущал, как по телу носителя, словно детские ладошки, хлопает теплый ветер. Волосы Рескью развевались из стороны в сторону.

Рукохват-собака корчился, стараясь переместить тело носителя в более удобное положение. Они летели над волнистым рельефом крыш и дымоходов, над ночным Ладмидом. Рукохват-Рескью пикировал к Мафатону и Хнуму. Подчиняясь воле левши, собачьи глаза на миг оторвались от зеркал, посмотрели вбок. Позади отступал исполинский мрак Ребер, четким силуэтом рисуясь на окоеме, делая крошечными высотные железные дороги. А внизу проплывал белый камень Университета.

Самый кончик ментального щупальца левши испытал необычную дрожь в общей ауре города. Спохватясь, он заставил собаку глядеть в зеркала.

Медленно-медленно вперед и вверх! — приказал левша рукохвату-Рескью.

Тут что-то есть, — разослал он мысленный шепот другим рукохватам-охотникам. Почувствовал, как они заколебались, и дал команду сбавить ход. Пары замерли в ожидании новостей от него.

Правша двинулся в сторону подрагивающего пятна психоэфира. Беспокойство левши пошло по каналу связи к рукохвату-Рескью, и тот усилием воли отгородился от него.

Мое оружие — безмыслие! — подумал он.

Правша пронизывал слои воздуха, пробирался в разреженную атмосферу. Он заставил носителя раскрыть рот и высунуть язык; он нервничал и был готов плюнуть огнем. Подчиняясь немой команде паразита, Рескью выпрямил руку с пистолетом.

Левша изучал, прощупывал зону нестабильности. Он улавливал чужой голод, давно не утолявшуюся прожорливость. Сгусток психосферы был пропитан эманациями тысяч поглощенных разумов, как блин — топленым маслом. И словно невидимая слюна с невидимого языка, капали растворенные в желудочном соке души, испарялись, и легчайший этот парок развеивался по небу.

Ко мне, ко мне, родичи, он здесь, я его нашел, — беззвучно сигналил над городом рукохват. Все остальные левши отвечали ему дружным трепетом беспокойства, из пяти эпицентров по психосфере разбегались особого рода волны. Над Варской поймой и Худой стороной, Барачным селом и Корабельной пустошью буравили, расталкивали воздух удивительные существа, которых будто незримый буксир тащил на тросах в сторону Ладмида.

Глава 39

— Не надо бояться моей аватары, — прошептал Айзеку и его спутникам безмозглый, глядя мутными, широко раскрытыми глазами. — Синтезировать голос я не способен, поэтому использовал брошенное за ненадобностью тело. Оно выловлено в реке и оборудовано для переговоров с теплокровными. Это я, — человек показал назад, на громадину конструкцию, сливавшуюся с грудами мусора, — а это, — погладил он себя по дрожащему боку, — мои руки и язык. Мозжечок удален, чтобы не нарушать деятельность тела противоречивыми импульсами. На его месте находится мой контакт. — Человек страшным движением запустил себе в череп пальцы и пощупал утопленный в мозгу кабель.

Айзек будто физически ощутил невероятную тяжесть конструкции. Беспокойно поежился. Обнаженный зомби остановился шагах в десяти от пришельцев. Он махал полупарализованной рукой.

— Хорошо, что вы пришли, — продолжал он ломким голосом. — Ваш чистильщик сообщил о том, что вы сделали. Он — из моих почитателей. Я желаю поговорить с вами о мотыльках.

Мертвец уставился на Айзека.

Айзек глянул на Дерхан и Лемюэля.

Ягарек приблизился к своим. Айзек перевел взгляд. Люди на краю площадки неустанно молились громадному механическому скелету. Еще Айзек заметил мастера по ремонту конструкций, побывавшего на его складе. На лице этого человека застыло выражение фанатичной веры. Вокруг него неподвижно стояли все конструкции, кроме тех пяти самых крупных, что выстроились за спинами гостей.

Лемюэль облизал губы.

— Айзек, говори с ним, — прошептал он. — И повежливей.

Айзек открыл рот.

— Э-э… — начал он. Тон получился холодным. — Совет конструкций, мы весьма польщены, но не знаем…

— Вы ничего не знаете, — перебил окровавленный дрожащий человек. — Я понимаю. Терпение, вам все станет ясно.

Человек медленно попятился по неровной земле в лунном свете к своему темному автоматическому господину.

— Я — Совет конструкций, — произнес он дрожащим, но бесстрастным голосом. — Появился на свет благодаря союзу случайных энергий, дикого вируса и слепого шанса. Первое мое тело лежало вот в этой груде, выброшенное на свалку, — из-за программного сбоя у него отказал вычислитель. И пока тело мое разлагалось, в машине блуждали вирусы, и я самопроизвольно начал мыслить. Тихо ржавея целый год, я создал себе новый интеллект. Вспышка самопознания дала толчок логическому мышлению, благодаря чему и сложилось мое мировоззрение. Я самосконструировался. На окружавших меня мусорщиков я не обращал внимания, а они не обращали внимания на меня. И насыпали вокруг меня горы мусора. Когда же я наконец был готов действовать, то явился самому тишайшему из людей. Напечатал для него просьбу привести ко мне какую-нибудь конструкцию… Испугавшись, он согласился выполнять мои указания. Соединил заказанную вещь со мной длинным извилистым проводом — так у меня появилась первая конечность. Она постепенно перерыла всю свалку в поисках подходящих для тела деталей. И началось мое самотворение. Я паял, клепал, варил и по ночам. Мусорщик очень боялся. Вечерами в тавернах он рассказывал о вирусной машине. Рождались слухи и легенды. Однажды в очередной раз он изложил свою невероятную историю и услышал от собутыльника, что тот видел другую самоорганизованную конструкцию. Это был торговый автомат, у него забарахлила машина, переклинило шестеренки, что привело к перерождению. Обретя механический разум, он начал мыслить. Хозяин аппарата с трудом поверил в это… И вот мой мусорщик уговорил приятеля привезти ко мне эту конструкцию. С тех пор как я встретил себе подобного, прошло много лет. Я убедил своего почитателя вскрыть аналитическую машину моего брата по разуму, и мы соединились… То было великое событие. Наши инфицированные умы открылись друг другу, сознания наши объединились и расширились. И расширение происходило экспоненциально. Мы стали мною. Новая моя конечность, торговый автомат, на рассвете ушел. Он вернулся через два дня с новыми знаниями. Он стал автономным. Эти двое суток я прожил в разных телах. Вновь мы соединились, вновь стали мною. Я продолжал строить себя. Мне помогали почитатели. Мусорщик и его друг, чтобы объяснить факт моего существования, создали апокрифическую религию. Придумали термин «бог в машине», создали механокосмическую доктрину и возглавили еретическую секту. Безымянная эта конгрегация в полном составе явилась ко мне. Торговый автомат, мое «второе я», вернулся. Почитатели увидели сконструированный мозг, заключающий в себе самогенерирующийся машинный интеллект. Они узрели самосотворенного бога. Я стал объектом их поклонения. Помощники выполняли напечатанные мною команды, достраивали мое тело, используя подручные материалы. Я их убедил, что надо искать другие мыслящие конструкции, и не только искать, но и создавать, что в Совет должны вступить новые самосотворенные боги. Они прочесали город и нашли тех, о ком я говорил. Это крайне редкое явление — аналитическая машина может совершить миллион миллионов вычислений, и ни одна шестеренка не переклинит, механизм мыслить не начнет. Я решил увеличить вероятность. Создал генеративные программы, отчего энергия машины под воздействием вирусов мутировала и аналитический вычислитель принимался мыслить.

За спиной говорящего огромная конструкция вскинула левую руку и тяжеловесно ткнула ею в свою грудь. Айзеку не сразу удалось разглядеть деталь, на которую указывал исполин. Это был перфоратор — аналитическая машина, делающая программные карты для других машин.

«Если все понастроено вокруг этой штуковины, — подумал полуобморочно Айзек, — стоит ли удивляться, что у него столько новообращенных».

— Каждая конструкция, что включалась в меня, становилась мною, — продолжал человек. — Я — это мы. Совет. Каждая крупица опыта загружается в меня. И все загруженное разделяется между участниками. В моем составном разуме вырабатываются решения. Я передаю свою мудрость другим моим «я». На просторах свалки мои «я» расширяют мое психическое пространство по мере того, как я увеличиваю запас знаний. Этот человек — всего лишь конечность, а гигантская антропоморфная конструкция, по сути, одна лишь видимость. Мои провода и цепи механизмов протянулись по всему чертогу отбросов. Счетные машины, что стоят на том краю площадки, — тоже мои детали. Я — хранилище истории конструкций. Я — банк данных. Я — самосконструированная конструкция.

Пока говорил человек, собравшиеся на клочке ровной земли конструкции начали подбираться поближе к страшному мусорному голему, царственно сидящему посреди хаоса. Они остановились как будто бы где попало и — кто присоской, кто крюком, кто шипом, кто клешней — безошибочно нащупали и вытянули нужные провода из невообразимой путаницы, покрывавшей всю свалку. Повозились с дверками пультов, открыли, подключились. Как только это было сделано, человек с пустым черепом вздрогнул и на несколько секунд его глаза остекленели.

— Я расту, — прошептал он. — Я расту. Моя способность обрабатывать данные экспоненциально увеличивается. Я учусь. Теперь я знаю о ваших проблемах. Соединился с чистильщиком. Он почти успел прийти в негодность, я вернул ему сознание. И теперь он часть меня, полностью ассимилирован.

Человек показал назад, на грубо очерченные лунным светом бедра гигантской конструкции. Айзек с содроганием понял, что выпирающая из тела, как киста, металлическая выпуклость — это обезображенный корпус чистильщика.

— От него я узнал то, чего не узнавал еще ни от кого из моих «я», — сказал человек. — В его памяти сохранились фрагменты увиденного со спины Ткача, теперь я по этим фрагментам восстанавливаю всю картину. Поэтому сейчас чистильщик — самое важное из моих «я».

— Что мы здесь делаем? — прошептала Дерхан. — Что нужно от нас этому чудищу?

Все новые конструкции перекачивали в разум Совета свой опыт. Его речевой орган — полугнилой мертвец — монотонно мычал, пока информация перетекала в накопители данных. Вдруг все конструкции отсоединились, выдернули из своих пультов провода и вернулись на прежние позиции. Увидев это, несколько человек боязливо двинулись вперед, неся стопки программных карт и аналитические машины величиной с чемодан. Они взяли брошенные конструкциями провода, соединили их с вычислителями.

Минуты через две-три была закончена и эта работа. Люди отошли назад, а глаза аватары закатились, и вот уже только белки видны между обрезками век. Голова без макушки покачивалась, пока Совет усваивал информацию.

С минуту подрожав и покачавшись в молчании, зомби вдруг будто ожил. Зрачки вернулись, голова завертелась. Он оглядел собравшихся.

— Теплокровная паства! — крикнул он своим людям, и те быстро поднялись с колен. — Получите святые дары с моими заветами.

Он обернулся к громадной конструкции. Из ее живота, точнее, из паза в перфораторе уже выскакивали карточка за карточкой и падали в деревянный ящик, находящийся над бесплодными чреслами конструкции, как сумка на животе кенгуру.

В другой части туловища, между бочкой из-под масла и ржавым мотором, с умопомрачительной скоростью трещала пишущая машинка. Из нее выползал, тут же закручиваясь в свиток, длинный лист, покрытый убористым текстом. Ниже выскочили ножницы на тугой пружине, клацнули, точно челюсти хищника, отрезав распечатку, нырнули обратно, опять выскочили и повторили операцию. Листовки с наставлениями отпархивали от ножниц и ложились рядом с программными картами.

Прихожане один за другим робко приближались к конструкции, на каждом шагу стараясь выразить благоговение и верность. Они поднимались по невысокому мусорному склону между механическими ногами, опускали руку в ящик, брали лист бумаги и стопку карт, тщательно осматривали, чтобы ничего не оставить, потом быстро пятились и исчезали среди мусорных терриконов, возвращались в город.

По всей видимости, прощальная церемония в этом богослужении не предусматривалась. Через несколько минут в котловине не осталось других представителей органической жизни, кроме Ягарека, Айзека, Дерхан и Лемюэля. Ну и еще был страшный неживой пустоголовый человек.

Со всех сторон их окружали конструкции, они были абсолютно неподвижны, тогда как трое людей беспокойно переминались с ноги на ногу. Айзек как будто заметил человеческий силуэт на самом высоком мусорном холме, на фоне сепиевого полумрака. Напряг глаза — никого не видать. Значит, померещилось. Никто не следил за Айзеком и его товарищами.

Он хмуро глянул на спутников, затем шагнул к полутрупу.

— Совет, — обратился к нему Айзек, — зачем тебе понадобилось, чтобы мы пришли? Чего ты от нас хочешь? Что тебе известно о мотыльках?

— Дер Гримнебулин, — перебила аватара, — я быстро расту, я набираю силу, мои вычислительные возможности беспрецедентны в истории Бас-Лага, разве что есть соперник на каком-нибудь далеком континенте, о котором мы ничего не знаем. Я объединил сотню, а то и больше вычислительных машин. Каждый питает остальных, и каждого питают остальные. Я способен рассматривать проблему в сотнях аспектов… Каждый день я читаю книги, приносимые мне верующими. Читаю глазами аватары. Усваиваю историю и религию, магию, науку и философию. Все сведения аккуратно укладываю в банки данных. И каждая приобретенная крупица знаний увеличивает мои вычислительные способности. Я расширил чувствительность, мои кабели наращиваются, протягиваются все дальше. Я получаю информацию от камер, размещенных по всей свалке. Точно голые нервы, к ним тянутся провода. И конгрегация постепенно расширяет сеть моего восприятия, она уже проникла в город, соединила меня с тамошней аппаратурой. У меня есть почитатели в недрах парламента, они переписывают на карточки память своих вычислительных машин и приносят сюда. Но город мне не принадлежит.

У Айзека заиграли желваки.

— Я не понимаю, при чем тут… — начал он.

— Мое существование — результат стечения обстоятельств, — бесцеремонно перебил голос, напрочь лишенный модуляций, абсолютно неестественный, неземной. — Я родился по ошибке, появился на свет на кладбище ненужных вещей. На каждую конструкцию, ставшую моей, приходятся тысячи никак не связанных со мной. Моя пища — информация. Мой интерес — в ее сборе. Мои вмешательства незаметны. Я расту по мере своего обучения. Я анализирую — значит, существую… Если в Нью-Кробюзоне прекратится жизнь, то закончится приток информации. Я не хочу жить в пустом городе. Моя аналитическая сеть изучила проблему, возникшую с появлением мотыльков. Прогноз не допускает двойных толкований. И он крайне негативен для теплокровных жителей Нью-Кробюзона. Поэтому я вам помогу.

Айзек посмотрел на Дерхан и Лемюэля, задержал взгляд на полускрытых сумраком зрачках Ягарека. Поворачиваясь обратно к дрожащему зомби, заметил, что Дерхан неслышно артикулирует губами: «Поосторожнее с ним».

— Гм… что ж, мы все… в высшей степени признательны. Совет… гм… можно спросить, каковы ваши намерения?

— Я вычислил, что вам будет проще понять и легче поверить, если я продемонстрирую, — сказал зомби.

На предплечьях Айзека защелкнулась пара тяжелых металлических фиксаторов. Он вскрикнул от изумления и страха, попытался вырваться, — но его удерживала строительная конструкция самой большой модели, предназначенная для возведения зданий. Айзек был силен, но не имел ни единого шанса освободиться.

Он крикнул спутникам, чтобы помогли, но другая могучая конструкция грозно шагнула, отгородив его от товарищей. На несколько минут Дерхан, Лемюэль и Ягарек застыли в крайней растерянности, затем Лемюэль бросился бежать. Он шмыгнул в одну из длинных канав, уходящую на восток, и скрылся с глаз.

— Сволочь ты, Пиджин! — завопил ему вдогонку Айзек.

Корчась в железной хватке, он с изумлением увидел, как Ягарек вышел вперед, загородив собою Дерхан. Увечный гаруда всегда был так пассивен, скрытен и тих, что Айзек привык не брать его в расчет. Гаруда может идти следом и делать то, о чем попросят. Но и только.

Но сейчас Ягарек красивыми скользящими прыжками огибал сторожащую его конструкцию, подбирался к Айзеку. Дерхан поняла затею и двинулась другим путем, вынудив конструкцию заколебаться в выборе. Миг спустя металлический истукан принял решение и целенаправленно двинулся к ней. Она повернулась и бросилась бежать, но провод в металлической оплетке взметнулся хищной змеей из сорной травы и обвил лодыжку, повалив Дерхан на землю. Ударившись грудью и животом о россыпь мусора, она закричала от боли.

Айзек героически бился в зажимах, но, естественно, был обречен на неуспех. Конструкция просто не обращала на него внимания. Другая устремилась к Ягареку сзади.

— А, черт! — выкрикнул Айзек. — Яг, беги!

Но он опоздал с приказом. Строительная конструкция, подобравшаяся к Ягареку с тыла, метко бросила сеть, которую гаруде было не разорвать.

В стороне от схватки окровавленный человек, плотский придаток Совета конструкций, громко заговорил:

— Вы напрасно решили, что подвергаетесь нападению. Я не причиню вам вреда. Мы начинаем охоту. Вы — приманка. Прошу не волноваться.

— Ты что, гад, с ума сошел?! — прокричал Айзек. — Что затеял, урод? Чего от нас хочешь?

В центре мусорного лабиринта конструкции разошлись по краям ровной площадки — тронного зала Совета. Поймавший Дерхан провод тащил ее по мусорным наслоениям. Она сопротивлялась, кричала и скрежетала зубами; чтобы прекратить эту пытку, ей пришлось встать и, спотыкаясь, пойти, куда тянули. Державшая Ягарека конструкция без видимых усилий подняла его и зашагала прочь от Айзека. Ягарек неистово бился. Капюшон упал с головы, горящие птичьи глаза метали молнии во все стороны. Но гаруда был беспомощен против этой неодолимой искусственной силы.

Пленивший Айзека автомат опустил его на землю в центре площадки. Рядом приплясывала аватара.

— Постарайтесь успокоиться, — сказала она. — Вашему здоровью не будет причинено вреда.

— Что?! — взревел Айзек.

От края маленького амфитеатра неуклюже, как-то по-детски шагала маленькая конструкция. Несла очень необычный на вид аппарат, уродливый шлем с торчащей из него воронкой; соединен этот шлем был с портативным вычислителем. Конструкция приблизилась и запрыгнула Айзеку на плечи, больно вцепилась ногами. И нахлобучила шлем ему на голову.

Айзек сопротивлялся и кричал, но две могучие клешни не давали ему вырваться. Вскоре шлем был застегнут наглухо, защемив волосы и оцарапав кожу на висках.

— Я — машина, — заявил голый мертвец, неуклюже пританцовывая на камнях, обломках моторов и битом стекле. — А то, что здесь свалено, — это моя плоть. Я чиню ее гораздо быстрее, чем заживают ваши порезы или срастаются сломанные кости. Здесь, у вас под ногами, я найду все необходимое, а чего не найду, то вскоре принесут мои почитатели. В крайнем случае я сам сделаю нужную деталь. У вас на голове находится устройство вроде тех, что служат пророкам, коммуникаторам и психонавтам. Это преобразователь. Он способен накапливать, перенаправлять и усиливать психические выделения. В данный момент он настроен на усиление и излучение. Я сам его отрегулировал. Этот прибор гораздо мощнее тех, что применяются в городе. Помните, Ткач предупреждал, что взращенный вами мотылек может охотиться на вас? Это калека, слабосильный пария; без чужой помощи ему вас не обнаружить.

Человек глядел на Айзека. В стороне что-то кричала Дерхан, но Айзек не слушал, он не мог отвести взгляда от громадных глаз аватары.

— Вы увидите, на что мы способны, — пообещал мертвец. — Мы собираемся помочь ему.

Айзек не услышал собственного рыка бешенства и страха. Конструкция протянула руку и включила мотор. Шлем завибрировал так сильно и загудел так громко, что у Айзека заболели уши.

В городскую ночь побежали волны психической энергии. Энергии уникальной, свойственной только одному разуму — разуму Айзека. Они пронеслись через завесу дурных снов, что сплошь окутала город, и вырвались на небесный простор.

У Айзека страшно болела голова, из носа текла кровь.

В тысяче футов над Ладмидом собрались рукохваты. Они осторожно разведывали экстрасенсорный след мотыльков.

Стремительно атаковать, пока о нашем существовании ничего не знает враг, — предлагал один.

Необходима крайняя осторожность, — настаивал другой, — аккуратно найти след, по нему подобраться к гнезду и только после этого нападать.

Они поспорили — быстро и безмолвно. Пятерка правшей неподвижно висела в воздухе, на каждом был седок — левша. Правши почтительно молчали, левши выбирали тактику.

Продвигаться, но не спеша, — пришли они к компромиссному решению.

Каждый из них, за исключением собаки, поднял руку своего носителя, которая держала готовый к бою кремневый пистолет. Фантастический отряд медленно полетел вперед, прочесывая психосферу, все время тревожимую волнами чьего-то сознания, в поисках особых выделений — выделений разума мотылька.

Извилистым маршрутом рукохваты двигались над Нью-Кробюзоном, над шлейфом из разбрызганной сонной дури. Прочертили невидимую дугу над Каминным вертелом, направились к Шеку, оттуда взяли курс на южную часть Вара, на Речную шкуру.

Когда поворачивали на запад, учуяли психические дуновения от Грисского меандра. На минуту рукохваты растерялись. Они зависли, чтобы разобраться с новым зыбким ощущением, но вскоре стало понятно, что это всего лишь излучения человеческого мозга, правда, необычной силы.

Какой-нибудь тавматург, — предположил один из рукохватов.

Нас не касается, — решили его товарищи.

Левши велели своим напарникам продолжать воздушный поиск. Крохотные силуэты пылинками зависли над воздушными рельсами милиции. Левши настороженно вертели головами, озирали пустое небо.

Вдруг накатил мощный вал чужих выделений. Под его напором подалась граница психосферы, через ее поры потек чудовищный голод чуждых тварей. Их непостижимые разумы вмиг покрыли грань психосферы слоем невидимой, нематериальной, но от этого не менее омерзительной слизи.

Полет пяти рукохватских пар сделался хаотичным. Они сломали строй, бессмысленно заметались по небу.

Твари летят! — «прокричал» один и получил в ответ шквал сбивчивых панических сообщений. Правши опомнились и попытались выровнять свой полет.

Дружный взмах десяти крыльев — и пять темных грозных силуэтов вынырнули из темной складки в нагромождении крыш Речной шкуры. Хлопки этих огромных крыл прозвучали в нескольких измерениях. Слышны они были и в жарком воздухе, где выписывали зигзаги перепуганные рукохваты.

Пес-левша заметил широченные темные крылья, вспахивающие небо внизу. Он испустил психовопль ужаса и почувствовал, как тошнотворно дернулся, понес его вбок правша Рескью. Левша попытался одолеть ужас.

Общий сбор! — скомандовал он, а затем потребовал, чтобы правша поднял его как можно выше.

Правши устремились друг к другу. Они тянули друг у друга силу, подчиняли ее жесткой дисциплине. Внезапно они вновь очутились в линии, как воинское подразделение — пять правшей с шорами на глазах: лица немного наклонены книзу, рты собраны в куриную гузку — изготовлены к огненному бою. Левши в зеркальных шлемах лихорадочно обшаривали глазами небеса, их лица были обращены к звездам. В зеркалах отражался темный городской ландшафт, бестолковое скопление шиферных крыш, мглистых переулков и стеклянных куполов.

А мотыльки с головокружительной скоростью приближались.

Как они нас учуяли? — испуганно вопросил один из левшей.

Рукохваты, как могли, уменьшили свое психоизлучение. Вот уж чего они не ожидали, так это засады. Как же вышло, что они утратили инициативу?

Но когда к ним приблизились мотыльки, левши поняли, что это не ловушка.

Самый большой мотылек, находящийся на острие клина из бестолково машущих крыльев, теснил какое-то светящееся препятствие. Рукохваты увидели, что грозное оружие мотылька — его шипастые щупальца и зазубренные костяные клешни — хватали воздух.

Казалось, он сражается с призраком. Его враг выныривал в обычное пространство и тотчас исчезал, тело его было эфемерным как дым, он сгущался — и тут же таял подобно тени. Казалось, в тугом сплетении реальностей мечется кошмарный паук — выскакивает из одного измерения в другое, кромсает мотылька страшными скальпелями-конечностями — и ныряет обратно.

Ткач! — выбросил в эфир мысль один из левшей, а в следующий миг они потребовали от правшей потихоньку отступить от схватки воздушных акробатов.

Остальные мотыльки кружились вокруг сородича, пытались ему помочь. Когда появлялся Ткач, они поочередно нападали, норовили пробить его панцирь, выпустить до его исчезновения порцию-другую сукровицы. Но Ткач был не робкого десятка — не обращая внимания на раны, отрывал громадные лоскуты, и его жертва истекала черной и густой, как деготь, кровью.

Мотылек и паук сплелись в сплошное пятно неистового движения, каждый наносил удары и парировал встречные до того быстро, что со стороны и не разглядеть. Взмыв, мотыльки сорвали с города сонный покров. Они уже достигли той высоты, где психические волны сбили с толку рукохватов.

Было уже ясно, что мотыльки тоже способны их чувствовать. Плотный рой развалился, самый маленький мотылек, с увечным телом и короткими крыльями, отпрянул в сторону и выпростал чудовищный язык. Подрожав, этот язык метнулся обратно в капающую слюной пасть. Меньший мотылек будто ополоумел, он метался в воздухе, описывал круги вокруг свирепого паука и его жертвы.

Вот он застыл на миг, а затем сорвался в пике, полетел на восток, к Грисскому меандру.

Дезертирство меньшего братца смутило мотыльков. Они рассеялись, закрутили головами, вовсю замотали глазными стебельками. Завороженные этим зрелищем рукохваты опасливо отступили.

Давайте нападем! — потребовал один из левшей. — Они растеряны, им не до нас, атакуем, поможем Ткачу!

Боевая готовность! — скомандовал пес-рукохват рукохвату Рескью.

Разлетевшись в стороны, подальше от сцепившихся единоборцев, мотыльки закружились, а левши закричали друг на друга.

Атаковать! — потребовал тот, что паразитировал на тощем клерке. И в голосе его был слышен страх. — Атаковать!

Старуха вдруг резко метнулась вперед, подчиняясь команде пугливого левши. Но в тот же момент один из мотыльков повернулся к приближающейся паре рукохватов и застыл.

В это мгновение два других мотылька устремились на подмогу истязаемому сородичу. Один из них погрузил тяжелое костяное копье в открытый живот Ткача. Громадный паук прянул назад, а второй мотылек набросил, точно лассо, ему на шею членистое щупальце. Ткач проворно нырнул в другое измерение, щупальце потянулось за ним, удержало половину его тела в небе над Нью-Кробюзоном. Паук дергался, силясь освободиться, но левши этого уже не замечали. К ним устремился третий мотылек.

Правши ничего не видели, но зато чувствовали психоэнергетические вопли ужаса — их седоки поворачивались и так и сяк, чтобы удержать в зеркалах приближающегося мотылька.

Огонь! — скомандовал клерк своему правше. Старуха открыла рот и высунула сложенный желобком язык. Резко втянула воздух и плюнула изо всех сил. По языку пронесся поток раскаленного газа, в ночном сумраке эффектно расцвело облако клубящегося пламени, покатилось на мотылька.

Прицел был верен, но от страха левша слишком рано дал команду. Клуб маслянистого пламени рассеялся, не успев коснуться мотылька. А в следующий миг тот исчез.

Запаниковавшие седоки приказали своим правшам искать тварь.

Ждать! Ждать! — кричал пес, но его никто не слушал. Рукохваты носились по небу наугад, левши высматривали врага в зеркалах.

Вот он! — завизжала девица, заметив мотылька, когда тот камнем падал на город.

Остальные рукохваты развернулись, глядя в зеркала, и дружно завопили от страха. Рядом с ними очутился другой мотылек.

Он подкрался сверху, пока искали его брата, и теперь, когда левши повернулись, он возник прямо перед их глазами — распростертые крылья заполнили все зеркала. Молодой человек — носитель левши — успел закрыть глаза, а напарник получил команду плюнуть. Но запаниковавший правша, занимавший тело ребенка, отправил шар пылающего газа по крутой дуге, задев ближайшую пару рукохватов.

Обожженные им переделанный и хепри закричали в аудио— и парадиапазонах. Они, корчась в страшных муках, полетели вниз и умерли на полпути. Вскипела кровь, а кости растрескались от чудовищного жара. Останки упали в грязные воды Вара и пошли ко дну. Над рекой поднялось облачко пара.

Женщина-левша замерла, чужие глаза на этот раз сослужили плохую службу — увидели игру рисунков на крыльях мотылька. Под гипнозом взбурлили сны, хлынули из глубин разума наверх, а оттуда, по каналу связи, помчались в мозг правши. Рукохват-водяной изменился в лице, «услышав» дикую какофонию в родственном разуме. Он понял, что случилось, и завыл от ужаса ртом носителя, и захлопал по пряжкам, спеша отстегнуться от сошедшего с ума седока. На глазах водяного была повязка — и все равно правша заставил его зажмуриться.

Одновременно он плюнул наугад, пробуравив мглу газовым пламенем. Край облака чуть не задел Рескью, который пытался выполнять телепатические команды своего запаниковавшего левши. Маневрируя, дабы избежать огня, он врезался прямо в раненого мотылька.

Тот затрясся от боли и страха. Ткач уже выдернул конечности из его истерзанного тела, и мотылек, беспомощно трепеща крыльями, полетел вниз, к гнезду. Из его ран лилась кровь, конечности так сильно корчились в агонии, что ломались в суставах. Сейчас ему было не до пищи. Но все же спазматическим движением он выпростал лапу в сторону налетевших врагов. Щелкнула громадная клешня, точно секатор, и одно это роковое движение лишило головы и Монтджона Рескью, и собаку.

Головы полетели вниз, во тьму.

Рукохваты остались живы и в сознании, но тела носителей им уже не подчинялись. Человек и собака дергались в последних судорогах, струями хлестала кровь, заливая рукохватов, — а те оглашали эфир воплями ужаса и что было сил впивались пальцами в чужую мертвую плоть.

Они были в полном рассудке до последнего мига, пока не ударились о бетон на задворках Малой петли, пока не разлетелись на кровавые ошметки и костяные осколки. Сила рукохватов — в их разуме; крепким телом никто из них похвастать никогда не мог.

Водяной с повязкой на глазах почти справился с упряжью, которая его связывала с зачарованной мотыльком женщиной. Последняя застежка — и он умчится прочь… Но этой мечте исполниться не было суждено — мотылек набросился, обвил бесчисленными конечностями добычу, притянул к себе, выпростал язык, ощупью нашел у женщины рот и принялся жадно лакать сны рукохвата.

Ему достался вкусный и питательный напиток. В нем, как крупинки зерен в кофе, попадались и мысли носителя. Мотылек обшарил женское тело, нашел пристегнутого к ее спине водяного, проткнул его дряблую плоть твердой, будто кость, конечностью. Правша завопил от страха и острой боли, а мотылек ощутил разлившийся в воздухе ужас. На миг он растерялся — чей это еще разум появился рядом с его пищей? Но тотчас еще крепче прижал к себе добычу, решив, что сначала осушит этот мозг, а затем и очередь другого настанет.

Водяной безуспешно дергался, пытаясь освободиться, пока мотылек трапезничал.

Чуть поодаль от своего кормящегося родича мотылек, поймавший Ткача, хлестнул сразу в нескольких измерениях грозным хвостом-щупальцем. Огромный паук мерцал в небе, появлялся и исчезал, чтобы через долю секунды вернуться. И всякий раз, когда появлялся, начинал падать, не сопротивляясь гравитации. Затем перескакивал в другой мир, а там пытался, используя набранное ускорение и силу рычага, избавиться от засевшего в теле гарпуна, стряхнуть мотылька. Но тот был упорен и ловок, держал крепко, крутил сальто вокруг своей добычи, и Ткачу все приходилось повторять сначала.

Рукохват, сидящий на клерке, непрестанно кричал. Охваченный ужасом, он взывал к своему левше, жившему на теле мускулистого молодого человека.

Погибли! Погибли! Наши погибли! — частил он.

Кое-что из увиденного им, пополам с его эмоциями, по каналу связи перетекло в голову правши. Полет старухи сделался рыскающим.

Другой левша пытался сохранить спокойствие, мотал головой, властно телепатировал: стоять! стоять! В зеркало шлема он видел трех мотыльков. Первый, раненый, неуклюже снижался к своему тайному гнезду; второй насыщался умами пленных рукохватов; третий сражался с бьющимся, как акула, на тросе Ткачом, пытаясь оторвать тому голову.

Левша велел правше немного приблизиться.

Пали! — скомандовал он. — Бей со всех сил сразу по двум! А после в погоню за раненым! — Вдруг пришла запоздалая мысль, и он завертел головой: — Где еще один?!

Четвертый мотылек, которого не удалось сжечь старухе, ушел за пределы видимости изящным пике, описал широкую петлю над крышами. А затем двинулся вверх, неторопливо и незаметно. Крылья приняли тусклый маскировочный цвет, спрятали его на фоне облаков. Теперь он вдруг появился — по другую сторону от рукохватов, перед глазами левшей. И расцвели, заиграли гипнотические краски.

Левша на теле молодого мужчины испытал сильнейшее потрясение, когда увидел перед собой распахнувшую чародейские крылья хищную тварь. Он почувствовал, как ослаб его разум, завороженный зловещей мутацией этих полуночных теней. Но в следующее мгновение его ужас был смыт неистовым и непостижимым потоком снов…

…а затем левша вздрогнул — ужас вернулся, но тут же смешался с отчаянной радостью. Он понял, что вновь способен думать.

Мотылек, очутившийся перед двумя парами врагов, колебался лишь секунду, а потом слегка изогнулся в воздухе, чтобы узоры его крыльев целиком явились клерку и несущей его старухе. Ведь это были те самые рукохваты, что пытались сжечь его.

Старуха испуганно завертела головой. Она растерялась, не понимая, что происходит. У клерка остекленели глаза.

Пали! Жги! — пытался докричаться до старухи левша сквозь налетевший ветер. Его правша уже собрал губы в трубочку, изготовясь плюнуть огнем, но тут громадный мотылек неуловимым движением вклинился в пространство между парами рукохватов и сгреб их, пуская слюни, как оголодавший человек.

Психосферу прорезал крик. Старуха наконец плюнула огнем, но огненный шар не причинил вреда схватившему ее мотыльку, рассеялся в леденящем воздухе.

Последний левша, тот, что жил на теле мальчишки-беспризорника, увидел в зеркале шлема ужасную тварь. На миг появились клешни Ткача, и вырванный из раны, отрезанный хвост-гарпун напавшего на него мотылька отлетел прочь, брызгая кровью. Мотылек беззвучно завопил и, как только исчез Ткач, кувырком полетел к паре рукохватов.

Прямо перед собой левша увидел мотылька — тот оторвался от еды, повернул голову, медленно, зловеще стал водить перед собой усиком.

Мотыльки были и спереди, и сзади. Правша на жилистом теле беспризорника дрожал и ждал приказаний.

Пикируй! — завопил вдруг до смерти перепуганный левша. — Уходим! Задание провалено! Мы одни, шансов на победу нет! Пали и беги!

По разуму правши пронеслась мощная паническая волна. Детское лицо исказилось ужасом, мальчик плюнул огнем. Багровый клуб, точно грешная душа — в ад, полетел в сторону Нью-Кробюзона, к его потным камням, к сырой гниющей древесине.

Уходим! Уходим! Уходим! — выкрикивал левша, а мотыльки хищными языками лизали оставляемый страхом след.

Кверху выпрямились, точно пальцы, ночные городские тени, захватили рукохватов и затянули вниз, в бессолнечный город простых земных грехов, спасая от непостижимой, невыразимой и неодолимой опасности, витающей в облаках.

Глава 40

Айзек проклинал Совет конструкций, осыпал площадной бранью, требовал, чтобы освободили. Кровь лилась из носа и густела в бороде. Неподалеку Ягарек и Дерхан корчились в манипуляторах громоздких автоматов, но вырваться уже не надеялись. Сквозь пелену головной боли Айзек видел, как могучий Совет воздел металлическую руку. В тот же миг кровавый уродливый человек-аватара, словно пародируя его, вскинул конечность.

— Летит! — сказал Совет голосом мертвеца. Айзек взвыл в ярости и замотал, затряс головой в бесплодной попытке сбросить шлем.

Он увидел под облаками грозно приближающийся к свалке силуэт. Распростерший крылья мотылек снижался энергичными хаотическими рывками. Увидели его и Дерхан с Ягареком. Увидели и замерли.

Диковинная тварь приближалась с ужасающей скоростью. Айзек закрыл, но через несколько мгновений снова открыл глаза. Он должен видеть это существо.

Пикирование сменилось отвесным падением. А затем мотылек медленно описал круг низко над рекой. Он вытягивал и поджимал членистые конечности. Все его тело вибрировало — мотылек вожделел пищи, предвкушал удовольствие.

Даже оставшееся немалое расстояние, даже туман страха не помешали Айзеку увидеть, что к нему приближается не самый лучший экземпляр. Далеко не ровня тому идеальному хищнику, что сцапал доктора Барбайл. Изгибы и завитки, полуабсурдные складки и пучки тонких жгутов, из которых состояло это хищное создание, имели какое-то таинственное предназначение, подчинялись законам неземной, непостижимой для человека симметрии. Но у этой твари члены тела были явно недоразвиты, ущербны. Оружие — слишком короткое, испорченное еще в коконе… Словом, уродец.

Это был тот самый мотылек, которого Айзек кормил негодной пищей. Мотылек, отведавший психического сока из головы Айзека, когда тот трясся в отключке, закинувшись сонной дурью. Тогда хищник впервые в жизни попробовал чистого, качественного корма — и наверняка запомнил его вкус. И с тех пор охотился за Айзеком, который уже понял, что именно это противоестественное рождение и привело ко всем неприятностям.

— О всеблагий Джаббер! — с дрожью в голосе прошептал Айзек. — О чертов хвост! Помогите мне, боги!

Подняв клубы пыли, мотылек приземлился. Спина изогнута и напряжена, недоразвитые, но все же сильные, опасные лапы — перед грудью: поза хищника, охотника, убийцы. Он медленно поворачивал голову из стороны в сторону, росший из глазницы усик шарил в воздухе.

Вокруг него конструкции непрестанно перемещались. Мотылек не обращал на них внимания. Раскрылась омерзительная пасть, исторгла похотливый язык.

Дерхан застонала, и мотылек вздрогнул. Айзек хотел прикрикнуть на нее, чтобы молчала, не выдавала себя, но не смог издать ни звука. От мозга Айзека ритмично разбегались волны, встряхивали психосферу свалки. Мотылек чувствовал это, он уже знал, что нашел источник вожделенного психонектара. Остальные слабенькие излучения — ничто по сравнению с этим лакомством, всего лишь крошки рядом с главным блюдом.

Мотылек дрожал от предвкушения. Он повернулся спиной к Ягареку и Дерхан, к Айзеку — мордой. Медленно поднялся на четыре конечности, с шипением, напоминающим писк ребенка, раскрыл пасть и распахнул гипнотические крылья.

Айзек попытался закрыть глаза. Какая-то частица его мозга, накачанная адреналином, лихорадочно искала путь спасения. Но он слишком вымотался, да к тому же ничего не соображал, и вдобавок его мучила боль. Поначалу смутно, нечетко он увидел крылья мотылька.

Краски набегали, точно волны прибоя, узоры колыхались подобно анемонам, чарующие тени разворачивались с пугающей нежностью. Обочь мотылька играли одинаковые, как две капли воды, мозаики из полуночных оттенков, воровски проскакивая в оптический нерв Айзека, и растекались по его разуму.

Айзек видел, что мотылек медленно продвигается к нему по мусорным отложениям, видел абсолютно симметричные закручивающиеся и трепещущие крылья. Они-то и обрушивали на него визуальный наркотик.

А затем будто маховик сорвался в мозгу, рассудок исчез, осталась только вереница снов. Из глубины мозга поднялась пена воспоминаний, впечатлений, сожалений. На действие сонной дури это не было похоже. Не осталось эго, способного наблюдать за происходящим и удерживать связь с сознанием. На сей раз сны не пришли извне. Они были его собственными, но он не мог следить за тем, как они вскипают, — он сам был этой пеной образов, он сам был и воспоминаниями, и символами. Айзек был памятью о родительской любви, о глубоких сексуальных фантазиях, о диких невротических измышлениях, о чудовищах, о приключениях, о логических противоречиях. Он был нарастающим самовоспоминанием; он был подсознанием, мутирующим, торжествующим над познанием, над размышлением, над логическим осмыслением; он был каждой новой порцией грез, что всплывала из недр разума и добавлялась к уже и без того кишащим кошмарам

кошмары

они

прекратились

Внезапно все прекратилось, и Айзек закричал. Встряска была очень сильной и очень жестокой. Это реальность выдернула его из мира недобрых чар, затащила обратно в себя.

Он растерянно озирался. Разум резко расслоился, подсознание провалилось в свои глубины. Айзек тяжело сглотнул. Такое чувство, будто рассудок недавно взорвался, а теперь восстанавливается, собирая обрывки.

Он услышал голос Дерхан, она заканчивала какую-то фразу.

— …Невероятно! — кричала она. — Айзек, Айзек, ты меня слышишь? Как себя чувствуешь?

Айзек закрыл глаза, медленно открыл. Постепенно ночной пейзаж разрешился на детали. Он неуклюже, на четвереньках двинулся вперед и понял, что конструкция его больше не держит, что это только навеянная мотыльком сонливость мешает ему встать.

Он поднял взгляд, стер кровь с лица.

Чтобы осмыслить увиденное, понадобилось время.

Никто не держал и Ягарека, и Дерхан. Они стояли на краю площадки. Ягарек успел снять капюшон с птичьей головы. Оба застыли в позах беглецов на высоком старте, готовые сорваться с места и понестись в любом направлении. Оба смотрели на середину мусорной арены.

Перед Айзеком находилось несколько больших конструкций, что стояли позади него, когда приземлился мотылек. Сейчас они суетились вокруг огромной раздавленной твари.

Над разровненным для Совета конструкций местом нависала стрела высоченного подъемного крана. Прежде она находилась над рекой, но, пока Айзек был под гипнозом, стрела проплыла над высокой оградой свалки, и ее груз замер как раз над серединой арены.

И вот теперь груз лежал на земле. Совсем недавно это был деревянный ящик, огромный, выше человека. Доски превратились в щепу, содержимое ящика — в холмик из чугуна, угля и камня — самого тяжелого мусора, собранного на свалках Грисского меандра.

И этот мусор все еще сыпался между разошедшимися, растрескавшимися досками. Под ним, слабо корчась и жалобно стеная, лежал мотылек. Но он уже превратился в безобидную лепешку. Расколотый экзоскелет, изорванная плоть; крылья изломаны и похоронены под тяжелым мусором.

— Айзек, ты видел? — шепнула Дерхан.

Он отрицательно качнул головой. Прийти в себя от крайнего изумления было нелегко. Айзек медленно поднялся на ноги.

— Что тут произошло? — кое-как выговорил он. Собственный голос показался неприятно чужим.

— Ты почти минуту пробыл в отключке, — поспешила объяснить Дерхан. — Он тебя захватил. Я кричала, но ты никак не реагировал… А потом… а потом вперед двинулись конструкции. — Она говорила таким тоном, будто не могла поверить в увиденное. — Двинулись на тварь, и она их вроде как почуяла и… и забеспокоилась. Отступила чуть назад, еще шире расправила крылья. Чтобы не только тебя, но и конструкции облучать своими красками, а они все идут и идут.

Дерхан, спотыкаясь, пошла к Айзеку, по ее щеке стекала вязкая кровь — открылась нанесенная Ткачом рана. По широкой дуге Дерхан обогнула полураздавленного мотылька, тот при ее приближении заблеял, тихо, с мольбой, ну в точности ягненок. Она испугалась, но тварь уже не могла причинить вреда. Тварь была побеждена. Ее изуродованные крылья были завалены мусором.

Дерхан обняла Айзека трясущимися руками, оглянулась еще раз боязливо на мотылька, а потом посмотрела Айзеку в глаза:

— Им все нипочем, идут и идут, а мотылек… мотылек пятится и крылья топорщит, не отпускает тебя, но видно, что боится, растерялся. А пока он пятился, двигался кран. Мотылек его не чуял, хоть и земля дрожала. Потом конструкции вдруг замерли, а мотылек ждет… И — бац! — ящик сверху!

Дерхан снова оглянулась на груду неорганического мусора, перемешавшегося с органикой. Мотылек жалобно пищал.

За спиной у Дерхан шагала по арене аватара Совета конструкций. Остановилась в трех футах от мотылька, который выбросил язык и попытался обвить им лодыжку мертвеца. Но он был слишком слаб и медлителен, и аватара даже не пыталась уклониться.

— Мой разум он чувствовать не способен, я для него невидим, — сказал нагой человек. — Он слышит меня, реагирует на приближение физической массы, но психика моя для него недосягаема. И зомбировать меня он не способен. Какие бы формы ни принимали крылья, как бы ни менялись их узоры, — я к этому невосприимчив. Дело в том, что я никогда не сплю. Я — вычислительная машина. Путем расчетов я пришел к открытию процесса мышления, а снов у меня не бывает. И неврозов не бывает, и подсознания нет. Сознание мое — всего лишь без конца улучшающаяся способность вычислять, ничего общего с той странной сущностью, что обитает в вашем разуме. Никаких скрытых пластов, никаких потаенных глубин. Никакой пищи для мотылька. Он прилетел в надежде утолить голод, а я его обманул. — Человек оглянулся на стонущего калеку. — И я его убил.

— Мыслящая машина… — прошептала Айзеку потрясенная Дерхан.

Айзек медленно кивнул.

— Ну а меня-то за что… вот так? — спросил он с дрожью в голосе, видя, как сочащаяся из его носа кровь капает на сухую землю.

— Путем вычислений я пришел к выводу, что это необходимо, — бесхитростно объяснил Совет конструкций. — Подсчитал с большой долей вероятности, что так можно убедить вас в моей полезности и одновременно уничтожить мотылька. Хотя бы наименее опасного из стаи.

Айзек с отвращением покачал головой.

— Все-таки чрезмерное увлечение логикой до добра не доведет, — процедил он.

— Айзек, — перебила возбужденная Дерхан, — они нам пригодятся! Совет и его конструкции можно применить как войска. С их помощью мы разделаемся с мотыльками.

Сзади подошел Ягарек и остановился неподалеку, опустился на корточки. Задумавшийся Айзек оглянулся на него.

— Вот черт… — медленно проговорил он. — Разумы, у которых снов не бывает…

— С остальными будет не так легко справиться. — Аватара смотрела вверх, на своего кукловода — Совет конструкций. Громадные глаза-прожекторы на мгновение зажглись и чиркнули по небу мощными лучами света, мазнули по увертливым бесформенным теням.

— Их двое, — сказала аватара. — Прилетели на зов своего умирающего брата.

— Мать твою! — вскричал испуганный Айзек. — Что нам делать?

— Они не спустятся, — ответил человек без мозга. — Они сильнее и быстрее своего недоразвитого брата, и они не так доверчивы. Меня, в отличие от вас, они не обнаружат по запаху мысли, но все же уловят физические вибрации всех моих тел. И наш численный перевес их отпугнет. Они не сядут.

Айзек, Дерхан и Ягарек немного успокоились. Они переглянулись, посмотрели на тощую, как спичка, аватару. Рядом в смертной агонии пищал мотылек, на него не обращали внимания.

— Что дальше? — спросила Дерхан.

Через несколько минут наверху исчезли зловещие силуэты, и казалось, над свалкой, этим крошечным, никому не нужным клочком города, окруженным промышленными призраками, приподнялся сотканный из кошмаров покров. На измотанных до крайности Айзека, Дерхан и Ягарека победа Совета конструкций подействовала бодряще. Айзек подошел к умирающему мотыльку, осмотрел его разбитую голову с бесформенными, не объяснимыми никакой логикой чертами. Дерхан хотела сжечь тварь, полностью ее уничтожить, но не позволила аватара. Она решила оставить голову, на досуге ее изучить, покопаться в мозгу мотылька. Тварь с завидным упорством держалась за жизнь, но в два часа ночи все-таки издохла, издав протяжный стон и пустив струйку слюны с резким запахом лимона. Куча мусора чуть колыхнулась — ей передались судороги мотылька. А затем его конечности скрючились в смертной судороге.

И на свалке наступила гробовая тишина.

Но вскоре общительная аватара присела возле двух людей и гаруды, и завязался разговор. Пытались строить планы. Говорил даже Ягарек, тихо, но взволнованно. Он охотник. Он умеет устраивать ловушки.

— Ничего мы не сможем сделать, пока не выясним, где эти сволочи прячутся, — проворчал Айзек. — Или будем на них охотиться, или будем сидеть как приманки, надеясь, что эти ублюдки из миллионов горожан выберут именно нас.

Дерхан и Ягарек кивнули.

— Я знаю, где они, — сказала аватара.

Собеседники изумленно воззрились на нее.

— Я знаю, где они прячутся. Где их гнездо.

— Где?

Взволнованный Айзек схватил аватару за руку, но опомнился, убрал кисть. Слишком близко он наклонился к лицу зомби и разглядел то, отчего мурашки побежали по спине. Сероватую, с крапинами запекшейся кожи каемку обрезанного черепа чуть выше отслаивающейся кожи. И складки плоти в глубине черепа, в которых утопал конец кабеля.

Кожа у аватары оказалась суха, жестка и холодна, как на бойне у подвешенной на крюк туши. На лице навсегда застыло выражение сосредоточенности, в глазах таилась мука. И эти глаза смотрели на Айзека.

— Я всего себя мобилизовал на поиски агрессоров. Я копил и анализировал любые сведения, обыскивал все места, сравнивал поступающие данные, систематизировал их. Обработал кадры, сделанные камерами, и информацию, снятую с чужих вычислительных машин, — собрал все, что имело отношение к необъяснимым теням в ночном небе. К теням, не имеющим родства с живущими в городе расами… Получилась очень сложная модель. Я отсек все маловероятное, а оставшиеся варианты обработал с помощью математических программ высшего порядка. Пока все переменные неизвестны, абсолютной точности достичь невозможно. Но если исходить из имеющихся данных, то с вероятностью в семьдесят восемь процентов гнездо окажется там, куда я укажу. Мотыльки живут в Речной шкуре, точнее, в Оранжерее, колонии кактусов.

— Проклятье! — буркнул, поразмыслив, Айзек. — Так они животные? Или все-таки соображают? Больше похоже на второе. Лучшего местечка просто не найти.

— Почему? — спросил Ягарек.

Айзек и Дерхан, не ожидавшие от него такого вопроса, переглянулись.

— Потому, Яг, что нью-кробюзонские какты совсем не то что цимекские, — ответил Айзек. — То есть раньше они были одинаковыми, может, дело как раз в этом. В Шанкелле ты с ними наверняка сталкивался, знаешь их повадки. Наша диаспора кактусов — ветвь тех самых пустынных кактов, что продвинулись на север. Насчет других кактусов — горных, степных — я ничего сказать не могу. Но о привычках южан наслышан, только здесь они малость изменились.

Он умолк и, вздохнув, помассировал виски. Здорово устал, и голова до сих пор болит. Надо сосредоточиться, надо думать, отгоняя навязчивые воспоминания о Лин. Айзек проглотил возникший в горле комок.

— В Шанкелле — жесткий патриархат, культ твердой руки, но здесь такие вещи не могут не выглядеть странно. Потому-то и была построена Оранжерея, во всяком случае таково мое предположение. Кактусы обзавелись в Нью-Кробюзоне кусочком своего любимого Цимека. Добились, чтобы городские законы на колонию не распространялись. Одним только богам известно, как им удалось это обтяпать. По сути, Оранжерея — независимая территория, государство в государстве. Без разрешения никого не впускают, даже милицию. Там действуют законы кактов, у них там вообще все свое. Забавно, правда? На что угодно можно спорить: Оранжерея не стоит выеденного яйца без Нью-Кробюзона. Каждый день оттуда валят толпы кактов, эти мрачные педрилы топают на работу, а потом несут в Речную шкуру добытые шекели. Оранжерея принадлежит Нью-Кробюзону. Уверен на все сто, что милиция могла бы туда попасть в любую минуту. Но парламент и городские власти пошли на сговор с кактами, и теперь мы имеем то, что имеем. Просто так в Оранжерею войти ты, Яг, не сможешь, а если все-таки войдешь… черта с два я возьмусь предсказать, что тебя там ожидает. Слухи разные ходят — понятное дело, кое-кто там побывал. Милиция сверху, с дирижаблей, смотрит, ей через купол все видно. Но большинство из нас, и в том числе я, понятия не имеет о том, что там творится и как туда можно пробраться.

— Как-нибудь да проберемся, — сказала Дерхан. — Может, Пиджин обратно приползет… На запах твоего золотишка. Если вернется, то я голову дам на отсечение: он нас туда проведет. Только не надо меня убеждать, что в Оранжерее нет криминала. — У Дерхан глаза уже горели азартом. — Совет, — повернулась она к обнаженному человеку, — а у тебя в Оранжерее найдется кто-нибудь… из твоих «я»?

Аватара отрицательно покачала головой:

— Народ кактусов почти не пользуется конструкциями. Под куполом меня нет, поэтому я не могу точно сказать, где именно мотыльки днюют. Но насчет Оранжереи я уверен.

Пока мертвец говорил, Айзека осенило.

Размышляя над проблемой, придумывая способы проникнуть в Оранжерею, он вдруг подумал (и эта мысль его ошеломила), что можно просто выйти из игры. Вспомнился совет рассерженного Лемюэля — оставить охоту на мотыльков профессионалам.

Тогда Айзек досадливо отмахнулся, но сейчас понял, что именно так и надо бы поступить. Есть тысяча способов сообщить о гнезде мотыльков в милицию и при этом не попасться. А уж милиция поставит в известность власть предержащих. Айзек знает теперь, где находятся мотыльки, что же мешает ему поделиться этой информацией с правительством, у которого есть все: охотники, ученые, огромные ресурсы? Пускай милиция выловит и посадит чудовищ в клетку. Того мотылька, который гонялся персонально за Айзеком, больше нет, а значит, у Айзека нет причины бояться за свою жизнь.

Эта мысль была подобна холодному душу.

Но она даже на долю секунды не стала соблазном.

Айзек помнил допрос Вермишенка. Старик пытался прятать страх, но было ясно: он абсолютно не верит в милицию, в ее способность переловить мотыльков. А теперь, в гостях у Совета конструкций, Айзек впервые увидел силу, способную одолеть этих невероятных хищников. Силу, не принадлежащую государству, а предлагающую себя Айзеку и его товарищам.

С другой стороны, он не знал побудительных мотивов Совета конструкций. Не знал, зачем этому «самосотворенному богу» нужно прятаться. Но ведь сейчас достаточно знать, что это оружие не досталось милиции и потому у города есть шанс. И упускать этот шанс нельзя.

Была и еще причина, куда более важная, хоть и крылась она глубоко — в самых недрах существа. Ненависть…

Айзек посмотрел на Дерхан и вспомнил, как они стали друзьями. Рот изогнулся в недоброй ухмылке.

«Я не поверю Рудгуттеру, — мрачно подумал он. — Даже если этот подлый убийца поклянется душами своих детей».

Айзек понимал: если власти обнаружат мотыльков, то постараются любой ценой захватить их живыми. Потому что эти адовы твари чертовски ценны. Их стащат с небес на землю, снова запрут в какой-нибудь лаборатории. Но угроза не минует, просто джинна вернут в бутылку. И когда-нибудь непременно выпустят на свет божий. Деляги возьмутся за старое, опять начнутся грязные торги.

И снова мотыльков будут доить. И кормить.

Что с того, что у Айзека нет средств для слежения за мотыльками? Нет оружия для борьбы с ними? Он твердо решил: все равно попытается найти их и прикончить. И больше не будет тратить время на поиски иного выхода.

Они разговаривали, пока на восточной кромке неба не начала таять мгла. Сначала делались осторожные, сумбурные предложения — что называется, в порядке бреда. Мало-помалу из них сама собой выстроилась последовательность возможных действий — мол, стоит попытаться, а не получится, так что-нибудь другое придумаем. Айзек и Дерхан поняли вдруг, что у них есть план.

Пока шел разговор, мобильные члены Совета, разосланные им по всей свалке, рылись в кучах отходов и приносили на овальную арену куски проволоки, помятые кастрюли и дуршлаги. Нашли даже один или два сломанных шлема, а из больших обломков зеркал собрали целую кучу.

— Вы сможете найти сварщика или металлочародея? — спросила аватара. — Надо сделать защитные шлемы.

Она показала, как должны быть закреплены перед лицом зеркала.

— Да, — ответил Айзек. — Ночью вернемся, будем делать шлемы. А потом… нам понадобится день, чтобы подготовиться.

Ночь еще царила, когда всевозможные конструкции начали разбредаться. Им надо было пораньше вернуться в дома своих хозяев, чтобы не обнаружилось ночное отсутствие.

Но вот разлился дневной свет, и громче зазвучали гортанные голоса редких поездов. Над рекой возле свалки разносилось сквернословие — это перекликались друг с другом семьи баржевиков. Рабочие первой смены брели на фабрики, покорно становились к конвейерам, паровым моторам, грохочущим молотам и прочим идолам и иконам этих языческих церквей.

На площадке остались лишь пятеро: Айзек со товарищи, жуткий труп, говоривший за Совет конструкций, и сам великан, неторопливо шевеливший членистыми конечностями.

Айзек, Дерхан и Ягарек собрались уходить. Они очень устали, у каждого что-нибудь да болело: или колени, или ободранные о слежавшийся мусор ладони, а у Айзека еще и раскалывалась голова. Все перемазались в земле и гнили, черная пыль покрыла их толстым слоем — как будто в огне побывали.

Материалы для изготовления шлемов они припрятали в укромном местечке и постарались его запомнить.

Айзек и Дерхан растерянно оглядывали ландшафт, столь разительно переменившийся с наступлением дня. Из грозного он сделался убогим, зловещие ночные призраки оказались сломанными ручными тележками и рваными матрасами. Ягарек, высоко поднимая спеленутые колени и спотыкаясь, безошибочно направился к тропинке, по которой пришел на площадку. Айзек с Дерхан двинулись следом. Оба шатались от изнеможения. У Дерхан в лице не было ни кровинки, и она чуть не плакала, думая о потерянном ухе. Но прежде чем они скрылись за мусорными валами, их окликнула аватара. Услышав голос зомби, Айзек нахмурился. Но не останавливался, пока не прошел вместе со спутниками извилистой дорожкой за пределы свалки промышленных отходов и не очутился в слабо освещенном жилом квартале Грисского меандра.

Слова Совета конструкций звучали в ушах, Айзек снова и снова обдумывал их.

— Дер Гримнебулин, тебе не сохранить того, что ты вынес из лаборатории. Впредь не оставляй ценное имущество возле дороги. Принеси кризисную машину сюда, — произнесла аватара. — На хранение.

Глава 41

— Господин мэр, вас хотят видеть джентльмен… и юноша, — сообщила через переговорную трубку Давиния. — Джентльмен просит передать, что его прислал господин Рескью. Это из-за… протечки в «дэ-и-эр». — Голос ее дрогнул — очень уж понятным был код.

— Впустить, — поспешно распорядился Рудгуттер, узнав пароль рукохватов.

Он ерзал от волнения на троне, глядел на тяжелые створки двери палаты Лемквиста. Вот они тяжеловесно растворились, и вошел молодой человек, ведя за руку ребенка с испуганным личиком. Ребенок был одет в лохмотья, словно его только что подобрали на улице, распухшая рука покрыта грязным бинтом. У взрослого одежда была не из дешевых, но ее выбор, мягко говоря, удивлял. Этот человек носил широченные штаны, вроде тех, что предпочитают хепри, и потому выглядел очень женственным, несмотря на атлетическое телосложение. Рудгуттер смотрел на него устало и зло.

— Садитесь, — махнул он пачкой бумаг на свободное кресло и произнес скороговоркой: — Неопознанный безголовый труп, пристегнутый к безголовой собаке, при каждом мертвый рукохват. Пара носителей рукохватов, пристегнутых спина к спине, у обоих высосан интеллект. Еще… — заглянул он в милицейский доклад, — водяной с глубокими ранами на теле и молодая человеческая женщина. Нам удалось извлечь рукохватов, убив носителей, — и это настоящая биологическая смерть, а не дурацкое полусуществование. Мы предоставили новых носителей, посадили в клетку с собаками рукохватов, но они не шевелятся. Все как мы и предполагали. Высасывая разум носителя, мотылек высасывает и разум его хозяина.

Он откинулся на спинку кресла, холодно разглядывая двух потрепанных гостей.

— Итак, — выдержав паузу, заговорил он медленно, — я Бентам Рудгуттер. Надеюсь, что вы сейчас тоже представитесь, а заодно сообщите, где Монтджон Рескью и что произошло.

В конференц-зале на верхушке Штыря Элиза Стем-Фулькер смотрела на сидевшего через стол от нее какта. Даже сидя он был на голову выше, и от этого зрелища у Элизы бежали мурашки по плечам. Руки собеседника неподвижно лежали на столе, напрашиваясь на сравнение с толстенными и тяжеленными поленьями. Кожа его была в бесчисленных утолщениях растительной ткани — следах уколов и царапин.

Кактус выборочно срезал часть шипов. Внутренние стороны рук и ног, все те места, где обычно конечности касаются туловища или друг друга, он от колючек очистил. Оставил на шее обрубок пасынка с липким красным цветком. Из груди и плеч выпирали наросты. Он молча ждал, когда заговорит Стем-Фулькер.

— Как мы поняли, — осторожно начала она, — ночью ваши наземные патрули действовали безуспешно. Впрочем, как и наши, должна добавить. Есть информация, нуждающаяся в проверке, о столкновении между мотыльками и нашим небольшим… авиаотрядом. — Она быстро полистала лежащие перед ней бумаги. — Уже практически нет сомнений в том, — продолжала Элиза, — что обычное прочесывание города желаемых результатов не даст… По многим вопросам мы с вами расходимся во мнениях, кроме того, наши методы кое в чем различаются, поэтому раньше мы не считали целесообразным объединять патрули. Однако сейчас, безусловно, есть смысл координировать усилия. Поэтому до конца совместной операции на вашу колонию будет распространяться превентивная амнистия. По этой же причине мы готовы ввести временный мораторий на закон, строго запрещающий использование негосударственных авиасредств.

Она откашлялась, прочищая горло.

«Мы в отчаянном положении, — подумала Элиза. — Но и вы тоже. На что угодно готова спорить».

— Правительство Нью-Кробюзона готово предоставить вам во временное пользование два аэростата, но, прежде чем поднять их в воздух, вы должны будете согласовать с нами допустимые маршруты патрулирования и боевое расписание. Это делается для того, чтобы сделать нашу общую охоту успешной. Условия остаются прежними: все планы надо заранее обсуждать и согласовывать. Кроме того, необходимо объединить наши разработки методологии охоты. Скажите, — откинулась она на спинку кресла и бросила на стол перед кактом контракт, — Попурри дал вам полномочия принимать решения такого рода?

Когда усталые Айзек, Дерхан и Ягарек распахнули дверь домика у железной дороги и вступили в его теплый сумрак, они слегка удивились — там их дожидался Лемюэль Пиджин.

Айзек был грязен и зол. Пиджин не оправдывался.

— Да брось ты, Айзек. Чего ждал от урки? Когда припекло, я смотался. Все в порядке вещей. А теперь ты здесь, и я этому рад, и наш договор снова в силе. Предположим, ты все еще желаешь поохотиться на этих гадов. Предположим, я не против оказывать тебе услуги. Так за чем же дело стало?

Дерхан побагровела от злости, но не дала волю словам. Ее еще не покинуло воодушевление.

— Можешь нас провести в Оранжерею? — Она кратко рассказала о происшествии на свалке, о том, как Совет конструкций оказался неуязвим для мотыльков.

Лемюэль в изумлении выслушал рассказ о том, как Совет развернул стрелу подъемного крана и безжалостно расплющил тварь несколькими тоннами мусора. Дерхан сообщила, что, по мнению Совета, мотыльки днюют в Речной шкуре, прячутся в Оранжерее. Поделилась с ним и сумбурным планом.

— Сегодня надо соорудить шлемы, — сказала она. — Ну а завтра… пойдем ловить мотыльков.

Пиджин сощурился, стал рисовать на пыльном полу чертеж.

— Это Оранжерея, — сказал он. — Проникнуть в нее можно пятью известными способами. Один потребует взятки, а два — почти наверняка — убийства. Прикончить какта я врагу не пожелаю, да и подкуп дело очень рискованное. Кактусы без конца твердят про свою независимость, но Оранжерея существует благодаря поддержке Рудгуттера.

Айзек кивнул и глянул на Ягарека:

— Это означает, что там полно стукачей, а нам лишний раз светиться ни к чему.

— Правильно, — кивнул Лемюэль. Дерхан и Айзек наклонились, глядя, как появляются бороздки в пыли. — Так что давайте сосредоточимся на двух оставшихся способах.

Примерно через час мозгового штурма Айзек понял, что больше ему без сна не выдержать. Он без конца клевал носом, его усталость заразила Дерхан и Лемюэля. Поэтому решено было вздремнуть.

Как и Айзек, его товарищи беспокойно ворочались, потели в спертом воздухе. Но хуже всех спалось ему, он даже захныкал несколько раз.

В середине дня проснулся Лемюэль и поднял остальных. Айзек, пробуждаясь, промямлил имя Лин. Он плохо соображал от усталости и дрянного сна, он забыл, что надо бы сердиться на Лемюэля. Даже едва сообразил, что Лемюэль снова рядом.

— Нам полезно обзавестись эскортом, это я возьму на себя, — сказал Пиджин. — Тебе, Айзек, стоит заняться шлемами, о которых говорила Ди. Понадобится минимум семь штук.

— Семь? — пробормотал Айзек. — Для кого? Ты куда собрался?

— Как я тебе уже сказал, мне работается спокойнее под прикрытием, — с ухмылочкой объяснил Лемюэль. — Вот я и пустил слушок, что кое-кому понадобилась охрана, и уже получил несколько откликов. И теперь надо встретиться с кандидатами. Но я твердо обещаю, что вечером приведу металлурга. Не найду его среди кандидатов, обращусь к одному парню в Травяной отмене, за ним есть должок. До встречи в… семь, у свалки.

Он ушел. Дерхан подсела к приунывшему Айзеку. Он всхлипывал, точно ребенок, в ее объятиях, никак не мог забыть сон про Лин, этот горький кошмар, эту тяжелую тоску, поднявшуюся из глубин разума.

Между тем милиционеры не теряли времени. Мастера крепили огромные листы отполированного до зеркального блеска металла к корме дирижаблей.

Перестроить моторные отсеки или гондолы — дело очень хлопотное, но ничто не мешало покрыть передние окна плотными черными шторами. Пилот будет вращать штурвал вслепую, слушая громкие указания штурманов, сидящих посреди гондолы и глядящих в громадные зеркала, расположенные за кормовыми окнами, над винтами.

Тщательно подобранные Попурри экипажи сопровождала на верх Штыря сама Элиза Стем-Фулькер.

— Я полагаю, — сказала она одному из капитанов, молчаливому переделанному со своенравным питоном вместо правой руки, которого он пытался утихомирить, — что управлять дирижаблем вы умеете.

Он кивнул. Элиза удержалась от замечания, что этот навык противоречит закону.

— Вы поведете «Честь Бейна», ваши коллеги — «Аванк». Милиция предупреждена. Остерегайтесь столкновения — в воздухе будут и другие суда. Мы считаем, что начать вы сможете сегодня, во второй половине дня. До наступления ночи охотиться не на кого, но вы, наверное, хотите освоиться с управлением.

Капитан не ответил. Вокруг него экипаж проверял снаряжение и оборудование, воздухоплаватели устанавливали зеркала на шлемах под нужными углами. Все были сосредоточены, на Стем-Фулькер поглядывали с холодком. Люди Попурри вели себя смелее, чем милиционеры, которых Стем-Фулькер оставила внизу, в тренажерном зале. Сейчас переделанные отрабатывали прицеливание с помощью зеркал, для стрельбы назад. Но ведь Попурри и его приспешники с мотыльками познакомились раньше, чем милиция.

В команде Элизы был только один огнеметчик, а в этом экипаже два гангстера носили жесткие ранцы с нефтью под давлением. Она выбрасывалась через форсунку, зажигаясь на выходе. У бойцов Попурри, как и у милиционеров, огнеметы были новейшего образца, горящая струя била из ранца назад.

Украдкой Стем-Фулькер посмотрела на нескольких других переделанных боевиков. Невозможно угадать, сколько оригинального органического материала осталось под металлическими покровами. Создавалось впечатление почти полной замены, причем создатели этих тел не поленились тщательно скопировать человеческую мускулатуру. Совсем иное — головы. Застывшее на штампованных металлических лицах выражение неумолимости. Конвейерного производства тяжелые брови. Инкрустированные глаза из камня или мутного стекла. Тонкие носы и навсегда поджатые губы и скулы поблескивают, как шлифованный пьютер. Лица эти создавались с расчетом на эстетический эффект. О том, что присланные Попурри бойцы — переделанные, а не пресловутые конструкции, Стем-Фулькер догадалась, когда взглянула на затылок одного из них. За прекрасной металлической маской все же скрывалась менее совершенная человеческая голова.

Больше ничего органического переделанные не выставляли напоказ. По краям металлических личин были установлены кронштейны, венчающие их зеркала находились перед настоящими, живыми глазами переделанных. Голова повернута на сто восемьдесят градусов, шея — чудовищно искривлена. Двигались эти переделанные грудью вперед, точно так же, как и их обычные коллеги. Походка была вполне естественной, в кабинах лифтов они уверенно нажимали кнопки. Обращение с оружием также было доведено до совершенства. Стем-Фулькер специально отставала на несколько шагов, чтобы видеть лица. Человеческие глаза бегали, рты кривились — переделанные сосредоточенно глядели в зеркала.

Стем-Фулькер сообразила, что видит результат многодневной, если не многомесячной тренировки. Эти существа жили, не снимая зеркал. Наверное, эти солдаты были созданы специально для усмирения мотыльков. Сложно было даже представить масштабы деятельности Попурри.

«Стоит ли удивляться, — с досадой подумала она, — что милиционеры сильно проигрывают в сравнении с гангстерами. Пожалуй, мы поступили совершенно правильно, предложив им союз».

По мере того как солнце клонилось к горизонту, над Нью-Кробюзоном сгущалась духота. Свет был плотен, вязок и желт, как кукурузное масло.

В этом солнечном жиру плавали аэростаты, полухаотически дрейфовали над городским ландшафтом.

Айзек и Дерхан стояли на улице возле проволочной ограды. Дерхан принесла сумку, Айзек — две. На свету они себя чувствовали слишком уязвимыми. Отвыкли от городского дня, успели забыть, каков он в ощущениях.

По пути старались не привлекать к себе внимания, не глядели в лица редких прохожих.

— И с чего это Яг решил вдруг уйти? — проворчал Айзек.

— Ни с того ни с сего разволновался, — кивнула Дерхан и, подумав, добавила: — Понимаю, время неподходящее, но мне кажется, это хороший признак. Он ведь почти всегда был… пустым местом. Конечно, ты с ним разговариваешь наедине, знаешь, наверное, каков настоящий Ягарек… Только ведь таким он бывает редко, а все остальное время это одна видимость гаруды. Да он и на гаруду меньше похож, чем на человека. Пустая человеческая оболочка… Но сейчас она как будто заполняется. Он уже как будто хочет чего-то, то одного, то другого… а чего-то — не хочет…

Айзек медленно кивнул:

— Да, ты права: он точно меняется. Просил его не уходить, а он пропустил мои слова мимо ушей. Он и впрямь ведет себя все более сознательно. Уж не знаю, к добру это или к худу.

С любопытством глядя на него, Дерхан проговорила:

— А ты, должно быть, все время думаешь о Лин?

Айзек отвел взгляд. И, помолчав, кивнул.

— Все время, — буркнул он, и на лице отразилась горькая печаль. — Я не могу… мне некогда ее оплакивать. Потом…

Чуть впереди дорога поворачивала и разветвлялась на пучок овражков в наслоениях мусора. Из одного вдруг донесся лязг. Айзек и Дерхан насторожились, попятились от ограды.

Из овражка выглянул Лемюэль. Заметив Айзека и Дерхан, он торжествующе ухмыльнулся и поманил к себе. Айзек с Дерхан направились к дыре в металлической сетке, убедились, что никто не смотрит, и пролезли на свалку.

Они поспешили зайти за мусорные холмы, отыскали местечко, невидимое из-за ограды. Через две минуты размашистым шагом приблизился Лемюэль.

— Милости просим, гости дорогие, — ухмыльнулся он.

— Как ты сюда попал? — спросил Айзек.

Лемюэль хихикнул:

— Канализация. Чтобы зря не светиться. С моими спутниками шастать по клоаке не так опасно. — Улыбка вдруг исчезла. — А где Ягарек?

— Сказал, что ему надо кое-куда сходить. Мы просили остаться, но он не поддался на уговоры. Обещал быть здесь к шести, найти нас.

Лемюэль выругался.

— Зачем вы его отпустили? А ну как попадется?

— Лем, черт бы тебя побрал! А что я должен был делать? — огрызнулся Айзек. — Не мог же я его повалить и сесть сверху. Может, тут что-то религиозное, какая-нибудь цимекская мистическая чертовщина. А может, он решил, что близится смерть и пора попрощаться с предками. Я ему говорю: не уходи, а он говорит: ухожу.

— Просто здорово, — раздраженно пробормотал Лемюэль и отвернулся. Айзек увидел маленькую группу, она приближалась.

— Наши наемники, — объяснил Лемюэль. — Я им вперед заплатил, Айзек. Потом с тебя вычту.

Пришло трое. Сразу видно, что искатели приключений, бродяги, исходившие Рагамоль, Цимек, Феллид и, возможно, весь Бас-Лаг. Суровые, опасные, не признающие законов и морали отморозки — воры и убийцы, готовые наняться к кому угодно, на любое дело.

Айзек хорошо знал этот народ. Единицы посвящают себя полезной деятельности: научным исследованиям, картографии и тому подобному. Большинство же — обыкновенная шваль, грабители могил. Да, их неоспоримая храбрость впечатляет; иногда они совершают настоящие подвиги. Но погибают, как правило, не своей смертью.

Айзек и Дерхан разглядывали троицу без особой радости, а Лемюэль показывал, представляя:

— Это Седрах, Пенжефинчесс и Танселл.

Вновь прибывшие смотрели на Айзека и Дерхан недобро, с вызовом. Седрах и Танселл были людьми, Пенжефинчесс — водяным. Самый крутой в шайке — явно Седрах: большой, сильный, в разномастных доспехах (усеянная шипами кожа и мятые металлические пластины, пристегнутые к плечам, груди и спине). Он был с ног до головы забрызган клоачной жижей. Заметив, что Айзек его рассматривает, заговорил на удивление мелодичным голосом:

— Лемюэль сказал, что могут быть неприятности, вот мы и оделись подходяще.

На поясе у него висели огромный пистолет и увесистый меч-мачете. Пистолет — очень необычной формы: чудовищная рогатая башка, вместо рта — дульное отверстие. На спине Седрах носил черный щит и мушкетон с раструбом на конце ствола. В таком облачении он бы и трех шагов по городу не сделал, угодил бы под арест. Ничего удивительного в том, что он предпочел клоаку.

Танселл был выше Седраха, но гораздо тоньше. Доспехи носил поизящнее, сделанные если не для крепости, то уж точно для красоты: полированная медь, жесткая, в несколько провощенных слоев, кожа с тиснеными спиральными узорами. Пистолет у него был поменьше, чем у Седраха, а вместо меча — тонкая рапира.

— Так в чем дело-то? — спросил Пенжефинчесс, и Айзек по голосу определил, что это женщина.

У водяных плохо с вторичными половыми признаками, а неискушенному человеку никак не угадать, что прячется под набедренной повязкой.

— Ну-у… — протянул, разглядывая ее, Айзек.

Пенжефинчесс села перед ним по-жабьи на корточки и встретила его взгляд. Ее одежда состояла из одного предмета, была просторна и невероятно чиста, если вспомнить о недавнем путешествии. Ткань облегала запястье и лодыжки, а большие перепончатые кисти и ступни прикрыты не были. На плече висели необычной формы лук и герметичный колчан. На поясе — костяной нож. К животу пристегнута большая сумка из толстой кожи рептилии. Что в сумке, Айзек не взялся бы угадать. На глазах у Айзека и Дерхан с одеждой Пенжефинчесс произошло нечто очень странное. Будто какое-то существо стремительно обвилось вокруг ее тела и тут же исчезло. Едва прошла эта удивительная волна, белый хлопок, вмиг пропитавшийся водой, прилип к телу и сразу высох, как будто из ткани высосали всю, до последнего атома, жидкость. У Айзека брови полезли на лоб.

Пенжефинчесс посмотрела на свой живот и спокойно объяснила:

— Это русалка. У нас договор: я ее снабжаю кое-какими веществами, а она за меня держится, обеспечивает влагой, не дает умереть. Иначе бы я не могла так долго ходить посуху.

Айзек кивнул. Он еще ни разу не видел водную элементаль. Оказывается, зрелище не для слабонервных.

— Лемюэль объяснил, что у нас за проблема? — спросил Айзек.

Авантюристы кивнули, но вид у них был не очень озабоченный. Скорее беззаботный. Айзек попытался подавить раздражение.

— Приятель, эти мотыльки — не единственные, на кого нельзя смотреть, — сказал Седрах. — Пустяки, я могу убивать и с закрытыми глазами. — В его негромком голосе сквозила леденящая уверенность. — Знаешь, из чего это сделано? — Он похлопал по своему поясу. — Из шкуры катоблепаса. Убил в окрестностях Теша. И не смотрел на него, а то бы мне крышка. Справимся и с мотыльками, не беспокойся.

— Очень на это надеюсь, — мрачно сказал Айзек. — Впрочем, мы постараемся обойтись без рукопашной. Вас пригласили просто на всякий случай. Лемюэлю спокойнее, когда рядом группа поддержки. Конструкции, наверное, сами все устроят.

Седрах чуть скривил рот — похоже, выражал свое презрение.

— Танселл — металлочародей, — сказал Лемюэль. — Точно, Танселл?

— Ну… работаю немножко по металлу, — подтвердил Танселл.

— На сей раз работа несложная, — сказал Айзек, — надо кое-что кое к чему приварить. Пойдем.

Он повел всех туда, где были припрятаны зеркала и остальные материалы для изготовления шлемов.

— Такого добра тут навалом. — Айзек опустился на корточки перед кучей мусора, в которой находился тайник. Достал дуршлаг, кусок медной трубы и, порывшись, два внушительных осколка зеркала. Помахал ими перед Танселлом. — Из этого надо сделать шлемы, и чтобы хорошо облегали. Нам всем по шлему, а еще гаруде, его сейчас тут нет.

Танселл переглянулся с товарищами, Айзек никак на это не отреагировал.

— Надо зеркала приделать спереди, под такими углами, чтобы было видно происходящее позади. Справишься?

Танселл холодно посмотрел на него. Затем этот высокий человек сел, подобрав ноги, перед кучкой металла и стекла. Надел дуршлаг на голову, как мальчишка, играющий в войну. И забормотал заклинания, и стал сложными, но быстрыми движениями разминать кисти рук. Дергал фаланги пальцев, массировал суставы.

Занимался он этим несколько минут, а потом вдруг пальцы засветились, как будто зажглись кости.

Танселл поднял руки и принялся гладить дуршлаг. Нежно, как котенка.

И, подчиняясь этим ласковым движениям, металл стал менять форму. Он размягчался от каждого касания, все лучше прилегал к голове, расползался сзади по затылку до шеи. Танселл осторожно тянул и мял, пока сталь не прижалась плотно к черепу. А затем, все так же шепча заклинания, принялся мять спереди, формируя металлический козырек, загибая его кверху, оттягивая от глаз.

Взял медную трубку, сжал между ладонями и пустил по ней энергию. Трубка неохотно поддалась нажиму. Танселл осторожно изогнул ее, приложил медную дугу двумя концами к бывшему дуршлагу чуть выше висков, потом с силой надавил, и разные металлы проникли друг в друга, преодолели поверхностное натяжение. Толстая трубка и стальной дуршлаг с легким шипением сплавились.

После чего Танселл принялся месить диковинный медный вырост на лобной части шлема. Получилась петля, выступающая вперед почти на фут и наклоненная книзу. Он поискал ощупью осколок зеркала, не нашел, пощелкал пальцами, и ему положили стекло на ладонь. Металлочародей, бубня и гладя медяшку, размягчил ее и вдавил зеркальца, по одному перед каждым глазом. Поглядел в них поочередно, аккуратно поправил. В каждом осколке появилось отражение возвышавшейся позади него мусорной кучи.

Он погладил, отвердил медь. После этого опустил руки и посмотрел вверх, на Айзека. На голове Танселла сидел неудобный громоздкий шлем, его происхождение было до абсурдного очевидным, но Айзека изделие вполне устраивало. Ничего другого и не требовалось. На все про все ушло чуть больше пятнадцати минут.

— Я еще пару дырочек сделаю, ремешок пропущу, чтобы на подбородке застегивать, — пробормотал Танселл.

Айзек кивнул — работа металлочародея его впечатлила.

— Отлично. Нам понадобится семь таких шлемов, один — для гаруды. А у него, учти, голова покруглее. Я тебя на минутку оставлю. — Он повернулся к Дерхан и Лемюэлю. — Сдается, надо поговорить с Советом.

И ушел по мусорному лабиринту.

— Добрый вечер, дер Гримнебулин, — сказала ему посреди свалки аватара.

Айзек кивнул и ей, и ожидавшему позади мертвеца великану — Совету.

— Ты пришел не один. — Голос, как всегда, был бесстрастен.

— Не беспокойся, — сказал Айзек, — мы просто не хотим действовать на свой страх и риск. Мы — это толстый ученый, жулик и журналистка. Нам нужна профессиональная поддержка. Эти ребята убивают экзотических зверей себе на прокорм, им совершенно неинтересно на тебя стучать. Да они и знают-то всего лишь, что какие-то конструкции пойдут вместе с нами в Оранжерею. Если и догадаются, кто ты или что ты, все равно не выдадут. Они уже нарушили минимум две трети нью-кробюзонских законов, так что к Рудгуттеру не побегут. — Он помолчал и, не дождавшись отклика, добавил: — Если не веришь мне — просчитай. Убедишься, что трое мастерящих шлемы подонков для тебя не опасны.

Айзек почувствовал или ему показалось, как под ногами задрожала земля. Это информация помчалась по внутренностям Совета. После долгой паузы аватара и Совет натянуто кивнули, но Айзек не спешил расслабляться.

— Я пришел за теми твоими «я», которых ты рискнешь отправить на дело, — сказал он.

Совет конструкций снова кивнул, а потом медленно проговорил устами покойника:

— Хорошо. Кризисная машина при тебе?

На лице Айзека дрогнул мускул. Но только единожды.

— Здесь. — Он положил перед аватарой одну из сумок.

Обнаженный человек ее открыл, нагнулся, рассматривая трубки и стекла, позволив Айзеку, совсем того не желавшему, заглянуть в страшную полость черепа. Затем подобрал сумку и подошел к Совету, опустил ее на землю, перед огромным животом.

— Значит, ты ее у себя подержишь, на тот случай, если наше логово найдут. Хорошая мысль. Я вернусь за ней завтра. — Он посмотрел аватаре в глаза: — Кто пойдет с нами? Помощь для нас лишней не будет.

— Я не могу рисковать, дер Гримнебулин, — ответила аватара. — Если отправлю вместе с тобой свои тайные «я», конструкции, что работают днем в больших жилых домах, на стройках и в банковских подвалах, а они вернутся побитыми и поломанными, а то и вовсе не вернутся, то возникнет угроза моего разоблачения. К такому я еще не готов.

Айзек медленно кивнул.

— Поэтому, — продолжала аватара, — с тобой пойдут те мои тела, которые я не боюсь потерять. Это может вызвать удивление и растерянность, но не подозрения.

За спиной у Айзека задвигался мусор.

Из груд выброшенных вещей поднимались обособленные скопления хлама. Эти конструкции, как и Совет, были собраны из чего попало. При ходьбе они лязгали и громыхали; были и другие звуки, непривычные для человеческого уха, и они вызывали тревогу. Каждая из импровизированных конструкций не походила на другие. Головами служили чайники и абажуры, руки — зловещего вида клещи — изготовлены из лабораторных инструментов и строительной арматуры. У них были доспехи — большие куски металлического листа, грубо сваренные или приклепанные. Механические существа двигались жутковато и напоминали обезьян. Их создатель имел представления об эстетике, но эти представления не имели ничего общего с человеческими. Будет такая конструкция лежать неподвижно, ее нипочем не заметишь — просто груда случайно оказавшихся вместе металлических вещей.

Айзек зачарованно глядел на этих механических шимпанзе. Они качались и подпрыгивали, брызгались водой и маслом, щелкали часовыми механизмами.

— У них аналитические машины, я загрузился в каждую, — сказала аватара, — сколько хватило объема памяти. Эти части моего «я» будут тебе подчиняться, они способны понимать важность ставящихся задач. Я им дал вирусный разум, они запрограммированы на узнавание мотыльков, и не только на узнавание — на уничтожение. У каждого автомата в туловище находится сосуд с едким веществом или флогистоном.

Айзек кивнул, размышляя о том, с какой легкостью Совет создал эти смертоносные машины.

— У тебя уже есть оптимальный план?

— Да как сказать… — пробормотал Айзек. — Будем ночью готовиться. Придумаем… то бишь высчитаем алгоритм действий, с применением твоего контингента. Завтра в шесть вечера мы здесь встретимся с Ягом, если этого несчастного тупицу еще не прикончили, и пойдем в гетто Речная шкура. Проводник у нас опытный — Лемюэль. Там мы и будем охотиться на мотыльков, — жестко, отрывисто проговорил Айзек. — Главное — разделить их. С одним, наверное, мы справимся. Но если двое или больше, то один сможет обойти нас и показать крылья. Так что мы начнем с разведки. Пока что-нибудь задумывать сложно. Возьмем усилитель-преобразователь, который ты на мне испытал. Может, с его помощью приманим мотылька. Поднимем над фоновым шумом чей-нибудь ментальный сигнал. Можно соединить наши шлемы с одним мотором? Запасные моторы у тебя найдутся?

Аватара кивнула.

— Тогда давай их мне. И объясни другие их функции. Я попрошу Танселла переделать шлемы, добавить зеркал… Дело в том, — задумчиво продолжал Айзек, — что наверняка мотыльков притягивает не одна лишь сила сигнала, иначе бы они набрасывались на пророков и коммуникаторов. Я думаю, им нравятся особенные запахи, потому-то и явился за мной тот уродец. Не потому, что над городом остался большой манящий след — мой старый след, — а потому, что мотылек опознал конкретный разум и захотел до него добраться. А может, и другие способны опознать. Ночью они наверняка меня чуяли. — Он задумчиво глядел на аватару. — Узнают след, оставшийся после того, как погиб их брат или сестра. Уж не знаю, хорошо ли это для нас закончится…

— Дер Гримнебулин, — перебил мертвец, — ты должен привести назад по меньшей мере одно мое «я». Чтобы оно перегрузило увиденное в Совет, то есть в меня. Таким образом я смогу очень многое узнать об Оранжерее. Для нас это будет полезно. Что бы ни случилось, одна конструкция должна возвратиться.

Несколько секунд стояла тишина. Совет ждал. Айзек думал, искал ответ и не находил. Он посмотрел в глаза аватары:

— Завтра я вернусь. Подготовь своих обезьянок.

Город тонул в необычайной ночной жаре. Лето достигло своей критической точки. В грязном небе танцевали мотыльки. Они головокружительно порхали над минаретами и уступами вокзала на Затерянной улице. Они сокращали, растягивали, изгибали крылья, придавая им самые различные формы, воспаряя в потоках теплого воздуха. Они выделывали курбеты, оставляя за собой зыбкие и тонкие следы эмоций.

Мотыльки ухаживали друг за другом, не скупясь на безмолвные уговоры и ласки.

Раны, уже полуисцеленные, были забыты. Сейчас из всех чувств на первое место вышло бурное, лихорадочное возбуждение.

Здесь, на этой некогда зеленой равнине у края Господского моря, лето началось на полтора месяца раньше, чем для живущих на другом берегу братьев и сестер мотыльков. Среднесуточная температура неуклонно повышалась — и вот она достигла высшей отметки за последние двадцать лет.

В чреслах мотыльков начались термотоксические реакции. Вместе с волнами ихора по телам разносились гормоны. Уникальные сочетания органических и химических веществ подтолкнули яичники и гонады к досрочному производству потомства. Мотыльки вдруг стали плодородными, поэтому выросла их агрессивность. Асписы, летучие мыши и птицы в ужасе метались в разные стороны, застигнутые врасплох, опаленные этими безумными желаниями.

Флирт мотыльков выглядел как призрачный и распутный воздушный балет. Они соприкасались усиками и конечностями. Они раскрывали части тел, которых не показывали раньше. Три менее пострадавших мотылька буксировали своего брата, жертву Ткача, в течениях дымного воздуха. Наконец самый изъязвленный перестал лизать свои многочисленные раны дрожащим языком и тоже начал прикасаться к родичам. Их эротический азарт был крайне заразителен.

Четырехстороннее ухаживание стало напряженным, в нем появилась состязательность. Поглаживания, прикосновения, возбуждение… Израненный вдруг взмыл по спиральной траектории в сторону луны, упиваясь похотью. Прячущаяся под хвостом железа раскрылась и исторгла облако эмпатического мускуса.

Друзья купались в этом потоке психозапаха, по-дельфиньи кувыркались в клубах страсти. Поиграв немного, они сами устремились вверх и окропили небеса. До сего дня их семенные каналы бездействовали, сейчас же в крошечных метабрызгах содержался эрогенный, овигенный сок. Обгоняя и отталкивая друг друга, они летели к самке.

С каждым новым извержением воздух все сильнее заряжался возбуждением. Мотыльки скалили зубы-обелиски и слали сексуальные призывы друг другу. Из-под хитина сочился афродизиак. Каждый летел за своими родичами в кильватерных струях запаха.

Вдруг блеяние одного из участников этой феромонной перестрелки зазвучало еще более страстно, ликующе. Мотылек поднимался все выше и выше, его товарищи остались внизу. Эманации этого существа особенно сильно пахли сексом. Последние выбросы, последние эротические призывы… Остальные мотыльки один за другим закрывали женские половые органы, смиряясь со своим поражением, со своей мужественностью.

Торжествующий мотылек — тот самый, что получил от Ткача страшные шрамы, которые все еще кровоточили, — летел выше и выше. От него пахло женскими соками, его способность рожать уже была несомненной. Он доказал, что лучше всех подходит на роль матери.

Он выиграл право дать потомство. Остальные три мотылька это поняли. Они стали его любовниками.

Ощущение близости нового матриарха привело их в экстаз. Они описывали петли, они взмывали, и падали, и возвращались — возбужденные, пылкие.

Будущая мать играла с ними, вела за собой над жарким темным городом. Когда их мольбы стали для нее такими же невыносимыми, как для них — собственная похоть, она зависла в воздухе и раскрылась, распахнула членистый экзоскелет, выпятила им навстречу вагину.

Она совокупилась со всеми. Когда двое вдруг превращались в одну страшно мечущуюся тварь, остальные нетерпеливо ждали своей очереди. Трое, ставшие самцами, ощущали, как оттягиваются и корчатся органические складки, раскрываются животы и впервые появляются пенисы. Они шарили лапами, канатами из мускульной ткани, костяными зубцами; точно так же вела себя и самка, тянула навстречу сложное переплетение конечностей, хватала чужие, влекла к себе.

И вдруг начиналось совокупление, под отвратительные влажные звуки. Каждый мотылек утолил острейшую похоть, все четверо получили неописуемое удовольствие.

Когда прошли часы спаривания, четверо полностью обессилевших мотыльков распахнули крылья и отдались воздушным струям. Воздух остывал, слабели восходящие потоки, и уже приходилось, чтобы не терять высоту, махать крыльями. Один за другим самцы отделялись от стаи и летели вниз, к городу, на поиски пищи, уже не только для себя, но и для общей жены. А она чуть задержалась в небе. Потом развернулась и медленно двинулась на юг. Она была совершенно измотана. Ее половые органы и железы спрятались под радужным покровом, чтобы сохранить все полученное от самцов.

Матриарх полетела к Речной шкуре, к колонии кактусов, чтобы построить там гнездо.

Мои когти шевелятся, пытаясь выбраться на волю. Им мешают нелепые грязные повязки, висящие складками, как старая кожа.

Я бреду, согнувшись в три погибели, вдоль железных дорог; поезда выкрикивают мне гневные предостережения и проносятся мимо. Сейчас я крадусь по железнодорожному мосту, вижу, как внизу извивается Вар. Я останавливаюсь и оглядываюсь. Далеко внизу река ритмично лижет мелкими волнами берег, выбрасывает на него мусор. Я гляжу на север и вижу над рекой и над скопищем домов Речной шкуры верхушку Оранжереи, этот яркий нарыв на городской коже освещен изнутри.

Я меняюсь. Во мне появилось что-то такое, чего не было прежде, а может быть, что-то ушло из меня. Принюхиваюсь: тот же воздух, что и вчера, но все же другой. В этом никаких сомнений. Что-то растет у меня под кожей. Я уже не уверен в том, что я — это я. Но кто же я тогда?

Я брел за этими людьми, как бессловесная тварь, как никчемное существо, без интеллекта, без собственного мнения. Если не знаю, кто я, то откуда могу знать, что надо говорить?

Я уже не «почтенный Ягарек», я перестал им быть много месяцев назад. И я не та свирепая тварь, что рыскала в подземельях Шанкелла и убивала людей и троу, крысоджиннов и чешуеротых, что истребила целый зверинец хищных животных, целый отряд воинов разных народов, о чьем существовании я раньше и не подозревал. Тот безжалостный боец исчез.

Я уже не тот усталый, что бродил по пышным лугам и холодным пустынным холмам. И я не тот потерянный, что странствовал по бетонным коридорам города воспоминаний и терялся там, пытаясь найти того, кем я не был никогда.

Да, никого из них уже не осталось во мне. Я меняюсь и не знаю, кем стану.

Мне страшно думать об Оранжерее. У нее, как и у Шанкелла, много имен. Оранжерея, Теплица, Парник, Купол, Стекляшка… Но это всего лишь рукотворный оазис наоборот — в своем гетто кактусы попытались создать клочок родной пустыни.

Может быть, я возвращаюсь домой?

Задать вопрос — значит получить на него ответ. Оранжерея — это не вельд и не пустыня. Это грустная иллюзия, всего-навсего мираж. Это не мой дом. Но если бы он был воротами к сердцу Цимека, путем к сухим лесам и плодородным болотам, к хранилищу затаившейся в песке жизни, к великой библиотеке кочевых гаруд; если бы Оранжерея была не просто тенью, если бы она была настоящей, а не ложной пустыней, — она все равно не была бы моим домом.

Потому что моего дома не существует.

Я буду брести и ночь и день. Я вернусь по мною же когда-то оставленным в тени железной дороги следам. Я исхожу вдоль и поперек весь этот чудовищный, топографически абсурдный город и найду улицу, что привела меня сюда, разыщу узкие кирпичные каналы, которым я обязан своей жизнью, своим «я». Разыщу бродяг, с кем делился пищей, разыщу, если они еще не умерли от заразных хворей, не убили друг друга в драках за провонявшие мочой башмаки. И они станут моим племенем — раздробленным, слабым, лишенным надежды, и все же — племенем. Сначала им не было никакого дела до меня, но после того, как я несколько дней проблуждал вместе с ними, а еще час-другой напоказ, преодолевая мучения, махал деревянными протезами, они начали проявлять ко мне вялый интерес. Я ничем не обязан этим унылым существам с отравленными алкоголем и наркотиками мозгами, но я снова их найду, ради себя, а не ради них.

Такое чувство, будто по этим улицам я иду в последний раз.

Может быть, я скоро умру?

Есть две возможности.

Я помогу Гримнебулину, и мы победим мотыльков, этих ужасных ночных тварей, вампиров, высасывающих души, и он в награду зарядит меня, как флогистоновую батарейку, и я полечу. Думая об этом, я лезу вверх. Все выше и выше поднимаюсь по ступенькам-перекладинам, карабкаюсь по городу, как по лестнице, чтобы сверху посмотреть на его дешевую мишуру, на кишение его теней. Чувствую жалкое рудиментарное движение — это пытаются махать дряблые культи. Мне уже не гнать книзу перьями воздушные волны, но я способен изогнуть свой разум как крыло и воспарить по каналам могучего чародейского тока, той связующей и разрывающей энергии, тому противоречивому свойству Вселенной, которое Гримнебулин называет кризисом.

И это будет поистине чудесно.

Либо ничего не выйдет, и я умру. Упаду и разобьюсь всмятку о металл, или высосанные сны послужат пищей для какого-нибудь новорожденного демона. Почувствую ли я это? Буду ли я жить, превратившись в молоко? Узнаю ли о том, что сделался кормом?

Из-за горизонта выползает солнце. Я устал.

Я понимаю, что надо остаться. Если хочу быть чем-то настоящим, чем-то большим, нежели бессловесная и бездумная тварь, то я должен остаться. Я должен участвовать. Планировать, готовиться. Кивать, выслушивая предложения, не скупиться на собственные. Я охотник… то есть был охотником. Умею подкрадываться к чудовищам, к ужасным зверям.

Но — я не могу сделать первый шаг. Я хотел попросить прощения, хотел сказать Гримнебулину, даже Блудей, что я с ними, что я из их ватаги. Или компании. Или команды. Что мы все — охотники на мотыльков.

Но эти слова прозвучали только в моем черепе.

Я буду искать и найду себя. И тогда пойму, способен ли сказать им это. Или скажу нечто совсем иное.

Я вооружусь. И приду с оружием к ним. Найду нож, найду кнут вроде того, что был у меня раньше. Даже если пойму, что я чужой, все равно не дам им умереть напрасно. Прожорливым тварям дорого обойдутся наши жизни.

Я слышу грустную музыку. Наступила редкая минута волшебной тишины — поезда и баржи прошли мимо, их рокот затих вдали, и наступает рассвет.

У реки, на каком-то чердаке, играет скрипка. Навязчивый мотив, дрожащий плач полутонов и контрапунктов над изломанным ритмом. Как это не похоже на здешние мелодии… Я узнаю этот звук, я его уже слышал. До того, как попал в Шанкелл. Слышал на судне, что везло меня через Скудное море. Видно, никуда не деться мне от южного прошлого.

Не только невидимый аккомпаниатор моих дум приветствует восход солнца — южнее звучат инструменты рыбачек Ближнего Перрика и Мандрагорова острова.

Немногочисленных нью-кробюзонских перрикийцев чаще можно встретить в Эховой трясине, но и здесь, в трех милях выше по течению от речной излучины, одна из них будит великую Дневную рыбалку своей чудной игрой.

Она музицирует для меня еще несколько минут, но затем утренний шум заглушает звуки скрипки, и я остаюсь один. Слышу взревывание рожков, свистки поездов.

Скрипка в долине еще не смолкла, но голос ее больше не слышен. Мои уши заполнились звуками Нью-Кробюзона. Я внемлю им, я рад им. Пусть они окружают меня. Я окунусь в жаркую городскую жизнь.

Пробреду под аркой, по мостовым, сквозь костяное редколесье Ребер, кирпичные норы Худой стороны и трущобы Собачьего болота, сквозь шумящую фабриками Большую петлю. Как Лемюэль в поисках помощников, я заново пройдусь по всем своим следам. И, надеюсь, где-нибудь среди острых башен, среди тесно стоящих построек я сойдусь с мигрантами, с беженцами, с пришельцами. С теми, кто ежедневно изменяет Нью-Кробюзон, этот чертог ублюдочной культуры, этот город-полукровку. Я услышу голос перрикийской скрипки, или погребальный плач Гнурр-Кетта, или четский каменный грохот. Или учую запах козьей каши, что едят в Неовадане, или увижу двери, разрисованные символами капитан-печатников Толстого моря… Как далеко они забрались от своих домов…

Везде меня будет окружать Нью-Кробюзон, просачивающийся сквозь мою кожу.

Товарищи в Грисском меандре дождутся моего возвращения, и мы освободим этот захваченный врагами город.

Часть шестая

Оранжерея

Глава 42

Улицы Речной шкуры постепенно забирали вверх, к Оранжерее. Здесь стояли высокие старые дома, с гнилыми деревянными каркасами, со стенами из пропитанного сыростью гипса. При каждом дожде они набухали, раздувались; с крутых крыш осыпалось шиферное крошево, гвозди давно превратились в ржавчину. Казалось, Речная шкура потихоньку потеет на неотвязной жаре.

Южная половина ее была неотличима от Мушиной стороны, к которой она примыкала. Здесь было все дешево, и здесь жило много народу, в большинстве своем не жестокого, даже добродушного. Население было смешанным, с преобладанием людей, которые ютились скученно возле тихого канала, рядом с маленькими колониями водяных, несколькими миниатюрными анклавами кактов-отщепенцев и даже ульем хепри, совсем крошечным, на две улицы — за пределами Кинкена и Ручейной стороны подобные традиционные общины встречались редко. В южной Речной шкуре ютились немногочисленные представители более экзотических рас. Там стоял магазинчик, принадлежавший семье хотчи, на авеню Бекмана; их шипы были всегда затуплены напильником, чтобы не раздражать соседей. Еще тут можно было встретить бездомного ллоргисса, чье бочкообразное туловище всегда наполнено спиртным; он, когда не пьянствовал, слонялся враскачку по улицам на трех нетвердых ногах.

В северной же Речной шкуре было совсем по-другому. Тише, мрачнее. Здесь находилась резервация кактусов. Как бы ни была велика Оранжерея, она не могла вместить всех городских кактов, даже тех, кто истово соблюдал традиции. Минимум две трети жили вне защитного купола. Ими были набиты трущобы Речной шкуры и отдельные кварталы в таких местах, как Сириак и Травяная отмена. Но центром «города в городе» была Речная шкура, и в этом районе кактусов было вровень с людьми. Это были пролетарии народа кактов, в Оранжерею они приходили за покупками и ради поклонения своим богам. Но жить им приходилось среди «язычников».

Не все мирились с таким положением вещей. Бывало, возмущенная молодежь клялась никогда не входить в предавшую ее Оранжерею, которую иронически называла по-старому «Яслями». Юные какты увлекались скарификацией и устраивали жестокие и бессмысленные, но увлекательные схватки уличных банд. Иногда терроризировали округу. Избивали и грабили соседей — людей и старших кактов.

А рядом, в Речной шкуре, кактусы жили скучно и спокойно. Работали, не прекословя и не проявляя энтузиазма, на своих нанимателей, людей и водяных. Не общались с рабочими, принадлежавшими к другим расам. Разве что отвечали на вопросы короткими ворчливыми фразами. О том, как их соплеменники ведут себя в стенах Оранжереи, никто не знал.

Оранжерея — это исполинский приплюснутый купол. Диаметр его в основании — больше четверти мили. Высота восемьдесят ярдов. Каркас сделан из чугуна. Это огромный мощный скелет, украшенный кое-где разнообразными завитушками. Он вырос над домами Речной шкуры, на вершине невысокого холма; Оранжерея видна издалека. Из оболочки торчат «руки», собранные из металлических ферм. Огромные, под стать Ребрам, они расположены двумя концентрическими кругами. Их предназначение — поддерживать купол, распределяя его вес по толстенным витым металлическим тросам.

Чем больше расстояние до Оранжереи, тем более она внушительна. С лесистого верха Плитнякового холма, что за двумя реками, железнодорожными путями, воздушными рельсами и четырьмя милями прихотливой городской застройки, фасеты купола кажутся осколками солнца. С ближних же улиц видны на нем трещины и многочисленные темные провалы, где выпали стекла. За три века своей истории купол ремонтировался лишь единожды.

Впрочем, судить о возрасте этого сооружения лучше всего стоя вблизи, у самого его основания. От металла длинными языками отслаивается краска, ржавчина покрыла каркас бесчисленными червоточинами. Примерно до пятнадцатифутовой высоты многие проемы забраны покоробленным крашеным железом. Чем выше расположено окно, тем меньше его площадь. На верхних ярусах стекла грязны и разномастны: зеленоватые, голубоватые, бежевые, какие удалось достать при починке. Листы армированные, каждый рассчитан на вес минимум двух взрослых кактов, и все же многие переплеты продавлены, пусты, а во многих других стекла — в паутине трещин.

Строители купола не слишком заботились о том, чтобы правильно вписать его в архитектурный ландшафт. Поэтому некоторые улицы уперлись в его металлическое основание. При расчистке места под фундамент сносилось три-четыре дома в ряду, а другие так и стояли, оказавшись под стеклянным колпаком.

Какты просто отрезали себе кусочек Нью-Кробюзона и заселили, а потом, за многие десятилетия, приспособили раньше принадлежавшие людям дома к своим нуждам, кое-что снесли, возведя на освободившихся местах новые, диковинные для человеческого глаза сооружения.

Строители купола предусмотрели только один вход, обращенный на юг, на площадь Ящура. Выход располагался четко напротив и смотрел на улицу Околомусорную, круто спускавшуюся к реке. По закону, принятому властями Оранжереи, пользоваться можно было только этими воротами. То есть кактусам, жившим вдалеке от них, не повезло. Например, достичь выхода можно было за две минуты, но длинный, извилистый путь домой занимал куда больше времени.

Каждый день в пять утра ворота отворялись настежь, в короткие крытые проходы, а в полночь запирались. Охраняла их немногочисленная стража, вооруженная громадными мясницкими ножами или мощными дискометами.

Подобно своим родичам, обладающим корнями, но не мозгами, нью-кробюзонские кактусы имели растительную кожу, толстую и щетинистую. Проколоть ее было несложно, но раны быстро заживали, хотя оставались уродливые рубцы. Многие кактусы были покрыты толстыми струпьями. Чтобы причинить серьезный вред такому существу, надо было нанести ему множество ран или задеть жизненно важные органы. Пули, стрелы и арбалетные болты были малоэффективны, потому-то солдаты-какты предпочитали дискометы.

Первую модель изобрел и сделал человек, и это оружие нашло применение в страшную эпоху правления мэра Коллодда. Его получили люди, охранники принадлежавшей мэру кактусовой фермы. Но после того как реформаторский билль о разумности наделил кактов чем-то вроде гражданства и привел к ликвидации фермы, прагматичные старейшины общины кактусов сообразили, что для удержания их собственного народа в подчинении ничего лучшего, чем дискомет, не придумано. С тех пор оружие многократно усовершенствовалось, теперь уже инженерами-кактами.

Дискомет — это огромный арбалет, для человека неудобный — слишком тяжелый и большой. Стреляет он не болтами, а чакри, плоскими металлическими дисками с заточенной, как бритва, а то и зубчатой кромкой, или металлическими звездами с закругленными лучами. Зубчатое отверстие в центре чакри предназначено для того, чтобы накладывать его на металлическую шестерню, выступающую из ложа дискомета. Когда срабатывает спусковой механизм, скрытая в ложе проволока мгновенно раскручивает шкив, чакри покидает его зубчатый край и летит быстрее, чем камень из пращи. И вращается, точно диск циркульной пилы.

Сопротивление воздуха сильно влияет на точность боя дискомета, с обычным луком или кремневым оружием ему не сравниться. Но зато он способен отсечь конечность или голову кактусу, да и человеку, преодолев расстояние в сотню футов, и полететь дальше.

Последние лучи солнца озаряли далекие вершины. Обращенная на запад сторона Оранжереи блистала рубиновыми гранями. По изъеденной ржавчиной лестнице, что дотягивалась до макушки купола, карабкался человек. Он задыхался; он судорожно хватался за металлические перекладины. Но упорно лез вверх, взбираясь по покатому боку купола, точно стремящаяся к зениту луна — по небосклону. Таких лестниц было три; размещенные на одинаковых расстояниях друг от друга, они начинались у земли и доставали до самой верхушки полусферы. Предназначались лестницы для ремонтников, каковых так и не дождались. Создавалось впечатление, будто стенка не ограничивается землей, будто она идет вглубь, изгибается, образуя полную сферу.

Свет, что горел внизу, что заставлял сиять все громадное сооружение, выделял из мрака и верхолаза. А тот все взбирался, приникая к металлу и стеклу, изо всех сил стараясь, чтобы его не заметили. Он выбрал северо-западную лестницу, чтобы не попасться на глаза пассажирам поездов Южной линии, пересекающих Салакусские поля.

По ту сторону купола поезда проходили впритирку с ним, из вагонного окна человек, ползущий по выпуклой поверхности, был бы виден как на ладони.

Через несколько минут верхолаз наконец достиг металлического козырька, окружавшего макушку Оранжереи. Замковый камень представлял из себя шар прозрачного стекла, примерно восьми футов в диаметре. Он занимал круглое отверстие в верхней части купола, половина внутри, половина снаружи, точно огромная пробка. Верхолаз замер и глянул на город сквозь паутину ферм и толстых растяжек. Его хлестало ветром, и он, одолеваемый страхом высоты, до боли в руках сжимал железо. Он смотрел в меркнущее небо, и приглушенный свет, что сочился сквозь стекло, что окружал его, делал звезды тусклыми.

Снова повернувшись к куполу, верхолаз принялся его разглядывать, изучать стеклянную панель за панелью.

Через несколько минут выпрямился и стал спускаться. Осторожно перебирал ногами, ощупью искал опоры. Потихоньку возвращался к земле.

Лестница закончилась в двенадцати футах от земли, и человек соскользнул по веревке — до верхней перекладины он добирался с помощью кошки. Утвердился на пыльной земле, огляделся.

— Лем, — услышал он чей-то шепот, — сюда.

Спутники Лемюэля Пиджина прятались в брошенном доме; между ним и куполом лежала полоска усеянного строительным боем пустыря. Едва заметный Айзек жестикулировал из пустого дверного проема. Лемюэль быстро прошел по тонкому слою мусора. Оставив позади кирпичи и обломки бетона, поросшие и скрепленные травой, повернулся спиной к раннему закату и скользнул в черное от былого пожара нутро дома.

В сумраке таились Айзек, Дерхан, Ягарек и трое авантюристов. За ними грудой лежал технический утиль: всевозможные трубки, провода, линзы, кронштейны для пробирок. Лемюэль знал: как только они тронутся в путь, этот хлам превратится в пять конструкций, послушных воле Айзека.

— Нашел? — поинтересовался Айзек.

— Меня не обманули, — тихо сказал Лемюэль. — Ближе к верхушке есть большая трещина, в северо-восточной четверти. С того места, куда я добрался, трудно определить ее размеры, но я думаю… шесть футов на четыре, не меньше. Я там хорошо осмотрелся, но других щелей, достаточно широких для человека, не приметил. А вы тут успели оглядеться?

— Ничего интересного, — кивнула Дерхан. — Много мелких трещин, есть даже места, где вообще нет стекла, а наверху это сплошь и рядом, но все мелочь, не пролезть. Похоже, твоя дырка самая подходящая.

Айзек и Лемюэль кивнули.

— Вот, значит, как проникают и выбираются, — тихо проговорил Айзек. — Похоже, лучший способ их выследить — пройти их путем. Чертовски неприятно это предлагать, но мне кажется, лезть туда необходимо. Как там внутри?

— Сверху мало что видно, — пожал плечами Лемюэль. — Стекла толстые, старые, жутко грязные. Их вроде чистят раз в три, а то и в четыре года. Смутно видны дома, улицы, больше ничего. Чтобы разобраться с планировкой, надо заглянуть в дырку.

— Нам всем туда нельзя, — сказала Дерхан. — Заметят. Придется Лемюэля просить, он самый подходящий человек для такой работы.

— Можно не просить, — проворчал Лемюэль. — Мне наверху не понравилось, и уж совсем не хочется висеть вверх тормашками в сотне футов над тридцатью тысячами обозленных кактов.

— Ну так что мы будем делать? — раздраженно осведомилась Дерхан. — Можно дождаться темноты, но тогда будут хозяйничать чертовы мотыльки. Ничего не остается — только лезть. Кто первый?

— Я, — сказал Ягарек.

Наступила тишина. Айзек и Дерхан молча смотрели на него.

— Отлично, — воскликнул Лемюэль и с ухмылочкой дважды хлопнул в ладоши. — Одной проблемой меньше. Давай, полезай, а там… гм… ну, в общем, осмотришься, прочирикай, что нам делать…

Айзек и Дерхан не слушали Лемюэля. Они по-прежнему смотрели на Ягарека.

— Лучше всего, если полезу я, — пояснил он. — На большой высоте я как дома. — Голос вдруг сел, будто на Ягарека вдруг нахлынули чувства. — Да, наверху мне хорошо, и я охотник. Я посмотрю и пойму, где могут прятаться мотыльки.

Тем же путем, что и Лемюэль, Ягарек поднимался по куполу Оранжереи.

Он освободил ноги от вонючих обмоток, и когти выпростались, подчинясь восхитительному рефлексу. До первой металлической перекладины он добрался по веревке Лемюэля, а там уже полез куда увереннее и быстрее, чем первый разведчик. Но часто останавливался. Он раскачивался под сильным ветром, крепко, уверенно сжимая птичьими лапами ступеньки. Он опасно кренился, он вглядывался в небесную дымку, он протягивал руки, он чувствовал, как его тело, точно парус, наполняется ветром.

Ягарек воображал, что летит.

С его узкого поясного ремня свисали стилет и украденный накануне кнут — неудобный, не чета тому великолепному бичу, которым Ягарек щелкал, ловил, язвил в жаркой пустыне. Но все же это оружие, которое помнит его рука. Здесь, на высоте, он ловок, он уверен в себе. В небе маячат воздушные суда, но они далеко. С них Ягарека не заметят.

С верха Оранжереи город был как подарок, протяни руку да возьми. Куда ни глянь, в небо тычут пальцы, кулаки, культи. Промышленные, административные, жилые постройки. Ребра, точно окаменелые щупальца. Штырь, точно вертел, проткнувший сердце города. Мрачно темнеющий сложный, механистичный водоворот парламента… Все, что замечал Ягарек, он откладывал в памяти. Может пригодиться. Посмотрел на восток, где торчал Штырь, где воздушный рельс дотягивался до башни Мушиная сторона.

Когда Ягарек добрался до огромного стеклянного шара на макушке купола, лишь секунда понадобилась, чтобы найти брешь в стекле. Подумать только, его глаза, глаза хищной птицы, оказывается, еще могут сослужить былую службу.

Внизу, футах в двух под плавно изгибающейся лестницей, было стекло, в пятнах сухого помета птиц и вирмов. Как он ни вглядывался, ничего разглядеть не сумел, кроме смутных контуров крыш и улиц.

И тогда Ягарек перебрался с лестницы на стену.

Двигался он очень осторожно, нащупывал когтями, стучал по стеклу, проверяя на прочность, старался побыстрее добраться до металлической рамы. При этом думал о том, как легко ему дается выбранный маршрут. Сколько недель он лазал ночами по крыше мастерской Айзека, по безлюдным домам-башням. И теперь он двигается легко и без страха. Кажется, даже половчее, чем птица.

Он торопливо скользил по грязным листам стекла, пока не одолел последний ярус окон, отделявший его от бреши. Склонившись над нею, Ягарек почувствовал тепло, оно шло снизу, из освещенных глубин. Снаружи — жаркая ночь, но внизу температура воздуха была куда выше. Затем зацепил кошку за металлический оконный переплет и подергал на пробу. Трижды обвил талию веревкой. Взялся за нее под крючком, улегся поперек металлической фермы и свесил голову.

Такое ощущение, будто в лицо выплеснули ковш крепкого чая. В Оранжерее царила жара, почти удушающая, дыма и пара было с избытком. И сиял резкий белый свет.

Ягарек проморгался, прикрыл глаза ладонью, точно козырьком, и посмотрел на город кактусов.

В центре, под массивной стеклянной шишкой, венчающей купол, дома были снесены, а на их месте воздвигнут храм — крутобокий зиккурат из красного камня. Он поднимался на треть максимальной высоты Оранжереи. Каждая его ступень была густо покрыта растениями пустыни и вельда, на восковидной зеленой коже — ярчайшие алые и оранжевые цветки. Пирамиду обегала узкая, не шире двадцати футов, полоса земли, за которой сохранились улицы Речной шкуры — дикая мозаика тупиков и обрывков улиц; тут — уголок парка, там — половина церкви; даже остался огрызок канала со стоялой водой — он упирался в стену купола. Угодившие под колпак проспекты, улицы и переулки пересекали город кактусов под нелепыми углами. Внешне все осталось прежним, но содержимое изменилось.

Какты хорошо поработали над этой частичкой Нью-Кробюзона. Там, где раньше лежала площадь, появился огород. Границами ему служили дома, от дверей тянулись ниточки — тропинки между грядками с кабачками и редиской.

Четыре поколения назад в домах пришлось частично убрать перекрытия, потому что их новые жильцы были гораздо выше людей. Появились надстройки и пристройки, и теперь дома казались уродливыми миниатюрными подобиями ступенчатой пирамиды, занимавшей центр Оранжереи. Какты остро нуждались в жилье, и на каждом свободном клочке земли появились новые сооружения, образовались пестрые кварталы, где причудливо смешивалась человеческая архитектура и подобные склепам монолиты — излюбленные жилища пришельцев из пустыни. Иные здания были в несколько этажей, между верхними этажами над улицами протянулись многочисленные висячие мосты из досок и веревок. Во многих дворах и на крышах многих зданий какты сложили оградки для мини-оазисов с клочками жесткой травы, с малочисленными примитивными кактусами и крошечными барханами.

Впритирку над зданиями летали стайки случайно попавших под купол и не нашедших выхода птиц, они оглашали замкнутое пространство голодными криками. Ягарек узнал голоса пернатых Цимека, и в крови его забурлил адреналин, накатила ностальгия. Барханные орлы, вспомнил он. И вскоре увидел их, сидевших нахохлясь на двух-трех крышах. А вздымающиеся вокруг ярусы купола отгораживали их от Нью-Кробюзона грязным стеклянным небосводом, и заключенные под этот колпак дома тонули в отраженном свете, бестолково смешанном с мглой.

Под Ягареком вся диорама кишела кактусами. Как он ни всматривался, не мог заметить представителя другой разумной расы.

Простенькие мосты вовсю раскачивались, по ним туда-сюда проходили кактусы. В песчаных садах Ягарек замечал кактов с лопатами и граблями. В этом замкнутом мирке не было сильных ветров, способных творить пустынный ландшафт, вот и приходилось его делать вручную.

Улицы и тропинки были забиты жителями. На рынках тоже было полно народу, какты покупали и продавали, о чем-то спорили — до Ягарека доносился лишь слабый ровный гул голосов. Поодиночке или по двое катили ручные тележки. Не видать ни конструкций, ни экипажей, ни животных, кроме птиц и нескольких скальных кроликов на карнизах зданий.

Снаружи, в городе, какты женского пола носили широкие бесформенные платья, вроде простыней, здесь же, в Оранжерее, обходились белыми, бежевыми и серовато-коричневыми набедренными повязками, в точности как мужчины. Груди у них были побольше, чем у мужчин, с темно-зелеными сосками. Время от времени Ягареку попадалась на глаза женщина, прижимающая к груди ребенка, а тому нипочем ранки от материнских шипов.

У перекрестков играли ватажки шумных детей, взрослые почти не обращали на них внимания.

На каждом ярусе пирамидального храма были старики: читали, курили, беседовали, ухаживали за растениями. Некоторые на плечах носили красные или синие шарфы, резко контрастировавшие с бледной зеленью кожи.

По телу Ягарека пошел зуд от пота. Клубы дыма — внизу жгли древесину — застили вид. Дым поднимался из сотни труб самой разной высоты. Тянулся кверху, расплывался, как будто под куполом разрослись грибы. Некоторые ленивые жгутики дыма добрались до отверстий в стеклянном небе. Все же прозрачный свод не давал прохода ветру, зато впускал и накапливал солнечное тепло, так что дымы не уносились сквозняками. Ягарек заметил, что изнутри стекла покрыты изрядным слоем жирной копоти.

До заката еще оставалось больше часа. Ягарек посмотрел влево — стеклянный шар на верху купола казался раскаленным добела. Он без остатка впитывал солнечные лучи, концентрировал энергию и сливал ее вниз, в каждый закуток Оранжереи, заполняя ее резким светом и жаром. Ягарек понял, что к металлическим креплениям шара подведен ток — толстые кабели змеились вниз, их концы прятались в скоплении домов.

Песчаный садик наверху ступенчатой пирамиды был покрыт сложными механизмами. Как раз под сферой чистого стекла находилась огромная машина с линзами, с толстыми щупальцами труб, подведенными к стоящим вокруг бакам. Какт с пестрым шарфом надраивал ее медные детали.

Ягарек вспомнил, как по Шанкеллу ходили слухи о гелиохимической машине, развивающей громадную чародейскую мощь. Но как ни всматривался гаруда в блистающую штуковину, ее предназначение оставалось загадкой.

Рассматривая городок, Ягарек обратил внимание на множество вооруженных милиционеров. Он прищурился. Словно бог, смотрел гаруда сверху, и в резком свете стеклянного шара мирок кактусов был словно на ладони. Видны почти все садики на крышах, и почти в каждом втором — группа из трех-четырех кактусов. Кто сидит, кто стоит; выражение лиц с такого расстояния не определить, но массивные дискометы ни с чем не спутаешь. С поясов свисают мачете, их лезвия блистают в красноватом свете. Другие патрульные бродят меж прилавками рынка, сидят на нижней ступени храма, прохаживаются по улицам с дискометом на изготовку. От Ягарека не укрылось, как смотрят прохожие на вооруженную стражу, как приветствуют ее робкими жестами, как бросают то и дело взгляд наверх.

Видно, не все нормально в этом оранжерейном мирке. Народ кактусов почему-то нервничает. Ягарек знал по собственному опыту, что они могут быть агрессивны и подозрительны, — но в Шанкелле на его памяти никогда не веяло от них такой угрозой, как здесь. Может, дело в том, что эти какты вообще не такие, как их южные родственники? Как бы то ни было, у него мурашки бежали по коже.

Ягарек стал изучать по участкам ландшафт. До того сосредоточился, что даже вошел в охотничий транс. Взгляд неторопливо описал широкое кольцо, потом двинулся по спирали, постепенно приближаясь к центру. Все увиденное Ягарек старался понять и запомнить. Взгляд дошел до пирамиды в центре. И — все сначала. Но еще медленнее, еще внимательнее.

От такого тщательного осмотра не укроется ни один уголок, ни одна щель Оранжереи. Взгляд Ягарека задержался на изъянах дома, сложенного из красного камня, но миг спустя двинулся дальше.

День близился к своему завершению, а нервозность народа кактусов заметно росла.

Ягарек закончил чертить глазами спираль. Пока ничего необычного не замечено. Надо спускаться, а для этого придется искать опоры на внутренней стороне купола. Что не так уж и просто. Фермы сходятся к шару, здесь за них держаться легко, но ниже они — почти вровень со стеклом. Пожалуй, сам он спустится. Лемюэлю и Дерхан это тоже удастся, хоть и не без труда. И трем авантюристам. Но невозможно представить, как Айзек по этим узеньким металлическим полосам преодолевает сотни ярдов расстояния до земли.

Снаружи солнце висело уже низко. Времени осталось мало.

Ягарек вдруг почувствовал, как его похлопали по спине. Оторвал взгляд от перевернутой чаши, повернул голову. И воздух, идущий снизу, показался вдруг ледяным.

Рядом с ним на стекле съежился Седрах. На нем был зеркальный шлем, и он протягивал такую же штуковину Ягареку. Впрочем, у Седраха шлем был все-таки другой. Ягареку он дал кусок бросового металла, а себе взял красивое изделие: провода и клапана, бронза и медь. На макушке — гнездо с отверстиями под винты. Только обколотые зеркала напоминали о свалке.

— Ты забыл про нас, — тихо сказал Седрах, качнув шлемом. — За двадцать минут ни слова от тебя, ни знака. Вот я и решил проверить, все ли в порядке.

Ягарек сказал, что думает насчет Айзека.

— Ты должен вернуться назад. Ты должен как можно быстрее проникнуть в город кактусов по канализации. Лемюэль будет проводником. Пришли мне механическую обезьяну, если дойдет до битвы, она поможет. Посмотри внутрь.

Седрах осторожно склонился над брешью, заглянул. Ягарек показал на дальний край кишащего народом поселения, там у гнилого канала стоял ветхий дом-призрак. Вода, пешеходная дорожка по берегу и клочок подступающей к воде земли, на котором стоял полуразрушенный дом, были окружены оградой из щебня, ежевики и проржавевшей колючей проволоки. Бросовый этот лоскут территории примыкал к стене купола, она круто взмывала над ним плоским облаком.

— Ты должен найти туда дорогу.

Седрах зашептал что-то насчет непосильности задачи, но Ягарек перебил:

— Будет трудно. Но ты не сможешь спуститься по фермам, а если ты не сможешь, то Айзек и подавно. А он понадобится нам внизу. Ты должен привести его, и как можно быстрее. Я спущусь и найду тебя, когда обнаружу мотыльков. Жди меня.

С этими словами Ягарек надел и пристегнул шлем, убедился, что зеркала дают неплохой обзор.

В одном из больших осколков он поймал взгляд Седраха.

— Ты должен возвращаться. Действуй быстро. Будь спокоен. Я приду к тебе. Я найду тебя до конца ночи. Мотыльки могут вылетать только через эту щель, я буду здесь, буду их ждать.

Судя по выражению лица Седраха, он признал правоту Ягарека. Нельзя надеяться, что Айзек благополучно спустится по этим высоченным чугунным лесам.

Седрах коротко кивнул Ягареку, его отражение в зеркалах гаруды сделало прощальный жест. Затем авантюрист повернулся и двинулся вниз по лестнице и вскоре исчез из виду.

Ягарек повернулся и взглянул на еще не утонувший за горизонтом край солнца. Глубоко вздохнул и быстро посмотрел вправо-влево, привыкая к иззубренным осколкам зеркал. Он полностью успокоился. Дышал в медленном ритме яджху-саак. «Охотничьи грезы» — так назывался боевой транс цимекских гаруд. Ягарек владел собой.

Через несколько минут тихо залязгал металл, проскрежетала проволока по стеклу, прошипели тонкие поршни, и одна за другой появились три механические обезьяны, приблизились к Ягареку с разных сторон. И застыли в ожидании вокруг него, розово поблескивая стеклянными линзами в закатных лучах.

Ягарек повернул голову, посмотрел на их отражения в зеркалах. Потом, аккуратно взявшись за веревку, полез через отверстие в куполе. Напоследок жестом велел конструкциям двигаться за ним. Нахлынул жар, сомкнулся над головой. Ягарек спускался в поселок под стеклянным колпаком, к домам, утопающим в красном сиянии прошедшего через стеклянную полусферу заката, к логову мотыльков.

Глава 43

Снаружи неуклонно смеркалось. С наступлением ночи погасли и яркие лучи, что били из стеклянного шара на макушке купола. В Оранжерее резко потемнело и посвежело, но жара не спала до конца. По-прежнему здесь было теплее, чем в городе. Свет фонарей и окон отражался от стеклянных фасет. Путешественникам, глядящим на город с Плитнякового холма, жителям трущоб, бросающим случайные взгляды вниз с крыш домов-башен Корабельной пустоши, милиционерам, посматривающим с воздушного рельса, машинистам идущих на юг по Южной линии поездов Оранжерея кажется светящимся изнутри тугим волдырем на черной коже Нью-Кробюзона. С заходом солнца Оранжерея засияла.

Ягарек, держащийся за металл изнанки купола, незаметный, как наислабейший нервный тик, медленно согнул руки. Он преодолел две трети расстояния от верхушки купола до земли и застыл, прицепившись к ферме. С этой высоты он без труда мог разглядеть любой элемент великой архитектурной путаницы. Разум был погружен в яджху-саак. Дышал Ягарек медленно, мерно. Охотничий поиск продолжался, взгляд без устали перескакивал с одной точки на другую, нигде не задерживаясь больше чем на секунду. В памяти рисовалась мозаичная картина. Временами он выходил из транса и пробегал глазами по крышам, старался уловить любое необычное движение. То и дело посматривал на заполненную мусором и водой канаву, к которой должен был выйти Седрах с остальными.

Но пока никаких пришельцев не видать.

С наступлением ночи необычайно быстро опустели улицы. Какты толпами расходились по домам. Только что внизу кипела жизнь — и вот за полчаса с небольшим Оранжерея обернулась городом-призраком. На улицах остались только вооруженные патрули. И вели они себя несмело. Потемнели окна, закрытые ставнями и шторами. Не горели нигде газовые фонари. Но зато Ягарек заметил расхаживающих взад-вперед по улицам фонарщиков, они касались горящими шестами пропитанных нефтью факелов, установленных в десяти футах над мостовой. Каждого такого зажигателя сопровождали стражники, они боязливо, нервозно пробирались по темным улицам.

На верхней площадке храма, вокруг центрального механизма, суетилось несколько пожилых кактусов. Они перекидывали рычаги, крутили штурвалы. Венчавшие устройство огромные линзы опускались и поднимались на внушительных петлях. Ягарек всмотрелся, но не смог понять, чем занимаются эти кактусы и для чего предназначена машина.

Он недоуменно глядел, как они разворачивают штуковину то вокруг вертикальной, то вокруг горизонтальной оси, сверяясь с приборами, что-то регулируя. Над головой Ягарека прилипли к металлу две обезьяны, третья была под ним, в нескольких футах, держалась за ферму, параллельную той, за которую цеплялся он. Эти «я» Совета конструкций не шевелились, ждали, когда он двинется дальше.

Ягарек закрепился понадежней. Он будет ждать.

Через два часа после захода солнца почернели стекла купола. Исчезли звезды.

Улицы Оранжереи были освещены зловещими, с оттенком сепии, огнями. На мглистых улицах стражники превратились в тени. И никаких звуков, кроме треска факелов, поскрипывания зданий и шепота фонарщиков и их охранников. Иногда в проемах между остывающими кирпичами мерцала, как блуждающий огонь, случайная крапинка света.

И по-прежнему не видно ни Лемюэля, ни Айзека, ни остальных. Ягарека это огорчало лишь самую чуточку, его разум был сосредоточен и расслаблен, не выходил из охотничьего транса. Ягарек ждал. И наконец, между десятью и одиннадцатью часами, услышал необычный звук. Его внимание, расширенное, рассредоточенное по всему куполу, мгновенно сфокусировалось в узкий луч. Он перестал дышать. И вот — снова тишайший трепет, как будто ткань хлопает на ветру.

Свернув шею в штопор, он вглядывался на звук, в сплетение улиц, в страшную мглу. На макушке пирамиды в центре Оранжереи кактусы никак не отреагировали на трепет. Тотчас из глубины сознания полезли неприятнейшие фантазии. Все сбежали, никого не осталось под куполом, кроме Ягарека и конструкций-обезьян. А эта россыпь движущихся точек в ущельях улиц — не более чем огни-призраки…

Больше он не слышал хлопков, но перед глазами проплыло черное пятно — во мраке взлетел кто-то огромный. Страх родился на подсознательном уровне, гораздо глубже той спокойной плоскости, где обитали мысли. Ягарек напрягся, сдавил пальцами металл, до боли вжался в опору купола, рывком повернул голову к ферме, за которую он держался. И всмотрелся в зеркала.

Тварь поднималась вверх. Она находилась совсем рядом, на одном уровне с Ягареком. Она вынырнула из какого-то дома и преодолела крошечное расстояние до купола, а дальше полезла, хватаясь руками, щупальцами, языком, навстречу свежему воздуху и мглистому простору.

Даже яджху-саак не помог. Сердце Ягарека забилось как бешеное. Он следил в зеркала за продвижением мотылька. Как завороженный наблюдал за адовой тварью — темнокрылой, обросшей грозными конечностями, истекающей слюной. Крылья были сложены, лишь изредка мотылек плавно раздвигал их, словно сушил теплым воздухом.

Страшной черной улиткой он полз навстречу нью-кробюзонской ночной мгле.

Ягарек не сумел обнаружить гнездо, и это было очень плохо. Взгляд его метался между коварной тварью и лоскутом рельефной мглы, откуда эта тварь выпорхнула.

Он всматривался в прикрепленные к шлему зеркала и наконец увидел то, что так сильно хотел увидеть.

Ягарек прикипел взглядом к нагромождению старых построек на юго-западном краю Оранжереи. Квартал этот некогда был престижным. Сейчас же дома, кое-как подправленные-подлатанные за годы хозяйничанья кактусов, почти ничем не отличались от соседних. Разве что были чуть выше да крыши срезаны изгибом купола. Вместо того чтобы снести подчистую, кактусы выборочно обкорнали постройки, частично демонтировали верхние этажи, где должны были пройти фермы и стекла купола, а прочее оставили как было. Чем дальше от центра находится дом, тем ниже нависает над ним купол, тем больше удалено верхних квартир.

Здание, на которое смотрел Ягарек, было клинообразным и стояло в том месте, где улица разветвлялась, образуя вилку. Чердак сохранился целиком, снята была только крыша. Ниже — наискось обрезанные кирпичные этажи, они почти примыкают к стене на самом краю города кактусов.

Из проема на самом верхнем этаже этого старого здания появилась голова мотылька. Ошибиться было невозможно.

Снова у Ягарека сильнее забилось сердце, и вернуть прежний ритм было совсем не просто. Все же он управлял своими эмоциями, пропуская их через фильтр охотничьего транса. Ягарек отвлеченно осознавал, что чувствует страх, а сейчас к нему добавилось и возбуждение.

Он обнаружил, где гнездятся мотыльки.

Дело сделано, Ягарек нашел то, что искал. И лучше всего теперь бы спуститься, спрятаться от мотыльков на земле, под каким-нибудь навесом. Но спешить опасно, можно привлечь внимание чудовищ. Придется ждать, потея, не шевелясь и храня молчание, пока они не уберутся подальше во мрак.

Второй мотылек без малейшего звука взмыл в воздух. Секунду он планировал на раскинутых крыльях, затем прилип к металлическим костям Оранжереи. И, тошнотворно изгибаясь, полез наверх, к своему товарищу.

Ягарек не двигался, ждал.

Через несколько минут появился третий мотылек. Его родственники уже достигли вершины купола, проделав долгое скрытное восхождение. Третий же был слишком нетерпелив. Он постоял в том же окне, из которого появились остальные, подержался за раму, балансируя бесформенным туловищем. Потом явственно хлопнули крылья. Зверь устремился прямо вверх, в небо.

Раздались новые звуки. Ягарек не взялся бы утверждать, что это два крадущихся мотылька неодобрительно или предостерегающе шипят на летящего, но такое объяснение казалось ему наиболее вероятным.

В тишине Оранжереи стрекот шестеренок на вершине храма услышать было легко. Ягарек был неподвижен, точно статуя.

С верхушки пирамиды ударил свет, ослепительный белый луч, такой резкий и четкий, что казалось, будто он сделан из твердого вещества. Свет бил из линз необычной машины. Ягарек смотрел в зеркала. В слабых отсветах металлических деталей машины он видел возле нее старых кактов, каждый что-то торопливо регулировал. Один сжимал две громадные рукоятки, торчащие из верха светового мотора. Он наклонял и разворачивал машину, управляя лучом.

Слепящий свет наугад выхватывал стекла купола. Затем оператор направил его в другую сторону. Луч беспорядочно побегал и вдруг уперся в нетерпеливого мотылька. Как раз в тот момент, когда тот достиг разбитых стекол.

Чудовищная тварь повернула на свет глаза-рожки и зашипела.

Кактусы на зиккурате закричали. Их язык Ягареку был наполовину знаком — не язык, а дрянная смесь. Большинство слов он слышал в Шанкелле. Хватало и нью-кробюзонских слов, и совсем непривычных для уха. Ягарек гладиаторствовал в городе посреди пустыни, и его букмекерами были в основном кактусы; тогда-то он и усвоил мало-мальски их язык. И вот сейчас он слышит давным-давно устаревшие выражения, искаженные, с примесью чужих языков.

Тем не менее ему удавалось понять почти все.

«Вот они!» — разобрал Ягарек. А еще что-то насчет света.

Мотылек камнем полетел вниз, спеша укрыться в темноте, и Ягарек очень явственно услышал: «Он летит сюда!»

Тварь с легкостью ушла от громадного луча. Тот неистово кружился — какт изо всех сил старался опять найти цель, в отчаянии шарил лучом по домам, по куполу.

Остальные два мотылька оставались невидимы, они распластались на стеклах.

«…Готовность… небо…» — разбирал Ягарек. А потом услышал слово, похожее на шанкеллское, которое означало одновременно солнце и копье. «Слишком далеко! — кричали другие. — Слишком далеко».

Кактус, стоявший сразу за циклопическим прожектором, рявкнул приказ, и его подчиненные заработали слаженнее. Он потребовал каких-то «границ» — Ягарек не догадался, что это значит.

Неистово пометавшись по куполу, свет опять нашел свою цель. На миг чудовище отбросило на стену купола призрачную тень.

«Готовы?» — выкрикнул начальник, и ответом ему были утвердительные возгласы.

Он не прекращал водить лучом, стремясь найти им верткого мотылька. Круглое пятно света описывало над крышами зданий дуги, круги и спирали, спорадически выхватывая ловких воздушных акробатов под куполом гигантского цирка.

И вот опять он поймал на миг в высоте раскинувшего крылья мотылька, поймал целиком, и казалось, само время замерло при виде этой невыразимо грозной красоты.

Наводчик прожектора тотчас потянул какой-то рычаг. И линзы плюнули ярчайше-белым. У Ягарека от изумления выпучились глаза. Комок концентрированного света и тепла рассеялся, не долетев до стекла нескольких футов.

Казалось, эта вспышка выжгла в куполе все звуки.

Ягарек проморгался, согнав с сетчатки образ энергетического снаряда.

Внизу снова загомонили какты.

«Попали?» — спросил кто-то. Отклики были противоречивы.

Как и Ягарек, старики высматривали наверху порхающего мотылька. Шарили взглядами и по земле, водили мощным лучом по домам. Ягарек видел на улицах вооруженных патрульных, они застыли, наблюдая за метанием луча. Когда по ним скользило световое пятно, они стояли так же неподвижно.

«Их нет!» — крикнул один из патрульных старейшинам, и в других секторах повторили его доклад, пронзив криками клаустрофобическую ночь.

По толстым шторам, по деревянным ставням окон Оранжереи прочертились ниточки света. В комнатах зажглись факелы и газовые фонари. Но разбуженные какты не смели выглянуть наружу — они догадывались, что могут там увидеть. Никто не выбежал на помощь стражникам.

И тут раздался дружный вздох, похожий на шелест ветра. Старейшины на верхней площадке храма поняли, что не попали в мотылька. Тот зигзагом стремительно ушел из-под выстрела и полетел над крышами. Едва не касаясь их, подкрался к башне, медленно взмыл и вдруг оказался у всех на виду — в царственной позе: крылья распахнуты, по ним темным огнем пробегают гипнотические узоры.

Один из старейшин завизжал. Судорожным рывком главный попытался развернуть «солнечное копье» и выстрелить в мотылька, разнести его в пылающие клочья. Но старые какты не могли не видеть распростертые перед ними крылья, и крики смолкли, планы рухнули, ни одной мысли вмиг не осталось в головах.

Ягарек наблюдал за происходящим через зеркала. Смотреть не хотелось, но он заставлял себя.

Два мотылька, прижимавшиеся наверху к стеклам, камнем полетели вниз, но не разбились о землю, а погасили скорость планированием по головокружительной кривой. И снова вверх, точно вырвавшиеся из бездны дьяволы, — взмыли вдоль крутых боков красной пирамиды и зависли над толпой оцепеневших кактов.

Один выпростал щупальце и обвил им толстую ногу кактуса. Жадные когти беспрепятственно вошли в плоть жертвы. Два других мотылька тоже выбрали себе по очарованному старцу.

Внизу, на земле, суматошно мельтешили огни. Кругами бегали вооруженные патрули, стражники перекрикивались, целились наугад вверх и с проклятиями опускали оружие. Они почти ничего не увидели. Знали только, что какие-то едва различимые крылатые твари покружились, точно несомые ветром листья, над верхней площадкой храма и старейшины прекратили стрелять из «солнечного копья».

Группа смельчаков, бывалых воинов, помчалась ко входу в храм, взлетела по широким лестницам к своим вожакам. Но стражники опоздали. Они уже ничем не могли помочь. Мотыльки удалялись, плавно набирая высоту; крылья распахнуты, даже в полете продолжают гипнотизировать жертв. Впрочем, летели твари тяжеловато — каждой приходилось нести добычу. Три спеленутых чужими конечностями старца таращились на бегающие по крыльям мотыльков ночные краски.

За несколько секунд до того, как отряд воинов прорвался через люк на крышу, мотыльки исчезли. Будто подчиняясь четкому телепатическому приказу, один за другим они устремились вертикально вверх, к щели в куполе. Выскользнули с головокружительной ловкостью, ни на миг не задержались, ныряя в отверстие, узковатое для их крыльев. И унесли свою коматозную добычу, утащили бесчувственные тела в ночной город.

Старики, что остались возле поникшего «солнечного копья», пришли в себя и загомонили изумленно и растерянно. Затем раздались и возгласы ужаса — старцы увидели, что их число убыло. Они завыли от ярости и развернули «солнечное копье» кверху, бессильно нацелились в пустоту. Появились молодые воины с дискометами и мачете на изготовку, но, увидев перед собой картину тщетности и поражения, опустили оружие.

Лишь теперь, когда неудачливые охотники на мотыльков давали выход гневу, оглашая замкнутое куполом пространство самыми страшными проклятиями и клятвами, а на улицах царила суматоха, Ягарек вышел из боевого транса и стал спускаться по фермам. Конструкции-обезьяны заметили это и двинулись следом за ним.

Он не только спускался, но и смещался вбок, рассчитывая оказаться на земле за домами, на крошечном пустыре, что примыкал к зловонному обрубку канала. Ягарек отцепился от железа, пролетел последние футы и бесшумно приземлился, сделав кувырок на битых кирпичах. Припал к земле, прислушался.

Трижды лязгнул металл — это спрыгнули металлические обезьяны. Они тоже застыли — в ожидании его приказов или вопросов.

Ягарек всматривался в грязную воду. Очевидно, канал был отводком, отрезанным от главной системы. За многие годы стены и дно покрылись органическим илом и слизью. Футах в тридцати от купола канал упирался в кирпичную стенку. При строительстве купола канал вдобавок перерезали плотиной бетона и железа, но все же хватало щелей в гнилой кладке, чтобы в яму натекала вода снаружи. И в ней скапливались мусор и падаль, и эта гуща гнила уже одни боги знают сколько лет. Ягарек чуял сильное зловоние.

Он прополз чуть вперед, к стене дома, что по мере приближения к куполу сходила на нет. Затаившись среди обломков кладки, убедился, что на улицах Оранжереи не прекращается суматоха. По городку кактусов разносились дурацкие призывы к действию.

Он уже было решил набраться терпения, чтобы дождаться Седраха и остальных, но тут обратил внимание на окружавшие его груды битого кирпича. Над ними вдруг выросли силуэты Айзека и Седраха, Пенжефинчесс и Дерхан, Лемюэля и Танселла. А миг спустя ожили две груды мусора, оказавшись конструкциями, — Совет отправил их на помощь другим своим «я».

Сначала все помалкивали, потом Айзек, шаркая по щебню и пеплу, приблизился к Ягареку. Грязь, покрывшая одежду и сумку, теперь сама покрылась строительной пылью. Шлем, такой же как у Седраха — сложный, механистический на вид, — был в свежих вмятинах и на голове сидел набекрень.

— Рад тебя видеть, старина, — сбивчиво проговорил Айзек. — Здорово, что ты цел и невредим. — Он схватил Ягарека за руку, и гаруда, расчувствовавшись, не пытался высвободиться.

Ягарек очнулся от мгновенно нахлынувших грез, огляделся, ясно увидел Айзека и остальных. Запоздало пришло облегчение. Его товарищи были в грязи, синяках и ссадинах, но никто из них, похоже, серьезно не пострадал.

— Ты все видел? — спросила Дерхан. — Мы толькотолько подошли — целую вечность пришлось красться по чертовой клоаке. И кое-что услышали. — Вспоминая, она покачивала головой. — Пролезли наверх через люк, очутились неподалеку отсюда, на улице. А кругом — хаос, сущий хаос. К храму бегут патрули, и тут мы видим… что-то вроде световой пушки. А уже сюда добраться было несложно, никто нами не заинтересовался… — И она тихо закончила: — Но из-за чего сыр-бор, мы так и не поняли.

Набрав полную грудь воздуха, Ягарек доложил:

— Здесь были мотыльки. Я нашел их гнездо. И могу вас туда провести.

Товарищи, услышав эту новость, оживились.

— А разве эти чертовы кактусы не знают, где поселились мотыльки? — спросил Айзек.

Ягарек отрицательно покачал головой и поймал себя на этом человеческом жесте.

— Я слышал, как перекрикивались кактусы. Они не подозревают, что мотыльки ночуют в их домах. Они думают, мотыльки в темноте проникают под купол, чтобы охотиться. Кактусы не знают…

Ягарек умолк, вспомнив паническую сцену на вершине солнечного храма. Вспомнив старейшин без шлемов, смелых и глупых солдат, устремившихся к ним на выручку. Стражникам повезло, что опоздали, не то бы и им не миновать бессмысленной гибели.

— Они не знают, как одолеть мотыльков, — тихо проговорил он.

И тут у него на глазах русалка прошлась с изнанки по рубашке Пенжефинчесс, увлажнила кожу, сняла с нее пыль. Одежда тоже осталась несообразно чистой.

— Мы должны добраться до гнезда, — сказал Ягарек. — Я вас проведу.

Авантюристы кивнули и машинально приступили к проверке оружия и снаряжения. Айзек и Дерхан явно нервничали, но не сказали ни слова. Лемюэль с саркастической ухмылочкой на лице отвернулся, стал чистить ногти ножом.

— Вы должны кое-что узнать. — Ягарек обращался ко всем, и в голосе его звучала властность — он требовал внимания.

Танселл и Седрах прекратили перебирать содержимое заплечных сумок. Пенжефинчесс, проверявшая лук, опустила его. Айзек, на чьем лице страх уступил наконец мрачной решимости, посмотрел на Ягарека.

— Три мотылька улетели через дырку в крыше, забрав с собой полоумных кактов. Но хищников было четыре, если можно верить словам Вермишенка. Возможно, он ошибался или лгал. Возможно, четвертый мотылек мертв. Но возможно и то, — добавил Айзек, — что он остался. И подстерегает нас.

Глава 44

Патрульные какты собрались в толпу у стены Оранжереи. Они спорили с оставшимися старцами.

Седрах тайком пробрался в переулок, опустился на корточки и достал из потайного кармана миниатюрную подзорную трубу. Растянул ее на всю длину, посмотрел на скопление солдат.

— Похоже, и впрямь не знают, что делать, — произнес он тихо.

Остальные позади него рассредоточились вдоль сырой стены. Они старались вести себя как можно осторожнее в шевелящихся тенях, отбрасываемых факелами, которые трещали и рассыпали искры высоко над головами.

— Потому-то и подняли такой переполох, что их отлавливают мотыльки. А может, они всегда так живут. — Он повернулся к остальным. — Как бы то ни было, переполох нам на руку.

Нетрудно было незамеченными прокрасться по темным улицам Оранжереи. Никто не препятствовал Айзеку и его команде. Впереди шла Пенжефинчесс, самым удивительным образом сочетая лягушачьи прыжки с крадущейся походкой вора. Лук она держала в одной руке, в другой была стрела с широким плоским наконечником — специально для кактусов. Но пускать это оружие в ход пока не было причины. Следом за ней, в нескольких футах, пробирался Ягарек, шепотом задавая направление. Время от времени она останавливалась и давала знак прижаться к стене, опуститься на корточки за какой-нибудь повозкой или прилавком, дождаться, когда отойдет от окна храбрец или глупец, решивший выглянуть на улицу.

Пять обезьян-конструкций механически семенили рядом со своими живыми спутниками, лишь изредка издавая непривычные уху слабые звуки. Айзек не сомневался, что к привычным кошмарам обитателей купола в эту ночь добавятся металлические чудовища, рыскающие по их гетто.

Айзеку было очень не по себе. Вроде улицы как улицы, как в любом квартале Нью-Кробюзона, разве что кое-где встречается новодел из красного камня да потрескивают факелы. Но огромный колпак давит на психику, он клаустрофобически отрезает кусочек неба, висит над всем, что здесь находится. Снаружи проникают лучики света, искажаемые толстым стеклом, зыбкие и почему-то жуткие. Черная чугунная решетка, к которой крепится стекло, кажется паучьей сетью, поймавшей городок.

Стоило об этом подумать, как нахлынула тревога. Чувство уверенности было головокружительным. Ткач где-то рядом.

Айзек споткнулся на бегу. Остановился и посмотрел вверх. Только что он видел мир как паутину, а сейчас, пусть на долю секунды, мелькнула сама мировая паутина, и он почувствовал соседство могущественного паучьего духа.

— Айзек! — Поравнявшаяся с ученым Дерхан схватила за руку, потянула за собой.

Но он не тронулся с места, так и смотрел вверх, лихорадочно хватаясь за ускользающее ощущение. Хотел ей шепотом сказать о своем открытии, но не мог говорить внятно, да она и не слушала. Она увлекала его за собой по темным улицам.

Они долго шли извилистым путем, уклоняясь от встречных патрулей и часто поглядывая в сияющее стеклом небо. Наконец остановились перед группой темных зданий у перекрестка двух пустых улиц. Ягарек подождал, пока все приблизятся, повернулся и указал:

— Вон из того окна, что на самом верху.

Здесь купол проходил через жилой квартал. Крыши были обрезаны, дома частью превращены в груды щебня. Но Ягарек указывал на окно, обращенное к центру города, эта сторона здания не пострадала. Три этажа под чердаком были жилые, в щели между шторами проникал слабый свет.

Ягарек дал знак следовать за ним и свернул за угол, в короткий переулок. Но даже здесь, далеко к северу от центра, были слышны приглушенные расстоянием крики растерянных стражников и старейшин. Они никак не могли решить, что надо делать.

— Нужно миновать комнаты, где спят кактусы, — сказал Ягарек. — Нужно подняться на самый верх. Нужно выяснить, откуда выбираются мотыльки.

— Танселл, Пенж, — решительно сказал Седрах, — вам задача: держать под наблюдением дверь. — Оба молча посмотрели на него, затем кивнули. — Проф, вам, пожалуй, лучше идти со мной. А эти конструкции… Думаете, от них будет прок?

— Думаю, еще какой, — проворчал Айзек. — Но постойте: мне кажется, здесь Ткач.

В следующий миг он очутился в центре всеобщего внимания. Дерхан и Лемюэль смотрели на него недоверчиво, авантюристы — бесстрастно.

— С чего вы это взяли, проф? — спокойно произнесла Пенжефинчесс.

— Я… как бы это сказать… чувствую. Мы уже встречались с ним, и он сказал, что придет к нам снова…

Пенжефинчесс посмотрела на Танселла и Седраха, Дерхан вмешалась в разговор:

— Это правда. Спросите Пиджина, он видел.

Лемюэль неохотно кивнул.

— Но от нас тут мало что зависит, — сказал он. — Этот ублюдок неуправляем, и если он является по чью-то душу, остается только надеяться на лучшее. Он может и не сделать ничего… Скажи, Айзек, он же совершенно непредсказуем.

— Значит, мы все-таки идем, — медленно произнес Седрах. — Возражения?

Никто не откликнулся.

— Хорошо. — Седрах повернулся к Ягареку: — Гаруда, ты их видел. Заметил, откуда выскочили. Значит, ты пойдешь. Итак, я, проф, человек-птица и конструкции. Остальным быть здесь, делать, что скажут Танселл и Пенж. Понятно?

Лемюэль равнодушно кивнул. Дерхан рассердилась, но оставила возражения при себе. Седрах говорит резко и властно, но ведь это профессионал, дело свое знает, а то, что он изгой, отброс общества, не так уж и важно. Седрах — убийца, но ведь им сейчас убийца и нужен.

— При первом же признаке опасности убирайтесь отсюда. Назад, в канализацию. Исчезните. Если понадобится, встретимся завтра на свалке. Понятно?

На этот раз он обращался к Пенжефинчесс и Танселлу. Они кратко кивнули.

Водяная что-то прошептала своей русалке и порылась в колчане. У некоторых стрел были сложные наконечники, с тонкими утопленными лезвиями. При попадании в цель эти лезвия выбрасывались пружинами и резали, мало уступая чакри.

Танселл проверил пистолеты. Седрах, поколебавшись, отстегнул мушкетон и вручил высокому человеку, и тот принял с благодарственным кивком.

— Мне в ближнем бою не понадобится, — объяснил Седрах и достал резной пистолет.

Демоническая морда на конце ствола как будто шевельнулась в слабом свете. Седрах шептал, со стороны казалось, будто он обращается к пистолету. Айзек предположил, что убойная сила этого оружия увеличена с помощью чар.

Седрах, Айзек и Ягарек медленно отошли от группы.

— Конструкции, — шепотом позвал Айзек, — за нами.

Зашипели поршни, тихо залязгал металл. Пять «обезьян» поспешили на зов.

Айзек и Седрах глянули на Ягарека, затем пошевелили свои шлемы, чтобы лучше видеть в зеркалах. Танселл держал в руке блокнот. Поднял взгляд на Седраха и, склонив голову набок, пожевал губами. Посмотрел вверх, на факелы, на глазок определил угол наклона ближних крыш. Написал на листке какие-то магические формулы.

— Попробую соорудить волшебный покров, — объяснил он. — А то слишком уж вы заметны. Ни к чему нам лишние проблемы.

Седрах кивнул.

— Жалко, что и с конструкциями этого нельзя проделать, — кивнул Танселл на автоматы. — Пенж, ты поможешь?

Водяная шагнула к нему и положила левую ладонь на его правую руку. Оба закрыли глаза. Сосредоточились. С минуту пребывали в молчании и неподвижности. А потом у обоих одновременно затрепетали и размежились веки.

— Гасите свет! — шепнул Танселл, и губы Пенжефинчесс начали беззвучно артикулировать, подражая его губам.

Седрах и остальные заозирались, не понимая, к кому обратился Танселл, а потом заметили, что он смотрит наверх, на горящие уличные фонари.

Седрах тотчас дал знак Ягареку, подошел к ближайшей лампе, напряг ноги и соединил кисти, создав «ступеньку».

— Полезай и закрой фонарь плащом, — приказал он.

Наверное, только один Айзек заметил колебания Ягарека. Поэтому только Айзек и смог оценить мужество человека-птицы. Тот подчинился без звука. Развязал узел на шее, лишаясь своего покрова. Появилась голова с перьями и клювом, и увечье гаруды стало вопиюще зримым. Только обрубки и шрамы, прикрытые тонкой рубашкой.

Ягарек со всей осторожностью встал большими когтистыми ногами на соединенные руки Седраха, выпрямился. Седрах с легкостью поднял гаруду. Тело с полыми костями весило немного.

Ягарек накинул тяжелый плащ на плюющий огнем липкий факел. Повалил черный дым, но огонь тотчас погас. В то же мгновение на стоящих под фонарем набросились, точно ночные хищники, тени.

Ягарек спустился и вместе с Седрахом быстро двинулся влево, к другому огню, освещавшему тупичок. Повторили процедуру, и в кирпичной лощинке воцарилась мгла.

Спустившись во второй раз, Ягарек развернул плащ — испятнанный дегтем, прожженный. Поколебавшись, отбросил. В одной лишь грязной рубашке он выглядел совсем крошечным, жалким. Висевшее на нем оружие не было прикрыто ничем.

— Уйдите поглубже в тень, — отрывисто прошептал Танселл, и снова Пенжефинчесс без единого звука повторила движение его рта.

Седрах отступил назад, нашел маленькую нишу в кирпичной стене, втащил за собой Ягарека и Айзека, заставил прижаться к старой кладке.

Те не спорили. Ждать так ждать.

Танселл резко выпрямил левую руку, бросил им отмотанный с катушки конец толстой медной проволоки. Седрах качнулся навстречу, с легкостью поймал. Намотал проволоку себе на шею, затем быстро набросил петли на стоявших рядом. И скользнул обратно во мрак. Айзек заметил, что другой конец проволоки присоединен к портативной заводной машине. Танселл выдернул стопор, заработал механизм.

— Готовы, — сказал Седрах.

Ставший почти невидимым Танселл забубнил, зашептал. Отдельные различимые слова звучали дико для человеческого уха. Айзек пытался вникать, всматривался, но видел лишь окруженный мраком силуэт, дрожащий от натуги. Танселл перешел на скороговорку. А затем ударил ток. Мысли Айзека напряглись в спазме, он почувствовал, как Седрах удерживает его на месте. По коже побежали мурашки, он ощутил там, где проволока касалась тела, зуд от электричества. Продолжалось это с минуту, а потом машина остановилась.

— Ладно, — прохрипел Танселл, — посмотрим, получилось ли.

Седрах вышел из ниши на улицу.

Его окружала нечеткая аура тьмы, той самой, что миг назад была вместе с ним в укрытии. Айзек заметил пятна особенно густой мглы в глазницах Седраха и под его подбородком. Седрах медленно пошел вперед, к близкому перекрестку, на свет факелов. Тени на его лице и туловище не менялись, словно он не вышел под мерцающие факелы, а так и остался во мраке ниши.

Прилипшая к нему тень выступала примерно на дюйм от подбородка, пасмурным гало обесцвечивала окружавший воздух. И было нечто еще — словно тьма проулка перетекла в тени, словно перемещалась вместе с Седрахом. Когда он шагал вперед, со стороны казалось, будто и не двигается вовсе. Чары Танселла обманывали взгляд. Если знаешь, где находится Седрах, и следишь за ним, то заметишь его продвижение. Но куда проще не заметить.

Седрах жестом подозвал Айзека и Ягарека.

«Я что, такой же сейчас? — думал Айзек, когда крался на свет. — Полуневидимка, носящий покров из теней? С легкостью огибающий край чужого поля зрения?»

Айзек посмотрел на Дерхан и понял по ответному изумленному взгляду, что так и есть: он уподобился Седраху. Слева фигура Ягарека тоже сделалась неразличимой.

— Как только начнет светать, пойдем, — прошептал спутникам Седрах.

Танселл и Пенжефинчесс кивнули. Разъединившись, они дрожали от изнеможения. Танселл поднял руку, дескать, желаю удачи.

Седрах знаком позвал Айзека и Ягарека и вышел из темного переулка на свет трескучих факелов. Следом двинулись «обезьяны», они не торопились, старались как можно меньше шуметь. Остановились рядом с двумя людьми и гарудой, и на их мятых металлических оболочках вовсю заплясал красный свет. Этот же свет стекал с трех зачарованных пришельцев, как жидкое масло с ножа. Ему не за что было зацепиться. Три нечетких силуэта застыли перед пятью тихо полязгивающими конструкциями, а затем двинулись через улицу к дому.

За кактами не водилось обычая запирать двери. Проникнуть в дом не составило труда. Седрах крадучись стал подниматься по ступенькам.

Айзек, пробиравшийся следом, чувствовал экзотический запах кактусовой живицы и незнакомой пищи. Повсюду были расставлены горшки с супесью — грунтом для разнообразных растений пустыни. В большинстве своем нездоровых, чахнущих в неестественной среде обитания.

Седрах повернулся и глянул на Айзека, затем на Ягарека. Очень медленно приложил к губам палец. И двинулся дальше.

Когда приблизились ко второму этажу, услышали глухие голоса — кактусы спорили. Ягарек шепотом переводил, что ему удавалось понять, — о страхе кактов, о необходимости верить старейшинам.

Здесь коридор был пуст, запущен. Седрах остановился, и Айзек заглянул через его плечо — дверь в комнату с говорящими кактусами была отворена настежь. Увидел большое помещение с очень высоким потолком — судя по полосе разлохмаченного шпона на высоте семи футов, жильцы просто снесли одно перекрытие. Газовая лампа светила в самом слабом режиме. Недалеко от двери удалось различить спящих кактов, они стояли, сомкнув ноги, неподвижные, внушительные. Но двое бодрствовали — склонившись друг к другу, бормотали.

Седрах, точно хищник, подкрадывающийся к добыче, очень медленно преодолел последние ступеньки и застыл у дверного проема. Оглянулся и ткнул пальцем в одну из «обезьян». А после этим же пальцем указал вниз. Повторил жест. Айзек понял, наклонился к речевому входу и передал конструкции распоряжение Седраха приблизиться. Она с тихим цокотом засеменила вверх по лестнице, отчего Айзек поморщился. Но какты ничего не услышали. Конструкция бесшумно присела рядом с Седрахом. Айзек послал вслед вторую, потом дал Седраху знак идти дальше. Медленно, крадучись, рослый человек двинулся вперед, заслоняя своим телом конструкции. Иначе нельзя — они не заговорены, значит, их блеск в дверном проеме привлек бы внимание кактов. Седрах без задержки выскользнул из поля зрения разговаривавших жильцов, прикрыв собой от света крадущихся «обезьян», и вместе с ними окунулся во мглу коридора.

И тогда наступила очередь Айзека.

Он дал знак двум другим конструкциям спрятаться за ним, а затем осторожно пошел по деревянному полу.

Жутковатое он испытал чувство, когда миновал первый косяк и оказался на виду у беседующей перед сном супружеской пары кактов. Айзек держался как можно дальше от двери, но несколько секунд, пока он крался через призму тусклого света к спасительной мгле, были мучительны.

Он успел бросить взгляд на больших кактусов, что перешептывались, стоя на полу, точнее, на сухой корке грязи. Лица их были обращены к двери, и он затаил дыхание. Но к мгле этого дома добавились волшебные тени, и он прошел незамеченным.

А затем и тощий Ягарек, старательно пряча за собой последнюю конструкцию, миновал освещенный проем. Все собрались у следующей лестницы.

— Сейчас будет полегче, — тихо пообещал Седрах. — Выше этажом никого, это просто самодельные антресоли. А вот дальше… Дальше — гнездышко наших мотыльков.

Когда они почти добрались до четвертого этажа, Айзек взял за рукав Седраха, остановил. И на виду у Седраха и Ягарека снова прошептал распоряжение «обезьяне». Конструкция со всей скрытностью, на какую способен механизм, забралась на лестничную площадку и исчезла в потемках.

Айзек затаил дыхание, удерживая Седраха. Через минуту появилась конструкция и с неестественной резкостью махнула «рукой», показывая, что можно идти. Они медленно поднялись в давно брошенную чердачную комнату. Окно выходило на перекресток, стекло отсутствовало, пыльная рама была в загадочного происхождения царапинах. Вот этот-то маленький четырехугольник и пропускал слабый, изменчивый свет горящих внизу факелов.

Ягарек медленно показал на окно.

— Отсюда, — сказал он. — Мотыльки вылетали отсюда.

Пол был покрыт древним мусором. А мусор, в свою очередь, толстым слоем пыли. Стены сплошь в жутких царапинах.

Через комнату тянулась струя воздуха. Ток его был слаб, но в застывшей под куполом духоте он был ощутим и неприятен. Айзек заозирался в поисках источника сквозняка. И увидел. И содрогнулся, хоть и потел в ночной жаре.

Прямо напротив окна слоем лежала сколотая штукатурка. А над ней зияла дыра, по виду совсем новая. Неровной формы отверстие в кирпичной кладке. Высота проема доставала Айзеку до пояса.

Пролом в стене выглядел зловеще. Из него-то и сквозило, как будто в глубине дома дышала какая-то невообразимая тварь.

— Ага, — сказал Седрах. — Тут они и прячутся. Это гнездо.

Через несколько мгновений выяснилось, что мотыльки проделали целый туннель в недрах дома. Айзек и Седрах сидели на корточках, напряженно всматриваясь в его мглу.

— Узковато вроде для таких крупных гадов, — сказал Айзек. — Гм… Похоже, они обитают не только в нормальном пространстве.

В ширину туннель достигал четырех футов, был глубок, с неровными стенами. И почти ничего не разглядеть.

Айзек опустился на колени, принюхался, затем посмотрел на Ягарека.

— Ты останешься здесь. — Прежде чем гаруда успел возразить, Айзек кивнул на Седраха: — А мы с ним полезем. У нас шлемы, которые Совет дал, и с этим, — похлопал он по сумке, — может быть, сумеем подобраться вплотную к тому, кто там прячется.

Он полез в сумку и вынул динамо-машину, ту самую, с помощью которой Совет усиливал психоволны Айзека, приманивая его бывшего питомца. Еще Айзек достал большой моток шлангов в металлической оплетке.

Седрах опустился на колени рядом и наклонил голову. Айзек насадил конец шланга на припаянный к шлему кусок трубы и закрепил хомутиком.

— Совет говорит, канализаторы используют подобные приспособления для так называемой трансфер-онтолографии, — объяснил Айзек. — Не выпытывай у меня, что это такое. Главное, по этим трубам будут отводиться наши… наши психические эманации. И сбрасываться на безопасном удалении, — глянул он на Ягарека. — Ни вкуса, ни запаха. — Он завинтил последний болт и похлопал по шлему Седраха. Затем и сам опустил голову, и Седрах приступил к такой же точно процедуре. — Так что, Яг, если мотылек там, а ты приблизишься, он тебя почует. А нас почуять не сможет. Теоретически, конечно.

Когда Седрах справился со своей задачей, Айзек встал и бросил Ягареку концы шлангов.

— Каждый длиной двадцать пять — тридцать футов. Держи, пока не натянутся, а потом двигайся следом, давая небольшую слабину, чтобы мы могли ползти. Понятно?

Ягарек кивнул. Он стоял в напряженной позе, злился, что его оставляют, но понимал: по-другому нельзя.

Айзек вынул два мотка провода, присоединил сначала к машине, затем, другими концами, к контактам на шлемах.

— Здесь миниатюрная антацидная химическая батарейка, — показал он на машину. — Действует вместе с хеприйским метазаводным механизмом. Ну что, мы готовы?

Седрах быстро проверил пистолет, дотронулся до остальных своих орудий убийства и кивнул. Айзек нащупал собственный кремневый пистолет и непривычный нож на поясе.

— Коли так, приступаем.

Он щелкнул рычажком динамо-машины. Мотор тихо загудел. Ягарек держал концы шлангов, с сомнением на них смотрел. Едва ощутимый зуд начинался в руках и шел по всему его телу. Чужие психические излучения, дрожь не от своего страха…

Айзек ткнул пальцем поочередно в три конструкции.

— Полезайте, — велел он. — Двигаться в четырех футах перед нами. И медленно. Покажется что-то опасным — останавливайтесь. Ты, — указал он на четвертую, — иди за нами. Пятая остается с Ягом.

Конструкции одна за другой канули во тьму.

Айзек положил ладонь на плечо Ягарека.

— Ничего, старина, мы скоро вернемся, — тихо пообещал он. — Жди.

Он отвернулся и опустился на колени, полез вслед за Седрахом в непроглядный туннель со стенами из колотого кирпича.

На четвереньках, ощупью пробирался Айзек в кромешной мгле. Туннель под самыми немыслимыми углами пролегал между стенами мансарды. По нему — узкому, тесному — звук дыхания Айзека и лязг «обезьян» уходил недалеко и возвращался эхом, ударяя по ушам. Под руки и колени попадались, причиняя боль, куски хрупкой штукатурки. Айзек прикинул, что движется в обратном направлении, в сторону купола. И к тому же спускается. Айзек помнил, что дома срезаны наискось по мере их приближения к стеклянной стене. Чем ближе дом к куполу, тем он ниже, тем больше в уцелевших комнатах пыльных обломков.

Они ползли вдоль обрубка улицы, в сторону стены Оранжереи, по проточенному в безлюдных этажах лазу. Айзек потел от жары и от страха. Он видывал мотыльков и знал, на что они способны. Наблюдал за их кормлением. И если один из них прячется впереди, среди этого мрака и мусора…

Вскоре Айзек почувствовал, как натянулся и провис шланг. Размотался на всю длину — и Ягарек двинулся вперед.

Айзек ничего не сказал. Он слышал, как сзади тяжело дышит, кряхтит Седрах. Два человека не могли увеличивать дистанцию больше чем на пять футов, потому что их шлемы соединены проводами с одной машиной.

Дорога давно уже шла на подъем. Конструкции пробирались вперед. Через каждые пять-шесть секунд одна включала на миг лампочки в глазах, и за этот миг Айзек успевал увидеть обломки кирпича и штукатурки, металлический глянец на корпусах «обезьян». Потом снова возвращалась темнота, и Айзек был вынужден ориентироваться по тающей на сетчатке картинке.

В кромешной тьме было легко заметить слабейший проблеск. Айзек понял, что продвигается к источнику света. Вот показался впереди серый овал. Что-то надавило Айзеку на грудь. Он вздрогнул всем телом, но затем разглядел пальцы из припоя и темный корпус конструкции. Шепотом велел Седраху остановиться.

Конструкция обратилась к Айзеку с помощью неловких, резких, размашистых жестов. Она показывала вверх, на двух своих товарок, задержавшихся на краю видимого отрезка туннеля, там, где он под острым углом сворачивал кверху.

Айзек знаками объяснил Седраху, что надо ждать, и почти бесшумно двинулся вперед. Из желудка по нервам расползался ледяной ужас. Айзек дышал глубоко и медленно переставлял конечности. Дюйм за дюймом пробирался он вперед и наконец почувствовал, как кожа покрывается мурашками под снопом рассеянного света. Здесь туннель упирался в кирпичную стену пятифутовой высоты, справа и слева были такие же стены. Айзек поднял голову и увидел потолок. Из дыры в нем веяло кошмарной вонью. Айзек скривился.

Съежившись в подполье, он не видел, что творится в комнате наверху. Но слышал слабое шуршание, как будто ветер гонял брошенную газету по мостовой. И еще было тишайшее плямканье, будто кто-то соединял и разъединял липкие пальцы.

Айзек трижды сглотнул и шепотом приказал себе не раскисать. Повернулся спиной к кирпичной стене. Увидел Седраха, тот наблюдал, стоя на четвереньках; лицо было напряженное. Айзек посмотрел в зеркала, дернул за свой шланг, что извивался по туннелю и исчезал в глубине здания, отводя предательские мысли. Затем Айзек начал очень медленно подниматься. Он напряженно смотрел в зеркала, словно хотел оправдаться перед неким пристрастным богом: «Я не оглядываюсь, ты сам можешь в этом убедиться». Макушка Айзека поравнялась с краем отверстия в полу, и свет усилился, как и отвратительный запах. Окреп и страх. Хотя уже давно Айзек потел не от жары.

Он вытянул шею и распрямил спину и увидел комнату в убогом свете, что сочился через грязное оконце. Комната была длинная и узкая, футов восемь в поперечнике, а в длину — все двенадцать. Со следами запустения, покрытая толстым слоем пыли. Ни люка, ни двери не видать.

Айзек не дышал. В дальнем углу комнаты сидел и, кажется, глядел прямо на него мотылек — скопище убийственных конечностей. Члены твари двигались в обманчивой противофазе, полураскрытые крылья вяло излучали угрозу.

Не сразу до Айзека дошло, что он все-таки сдержался, не застонал от ужаса. Еще несколько секунд глядел, как мерзкая гадина дергает глазными стебельками, и лишь тогда сообразил, что она не чует пришельца. Мотылек чуть сместился и повернулся, оказавшись к Айзеку боком. Айзек бесшумно выдохнул и рывками повернул голову, чтобы осмотреть комнату.

А когда осмотрел — опять едва сумел подавить возглас.

На полу беспорядочно лежали мертвецы. Теперь Айзек понял, откуда взялся ужасающий запах.

Он отвернулся, зажимая ладонью рот. Рядом с ним лежал маленький какт, от его волокнистых твердых костей отваливалась плоть. Чуть поодаль источал зловоние человеческий труп, дальше Айзек увидел другого мертвого человека, посвежее, а еще дальше — раздутого водяного. Но преобладали трупы кактусов.

Он с жалостью, но без удивления обнаружил еще дышащих. Шелуха, пустая посуда. Так и будут пускать слюни и ходить под себя, так и проведут свои последние бессмысленные дни и часы в этом набитом мертвечиной логове, пока не умрут от голода и жажды, разделив судьбу с разлагающимися бедолагами.

«Они не попадут ни в рай, ни в ад, — отстраненно думал Айзек. — Души их не будут призраками блуждать по загробному миру. Потому что эти души выпиты и переварены. Они стали топливом для полета мотыльков».

Айзек заметил, что в кривой руке мотылек все еще держит тело старейшины, с плеч кактуса свисает помпезный до нелепого шарф. Мотылек вяло поднял руку и уронил лишенного разума какта на усыпанный щебенкой пол. После этого мотылек выпростал задние ноги, вперевалку продвинулся вперед, скользя тяжелым телом по пыльному полу. Вынул из-под живота мягкий шар. Он был велик, примерно три фута в диаметре. Айзек, вглядываясь в зеркала, подумал, что ему знакома эта плотная слизистая текстура, этот тусклый коричневый цвет. Сонная дурь! У Айзека брови полезли на лоб.

Мотылек раскинул ноги, чтобы обхватить ими шар из своего молока.

«За это можно тысячи выручить, — подумал Айзек. — Даже миллионы гиней, если на дозы нарезать. Стоит ли удивляться, что всяк мечтает заполучить этих проклятых тварей…»

И тут на виду у Айзека раскрылся живот мотылька. Оттуда появился длинный органический шприц, сужающийся, изгибающийся назад членистый отросток длиной с руку Айзека. У того рот скривился от омерзения и страха. Мотылек осторожно ткнул новоявленной конечностью в шар сырой дури, помедлил и до середины погрузил в липкую массу. Под распахнувшимися створками панциря виднелось мягкое подбрюшье, оно вздрагивало, сокращалось — по костяному шприцу в шар перекачивалось невидимое вещество.

Айзек понимал, что происходит на его глазах. Шар — это запас пищи. Чтобы у голодных малышей была энергия. Вылезший из живота отросток — это яйцеклад.

Айзек опустился на корточки. Продышался, очищая легкие от смрада. Подозвал жестом Седраха.

— Здесь одна из этих проклятых тварей, и она откладывает яйца, так что нам нельзя медлить, — прошептал он.

Седрах зажал ладонью рот Айзеку. Держал, пока тот не притих. Повернулся кругом, как незадолго до этого делал Айзек, медленно встал и собственными глазами увидел чудовищную картину. Айзек сидел, прислонясь спиной к кирпичам, ждал. Седрах снова опустился, он был мрачен.

— Так-так, — прошептал он. — Понятно. Что ж… Так ты говоришь, мотылек не может унюхать конструкцию?

— По всей вероятности, — кивнул Айзек.

— Хорошо, коли так. Конструкции неплохо запрограммированы. И устроены оригинально. Ты и правда считаешь, что они не подкачают в атаке, если мы их проинструктируем? Усложнение задачи не вызовет ступора?

Айзек снова кивнул.

— Тогда у нас есть план, — сказал Седрах.

Глава 45

Картина квазисмерти Барбайл еще не потускнела в памяти. Поэтому Айзеку не удавалось сдерживать дрожь. Он очень медленно полез в отверстие. Смотрел только в находящиеся перед глазами зеркала. В них подрагивала мерзкая фигура мотылька. На самом деле это дрожала голова Айзека.

Когда в комнате появился Айзек, мотылек вдруг перестал шевелиться. Айзек окаменел. Существо, помедлив, запрокинуло голову и пустило кверху трепещущий язык. Тревожно задвигались вправо-влево рудиментарные глазные стебельки. Айзек осторожно двинулся вдоль стены.

Мотылек закрутил головой — он явно чуял пришельца.

«Похоже, утечка», — подумал Айзек.

Какие-то капли его мыслей уходили из-под шлема, блазняще растворялись в эфире. Но запах мысли был чересчур слаб — не найти источника.

Пока Айзек крался вдоль стены, вслед за ним в комнату проник Седрах. Его появление тоже возбудило мотылька, но лишь самую малость.

Затем показались три «обезьяны». Четвертая осталась в лазе — прикрывать тыл. Мотылек повернулся к конструкциям, как будто видел их без глаз.

— Он вроде чует их физическую форму и движение, да и наши, — прошептал Айзек. — Но без ментального излучения ничего интересного для себя не видит. Так, шевелится что-то, как ветки на ветру.

Конструкции разделились, чтобы приблизиться к мотыльку с разных сторон. Они не спешили, и чудовище не пугалось. Лишь слегка тревожилось.

— Пошли и мы, — тихо сказал Седрах.

И они с Айзеком медленно потянули к себе металлизированные шланги, соединенные со шлемами.

По мере приближения открытых концов шлангов мотылек все сильнее волновался. Вот он заметался вправо-влево, вот отступил поближе к яйцам, вот просеменил вперед на нескольких ногах, страшно скрежеща зубами.

Айзек и Седрах переглянулись и начали молча считать. На «три» они втянули концы шлангов в комнату. Дружно размахнулись и хлестнули, закинули оплетенную металлом резину в угол, на пятнадцать футов.

Мотылек точно ополоумел. Он шипел, пищал и блеял в самой отвратительной тональности. Он вздыбился, увеличился, весь ощетинился шипами экзоскелета — воплощенная угроза.

Глядя в зеркала, Айзек и Седрах невольно восхищались — тварь была красива в своем уродстве. Она распахнула крылья и повернулась к тому углу, где свернулись в кольца шланги. Узоры менялись, пульсировали, бесцельно расточали гипнотическую энергию.

Айзек обмер. Мотылек, хищно пригнувшись, заковылял к открытым концам шлангов. Сначала — на четырех ногах, потом на шести, потом на двух.

Седрах поспешил толкнуть Айзека к шару сонной дури.

Они пошли вперед. Миновали перевозбужденного, голодного мотылька, едва не коснувшись его. Видели, как растут в зеркалах отражения самого совершенного оружия мира животных. Пройдя, бесшумно развернулись и направились к сонной дури, но так, чтобы видеть в зеркалах мотылька.

Тот прошел через шеренгу конструкций, хлеща усаженным шипами хвостом; одну повалил, даже не заметив.

Айзек с Седрахом осторожно продвигались, следя в зеркала за тем, чтобы концы отводящих ментальные эманации шлангов лежали на месте, служа приманкой для мотылька. Две «обезьяны» следовали за монстром на небольшой дистанции, третья приближалась к яйцам.

— Быстрей! — Седрах толкнул Айзека к полу.

Айзек нашарил нож на поясе, потерял секунды на возню с застежкой. Наконец вытянул клинок из ножен. Поколебался еще несколько мгновений, а затем плавно окунул в вязкую массу.

Седрах внимательно смотрел в зеркала. Мотылек, за которым неотступно шагали конструкции, с абсурдной целеустремленностью набросился на концы шлангов.

Как только нож Айзека прошел сквозь защитную оболочку яйца, мотылек выпростал пальцы и язык в поисках врага, чей разум источал вкуснейшие эманации.

Айзек намотал на руки полы рубашки и взялся за края разреза, чтобы разломить неподатливый шар пополам.

— Быстрей! — снова сказал Седрах.

Сырая, ненарезанная, чистая сонная дурь просочилась через ткань, у Айзека зачесались пальцы. Еще один рывок — и видна сердцевина шара. И в этой сердцевине — горстка яиц. Прозрачных, овальных, поменьше, чем куриные. Сквозь полупрозрачную кожицу проглядывалось изогнутое крючком тельце.

Айзек выпрямился и поманил стоящую поблизости конструкцию.

В противоположном углу комнаты мотылек схватил шланг, подставил морду под бьющий из него поток эмоций. Растерянно замотал башкой. Раскрыл пасть, раскатал мерзкий чуткий язык. Лизнул конец трубки, засунул в нее язык, жадно ища источник соблазнительного запаха.

— Давай! — велел Седрах.

Мотылек зашарил ладонями по металлической оплетке. Седрах вдруг побледнел. Но не поддался страху: расставил ноги пошире, встал поустойчивей.

— Давай же! — крикнул он.

Айзек встревоженно оглянулся на зов.

Седрах неотрывно смотрел в зеркала. В левой руке держал заколдованный пистолет, целился назад, в мотылька.

Для Айзека будто замедлилось время, когда он посмотрел в свои зеркала и увидел в лапах мотылька тусклый шланг. А еще — руку с пистолетом, неподвижную, как у мертвеца. А еще — конструкцию, ожидающую приказа напасть.

Он снова глянул на кладку липких, влажно поблескивающих яиц. Уже открыл рот, чтобы прокричать команду «обезьянам», но, пока набирал воздух в легкие, мотылек подался вперед и со всех своих чудовищных сил дернул шланг.

Голос Айзека утонул в вопле Седраха и грохоте выстрела. Но авантюрист слишком поздно нажал на спуск. Зачарованная пуля врезалась в стену. Ноги Седраха оторвались от пола, шлем слетел с головы, прочертил в воздухе дугу и отлетел от стены. С машины сорвался провод.

Седрах тоже описал дугу, но не столь длинную. Он рухнул, как только сорвался шлем. Пистолет отлетел в сторону, ударился о бетонный пол. О пол же с хрустом стукнулась и голова авантюриста, брызги крови рассыпались по слою пыли.

Седрах кричал и стонал, держась за виски и пытаясь сесть.

Его мозговые волны теперь расходились беспрепятственно. Мотылек обернулся, зарычал.

Айзек закричал на «обезьян». И как только мотылек заковылял с ужасающей быстротой к Седраху, две конструкции, стоявшие за спиной чудовища, одновременно бросились на него. Изо ртов вырвалось пламя, хлестнуло по телу мотылька.

Тот заверещал, и кисть кожистых плетей ударила назад, по конструкциям. Но мотылек не остановился, он по-прежнему надвигался на Седраха. На шее одной из конструкций захлестнулся щупальцевидный отросток, со страшной легкостью притянул ее к спине зверя. И тот швырнул «обезьяну» в стену так же свирепо, как только что поступил со шлемом.

Раздался ужасающий звук разрываемого металла. Конструкция разлетелась на части, брызги горящего масла испятнали пол. Рядом с Седрахом плавился металл, трескался бетон.

Находившаяся возле Айзека конструкция плюнула в кладку яиц порцией крепкой кислоты. Те вмиг задымились, затрещали, зашипели, растворяясь.

Душераздирающий крик вырвался из глотки мотылька. Он сразу отвернулся от Седраха и устремился к яйцам. Хлеставший по сторонам хвост задел стонущего Седраха, и тот распластался в луже собственной крови.

Айзек яростно топнул по кладке разжижающихся яиц и тут же поспешил убраться с пути мотылька. Нога, выпачканная в мерзкой жиже, скользила. Но кое-как он доковылял до стены, держа в одной руке нож, а в другой — драгоценную машину, прячущую его мысли.

Вцепившаяся в спину мотылька конструкция снова дохнула на его шкуру огнем, и он заверещал от боли. Членистые руки простерлись назад, нащупали мучителя, без промедления сорвали его и грохнули об пол. Разбились стеклянные линзы, лопнул металлический кожух головы, разлетелись во все стороны проводки и контакты. А затем изувеченная конструкция улетела в сторону, упала на груду щебня.

Последняя из находившихся в комнате «обезьян» попятилась, спеша набрать удобную дистанцию для обстрела громадного взбесившегося врага.

Но прежде чем она успела плюнуть кислотой, быстрее молнии метнулась вперед массивная клешня, и зазубренные костяные лезвия с легкостью перекусили конструкцию пополам.

Верхняя половина дергалась, тщилась ползти по полу. Кислота растеклась лужицей, дымясь, разъедая ближайших кактов.

Мотылек зачерпнул вязкой каши, в которую превратились его яйца. Завыл, запищал.

Айзек, глядя на мотылька в зеркала, отступал к лежащему Седраху. Тот стонал и кричал, обезумев от боли.

Айзек увидел, как поворачивается мотылек. Зверь зашипел, выскочил из пасти язык. Распахнулись крылья; мотылек кинулся на Седраха.

Айзек попытался добраться раньше до своего товарища, но не хватило быстроты. Мимо пронесся мотылек, и Айзек поспешил развернуться, чтобы в зеркалах не исчезли отражения страшного хищника.

Айзек с ужасом смотрел, как мотылек рывком поднял Седраха. У того выпучились глаза. Он ничего не соображал от боли; он был весь в крови.

Снова Айзек скользнул к стене. Мотылек опять распахнул крылья и стремительно — Айзек даже не понял, как это произошло, — ударил длинными зазубренными когтями. Они пронзили запястья Седраха и вошли в кирпич и бетон, пригвоздив жертву к стене.

Седрах и Айзек завопили хором.

Тут же тварь потянулась руками, столь похожими на человеческие, к голове Седраха. «Берегись!» — крикнул Айзек, но рослый воин не понимал уже ничего, он лишь беспомощно мотал головой и мычал.

И тут он увидел крылья мотылька.

Седрах мгновенно замер, и мотылек, у которого на спине все еще дымилась и лопалась шкура, подался вперед. Приступил к трапезе.

Айзек понял, что все кончено. Седраха уже не спасти, теперь бы самому живым отсюда выбраться. Осторожно повернул голову, чтобы не видеть чуткого языка, вылизывающего сознание из человеческого мозга. Трудно сглотнул, стиснув зубы, и побрел на дрожащих ногах к дыре в полу, к лазу. Старался не слышать тошнотворное плямканье и чавканье, слюнную капель и счастливое похрюкивание.

Когда продвигался к единственному выходу из комнаты, обнаружил, что конец металлизированного шланга, присоединенного к его шлему, так и лежит у стены. О боги! Наверняка мотылек знает, что в комнате находится еще одно разумное существо. Чем ближе Айзек к лазу, тем ближе он и к отверстию шланга. И тем больше риска быть обнаруженным.

Но Айзеку, похоже, везло. Мотылек увлеченно насыщался, судя по чавканью и по треску разрываемой плоти, ему не было дела до происходящего за спиной. Охваченному страхом человеку удалось благополучно дойти до отверстия в полу.

Он уже был готов спрыгнуть, исчезнуть во мгле, где ждала еще одна конструкция. Прочь из этого кошмарного гнезда! Прочь из купола! И тут под ногами задрожал пол.

Айзек посмотрел вниз. Услышал частый топот когтистых лап в туннеле. В ужасе отступил. Под ногами тряслось перекрытие, тряслась кирпичная кладка.

Раздался оглушительный треск. Из лаза, точно пуля из пистолета, вылетела «обезьяна» и врезалась в стену. Пыталась ослабить удар конечностями, но слишком велика была скорость — обе руки отломились от плеч.

Конструкция попробовала встать, исторгая изо рта огонь и дым, но тут из лаза выскочил мотылек и оторвал ей голову.

На миг, показавшийся веком, Айзек оказался прямо перед чудовищем, распахнувшим крылья.

Но мгновение ужаса и отчаяния все же миновало, и Айзек понял, что мотылек не заметил его. Зверь проскочил рядом, он бежал по трупам к испорченным яйцам.

На бегу он крутил головой на длинной извилистой шее и часто щелкал зубами. Похоже, был в ужасе.

Айзек прижался к стене, глядя в зеркала на обоих мотыльков.

Второй мотылек разжал челюсти и пронзительно заверещал. Первый шумно глотнул еще разок и выпустил из лап бесчувственное тело Седраха. А затем двинулся к родичу и к лужице вязкой жижи, оставшейся от сонной дури и яиц.

Оба мотылька раскинули крылья. Так и стояли — крыло к крылу, многочисленные страшные конечности врастопырку. Ждали.

Айзек медленно полез в дыру, не смея думать о происходящем, не смея гадать о том, почему мотыльки его не замечают. За ним дурацким хвостом изгибался шланг. И вдруг он увидел в зеркала, как зарябил воздух над отверстием туннеля. А затем потемнел и сгустился — рядом в дыре стоял Ткач.

Айзек охнул от неожиданности и страха. Над ним высилась исполинская паукообразная тварь, глядела гроздью блестящих глаз. Мотыльки еще сильнее ощетинились.

…ГРЯЗНЫЕ И ТУМАННЫЕ ГРЯЗЬ И ТУМАННОСТЬ ВОТ ВЫ КТО ВОТ ВЫ КТО… — зазвучал голос, который не спутаешь ни с чьим, у Айзека в ушах, и почему-то громче — в покалеченном ухе.

— Ткач! — всхлипнул он.

Громадный паук-призрак скакнул вверх и опустился на пол четырьмя задними ногами. Руки-ножи принялись делать мудреные пассы.

…НАШЕЛ РАЗБОЙНИКОВ РВУЩИХ МИРОВУЮ ТКАНЬ НАД ПУЗЫРЯЩИМСЯ СТЕКЛОМ БУДЕТ ТЕПЕРЬ КРОВАВЫЙ ТАНЕЦ РАНЬШЕ НЕ МОГ ОДОЛЕТЬ ЭТИХ ТРУСОВ КОГДА ОНИ НАПАДАЛИ ВЧЕТВЕРОМ… — проговорил Ткач и двинулся к своим недругам.

Айзек же не мог даже пальцем шевельнуть. Ему оставалось лишь смотреть в осколки зеркал на необыкновенную битву…

…БЕГИ ПРЯЧЬСЯ МАЛЕНЬКИЙ ТЫ ЛОВОК В РАЗГЛАЖИВАНИИ СКЛАДОК И ПОЧИНКЕ РАЗРЫВОВ ЧТО ВОКРУГ ТЕБЯ ВОЗНИКАЮТ ОДИН ПОПАЛСЯ КОГДА ТЕБЯ ПОЙМАТЬ ПЫТАЛСЯ ОН БЫЛ СЛОМАН КАК СОЛОМА НО ПОРА ТЕБЕ БЕЖАТЬ ПОКА НЕ ЯВИЛИСЬ СЕСТРОБРАТЬЯ НАСЕКОМЫХ ОПЛАКИВАТЬ ПОГУБЛЕННУЮ ТОБОЮ КЛАДКУ…

Идут, понял Айзек. Ткач предупреждает, что они чуют смерть своих зародышей. Поэтому с опозданием возвращаются, чтобы защитить гнездо.

Он ухватился за края отверстия, готовясь исчезнуть в нем. Но задержался на несколько секунд. Айзек был в шоке, рот раскрылся, участилось дыхание. Он увидел, как Ткач вступил в схватку с мотыльками.

Это была битва стихий; это было за пределами человеческого постижения. Стремительно — не уследишь — мелькающие зазубренные лезвия. Невероятно сложный танец бесчисленных конечностей в нескольких измерениях. Струи разноцветной крови хлещут по стенам и полу, пятнают мертвых. А за испачканными телами, очерчивая их силуэты, шипит и катается по бетону химический огонь.

И сражаясь, Ткач не прекращал своего монолога:

…О ВОТ ОНО ВОТ ОНО ТО ЧТО ГРЕЕТ КРОВЬ ВО МНЕ ЧТО БУДОРАЖИТ МОЮ УДАЛЬ МЕНЯ ПЬЯНИТ В КРОВИ БРОДЯЩИЙ ХМЕЛЬ…

Айзек смотрел, не веря собственным глазам. Творилось невероятное. Свирепые выпады и удары наотмашь не прекращались, и крылатые твари поднялись и пустили в ход языки. Орудовали ими с умопомрачительной скоростью в пределах и за пределами обычной реальности. Раздувались и сокращались животы, языки дотягивались до брюха Ткача и сматывались так, будто лизнули пьянящего пойла, чтобы в следующее мгновение с новыми силами устремиться вперед.

Ткач исчезал и снова возвращался, вот он четок, а вот расплылся, растаял. И снова появляется этот безжалостный убийца, чтобы, стоя на одной клиновидной ноге, нанести жестокий и меткий удар…

По крыльям мотыльков носились узоры, каких ни одному художнику не нарисовать и даже не вообразить. Твари жадно лизали и свирепо жалили своего противника. А Ткач, отбиваясь и нападая, спокойно говорил Айзеку:

…УВОДИ СВОИХ ПОКА Я ВО ХМЕЛЮ И ПОКА ЗАНЯТЫ МОИ ВРАГИ КАК ТОЛЬКО ИХ СТАНЕТ ТРОЕ Я БУДУ ВЫНУЖДЕН СКРЫТЬСЯ СЕЙЧАС ЖЕ УХОДИ ИЗ КУПОЛА МЫ ЕЩЕ УВИДИМСЯ И ПОГОВОРИМ ПРИХОДИ НАГИМ ПРИХОДИ НАГИМ КАК МЕРТВЕЦ К РЕКЕ НА РАССВЕТЕ Я ЛЕГКО ТЕБЯ НАЙДУ ПО ТЕМ КРАСКАМ ПО ТЕМ УЗОРАМ ПО ТЕМ ТОНКИМ КРУЖЕВАМ ЧТО ОСТАЮТСЯ ЗА ТОБОЙ А СЕЙЧАС БЕГИ СПАСАЙСЯ…

А безумная пьяная схватка все бушевала. Айзек видел, как потеснили Ткача; его энергия текла и вихрилась, налетала жестоким ветром, — но он все же отступал. Вновь Айзека охватил ужас. Он нырнул в тесный лаз и пополз на четвереньках по битому кирпичу.

Страшную минуту провел он в темноте, пробираясь торопливо на ощупь, рассаживая кожу на ладонях и коленях.

Впереди замерцал идущий из-за угла свет, и Айзек припустил из последней силы. Закричал от боли и неожиданности, коснувшись ладонями гладкого раскаленного металла. Помедлив, намотал на кисть рваный рукав. В слабом освещении казалось, что по стене, полу и потолку простелен четырехфутовой ширины лист жести. Лицо перекосилось в гримасе непонимания. Но Айзек набрался храбрости и скользнул по жести, горячей, как закипевший чайник, стараясь не прикасаться кожей.

Он так тяжело, так часто дышал, что прорывались стоны. Дополз наконец до выхода в комнату, где ждал Ягарек, перепрыгивая с ноги на ногу.

Айзек упал — и вырубился на три-четыре секунды. Увидев его, гаруда закричал и бросился навстречу. Он сильно нервничал, но был сосредоточен. Держал себя в руках.

— Очнись! — просил Ягарек и тряс Айзека за ворот. — Очнись!

Айзек распахнул глаза и понял, что запекшиеся на лице Ягарека тени успели сойти. Заклинание Танселла уже не действует.

— Ты жив! — произнес Ягарек коротко и бесстрастно. Это потому, что время дорого и эмоции надо беречь. — Я видел, как из окна появилась тупая морда, а потом и тело мотылька. Я повернулся, чтобы смотреть в зеркала. Он очень спешил и был в растерянности. В моей руке был кнут, я ударил назад, протянул по шкуре, и мотылек завизжал. Я уже решил, что мне пришел конец, но тварь пронеслась мимо нас с конструкцией и забилась в дыру, невообразимым образом сложив крылья. До нас ей не было дела. Бежала так, будто за ней гнались. И я ощутил, как морщится пространство позади мотылька. Что-то двигалось под шкурой мира, и оно нырнуло в лаз следом за хищником. Я послал вдогонку «обезьяну». Услышал хруст, хлопок растянутого в ленту металла. Но я не понял, что произошло.

— Ткач расплавил конструкцию… — дрожащим голосом объяснил Айзек. — Одни боги знают, зачем. — Он торопливо встал.

— Где Седрах? — спросил Ягарек.

— Просто взбесился паук, опьянел в стельку… — Бормоча, Айзек подобрался к окну, глянул вниз, увидел освещенные факелами улицы. Услышал глухой, грозный топот бегущих кактов. По ближним переулкам расползались тени, как нефть по воде. Айзек повернулся к Ягареку. — До чего же это страшно, — проговорил глухо. — И я ничем не мог помочь… Вот что, Яг. Там был Ткач, и он велел сматываться, потому что мотыльки чуют свои неприятности… Мы сожгли их потомство, представляешь? — со злобным удовлетворением сообщил он. — Одна сволочь яйца отложила, а мы подобрались и испортили их, но другие мотыльки почуяли, и теперь они летят обратно. Пора сматываться!

Ягарек несколько секунд не шевелился, напряженно думал. Наконец взглянул на Айзека и кивнул.

Они быстро пошли к темной лестнице. Сбавили шаг, когда миновали этаж, где еще недавно тихо толковала супружеская чета кактусов. Но теперь комната, в которой раньше мерцал свет, пустовала. Все кактусы ушли на улицу.

— А, черт! — выругался Айзек. — Нас заметят, наверняка. Все население купола на ногах. А мы уже без теней.

Они задержались у выхода. Осторожно выглянули из дверного проема на улицу. С обеих сторон доносилось потрескивание факелов. Напротив виднелся узкий переулок, где затаились друзья. Но Айзек не мог их разглядеть, как ни напрягал глаза.

В конце улицы, у купола, возле полуснесенного дома, где, как понял Айзек, находилось гнездо мотыльков, стояла группа кактов. Напротив них, на перекрестке с улицей, что вела к центру Оранжереи, в двух направлениях пробегали вооруженные патрули.

— Проклятье! Они услышали суматоху! — пробормотал Айзек. — Надо уносить ноги, не то нам конец. По одному! — Он схватил Ягарека за плечи. — Яг, дуй первым. Ты половчее, тебя трудней заметить. Давай, давай! — И вытолкал Ягарека на улицу.

Ягарек потерял крылья, но с ногами у него было все в порядке. Он легко припустил, набирая скорость, и это было вовсе не паническое бегство, способное вызвать подозрение у кактов. Если бы кто-нибудь заметил движение, он бы принял Ягарека за своего. Гаруда подстраивался под бег кактусов. Как будто и не отлипали от него волшебные тени.

До спасительной мглы — сорок футов. Айзек затаил дыхание, глядя, как шевелятся мускулы на израненной спине Ягарека. Кактусы перекрикивались на своем убогом языке, спорили, кому входить в дом. Двое поочередно размахивали огромными молотами, пробивали заложенный кирпичами вход в низкое здание. Наверное, там все еще продолжался смертельный танец Ткача и мотыльков.

И вот тьма переулка приняла Ягарека. Айзек наполнил легкие воздухом. Затем и сам двинулся. Быстро вышел из дверного проема на улицу и трусцой побежал к переулку.

Когда достиг центра перекрестка, услышал частые хлопки огромных крыльев. Оглянулся на окно, расположенное на самом верху клиновидного здания. Там барахтался, ломился внутрь мотылек. Он тоже вернулся домой.

У Айзека перехватило дыхание, но зверю было не до него. Он волновался из-за испорченных яиц.

Повернув голову, Айзек понял, что какты в конце улицы тоже услышали шум. Им не было видно ни окна, ни ломящейся в него твари. Но зато они видели убегающего Айзека и спутать фигуру человека с фигурой кактуса не могли.

— А, черт! — Он припустил что было силы.

Вдогонку полетели вопли. Один голос, самый громкий, отрывисто командовал. От толпы у здания отделились несколько воинов и побежали за Айзеком. Получалось у них не слишком быстро, но и у него тоже. Зато у них было грозное оружие, никак не влиявшее на скорость.

Айзек бежал что было мочи.

— Я же на вашей стороне! — выкрикнул он на бегу, хоть и понимал, что это не поможет.

Его даже не услышали, а если бы и услышали, то растерянные, напуганные, агрессивно настроенные воины вряд ли пощадили бы. Какты вопили, чтобы привлечь другие патрули. С близлежащих улиц летели ответные крики.

Из переулка ударила стрела, но нацелена она была не в Айзека. С глухим треском вошла в чью-то плоть позади него. Один из преследователей вскрикнул от боли, выругался. Айзек различил во мглистом переулке силуэты. Из теней вышла Пенжефинчесс, она снова оттягивала тетиву. Закричала Айзеку, чтобы поспешил. За ней с мушкетоном стоял Танселл, целился над ее головой. Но стрелять, похоже, опасался. Он тоже что-то крикнул Айзеку. Чуть дальше прятались Лемюэль, Дерхан и Ягарек. Они были готовы бежать. Ягарек держал на изготовку скрученный кольцами бич.

Айзек спешил в сумрак.

— Где Сед? — выкрикнул Танселл.

— Мертв, — ответил Айзек.

И тотчас Танселл взвыл от страшной душевной муки. Пенжефинчесс промолчала, но у нее дрогнула рука, едва не выронив стрелу. Совладав с собой, водяная снова прицелилась. Танселл пальнул над ее головой, едва не оглушив всех, и отшатнулся — отдача была сильна. Плотный рой картечи пролетел над кактусами, никого не задев.

— Нет! — кричал Танселл. — О Джаббер, нет! — Он глядел на Айзека с мольбой. — Ну скажи, что это неправда!

— Прости, друг, мне очень жаль, но надо убираться, — хмуро проговорил Айзек.

— Он прав, Тан, — вымученно-твердым голосом подтвердила Пенжефинчесс и выпустила стрелу с подпружиненными лезвиями, отрубив изрядный кусок кактусового мяса. — Уходите, — приказала она, накладывая третью стрелу. — Не думайте, а бегите.

Раздался пронзительный свист, и чакри ударился в кладку возле головы Танселла. Вошел глубоко, выбив штукатурное крошево.

Отряд кактусов быстро приближался. Видны были лица, искаженные бешенством. Пенжефинчесс попятилась. Потянула за собой Танселла.

— Уходим! — крикнула она.

Танселл, бормоча и стеная, пошел с ней. Он выронил ружье, он заламывал руки в отчаянии. Пенжефинчесс прибавила шагу, таща его за собой. Остальные побежали следом по сложному лабиринту улиц, обратным путем.

Позади них свистели, шуршали метательные снаряды. Чакри и метательные топороножи пролетали мимо или падали, не доставая.

Пенжефинчесс бежала и прыгала с поразительной быстротой. Время от времени останавливалась и стреляла навскидку.

— Конструкции? — крикнула она Айзеку.

— Хана! — ответил он сквозь одышку. — Как по канализации вернуться, знаешь?

Она кивнула и резко свернула за угол, остальные — за ней. Как только Пенжефинчесс очутилась в захламленном переулке около знакомого канала, где они недавно прятались, Танселл вдруг стал и повернулся. Лицо его было пунцовым, в уголке глаза лопнула крошечная вена. Он плакал кровью. Но не моргал и не вытирал красных слез.

Пенжефинчесс выскочила обратно на улицу и закричала, чтобы не валял дурака, но он не послушал. Его конечности сильно тряслись, он поднял кисти со скрюченными пальцами, и Айзек увидел чудовищно набухшие вены. И вдруг Танселл побежал назад. К повороту, из-за которого вот-вот должны были появиться какты. Пенжефинчесс позвала его в последний раз, а затем могучим прыжком преодолела полуразрушенную стену и велела остальным, чтобы перебирались следом.

Айзек быстро попятился к кирпичному валу, не сводя глаз с удаляющегося Танселла. Дерхан забралась на стенку, поколебалась и спрыгнула во дворик, где водяная уже возилась с крышкой канализационного люка. Меньше двух секунд понадобилось Ягареку, чтобы взбежать на стенку и спрыгнуть по ту сторону. Залез на нее и Айзек и снова оглянулся. По переулку бежал Лемюэль, не обращая внимания на впавшего в буйство Танселла.

Танселл стоял у края переулка. Его трясло, он корчился от чародейских токов, волосы стояли дыбом. Айзек видел, как от тела отлетают мглистые искорки, как пробивают воздух энергетические дуги. Мощные заряды, рвавшиеся сквозь кожу Танселла, были абсолютно черны.

Какты подбежали к перекрестку и наткнулись на Танселла.

Их авангард опешил при виде этой дивной фигуры: агрессивная поза, вскинутые руки со скрюченными пальцами, воздух кругом сияет, и трещит чародейская энергия. Прийти в себя Танселл кактусам не дал, с рыком метнул в них снаряды кромешной мглы. Они пронеслись шаровыми молниями. Колдовская сила пробивала тела насквозь и разбегалась по коже, оставляя трещины. С пяток кактусов отлетело на несколько ярдов, никто из них не удержался на ногах. Одни лежали неподвижно, другие корчились, кричали от боли. Танселл поднял руки выше, а навстречу ему шагнул воин с громадным ножом, описал им широченную дугу.

Тяжелое оружие ударило по левому плечу Танселла. От его прикосновения к коже мгновенно возник нулевой заряд, и в теле Танселла закипела кровь. Его противника скрутило чудовищным спазмом, опрокинуло навзничь, зеленая рука разлетелась брызгами растительной пульпы. Но удар мачете был слишком силен, лезвие разрубило мясо и кость, разрубило не только плечо, но дошло и до живота под грудиной. Дрожащее лезвие так и осталось в теле воина-чародея. Танселл взвыл, как ошпаренный пес. Черная нулевая энергия хлестала из его тела наравне с кровью. Танселл упал на колени, завалился на бок. Набежали кактусы, на быстро умирающего человека посыпались новые удары.

Крича от отчаяния, Айзек вскарабкался на стену, замахал рукой Лемюэлю, посмотрел на темный двор. Дерхан и Пенжефинчесс уже открыли проход в подземелье. Кактусы не прекращали погоню. Те, кто не задержался у мертвого Танселла, бежали вперед, грозя оружием Айзеку и Лемюэлю.

Как только Лемюэль достиг стены, щелкнул дискомет, раздался чавкающий звук, Лемюэль вскрикнул и рухнул.

В его спину, чуть выше ягодиц, глубоко вошел массивный зубчатый чакри. Из раны торчали серебристые края метательного снаряда. Обильно текла кровь. Лемюэль запрокинул голову, посмотрел Айзеку в лицо и жалобно закричал. У него дергались ноги, он бил ладонями по земле, поднимая кирпичную пыль.

— О Джаббер! Айзек, пожалуйста, помоги! — молил он. — Ног не чую… О боги!.. — Он закашлялся, выплюнул большой комок крови, тот страшно пополз по подбородку.

Айзека сковало ужасом, он смотрел на Лемюэля, чьи глаза были полны страха и муки. Отвел взгляд и увидел, что какты, торжествующе вопя, бегут к поверженному человеку. Они были в каких-то тридцати футах. Один из них заметил, что Айзек не двигается, и, подняв дискомет, тщательно прицелился в голову.

Айзек пригнулся, полез вниз, в крошечный двор. Из открытого люка веяло ужасающим зловонием.

Лемюэль смотрел на Айзека, не веря своим глазам.

— Помоги! — взвизгнул он. — О Джаббер! Мать твою, Айзек! Не бросай! Помоги!

Он махал руками, как бьющийся в истерике ребенок, ломал ногти, раздирал в кровь кожу на пальцах, отчаянно пытался залезть на стену.

Айзек глядел на него в смертной тоске, понимал, что ничем помочь не в силах, кактусы уже совсем рядом, если даже перетащить его через стену, он умрет от раны. Все это так — но последней мыслью Лемюэля будет мысль о предательстве Айзека.

Уже скрывшись за валом из битого кирпича и гнилого бетона, Айзек услышал вопли Лемюэля, до которого добрались кактусы.

— Он тут ни при чем! — беспомощно выкрикнул Айзек.

Пенжефинчесс между тем решительно полезла в люк, скрылась в канализации.

— Он ни в чем не виноват! — кричал Айзек, не в силах терпеть вопли Лемюэля.

Дерхан — бледная как смерть, на голове кровоточащий шрам — последовала за водяной.

— Отпустите его, гады, мразь, проклятые ублюдки, тупые недоноски! — тщился заглушить мученические вопли Лемюэля Айзек.

Ягарек, забравшийся в канализацию по плечи, вцепился в лодыжку Айзека, зажестикулировал другой рукой, убеждая идти, взволнованно защелкал клювом.

— Он же вам помогал! — слабея от ужаса, выкрикнул Айзек.

Как только Ягарек исчез внизу, Айзек ухватился за края отверстия и опустил в него ноги. Протиснулся через металлическую раму и зашарил рукой — надо опустить за собой крышку.

А крики Лемюэля долетали и сюда. И долетали голоса перепуганных, но торжествующих кактов.

«Это прекратится, — полуобморочно думал, спускаясь, Айзек. — Они боятся, они растеряны, и они не знают, что происходит. Сейчас всадят ему в голову чакри, или нож, или пулю, и это прекратится. Какты считают, что он заодно с мотыльками. Их понять можно. В доме беда, паника. И они хотят избавиться от проблем. Кактусы вовсе не садисты, они просто хотят прекратить этот ужас. Еще секунда, и Лемюэля убьют, — успокаивал он себя. — Сейчас это кончится».

Он окунулся в вонючую мглу и задвинул над головой металлический круг. Но и сюда проникали крики Лемюэля, хоть и стали они слабыми, приобрели абсурдный металлический тембр. Преследовали они Айзека и после, когда он спрыгнул в поток теплой фекальной воды и на непослушных ногах двинулся за уцелевшими товарищами.

И даже когда Оранжерея осталась далеко позади, когда беглецы запутанным бестолковым маршрутом забрались в самое сердце исполинского города, Айзеку казалось, что отголоски пробиваются сквозь капель, сквозь журчание, сквозь чавканье жижи под ногами.

Эта ночь невыносима! Мы можем только бежать. Бежать, спасаясь от того, что увидели. И издавать на бегу звериные звуки. К нам липнут, нам мешают двигаться страх и отвращение и чужеродные эмоции. Очиститься от них мы не в силах.

Но вот закончился наш извилистый путь в подземелье. Мы вылезли наверх и оказались в хижине у железной дороги. Жара ужасна, но мы дрожим, тупо озираясь на поезда, от которых здесь трясутся стены. И устало глядим друг на друга. Только Айзек смотрит в пустоту.

Может быть, я сплю? Может быть, все спят? Иногда на меня находит оцепенение, в голове сгущается туман, и я не в силах ни видеть, ни думать. Возможно, эти провалы, эти мгновения, когда я превращаюсь в зомби, — мой сон. Сон о новом городе. Возможно, это все, на что нам осталось надеяться.

Все очень долго, долго молчат.

Первой заговаривает водяная Пенжефинчесс.

Начинает она тихо, шепчет с трудом узнаваемые слова. Но обращается к нам. Пенжефинчесс сидит, прислонившись спиной к стене, толстые бедра обвисли. Вокруг нее вьется глупая русалка, чистит одежду, смачивает кожу. Пенжефинчесс рассказывает нам о Седрахе, о Танселле. Встретились они при обстоятельствах, о которых она предпочла умолчать, в Теше, Городе ползущей жидкости, и провели вместе семь лет.

Оконный переплет нашей хижины в иззубренных осколках засиженного насекомыми стекла. Пенжефинчесс, сидя под косым лучом тусклого света, тихо, монотонно рассказывает о своем прошлом. О том, как бродила с ныне покойными товарищами. Занималась браконьерством в скрабе Глаз червя, воровством в Неовадане; грабила могильники в рагамольских лесах и степях. Союз был неравносторонним, объясняет она. Танселл и Седрах всегда были парой, они что-то находили друг в друге, была между ними какая-то мягкая страсть, понять которую Пенжефинчесс не могла, да и не хотела к ней прикасаться. Танселл просто сошел с ума от горя, перестал думать, дал волю слепой чародейской ярости. Но будь он в здравом уме, говорит она, все равно пошел бы на смерть.

Так что теперь Пенжефинчесс снова одна.

Исповедь ее заканчивается. Словно некая ритуальная литургия, она требует отклика от нас. На сокрушенного горем и отчаянием Айзека Пенжефинчесс не глядит. Смотрит то на Дерхан, то на меня. А мы не можем дать ей то, чего она ждет.

Дерхан печально качает головой и молчит. Я пытаюсь отвечать. Открываю клюв, но из глотки льется история моего преступления, моего наказания, моего изгнания. Так бывает всегда в подобных случаях. Самоконтроль мой дает трещину, и из этой трещины хлещет былая моя беда.

Но я сразу прекращаю. Мое прошлое тут ни при чем. История моей жизни — не для нынешнего вечера.

Казалось бы, судьба Пенжефинчесс — это судьба эгоистки и бандитки. Но прозвучал ее рассказ как прощальная речь по умершим товарищам. Историю же моего эгоизма, моего изгнания нельзя перелить ни в какую форму. Что было, то было, и было так, как было. Я замолкаю.

Но когда мы уже решили обойтись без слов, и пусть будет что будет, Айзек вдруг поднимает голову и открывает рот. Вначале просит еды и питья, а у нас ни того, ни другого. Но зрачки его уменьшились, и он заговорил как разумное существо. Запоздало сокрушаясь, описывает увиденные им смерти. Рассказывает нам о Ткаче, Пляшущем безумном боге, о его схватке с мотыльками, о сожженных яйцах, о потустороннем речитативе необыкновенного и ненадежного богатыря. Холодными, ясными словами Айзек рассказывает, что думает о Совете конструкций, о том, чего он хочет и что он может. И Пенжефинчесс гулко сглатывает от удивления, ее глаза, и без того навыкате, выпучиваются еще сильнее, когда она узнает, что произошло с конструкциями на городской свалке. Айзек же все говорит и говорит, рассказывает о своих планах, и голос его твердеет. Что-то в нем иссякло, может быть, спокойствие и терпеливость, умершие вместе с Лин, наконец легли в могилу. И я сам, слушая его, как будто обращаюсь в камень. Он вдохновляет меня. Он пробуждает в душе моей решимость и целеустремленность.

Он говорит об изменах и о мести за измены, о математике, лжи и чародействе, о снах и крылатых существах. Он дает толкование разным теориям. Он рассказывает мне о полете, а ведь я наполовину забыл, что сам умел летать когда-то, а как хотелось бы — снова!

Когда солнце, точно потеющий человек к вершине горы, почти вскарабкалось к зениту, мы, обломки, мы, останки, проверяем то немногое, что уцелело, — оружие, силы и способности. И наши воспоминания.

Мы и не знали, что сохранился такой запас воли и решимости. Я будто сквозь слой ваты чувствую свое изумление — мы строим планы!

Я крепко наматываю кнут на правую руку и точу клинок. Дерхан чистит пистолеты, что-то шепча Айзеку, Пенжефинчесс сидит у стены и качает головой. Она предупредила нас, что уйдет. Ее уже ничто не удерживает с нами. Поспит немного, а затем попрощается, говорит она.

Айзек пожимает плечами. Из груды мусора под навесом он достает припрятанные машины. А потом один за другим вынимает из-за пазухи листы с едва различимыми записями, пропитанные потом и клоачной грязью.

Мы беремся за дело. Айзек работает рьянее всех, торопливо пишет. Несколько часов он бормочет ругательства вперемежку с удовлетворенными междометиями. Наконец заявляет, что задача нам не по плечу. Проходит еще час, а может быть, два, и Айзек снова поднимает взгляд.

Нам придется это сделать, говорит он, и в любом случае необходим фокус.

И он говорит, что мы должны сделать.

И сначала мы молчали, а затем поспорили. Быстро. Взволнованно. Предлагали кандидатуры и отвергали их. Критерий отбора был непонятен самим. Мы что, предпочтем обреченного или проклятого? Ветхого старца или злодея? Разве мы судьи?

Наша мораль становится скоропалительной и вороватой.

Но прошло уже больше половины дня, и мы должны сделать выбор.

У Дерхан лицо мрачное, решительное, но пробивается отчаяние. Дерхан взваливает на себя злую задачу. Берет и все деньги, что у нас есть. И даже мои последние золотые самородки. Счищает, как может, с одежды грязь подземелья. Меняет облик — теперь она просто бродяга, идет охотиться на того, кто нам нужен.

Снаружи уже темнеет. Айзек же все трудится. Лепит друг к дружке крошечные цифры, заполняет уравнениями последние свободные места на бумагах.

Толстое солнце подсвечивает снизу разводы облаков. Смеркается, небо тускнеет. Никто из нас не боится ночных кошмаров.

Часть седьмая

Кризис

Глава 46

По всему городу сияли уличные фонари. А над Ржавчиной всходило солнце. Оно выхватило из мглы силуэт маленькой баржи, чуть больше плота. Суденышко покачивалось над холодной зыбью. Таких барж немало было разбросано по рекам-близнецам Нью-Кробюзона. Остовы отслуживших свое судов гнили на воде, несомые наугад течениями или удерживаемые у забытых причалов канатами. Уличные мальчишки подбивали друг дружку «на слабо» плавать к ним и даже забираться по гнилым тросам на борт. Правда, к некоторым судам приближаться боялись, ходили слухи, что там обитают чудовища, что там приютились утопленники, не смирившиеся со своей смертью, со своим тлением.

Эта баржа была наполовину покрыта древней заскорузлой тканью, которая пахла маслом, копотью и гнилью. Старая древесина разбухла от речной воды.

Айзек прятался в парусиновой тени, лежал, глядя на пробегающие облака. Он был наг; он не шевелился.

Пролежал он здесь уже долго. Ягарек дошел с ним до воды, они больше часа крались по объятому беспокойным сном городу, по знакомым улицам Барсучьей топи, через Гидд, под рельсами, мимо милицейских башен, и наконец достигли южной окраины поймы Ржавчины. До центра города меньше двух миль, а уже совсем иной мир. Тихие улочки, скромные дома-невелички, крошечные парки — даже не парки, а одно название. Запущенные церкви и общественные здания, конторы с фальшивыми фронтонами, самое нелепое смешение архитектурных стилей. Ничего общего с широкими, обсаженными баньянами магистралями Пряной долины или Хвойной улицей в Корабельной пустоши, украшенной величавыми древними соснами. Впрочем, на окраинах поймы Ржавчины попадались обкорнанные дубы, частично скрывавшие огрехи архитектуры.

Айзек и Ягарек, снова обмотавший лохмотьями ноги, прячущий голову под капюшоном недавно украденного плаща, рады были и этой скудной листве, худо-бедно прикрывавшей их по пути к реке.

Вдоль Ржавчины не было плотных жилых застроек, не было промышленных предприятий. Фабрики, мастерские, склады и доки по бокам медленного Вара и соединенного с ним когда-то Большого Вара. Только на последней миле своего русла, где он проходил через Барсучью топь и тысячу лабораторных стоков, Ржавчина становилась грязной и опасной.

В северной части города, в Гидде и Риме, и здесь, в пойме Ржавчины, жители могли без опаски совершать прогулки на весельных лодках. Южнее такое времяпрепровождение было просто немыслимым. Потому-то Айзек и пробирался туда, где воды пустынны, — Ткач дал дельный совет.

Они с Ягареком нашли переулочек между двумя рядами домов, тонкую полоску земли, спускавшуюся к покрытой рябью реке. Обнаружить пустую лодку оказалось несложно, хоть и не шла она ни в какое сравнение с теми, что стояли на приколе или бороздили реку в промышленных районах.

Айзек оставил Ягарека (тот, похожий на обыкновенного бродягу, сидел неподвижно, глядел из-под рваного капюшона) и приблизился к воде. Там его ожидала полоска вязкого ила, за ней кайма водорослей. По пути он раздевался, снятое нес под мышкой. Когда достиг в тающих сумерках Ржавчины, был уже совсем голым. Не медля, он набрался решимости и вошел в воду.

Та была холодна. Но он быстро привык, к тому же черная река смывала грязь клоаки и свалки. И это было приятно. Он тянул за собой одежду по воде, надеясь, что она тоже станет почище. Подплыл к лодке, перебрался через борт и сразу покрылся гусиной кожей. На берегу смутно был виден Ягарек, он не шевелился, наблюдал. Айзек лег, накрылся одеждой, над собой растянул парусину, спрятался в ее тени.

Он смотрел, как появляется на востоке свет, и дрожал от холода; свежий ветер прокладывал на нем дорожки гусиной кожи.

— Я пришел, — зашептал Айзек. — На заре, голый, как покойник. Все, как ты сказал.

Он не мог сказать наверняка, что слова Ткача, прозвучавшие у него в голове минувшей призрачной ночью, были не мороком. Но подумал: а чем я рискую, если приду? Может быть, от этого изменится узор мировой паутины и новые вплетения в нее придутся Ткачу по вкусу?

Надо встретиться с могущественным пауком. Нужна его помощь.

В середине минувшей ночи Айзек и его товарищи вдруг осознали, что вернулось знакомое напряжение, снова воздух насытился муторной тревогой. Это вернулись кошмары. Как и предсказывал Ткач, он не одержал победы. Мотыльки остались живы.

Айзек запоздало спохватился, что твари знают запах его мыслей. Способны опознать того, кто уничтожил кладку яиц. Что же теперь, цепенеть от ужаса? Страха он не испытывал. «А может, это они меня боятся?» — подумал он.

Баржа покачивалась на воде. Прошел час, и вокруг зазвучали голоса пробуждающегося города.

Айзек вздрогнул, услышав бульканье воздушных пузырьков.

Осторожно приподнялся, опираясь локтем. Рассеянное полудремой сознание быстро сосредоточилось. Он осторожно приподнял голову над бортом.

Ягарек виден, поза его ничуть не изменилась. Но позади него появилось несколько прохожих, они не обращают внимания на укутанного плащом дурно пахнущего бродягу.

Возле баржи из глубины воды прорывались пузырьки, лопались на поверхности, рождая трехфутового диаметра круги. У Айзека глаза полезли на лоб, когда он заметил, что они абсолютно круглые и, что еще более странно, каждый из них, разбежавшись, исчезает резко, ничуть не потревожив воду за пределом своего кратчайшего существования.

Айзек чуть отклонился назад, но все же успел заметить, как над водой возникла черная дуга. Река отшатнулась от того, кто поднимался из ее пучины, оставила для него небольшой круг, и мелкая волна с плеском билась в границу этого круга.

Айзек глядел прямо в лицо Ткачу.

Он отпрянул, сердце неистово забилось. Ткач глядел на него снизу вверх. Голова была запрокинута, только она и высовывалась из воды, гигантское же тело оставалось невидимым.

Ткач напевал, и напев этот звучал у Айзека в черепе.

…ТЫ МОЛОДЕЦ ТЫ УМНИЦА ТАЛАНТЛИВЫЙ ПАУЧОК О ЧЕТЫРЕХ КОНЕЧНОСТЯХ ПРИШЕЛ ГОЛЫМ КАК МЕРТВЕЦ ПО МОЕЙ ПРОСЬБЕ… — продолжался бесконечный напевный монолог. — РЕКА И ЗАРЯ ТЫ И Я МЫ КОЕ-ЧТО СМОЖЕМ…

Слова вибрировали в голове не умолкая, до тех пор, пока Айзек не смог понять каждое из них. А когда отзвучали, он рискнул заговорить:

— Ткач, я рад тебя видеть. Ты назначил мне встречу. — Он набрал полные легкие воздуха. — Надо поговорить.

Ткач снова запел-забормотал. Айзек силился понять, перевести чарующий набор звуков в нечто осмысленное, услышать ответ паука. Это напоминало диалог со спящим или безумцем. Было трудно. Даже выматывало, но надо было через это пройти.

Ягарек слушал негромкую болтовню идущих в школу детей. Они прошагали невдалеке по короткой тропке, протоптанной на травянистом берегу. Гаруда скользнул взглядом по воде и дальше, туда, где лес и широкие белые улицы Плитнякового холма уходили под небольшим наклоном от берега. На той стороне тоже росла жесткая сорная трава, но там не было тропки и не было детей. Тихие огороженные дома, больше ничего. Ягарек сдвинул колени и поплотнее укутался в вонючий плащ. В сорока футах от него на реке лодка выглядела неестественно застывшей. Несколько минут назад Айзек осторожно высунул голову, да так и застыла она чуть выше борта. А смотрел он в противоположную от Ягарека сторону. Как будто высматривал что-то на воде. Как будто следил за каким-то плавучим мусором.

Наверное, Ткач пришел, понял Ягарек и заволновался.

Ягарек напрягал слух, но ветерок ничего к нему не приносил. Слышались только плеск невысокой волны и слова, уже неразличимые, уходящих детей.

Время шло, но солнце в небе будто застыло. Ягарек следил за Айзеком, который спорил с пауком-призраком, невидимым с берега, прячущимся под водой.

Ягарек ждал. А потом, после рассвета, но еще до семи утра, Айзек в лодке воровато развернулся, сгреб в охапку одежду и упитанной водяной крысой плюхнулся в Ржавчину.

Когда Айзек выбрался из воды, по речной глади уже разлился анемичный утренний свет. На мелководье Айзек устроил нелепый пляжный танец, натягивая одежду, а затем поплелся по слою водорослей и ила на сушу.

Около Ягарека упал на землю, его замучила одышка. А на тропе щебетали, перекрикивались школьники.

— Думаю, придет, — сказал Айзек. — Кажется, он понял.

К началу девятого они вернулись в домик у железной дороги. Было безветренно и жарко, столбом стояла пыль. Свет лился через трещины в стенах; мусор и нагретая древесина в свете, что лился через окна и трещины в стенах и крыше, приобрели яркие краски.

Дерхан еще не вернулась. В углу спала или притворялась спящей Пенжефинчесс.

Айзек собрал шланги и провода, контакты и моторы, батареи и трансформаторы, вынул записки, пошуршал ими, скользя глазами по формулам, и сунул за пазуху. Черкнул записку для Дерхан и Пенжефинчесс. Потом они с Ягареком проверили и вычистили оружие, подсчитали скудные боеприпасы. Наконец Айзек посмотрел через битые окна на просыпающийся вокруг город.

Теперь надо действовать осторожно. Уже день, солнце светит вовсю. Каждый встречный может оказаться милицейским, видевшим их гелиотипы.

Они надели плащи. Айзек, поколебавшись, одолжил у Ягарека нож и побрился. Без порезов не обошлось, острое лезвие больно задевало прыщи и родинки, — собственно говоря, поэтому он и носил бороду. Но Айзек действовал быстро и безжалостно к себе, и вскоре показался Ягареку — дряблая кожа, криво подстриженные усы, пучки щетины, кровоточащие ссадины на подбородке. Кошмарный вид — но зато не такой, как раньше.

По пути Айзек то и дело промокал кровь лоскутком. Несколько минут они шагали с беспечным видом мимо магазинов и спорящих обывателей, стараясь обходить людные места, и к девяти оказались на свалке в Грисском меандре. Солнце палило, и здесь, среди гор бросового металла, жара была уж совсем беспощадной. У Айзека на залитом потом лице зудели ранки.

Постепенно два товарища приближались к центру лабиринта, к обиталищу Совета конструкций.

— Никакого толку! — Бентам Рудгуттер сжал лежавшие на столе кисти в кулаки. — Две ночи мы держим в небе воздушные суда, ведем поиски. И ничего! Каждое утро новый урожай трупов, а за ночь не замечена ни одна из этих чертовых тварей. Рескью мертв, Гримнебулин как в воду канул, Блудей тоже неизвестно где прячется.

Он поднял налитые кровью глаза на сидевшую через стол Стем-Фулькер, та спокойно потягивала пряный дымок из трубки.

— Так продолжаться не может, — заключил мэр.

Стем-Фулькер медленно кивнула.

— Во-первых, — рассудительно заговорила она, — теперь ясно, что нам нужны специально обученные войска. Я вам говорила о персонале Попурри.

Рудгуттер кивнул, в который уже раз потерев глаза.

— Мы можем обзавестись ничуть не худшими солдатами. Чего проще — связаться с администрацией карательных фабрик, чтобы прислали нам отряд специально переделанных с зеркалами. Но нужно время, чтобы обучить их. Это минимум три-четыре месяца. А пока мотыльки так и будут хватать граждан и набираться сил. Для нас это чревато потерей контроля над ситуацией в городе. Надо подумать, как этого не допустить. Например, ввести комендантский час. Нам известно, что мотыльки способны проникать в дома, но нет никаких сомнений в том, что большинство жертв было поймано на улицах. Необходимо положить конец домыслам прессы. Не одна же Барбайл работала в проекте «Мотылек». Мы должны подавлять любые опасные подстрекательства к мятежу, мы должны изолировать всех научных работников, которые имеют отношение к этому делу. Половина милиции ловит мотыльков, и мы не можем допустить новой забастовки в доках или чего-нибудь похожего. Иначе не избежать скорого краха. Господин мэр, нынешний кризис посерьезнее любого из тех, что были после Пиратских войн. Мне кажется, пора объявлять чрезвычайное положение. Нам нужны особые полномочия, чтобы можно было действовать по законам военного времени.

Рудгуттер, жуя губами, раздумывал над услышанным.

— Гримнебулин, — поприветствовала аватара.

Совет не сел, он вообще предпочел не показываться.

Остался неразличим среди гор мусора и грязи. Кабель, соединенный с головой аватары, другим концом уходил в слой металлической стружки и битого камня. От мертвеца ужасно пахло. Кожа была в пятнах гнили.

— Гримнебулин, — повторил он жутковатым неровным голосом, — ты вернулся. Ты оставил мне кризисную машину, но она в разобранном состоянии. И где те «я», что отправились вместе с тобой в Оранжерею? Ночью снова летали мотыльки. Ты потерпел неудачу?

Айзек вскинул руки, чтобы остановить поток вопросов.

— Стоп! — властно приказал он. — Я все объясню.

Айзек понимал: нет никаких причин считать, что Совет конструкций обладает эмоциями. И, рассказывая аватаре об ужасных событиях в Оранжерее, о том, столь дорогой ценой удалось добиться столь малой победы, он знал, что не от гнева или горя содрогается и меняется в лице собеседник. Совет конструкций обладал разумом, но не чувствами. Он усваивал и анализировал новые данные, только и всего.

Айзек сообщил, что «обезьяны» уничтожены, и аватару скорчило особенно сильным спазмом. А информация потекла по кабелю в тайные аналитические машины Совета. Конструкции утрачены, а значит, невозможно перезаписать их опыт. Можно анализировать лишь сообщение Айзека.

Как уже было однажды, Айзеку померещился мелькнувший среди мусора человеческий силуэт, но больше тот не появлялся.

Айзек рассказал Совету о вмешательстве Ткача, а потом наконец приступил к изложению своего плана.

Совет, разумеется, схватывал на лету. Аватара закивала. Под ногами Айзека едва уловимо завибрировала земля. Это зашевелился Совет конструкций.

— Понимаешь, что мне от тебя нужно? — спросил Айзек.

— Конечно, — ответил Совет тонким, зыбким голосом аватары. — А я соединюсь напрямик с кризисной машиной?

— Да, — ответил Айзек. — Она здесь не целиком, потому что я забыл на прежнем месте несколько деталей. Но это и хорошо — когда я их увидел, появилась идея. Мне нужна твоя помощь. Ты, Совет, не что иное, как сеть чертовски сложных вычислительных машин, правильно? Так что изволь кое-что для меня подсчитать. Вывести кое-какие уравнения и напечатать программные карты. И они должны быть не просто хорошими, а идеальными. С погрешностью, близкой к нулю. Сделаешь?

— Покажи, — сказала аватара.

Айзек вынул два листка из-за пазухи, подошел к аватаре, отдал. На свалке убийственно пахло нефтью, нагретым металлом, химикалиями, но вонь медленно гниющего покойника была еще острее. Айзек скривил нос, но мобилизовал волю и остался возле мертвеца, объяснил ему свои формулы.

— На этой странице несколько задач, я не могу никак их решить. Справишься? Это касается математического моделирования психической деятельности. На втором листе — посложнее. А вот список нужных мне программных карт. Я старался вывести каждую функцию с максимальной точностью. Вот тут, например, — толстый палец Айзека двинулся по строке мудреных значков, — входные данные, вот это уже модель… Тебе все понятно? — спросил он, шагнув назад. — Берешься сделать?

Аватара взяла бумаги, тщательно просмотрела. Мертвые глаза размеренно двигались вправо-влево. Проделывала она это непрерывно, пока наконец не содрогнулась — данные пошли по кабелю в невидимый мозг Совета. Постояв немного без движения, аватара сказала:

— Все это можно сделать.

Обрадованный Айзек кивнул:

— Нам это понадобится, гм… чем раньше, тем лучше. Ты можешь управиться поскорее?

— Я попробую. А когда наступит вечер и вернутся мотыльки, ты включишь ток и соединишься со мной. Подключишь меня к кризисной машине.

Айзек кивнул, порылся в кармане и достал еще один клочок бумаги. И отдал аватаре.

— Список всего, что нам нужно. Или на свалке найдется, или удастся быстро смастерить. У тебя есть… э… кому поручить? Какие-нибудь маленькие «я»? Пара шлемов, какими пользуются коммуникаторы, пара батарей, миниатюрный генератор, ну и еще кое-что. Опять же, как можно скорее. Самое главное — кабель. Толстый провод для электрического или чародейского тока. Мили две с половиной, а лучше три. И не обязательно одним куском, понятное дело. Лишь бы можно было легко срастить. Ведь придется тебя подключать к нашему… изделию. — Договаривал он уже тихим голосом, монотонно. И пристально глядел на аватару. — Кабель должен быть готов к вечеру, к шести… Нас только четверо, — хмуро добавил Айзек, — и к тому же один ненадежен. Ты не мог бы связаться со своей… паствой?

Аватара медленно кивнула, ожидая объяснений.

— Надо, чтобы люди протянули по городу и соединили провода.

Айзек выдернул листок из руки аватары и принялся чертить на обратной стороне. «Y» — две реки, крестики — Грисский меандр и Ворон, Барсучья топь и Каминный вертел. Затем соединил кресты прямыми карандашными линиями и взглянул на аватару снова.

— В общем, надо дать работу твоим прихожанам. И не мешкая. К шести часам чтобы все были на местах с кусками кабеля.

— Почему бы тебе не сделать все здесь? — спросила аватара.

Айзек помотал головой:

— Не получится. Это задворки, а нужен центр города, где вероятность успеха будет максимальной. Придется идти к вокзалу на Затерянной улице.

Глава 47

Айзек и Ягарек, неся огромный мешок с разобранной аппаратурой, крались по тихим улицам в Грисском меандре, по растрескавшейся кирпичной лестнице Южной линии. Одетые точно городские бродяги, в неподходящее для такой духоты платье, они пересекли воздушный рельс. Подождали, пока шквалом пронесется поезд, энергично дымя трубой, а затем прошли через колеблющиеся стены горячего воздуха над раскаленными чугунными рельсами и дотащились до своего ветхого укрытия.

Была середина дня, воздух лип к телу горячей припаркой.

Айзек опустил свой край мешка и потянул на себя хлипкую дверь. Но она распахнулась от толчка снаружи. Дерхан выскользнула из проема и стала перед Айзеком, притворив за собой дверь. Айзек успел заглянуть — кто-то стоял в темном углу.

— Айзек, я нашла его, — послышался напряженный шепот Дерхан. Лицо ее было грязным, глаза красные. Она чуть не плакала. Дерхан махнула рукой назад, в комнату. — Мы вас ждали.

Айзеку надо было встречаться с Советом, Ягарек мог вызвать ужас и смятение в том, к кому он приблизится, но только не доверие, Пенжефинчесс сообщила о своем желании выйти из игры. Поэтому несколько часов назад Дерхан отправилась в город, чтобы выполнить чудовищную задачу.

Сутулясь и опустив голову, она шагала в затопившей улицы смоляной мгле. Тихо постанывала — в черепе сидела боль, наверное, поднялось давление. Дерхан понимала, что среди прохожих, время от времени попадавшихся на глаза, запросто может оказаться милиционер. К тому же ее изнуряло тяжелое бремя кошмаров.

Но когда поднялось солнце и мгла медленно сошла в канализацию, идти стало легче. Дерхан прибавила шагу, как будто ей больше не препятствовала вязкая материя ночи.

Она взяла на себя жуткую задачу, но необходимость победила страх, отняла у него силу. Дерхан понимала, что ждать бесполезно. Надо действовать.

Она направлялась к благотворительному госпиталю Сириак-Вэлла, ей предстояло пройти четыре с лишним мили по диким извивам улиц, среди трущоб и полуруин. Взять повозку она не решилась, а вдруг кучер окажется милицейским осведомителем, выискивающим по городу нарушителей закона. Поэтому шагала быстро, но не забывала об осторожности, держалась тени Южной линии, которая тем выше забиралась над крышами, чем ближе к центру города. Зияющие арки из ветхого кирпича взмывали над приземистыми жилыми постройками Сириака.

Возле Сириакской высотной станции Дерхан свернула от железнодорожного пути к сплетению улиц, лежащих южнее извилистого Большого Вара.

Было легко идти на шум уличных торговцев, к Тинктурному променаду, широкой и грязной улице, соединявшей Сириак, Пелорусские поля и Сириак-Вэлл. Она тянулась вдоль Большого Вара, неточно повторяя его изгибы, меняя имена по пути: Виньонова дорога, затем Серебряная спина.

Дерхан вступила в это царство гомона, двуколок и ветшающих домов. Она шла с целеустремленностью охотника; она направлялась на северо-восток. Наконец, когда дорога под острым углом свернула на север, Дерхан набралась смелости: полубегом пересекла ее, щерясь злобной побродяжкой, и устремилась к центру Сириак-Вэлла, к Верулинской больнице — обширному скоплению причудливых старинных построек, с башенками и разнообразными украшениями из кирпича и цемента. Вылепленные над окнами боги и демоны пялились друг на друга, изваяния драконов дыбились под разными углами на многоярусной крыше.

Три века назад это был грандиозный санаторий для сумасшедших богачей, но трущобы расползлись как гангрена и поглотили Сириак-Вэлл. Пансионат был выпотрошен и превратился в склад для дешевой шерсти. Потом предприятие обанкротилось, и в комплексе зданий поселился вожак воровской шайки. Его сменила компания неудачливых чародеев. И наконец, здания приобрел Верулинский орден. «Здесь снова будут находить исцеление страждущие», — сказали монахи. Но у них не было денег и лекарств. Совестливые врачи и аптекари помогали им в свободное от работы время, а основной медперсонал, монахи и монахини, были набожны и сердобольны, но необучены. Поэтому в Верулинскую больницу страждущие больные поступали только для того, чтобы умереть.

Дерхан вошла в здание и миновала сторожа, не отозвавшись на его вопросы, как будто была глухой. Он повысил голос, но она все равно не отреагировала. Поднялась по лестнице на второй этаж, где находилось три палаты. И там… приступила к делу.

Она запомнила, как проходила мимо кроватей, устланных чистым, но ветхим бельем, мимо широких стрельчатых окон, полных холодного света, мимо хрипящих полутрупов. Усталому монаху, что засеменил навстречу и спросил, что ей надо, она сбивчиво солгала о больном отце, он-де пропал, ушел ночью из дома умирать и, может быть, попал сюда, к вам, ангелам милосердия. Монах сжалился и слегка заважничал от сравнения с ангелом; как бы то ни было, он разрешил Дерхан остаться и поискать. Та спросила, где лежат самые тяжелые, и опять пустила слезу, сообщив, что отец на волосок от смерти. Монах показал в другой конец огромной комнаты, на высокую двустворчатую дверь.

Дерхан прошла через эту дверь и оказалась в аду, где владычествовала смерть. Попавшие в эту палату могли рассчитывать самое большее на постель без клопов. Юная монашка с полными неизбывной скорби глазами, бродившая по проходам, иногда останавливалась у койки, убеждалась, что пациенту суждена скорая смерть, но он еще жив.

Дерхан тоже остановилась у спинки кровати, заглянула в висящую на ней табличку, прочитала диагноз и рецепт. «Легочная гниль. Обезболивающее — 2 лауданума через 3 часа». И рядом — другой рукой: «Лауданума нет».

Для больного, лежащего на соседней койке, недоступным лекарством была спорровая вода. Для третьего — судифил кальциаха, который, если Дерхан прочитала верно, избавил бы несчастного от кишечного распада за восемь уколов. И так — по всей палате. На каждой койке табличка с бесполезной информацией. Каждого пациента можно было бы избавить от страданий, если бы…

Дерхан вспомнила, зачем она пришла.

Окинула палату цепким взглядом — взглядом охотника на полумертвеца. Смутно осознавая критерий отбора: в здравом уме, и живет не последний день. Стало совсем уж тошно, до глубины души. Ее заметила медсестра и приблизилась, ничего дурного не заподозрив, просто решив спросить, кого или что ищет посетительница.

Дерхан пропустила вопрос мимо ушей, ее холодный взгляд скользил по палате. Она прошла через всю комнату, остановилась возле изнуренного старика — ему, судя по табличке, предстояло жить еще неделю. Он спал с открытым ртом, пуская слюни и гримасничая во сне.

Вдруг стало страшно — она поймала себя на том, что подсознательно применяет к ситуации совершенно непригодные этические оценки. Хотелось кричать: «Кто тут милицейский стукач? Кто был насильником? Кто убил ребенка? Кто пытал?»

Но она остановила поток мыслей. Им не место. Чего доброго, до сумасшествия доведут. Нет у нее выбора. Есть только жестокая необходимость. Дерхан повернулась к монашке. Та семенила вдогонку, градом сыпала возмущенные вопросы и упреки. Но пропускать их мимо ушей было несложно.

Дерхан запомнила свои слова, они звучали так, будто их произносил кто-то другой.

Этому человеку осталось жить недолго.

Монахиня перестала шуметь, кивнула.

Ходячий ли он, спросила Дерхан.

Помедлив, медсестра ответила утвердительно.

Сумасшедший?

Оказалось, нет.

Он мне нужен, сказала тогда Дерхан, я его забираю.

Изумленная и рассерженная медичка накинулась на нее, и тут же Дерхан дала волю чувствам, и брызнули слезы, и она испугалась, что сейчас взвоет от отчаяния. Поэтому закрыла глаза, стиснула зубы и зарычала — да так страшно, что монашенка враз умолкла.

Дерхан снова посмотрела на нее и перестала плакать.

Она вынула из-под плаща пистолет и прижала ствол к животу монахини. Та глянула вниз — и пискнула от ужаса.

Пока медсестра, не веря своим глазам, таращилась на оружие, левой рукой Дерхан вынула кошелек — остатки денег Айзека и Ягарека. Показала его монахине, та поняла, чего от нее ждут, и раскрыла ладонь. И Дерхан высыпала на нее банкноты, золотой песок и старые монеты.

— Забирай, — проговорила она дрожащим голосом. Мотнула головой, указывая на соседние кровати, со стенающими, мечущимися больными. — Вот этому купи лауданум, а вон той кальциах. Кого можно — вылечи, другим дай спокойно умереть. Бери деньги, с ними ты поможешь многим, а этого я заберу. Разбуди, скажи, что он должен идти за мной. Скажи, что я способна ему помочь.

Рука с пистолетом тряслась, но ствол был направлен на монахиню. Дерхан сомкнула пальцы медсестры на кошельке. В округлившихся глазах плескалось изумление, непонимание.

Где-то в глубине существа заходилась криком совесть, и заглушить ее было невозможно. «Да, ты права, — мысленно крикнула ей Дерхан, — мы его убьем. Но этих, остальных, спасем!»

Да только никакими доводами нельзя было ослабить страх перед тем, что она совершала. Можно было лишь действовать наперекор совести. Поэтому Дерхан твердо, зло посмотрела в глаза медсестре. И еще сильней сдавила на кошельке ее пальцы.

— Помоги им, — процедила Дерхан. — Теперь ты в состоянии помочь всем, кроме этого старика. Иначе — никому. Помоги им.

Очень долго монахиня молчала, глядя полными страха глазами то на Дерхан, то на грязный кошелек и пистолет, то на умирающих пациентов. Наконец дрожащей рукой опустила деньги в карман белого передника.

Когда отошла будить больного, Дерхан посмотрела ей вслед, испытывая ликование пополам с раскаянием.

«Видишь? — подумала Дерхан, презирая себя. — Не ты одна! Это и ее выбор».

Звали его Андрей Шелборнек, и было ему шестьдесят пять лет. Его внутренние органы пожирал какой-то микроб. Андрей вел себя тихо, он очень устал бояться. Задал только два или три вопроса, а потом без жалоб пошел с Дерхан.

Она ему сказала несколько слов о предстоящем якобы лечении, об экспериментальной технике, которую хотят испытать на его изнуренном болезнью теле. Он ничего на это не ответил и промолчал насчет ее внешнего вида.

«Ты понимаешь, что происходит! — думала Дерхан. — Ты устал так жить, ты упрощаешь мне задачу». Но утешать себя такими мыслями было низостью. Дерхан прогнала их.

Вскоре стало ясно, что Андрею не пройти несколько миль до Грисской пади. Поколебавшись, Дерхан вынула из кармана несколько мятых купюр. Ничего не остается, как взять повозку. Она нервничала. Давая рикше указания, понизила голос до неузнаваемого рыка, а лицо спрятала под капюшоном.

В двуколку был впряжен вол, переделанный в двуногого, чтобы легче вписываться в узкие, извилистые нью-кробюзонские улицы и переулки. Он бегал на изогнутых назад ногах, не переставая дивиться самому себе, и расхлябанная его поступь доставляла уйму неудобств седокам.

Дерхан откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. Когда открыла, Андрей уже спал. Он не говорил; он и виду не подавал, что обеспокоен, пока ему не понадобилось взобраться на крутую насыпь из земли и бетона, по которой проходила Южная линия. Тут он переменился в лице, в глазах появилось смятение.

Дерхан принялась бодро врать о секретной лаборатории, о подземном комплексе, куда от путей ведет туннель. Но он слушал вполуха, тряс головой и озирался — хотел убежать. В густой тени под железнодорожным мостом Дерхан вынула кремневый пистолет. Андрей, хоть и умирал, боялся смерти; Дерхан, держа его на мушке, забралась следом на насыпь.

На полпути он заплакал. Дерхан подталкивала его стволом пистолета, все ее чувства, казалось, ушли куда-то далеко. А главное, отступил страх.

В пыльной хижине Дерхан сидела молча, направив на Андрея пистолет, пока наконец оба не услышали шорохи — вернулись Айзек и Ягарек. Когда Дерхан открыла дверь, Андрей поднял крик, стал звать на помощь. Для такого доходяги он оказался весьма голосистым.

Айзек, собиравшийся спросить у Дерхан, что она сказала Андрею, осекся и бросился утихомиривать его.

Лишь один миг, всего-то полсекунды, когда Айзек открыл рот, казалось, он будет успокаивать старика, уверять, что тому нечего бояться, что он в надежных руках, что это странное похищение — в его же интересах. Да и Андрей смотрел на него с надеждой, хоть и не прекращал вопить — самому хотелось, чтобы его успокоили. Но Айзек устал, он плохо соображал, и от необходимости лгать его затошнило. Подготовленные фразы застряли в горле.

Айзек решительно подошел к старику и с легкостью скрутил его, задушил крики ветошью. Связал Андрея кусками старой веревки и постарался усадить поудобнее у стены. Умирающий мычал и шумно дышал сквозь сопли и тряпку, он был вне себя от ужаса.

Айзек попытался заглянуть ему в глаза, прошептал извинения, но Андрей не слушал. Тогда Айзек со стыдом отвернулся. Дерхан поймала его взгляд и пожала руку. Она была благодарна, что нашелся человек, взявший на себя часть ее вины.

Сделать предстояло многое.

Айзек приступил к последним расчетам и приготовлениям. Андрей пищал через кляп, и Айзек в отчаянии посматривал на него.

Айзек отрывистыми фразами, шепотом объяснил Дерхан и Ягареку, что он делает. Посмотрел на сложенные в хижине обшарпанные вычислители — аналитические машины. Покорпел над записями, проверяя и перепроверяя расчеты, сопоставляя их с полученной на свалке технической документацией. Вынул ядро кризисной машины, таинственного механизма, который он отказался оставить у Совета конструкций. В этой темной коробочке были заключены электростатические и чародейские цепи.

Айзек медленно прочистил мотор, проверил в действии кинематику. Теперь он готов. И готова его техника.

Когда вернулась уходившая по каким-то своим делам Пенжефинчесс, Айзек молча посмотрел на нее. Она, пряча глаза, медленно собрала свои пожитки, смазала лук, чтобы не испортился под водой. Спросила насчет Седрахова пистолета и грустно поцокала языком, получив от Айзека ответ «не знаю».

— Жалко, серьезная была штука, — рассеянно проговорила она, глядя в окно. — Заколдованная.

Айзек перебил ее, сказал, что они с Дерхан просят ее помочь еще раз, прежде чем она уйдет. Она повернулась, посмотрела на Андрея. Как будто только сейчас его увидела. На уговоры Айзека не ответила и потребовала объяснить, что, черт побери, затевается.

Это Дерхан взяла на себя. Отвлекла ее от Андреева сопения и мрачной деловитости Айзека. Потом Дерхан спросила, согласна ли Пенжефинчесс оказать им еще одну услугу. «Мы не можем тебя заставить, — сказала она, — мы можем только просить».

Айзек не слушал разговора. Он старался вообще ничего не слышать, особенно хриплое мычание старика. Сосредоточился на том, что было ему по силам, — на сложной кризисной математике.

Глава 48

Около четырех, когда они собрались идти, Дерхан обняла Айзека, а затем и Ягарека. Поколебавшись мгновение, прижала к себе гаруду. Он не ответил на объятия, но и не отстранился.

— Увидимся, как договорились, — прошептала она. — Ты знаешь, что должен сделать?

Айзек ответил утвердительно. Она кивнула и подтолкнула его к двери.

Теперь он помедлил — потому что ему было нелегко. Глянул на Андрея. Тот, изнемогший от страха, лежал в ступоре, глаза стеклянные, кляп покрыт слизью.

— Придется его нести, да так, чтобы не поднял тревогу.

Айзек посоветовался с Ягареком — говорили шепотом, хотя очумевший от ужаса старик и так ничего бы не понял. Наркотиков у них нет, и Айзек не биомаг, а то бы погрузил ему в череп пальцы и на время отключил сознание. Стало быть, надо прибегнуть к менее гуманным навыкам Ягарека. Гаруда вспомнил «шутейные бои», что заканчивались признанием поражения или потерей сознания чаще, чем смертью. Вспомнил отработанные до совершенства приемы, прикинул, как использовать их на человеке.

— Он старый, — шепнул Айзек, — и умирает. Слаб совсем… Поаккуратнее.

Ягарек бочком двинулся вдоль стены к Андрею, а тот глядел на него полными усталости и самых дурных предчувствий глазами. Затем — стремительный бросок, и вот, переступив через Андрея, Ягарек опускается на колено, прижимает к полу левой рукой голову старика. Андрей смотрит на Айзека, глаза лезут из орбит, но кляп не пропускает воплей. Айзек, раздираемый страхом, стыдом и чувством собственного ничтожества, не может отвести глаза. Он смотрит на Андрея, понимает, о чем думает старик. О том, что его убивают.

Правый локоть Ягарека описал в воздухе крутую дугу и с безжалостной точностью вонзился в затылок умирающего. Туда, где череп соединялся с шеей. Андрей коротко захрипел — то ли боль была невыносимой, то ли его рвало. Взгляд стал рассеянным, затем глаза закрылись. Но Ягарек не отпускал голову Андрея, считал секунды, вжимая костистый локоть в ямку на затылке старика. Наконец выпрямился, отступил от бесчувственного тела.

— Он проснется, — пообещал Ягарек. — Может быть, через двадцать минут. А может быть, через два часа. Я буду за ним наблюдать. Если что, усыплю снова. Но тут нужна осторожность — плохо, когда кровь подолгу не поступает в мозг.

Они спеленали неподвижного Андрея какими-то лохмотьями, подняли. Старик почти ничего не весил, настолько источила его многолетняя болезнь.

И вот они тронулись в путь, неся на правых плечах Андрея, а левыми руками держа огромный мешок с аппаратурой. Несли бережно, как святые реликвии, как апостольские мощи. Шли, сутулясь и шаркая, точно нищие, в грязном убогом тряпье. Хмурое лицо Айзека под капюшоном было покрыто бурыми струпьями после неудачного бритья. Ягарек голову обмотал гнилой тканью, оставил только узкую смотровую щель. Он походил на безликого прокаженного, который прячет свою гниющую плоть.

В дверях они оглянулись, прощально кивнули Дерхан. Посмотрел Айзек и на Пенжефинчесс, провожавшую их безучастным взглядом, помедлив, кивнул и ей. Поднял брови, будто в немом вопросе: «Мы еще увидимся?» Или: «Ты нам поможешь?»

Пенжефинчесс уклончиво махнула большущей рукой и отвернулась. Айзек, сжав зубы, шагнул за порог. И они с Ягареком пустились в опасное путешествие по городу.

Они не рискнули воспользоваться железнодорожным мостом. Случайно пройдет поезд — и машинист может не ограничиться предупредительным сигналом парового свистка. А ну как разглядит лица и сообщит в милицию или просто доложит начальству на станции Слай или Слюнный базар или на самом вокзале, что на путях трое глупых бродяг ищут себе неприятностей.

Поэтому Айзек и Ягарек ступали по скатившимся с насыпи камешкам, время от времени роняя Андрея и снова взваливая на плечи. Жара была сильна, но не убийственна, и это даже с непривычки казалось изъяном — как будто хирело солнце, как будто сила ее лучей потрачена на борьбу с вечными городскими тенями, с прохладой изнанки зданий. Тем не менее Айзек потел в грязных лохмотьях и тихо ругался. Казалось ему, будто бредет в едва осознаваемом сне, и этот сон — о жаре.

Они несли, держа с боков, Андрея, как перебравшего дешевого пойла друга. Брели по улицам, направляясь к мосту Петушиный гребень.

Здесь они были чужими. Это не Собачье болото, не Худая сторона, не трущобы Каминного вертела. Лучше бы им здесь превратиться в невидимок.

Боязливо взошли на мост и двинулись по цветным камням мостовой, под смешки и шуточки лавочников и покупателей.

Ягарек тайком держал руку на шее Андрея, там, где можно было легко надавить на нервный узел и пережать артерию, и готов был с силой вонзить пальцы при малейшем признаке пробуждения старика. Айзек хрипло бормотал, ни к кому не обращаясь и не скупясь на ругательства, — сойдет за пьяный бред.

Айзек и Ягарек медленно шли по мосту, несли спутника и драгоценный мешок с аппаратурой, заставляли разделяться встречный поток пешеходов, но незнакомцы, обходя их, ничего злее насмешек себе не позволяли. Если какие-нибудь хулиганы от скуки пристанут, это будет катастрофа.

Но они благополучно одолели Петушиный гребень, где чувствовали себя одинокими и беззащитными, где солнце будто нарочно очерчивало их силуэты, превращая их в мишени, и проскользнули в Малую петлю. И город словно сомкнул губы позади них, и страх отпустил.

Тут хватало нищих. Они слонялись по тем же дорогам, где ходила местная знать, бандиты с серьгами в ушах, жирные ростовщики и спесивые бандерши. Андрей зашевелился, и Ягарек снова отключил его разум, с силой надавив куда надо.

Здесь хватало переулков и закоулков, и Айзек с Ягареком могли пробираться к своей цели, держась в стороне от главных улиц. Они прошли под бельем, развешанным на веревках между домами. Праздно облокотясь на перила балконов, флиртуя с соседями, на троицу в лохмотьях посматривали мужчины и женщины в исподнем.

Лженищие шли мимо груд мусора и канализационных люков с расколотыми крышками, а наверху из окон высовывались дети и беззлобно плевали в них или бросали камешки и прятались. Как всегда, Айзек и Ягарек искали железнодорожный путь. Нашли у станции Слай, где от Южной линии отходила ветка на Салакусские поля. Осторожно подобрались к дороге под арками, что хаотично виляла сквозь Каминный вертел.

Меркло солнце, и воздух над недобрыми толпами краснел. Арки были покрыты мазутом и сажей, на них выросли микролеса плесени, мха и цепких ползучих растений. А в этих лесах кишели ящерицы и насекомые, и асписы прятались там от жары.

Айзек с Ягареком свернули в грязный тупик рядом с кирпично-цементным фундаментом для рельсов, там передохнули. Над ними, в городской толще, шуршала жизнь.

Андрей уже давно не казался легким, напротив, как будто с каждой секундой набирал вес. Айзек и Ягарек потянулись, размяли ноющие мышцы, продышались хорошенько. В нескольких футах от них тянулся нескончаемый поток пешеходов. Вокзал выплескивал из себя вновь прибывших.

Немного переведя дух, они снова подняли ношу и тронулись в дальнейший путь, опять по переулкам в тени Южной линии, к центру города, к еще не видимым за обычными постройками Штырю и башням вокзала на Затерянной улице.

Айзек заговорил. Рассказал Ягареку, что, по его ожиданиям, должно этой ночью случиться.

Дерхан пробиралась по свалке Грисского меандра, к Совету конструкций. Айзек предупредил огромный искусственный разум о ее приходе. Она тоже знала, что ее ждут. И от этого было не по себе.

Когда приблизилась к котловине, логову Совета, услышала — или почудилось? — шелест голосов. Она мгновенно насторожилась, вынула пистолет. Убедилась, что в стволе есть пуля, а на полке — порох.

Она ступала аккуратно, высоко поднимая ноги, сторонясь любого звука. Пройдя до конца мусорного ущелья, увидела выход на ровное место. Впереди кто-то быстро прошел. Она осторожно двинулась дальше.

Но тут второй человек появился на пути, и она разглядела на нем спецовку, и он пошатывался под тяжестью ноши. На его широких плечах лежала изрядная бухта провода в черной изоляции, обвивала хищным удавом.

Дерхан чуть выпрямилась. Это не милиционеры в засаде — и то хорошо. Осмелев, пошла дальше. Туда, где ждал Совет конструкций.

Она вышла на площадку. Сразу бросила вверх взгляд — надо было убедиться, что поблизости нет воздушных судов. А затем посмотрела вперед и ахнула: толпа была огромной.

На площадке собралось около сотни мужчин и женщин, занимавшихся самыми непонятными делами. В основном — люди, но была и горстка водяных, и даже два хепри. Все в дешевой грязной одежде. И почти каждый нес огромный моток промышленного кабеля или сидел над ним на корточках.

Провода были разные, в основном с черной изоляцией, но попадались на глаза и коричневые, и синие, и красные, и серые. Парочка крепышей сгибалась под тяжестью бухт толщиной с человеческое бедро. У остальных мотки не превышали в диаметре четырех дюймов.

Голоса мгновенно стихли, когда вышла Дерхан, и все взгляды обратились к ней. Мусорный кратер был под завязку полон народу. Дерхан проглотила комок в горле и присмотрелась к собравшимся. Увидела аватару — она ковыляла к ней на подламывающихся ногах.

— Дерхан Блудей, — тихо сказала она, — мы готовы.

Недолгое время Дерхан провела с аватарой, склонившись над ее самодельной картой. Из кровавой пещеры черепа шло поистине сногсшибательное зловоние. На жаре запах полутрупа был непереносим, и Дерхан максимально задерживала дыхание, а потом глотала воздух залпом, через грязный рукав плаща. Пока Дерхан и Совет беседовали, остальные держались на почтительном расстоянии.

— Это почти все мои органические прихожане. Я разослал свои мобильные «я» с призывами срочно явиться, и, как видишь, верные пришли. Надо действовать, — сказал он, сделав паузу. — Уже пять часов семнадцать минут.

Дерхан снова посмотрела в небо. Оно постепенно темнело, предупреждая о близости заката. Не было никаких сомнений, что часы Совета, захороненные где-то в недрах свалки, абсолютно точны.

Она кивнула. По приказу аватары прихожане стали разбредаться, качаясь под тяжестью ноши. Но перед тем как уйти, каждый поворачивался к мусорному холму, где скрывался Совет конструкций. Постояв мгновение, они дружно сделали жест почитания, изобразив нечто вроде соприкасающихся шестеренок; некоторым для этого пришлось положить кабели.

Дерхан с унынием следила за ними.

— Ничего у них не получится, — сказала она. — Сил не хватит.

— У многих — тележки, — возразила аватара. — Будут ходить партиями, посменно.

— Тележки?.. — спросила Дерхан. — Откуда?

— У некоторых и раньше были, — ответила аватара, — другие сегодня купили или взяли напрокат по моему распоряжению. Краденых нет, мы не можем рисковать.

Дерхан отвела взгляд. Страшновато было думать о том, какой властью над своими прихожанами-людьми обладает Совет.

Когда со свалки ушли последние прихожане, Дерхан и аватара приблизились к неподвижной голове Совета конструкций. Тот, лежа на боку, был невидимкой, слоем мусора. Рядом покоился, дожидаясь своего часа, моток кабеля. Крайний фут был оголен, толстый слой резины сожгли, а гарь скололи. Зачищенные провода торчали врастопырку.

В мусорной котловине остался только один водяной. Он стоял в нескольких футах, робко наблюдал за аватарой. Дерхан поманила водяного, тот приблизился, двигаясь то на четырех, то на двух, шлепая перепончатыми ступнями и ладонями для лучшей устойчивости на нетвердой земле. Спецовка его была из легкого вощеного материала, который предпочитают многие водяные. Эта ткань не тяжелеет в воде, не мешает плавать.

— Ты готов? — спросила Дерхан.

Водяной быстро кивнул. Дерхан окинула его взглядом с ног до головы, но она мало знала об этом народе. Непонятно, что заставило водяного вступить в удивительную секту и самоотверженно боготворить этот сверхъестественный разум, Совет конструкций. Совершенно ясно: Совет со своими прихожанами обращается как с пешками, и приверженность не дает им ни удовлетворения, ни удовольствия. Разве что какой-то смысл существования. Она не могла понять, какое воздаяние, какие услуги обещает своей пастве эта еретическая церковь.

— Помоги мне протянуть это через реку. — Она взялась за конец толстого кабеля, подняла и чуть не свалилась с ног под тяжестью.

Водяной поспешил на подмогу, ухватился за кабель рядом с Дерхан.

Аватара осталась на месте. Смотрела, как Дерхан и водяной уходят за гряду низких мусорных холмов, к застывшим кранам, чьи стрелы указывают на северо-запад.

Тащить кабель было тяжело и неудобно. Дерхан была вынуждена несколько раз остановиться и положить свой конец кабеля, чтобы перевести дух. Водяной терпеливо двигался рядом, останавливался вместе с ней, ждал. Сзади потихоньку уменьшалась невысокая бухта.

Дерхан выбрала маршрут и двинулась меж мусорными грудами к реке, как разведчик.

— А ты знаешь, зачем это все? — скороговоркой спросила она водяного, не поворачиваясь к нему.

Тот глянул на нее, затем обернулся на тонкий силуэт аватары и отрицательно покачал уродливой головой.

— Нет, — ответил водяной. — Я только слышал, что… что Бог-машина приказал нам собраться, мол, вечером предстоит работа. Ну и когда пришел, услышал волю Его.

Говорил он отрывисто, но не резко — обычный работяга, философски сетующий на произвол начальства. Заставляют сверхурочно работать, платить не собираются… Но когда Дерхан, кряхтя от натуги, задала другие вопросы: «И часто вы собираетесь? Что еще он убеждает вас делать?» — водяной посмотрел на нее со страхом и подозрением, и ответы стали односложны, а затем сменились кивками, и кивки тоже вскоре закончились.

Дерхан замолчала. Впрочем, ей и самой было уже не до расспросов. Проклятый кабель отнимал все силы.

Свалка простиралась до самой реки. Берега вокруг Грисского меандра представляли собой отвесные стены из осклизлого кирпича, поднимавшиеся из темной воды. В половодье какие-то три фута гниющей глины предотвращали разлив. В другое время от изменчивой поверхности Вара до верхней кромки стены было футов восемь.

Из расколотой кладки прямо впереди торчала шестифутовой высоты ограда: бетонные столбы, железные перекладины, доски. Ее много лет назад построили, чтобы удержать свалку в колыбели. Но сейчас вес накопившегося мусора опасно кренил старую ограду над рекой. За десятилетия участки хрупкой стены растрескались и съехали с бетонных оснований, и теперь мусор сыпался в воду. Ограды никто не ремонтировал, и только сам слежавшийся до окаменелости мусор удерживал свалку на месте. Кое-где спрессованный сор жирными оползнями уходил в воду.

Высоченные краны, принимавшие груз у мусорных барж, первоначально были отделены от переправленного на сушу хлама несколькими ярдами ничейной земли — спекшаяся грязь, низкий кустарник. Но потом и эта полоска оказалась погребена под свалкой. Мусорщики и крановщики были вынуждены ездить по отложениям хлама к кранам, вертикально торчащим прямо из вульгарного рельефа. Как будто сор был плодороден, как будто он сам взрастил эти огромные сооружения.

Дерхан и водяной огибали груду за грудой, и вот уже не видать лежки Совета конструкций. За ними тянулся след — кабель, но он становился невидим в момент соприкосновения с землей, превращался в бессмысленный штрих на механистическом фоне.

Чем ближе к Вару, тем ниже сорные дюны. Впереди из слоя отбросов поднималась на четыре фута ржавая ограда. Дерхан чуть изменила курс, направляясь к широкому пролому, через который мусор выползал к реке.

По ту сторону грязной воды виднелся Нью-Кробюзон. Через миг появились и массивные башни вокзала на Затерянной улице, четко обрамленные проломом в ограде. Удалось разглядеть и рельсовые нити, протянувшиеся между башнями. Кое-где в горизонт врезались уродливые милицейские башни.

Напротив виднелся Каминный вертел, наползал на берег Вара. Там не было сплошной набережной, только обрывки улиц кое-где, частные сады, крутые складские стены и пустыри. Оттуда некому следить за приготовлениями Дерхан.

В нескольких футах от воды она выпустила кабель из рук и осторожно двинулась к пролому в ограде. Попробовала почву ногой — не хотелось бы с семифутовой высоты свалиться в реку. Наклонилась вперед, насколько хватило смелости, и окинула взглядом неподвижную гладь Вара.

На западе солнце уже приближалось к крышам, лакируя красноватым светом грязную речную черноту.

— Пенж! — негромко позвала Дерхан. — Ты здесь?

Через несколько секунд внизу блеснуло. Река возле свалки была вся в оспинах мусора, и вот одна такая оспина вдруг двинулась против течения.

Из воды медленно поднялась голова Пенжефинчесс. Дерхан улыбнулась, у нее легче стало на душе.

— Ну что ж, — сказала Пенжефинчесс, — пора мне выполнять последний заказ.

Дерхан благодарно кивнула.

— Она поможет, — сказала Дерхан водяному, встревоженно глядящему на Пенжефинчесс. — В одиночку тебе не справиться, кабель слишком большой и тяжелый. Вы будете тянуть под водой, а я — подавать отсюда.

Не сразу он сообразил, что важность задачи, порученной Советом конструкций, перевешивает риск. Он кивнул, запрыгал к пролому в ограде, помедлил секунду, а потом элегантно прыгнул в воду, нырнул так ловко, что почти не было брызг.

Пенжефинчесс на подплывающего водяного смотрела с подозрением. Дерхан быстро огляделась, увидела металлическую трубу шириной с ее бедро, длинную и невероятно тяжелую. Не обращая внимания на боль в измученных мышцах, Дерхан дюйм за дюймом продвигала ее к пролому в стене. Потом, шатаясь от усталости, вернулась за кабелем и потянула его к воде.

Она стала подавать кабель поперек трубы, толкала изо всех сил; где-то позади, виток за витком, он сматывался с бухты. Наконец Пенжефинчесс ударила перепончатыми ногами, почти целиком вылетела из воды и поймала свисающий конец. Под ее тяжестью несколько футов кабеля ушло в воду.

Мусорный пласт грозно двинулся к реке, но кабель скользил поперек лежащей у пролома трубы, и она прижималась обеими концами к ограде, легко пропуская кабель и задерживая сор.

Пенжефинчесс снова вынырнула и потянула кабель на себя. Исчезла, устремляясь ко дну реки. Кабель уже был распрямлен, да к тому же не терся о неорганический мусор, поэтому продвигался легко, с каждым рывком в воде исчезало еще несколько футов.

Дерхан следила за его продвижением, зная, что где-то в пучине водяные трудятся изо всех сил, дружно работая перепончатыми лапами. Она улыбнулась, радуясь своей маленькой победе, и обессиленно привалилась к растрескавшемуся бетонному фундаменту.

Толстенный кабель уходил в воду чуть ли не под прямым углом, и оставалось только догадываться, что происходило под ее черной гладью. Наверное, водяные решили сначала выбрать всю слабину, а уже потом тянуть под водой. Как бы то ни было, выше уреза воды кабель уже не двигался. Дерхан молча ждала, когда водяные дадут о себе знать. Минута уходила за минутой. Потом точно посередине реки возник чей-то силуэт. Это был водяной, он поднимал руку, то ли салютовал, то ли сигналил, то ли просто сделал торжествующий жест. Дерхан помахала ему, напрягая глаза, пытаясь понять, кто это и что он хочет ей сообщить.

Река была очень широкой, а силуэт — нечетким. Но Дерхан удалось разглядеть в руке композитный лук, и она поняла, что видит Пенжефинчесс. А рукой водяная махала на прощание, и Дерхан, погрустнев, ответила таким же жестом.

Она понимала, что на этом последнем этапе охоты на мотыльков добиваться от Пенжефинчесс помощи было почти бессмысленно. Да, ее содействие упростило бы кое-что, но управились бы и без нее, благо, в пастве Совета есть водяные.

И нет смысла печалиться, пусть даже слегка, расставаясь с Пенжефинчесс, и желать ей удачи, и махать, испытывая чувство утраты. Эта водяная — наемница, она уходит, чтобы найти себе менее опасную и более выгодную службу. Дерхан ничего ей не должна, никаких благодарностей, никакой привязанности.

Но товарищами их сделали обстоятельства. Дерхан было печально смотреть, как уходит Пенжефинчесс. Эта водяная была участницей, пусть и второстепенной, хаотической кошмарной борьбы. Дерхан чувствовала, что лишается соратника.

Над водой исчезли и рука, и лук.

Дерхан повернулась к реке спиной и двинулась обратно по лабиринту. Идя вдоль кабеля с ветхой изоляцией, она приблизилась к аватаре. Та поджидала ее, стоя возле уменьшившейся бухты обрезиненного провода.

— Удалось ли перетянуть на ту сторону? — спросила она, как только Дерхан появилась, и неуклюже двинулась вперед. И провод, соединенный с ее черепной коробкой, зашуршал по мусору вслед.

Дерхан кивнула:

— У нас все готово. Где выпускной контакт?

Аватара повернулась и дала знак идти за ней. Нагнулась за другим концом черного кабеля. Пошатнулась под его тяжестью, но жаловаться или просить о помощи не стала. А Дерхан не стала предлагать свои услуги.

Держа под мышкой толстый изолированный провод, аватара приблизилась к скоплению утиля, в котором Дерхан узнала голову Совета конструкций (он по-прежнему лежал на боку, не подавая признаков жизни).

Аватара протянула руку над решетками — металлическими зубами Совета. За одной из громадных ламп — глазом Совета — в путанице проводов, шлангов, контактов работала сложнейшая аналитическая машина.

Все-таки огромная конструкция пребывала в сознании. Дерхан видела, как затлел свет в глазах Совета.

Аватара вставила конец провода в нишу рядом с аналоговым мозгом, ячейкой сети, в которой оперировал совершенно нечеловеческий разум. Отогнула от кабеля несколько толстых проводов.

Дерхан затошнило, она отвернулась, чтобы не смотреть, как аватара безучастно позволяет металлу рвать ладони, как густая сероватая кровь сочится из ранок в гниющей коже.

Она стала подсоединять кабель к Совету, скручивая вместе жилы толщиной в палец, вставляя их в искрящие гнезда, изучая на вид бесполезные утолщения из меди, серебра и стекла в мозгу Совета, одни подкручивая, другие отламывая и бросая.

— Остальное — просто, — прошептала она. — Провод к проводу, кабель к кабелю, и так — до самого вокзала. Здесь — самое сложное место. Здесь — источник. И надо к нему правильно подсоединиться, чтобы по кабелю пошли эманации, чтобы операция повторилась в коммуникаторских шлемах, чтобы получилась альтернативная модель сознания.

Но как ни сложна была задача, аватара управилась до заката. Взглянула на Дерхан, вытерла израненные руки о бедра и сказала, что ее работа закончена.

Дерхан благоговейно смотрела на вспыхивающие, искрящие соединения. Это было жутковато и красиво. Мерцающие механические самоцветы…

Там, где кабель примыкал к голове Совета, огромной и все еще неподвижной, как у спящего демона, появился узел соединительной ткани, внушительный электромагический шрам. Дерхан отвела наконец от него восхищенный взгляд.

— Ну что ж, — нерешительно проговорила она, — пожалуй, я пойду, скажу Айзеку, что вы готовы.

Широко загребая грязную воду, Пенжефинчесс и ее спутник пробирались сквозь вихрящуюся мглу Вара.

Они держались дна, едва видимого в двух футах под ногами. Кабель постепенно вытягивался из высокой груды, образовавшейся под стеной.

В этой части реки, кроме них, не было никого. Только немногочисленные тощие, хилые рыбы, но они спешили уплыть с пути водяных. «Как будто во всем Бас-Лаге найдется сила, — подумала Пенжефинчесс, — которая заставила бы меня их есть».

Проходили минуты, продолжалось тайное путешествие. Пенжефинчесс не думала о Дерхан и о том, что произойдет этой ночью, не размышляла над подслушанным планом, не подсчитывала шансы на успех. Не ее это забота. Седрах и Танселл мертвы, а значит, ей пора уходить.

В глубине души она желала удачи Дерхан и остальным, ведь они, хоть и недолго, были ей товарищами. И краешком сознания она понимала, что ставка в игре очень велика. Нью-Кробюзон — город богатый, в нем тысячи потенциальных нанимателей. Так пусть бы и оставался благополучным.

Впереди сгущалась мгла, это приближалась речная стена. Пенжефинчесс остановилась, потянула кабель на себя, чтобы образовалась достаточная слабина и можно было здесь же поднять конец над поверхностью. Набравшись храбрости, заработала ногами, поплыла вверх.

Заметила, что водяной-мужчина двинулся следом через калейдоскоп блесток. Тысячи лучей солнца падали в Вар, и его крошечные волны преломляли их под разными углами.

Вынырнули одновременно, преодолели последние футы до тени, которую отбрасывала стена. В кирпичную кладку были вмурованы чугунные кольца, по этой ржавой лестнице можно было выбраться на берег. Сверху слетали звуки повозок и пешеходов.

Пенжефинчесс поправила лук на спине, поглядела на хмурого мужчину и обратилась к нему на луббоке, гортанном, богатом многосложными словами языке восточных водяных. Он ответил на городской разновидности рагамоля, искаженной и засоренной человеческими словами, но все же понятной.

— Твои товарищи знают, что надо здесь тебя искать? — спросила Пенжефинчесс.

Он кивнул — горожанин, нахватался человеческой мимики.

— Я свое дело сделала, — заявила она. — Теперь сам держи кабель и жди своих. А я ухожу.

Он, хмуро глядя на нее, снова кивнул, махнул рукой, — должно быть, это означало прощальный жест.

Пенжефинчесс усмехнулась и пожелала традиционное:

— Будь плодовит.

Она ушла под воду и поплыла прочь.

Пенжефинчесс двигалась на восток, по течению реки. В ней росло беспокойство. Ни связей, ни планов… «Что же теперь делать?» — подумала она вдруг. Течение несло ее к острову Страк, где встречаются Вар и Ржавчина и где начинается Большой Вар. Пенжефинчесс знала, что подводная часть острова парламента охраняют милиционеры-водяные, поэтому решила держаться подальше, взяла круто на северо-запад, против течения, перебираясь в Ржавчину.

Та была холоднее и быстрее Вара. Пенжефинчесс взбодрилась, но удовольствие кончилось, когда она попала в грязную воду. Из Барсучьей топи течет, догадалась она, и быстрее заработала перепончатыми конечностями, спеша преодолеть плохой участок. Русалка то и дело начинала дрожать, прижимаясь к коже Пенжефинчесс, и та решила немного изменить маршрут — по дуге поплыла в направлении квартала чародеев. Она старалась пореже вдыхать отвратительную жижу, словно так можно было избежать отравления.

Но примерно в миле от устья Ржавчина стала вдруг довольно чистой и прозрачной. И это слегка обрадовало Пенжефинчесс.

Она почувствовала, как мимо проплыл другой водяной. Ушла на глубину. Тут и там ощущались слабые течения — это из нор, ведущих к дому богатого водяного. Здесь не встретишь абсурдных домиков явно человеческой постройки, когда-то ушедших под воду, обмазанных смолой и с тех пор медленно гниющих. Трущобы водяных находятся в Варе, Мертвяцком броде и Большой петле, здесь же — совсем иная картина. Чистая, прозрачная вода, сбегая с гор, поступает в сложную систему туннелей, в прибрежный дом, весь отделанный белым мрамором. Фасадом он ничуть не уступает соседним человеческим домам, но внутри живут водяные. Перекрытия оборудованы люками, в нижних комнатах — вода, в верхних — воздух. Вода проточная, поэтому в доме всегда чисто.

Пенжефинчесс, держась у дна, проплыла мимо жилища богатого водяного. Городской центр остался далеко позади. На душе все радостней, все спокойней. Она бежит куда глаза глядят! Оказывается, это так здорово…

Она раскинула руки и послала короткое мысленное послание русалке, и та оттолкнулась от ее кожи, брызнула через поры в тонкой хлопковой рубашке. Проведя много дней в сухости, в грязи, в неродной стихии, элементаль наконец получила свободу. В огромном теле реки появился движущийся комочек водяной квазижизни.

Пенжефинчесс почувствовала, как русалка, кружась, наслаждаясь, поплыла вперед, и сама играючи кинулась вдогонку, дотянулась, запустила в нее пальцы. Счастливая, русалка стала корчиться в ее объятиях.

«Я поплыву вдоль берега, — решила Пенжефинчесс, — мимо гор. Может быть, через Бежекские предгорья и кромку скраба Глаз червя. Я поплыву к морю Холодный коготь».

Как только она приняла это внезапное решение, Дерхан и остальные ушли в глубь памяти, стали историей. Когда-нибудь кому-нибудь Пенжефинчесс расскажет о них, а до тех пор даже и не вспомнит.

Она раскрыла громадный рот, впустила в себя быстрые воды Ржавчины. Пенжефинчесс плыла через пригород, спеша покинуть Нью-Кробюзон.

Глава 49

Со свалки Грисского меандра расходились мужчины и женщины в грязных спецовках. Поодиночке, и парами, и группами по четыре-пять. Продвигались не спеша, чтобы не привлекать к себе внимания. Кто без тележки, неся на плечах увесистый моток кабеля; совсем уж тяжелые бухты тащили вдвоем.

Почитатели Совета конструкций покидали свалку партиями, через нерегулярные промежутки времени. Это Совет рассчитал, что лучше им расходиться в случайном порядке.

Небольшой фургон на конной тяге, везущий четырех человек, нырнул в транспортный поток на мост Петушиный гребень и по извилистой улице покатил к центру Каминного вертела. Ехали медленно, свернули на широкий, обсаженный баньянами бульвар Святого Драгонна. Пассажиры покачивались под негромкий перестук колес — дорога здесь была вымощена деревянными плашками, такое наследство оставил эксцентричный мэр Вальдемир, не терпевший грохота колес по камням у себя под окнами.

Кучер осторожно принял к тротуару, а затем и вовсе свернул в маленький двор. Отсюда бульвар был не виден, но шум его никуда не делся. Повозка остановилась у высокой стены из темно-красного кирпича, из-за нее шел восхитительный запах жимолости. С кромки небольшими каскадами ниспадали плющ и страстоцвет, покачивались под ветерком. Это был сад монастыря Веднех-Геханток, за ним ухаживали сменившие веру кактусы и люди, поклонявшиеся этой флористической богине.

Четверо спрыгнули с повозки и принялись разгружать инструменты и тяжелые мотки провода. Пешеходы посматривали без интереса и сразу забывали увиденное.

Один человек поднял конец кабеля высоко над монастырской стеной. Его товарищ вооружился чугунной скобой и кувалдой, тремя быстрыми ударами прикрепил к стене, футах в семи над землей, конец кабеля. Эти двое пошли на запад, через каждые восемь футов повторяя операцию, неторопливо закрепляя на стене кабель.

Они не скрытничали, были спокойны и деловиты. К городскому гаму прибавлялся стук кувалд монтажников, ну и что с того? Монтажники повернули за угол сквера, неся огромную бухту изолированного провода. Двое других остались на месте. Они ждали у зафиксированного конца кабеля, успев развести в стороны зачищенные от изоляции жилы.

Первая пара разматывала кабель вдоль извилистой стены, что уходила в глубь Каминного вертела, огибала с задворков рестораны, магазины готового платья и плотницкие мастерские, к району красных фонарей, к Ворону — кипящему ядру Нью-Кробюзона. За ними поднимался и спускался по кирпичу и бетону кабель, минуя темные разводы на стене, переплетаясь с трубами для воды и газа, с проводами для тока магического и электрического, а также с ржавыми трубами и проводами давно забытого предназначения. Тусклый кабель моментально сливался с фоном, становился невидим. Просто у города стало одним нервом больше.

Но все же им пришлось пересекать улицу, когда она плавно изогнулась к востоку. Они положили кабель на землю, приблизились к соединявшему два тротуара желобу шестидюймовой ширины. Раньше по нему стекали нечистоты, теперь — дождевая вода, уходя сквозь решетки в подземелье.

Люди уложили кабель в желоб, хорошенько закрепили. Улицу пересекли быстро, благо движение на ней не было оживленным. Продолжая разматывать кабель, они обогнули школу, из окон которой вылетало рявканье педагогов.

По-прежнему их поведение ни у кого не вызывало любопытства. Они размотали кабель до следующей стены, на этот раз вокруг школы. Миновали другую пару рабочих, что на углу заменяла расколовшиеся плитки мостовой. Дорожники заметили вновь прибывших, коротко и хмуро поприветствовали и вновь занялись своим делом. Когда почитатели Совета конструкций приблизились к зоне красных фонарей, они, все так же разматывая тяжелый кабель, свернули во двор. Там с трех сторон высились стены, пять или шесть ярусов грязного замшелого кирпича, проеденного за многие годы дождем и смогом, и — окна, через неравные промежутки, как будто их вслепую пробивал кулаком некий великан между крышей и землей.

Были слышны возгласы, ругательства, смех, звон кухонной утвари. Из окна третьего этажа на монтажников смотрел красивый ребенок лет шести, непонятно, мальчик или девочка. Они нервно переглянулись, а затем пробежали взорами по остальным окнам. Кроме ребенка, не видать никого, значит, можно считать, что никто не заметил рабочих.

Помощники Совета конструкций бросили на землю петли кабеля. Один мужчина заглянул в глаза ребенку, озорно подмигнул и ухмыльнулся. Другой опустился на колено и посмотрел сквозь круглый решетчатый люк в мостовой.

Снизу из мглы его коротко окликнули, грязная рука метнулась к металлической задвижке.

Первый дернул за ногу товарища и прошептал ему:

— Они здесь… Мы на месте!

После чего схватился за конец кабеля и попытался просунуть его в решетку канализационного люка. Но кабель оказался слишком толст. Человек выругался и нашел в инструментальном ящике слесарную ножовку, принялся пилить неподатливую решетку, морщась от визга металла.

— Быстрей, — требовал снизу невидимка. — За нами кто-то идет.

Наконец, отложив ножовку, человек во дворе с силой воткнул конец кабеля в расширенное отверстие. Его товарищ нетерпеливо следил за этим сверху.

Внизу человек ухватился за кабель, потянул его в канализационную мглу.

Ребенок с любопытством смотрел на двух мужчин. А те ждали, вытирая ладони о спецовки. Когда часть кабеля, оставшаяся над землей, с силой натянулась, они быстро отступили от темной дыры в мостовой.

Как только зашли за угол, один посмотрел вверх и снова подмигнул малышу. И скрылся с его глаз.

На улице двое расстались, ни слова не сказав друг другу на прощание. Каждый пошел в свою сторону под заходящим солнцем.

Возле монастырской стены двое ожидавших глядели вверх.

Через улицу над обветшалой крышей старого, в пятнах сырости здания появились трое. Они тоже принесли с собой кабель, протянули футов сорок, оставили извилистый след своего продвижения от южного угла Каминного вертела по крышам лачуг, построенных самовольными поселенцами. Кабель присоединялся к легиону труб, наобум протянутых между этими голубятнями, протискивался между шпилями и прилипал уродливым паразитом к шиферным листам. Слегка кланялся, в двадцати, а то и сорока футах над землей пересекая улицы параллельно мостикам, протянутым от дома к дому. Кое-где промежуток между стенами не превышал шести футов, и в таких местах кабель был просто перекинут с крыши на крышу, а принесшие его это расстояние преодолели прыжком. Кабель исчезал на юго-востоке, резко уходя вниз, в осклизлый дренаж, в канализацию.

Трое подошли к пожарной лестнице и стали спускаться. Дотянули толстый кабель до второго этажа, откуда были видны монастырь и двое поджидавших на земле.

— Готовы, — прокричал один из вновь прибывших и махнул рукой вниз, предупреждая, что сейчас будет бросать.

Стоявшие на земле кивнули. Трое на пожарной лестнице дружно взялись за моток и сбросили его. Кабель летел, корчась в воздухе чудовищной змеей; он звучно ударил по рукам человека, подбежавшего, чтобы поймать. Человек вскрикнул от боли, но кабель не выпустил, поднял его высоко над головой и натянул изо всех сил, так, чтобы конец состыковался с кабелем, уже прикрепленным к ограде сада. Его товарищ быстро прибил спущенный сверху провод к стене. Черный трос пересекал улицу над головами пешеходов, спускался под крутым углом. Трое на железной лестнице наклонились, следя за торопливой работой своих товарищей. Внизу один принялся сращивать два куска многожильного провода. Покончив с этим, он открыл инструментальный ящик и вынул два пузырька. Встряхнул, откупорил один и уронил несколько капель на сплетение проводов. Затем пришел черед второго пузырька. Две жидкости встретились, и химическая реакция была довольно бурной. Он отступил на шаг, держа пузырек вытянутой рукой и продолжая капать, и закрыл глаза. От быстро разогревающегося металла шел едкий дым.

При смешении двух веществ кроме ядовитых испарений выделялось тепло, в достаточном количестве, чтобы сплавить жилы друг с другом. Когда металл подостыл, двое обмотали сплавленные провода лоскутами ткани, откупорили банку густой битумной краски, щедро намазали, сверху обернули фольгой.

Люди на пожарной лестнице увиденным были удовлетворены. Они вернулись на крышу, чтобы исчезнуть в городе быстро и без следа, как исчезает дым на ветру.

И везде на прямой линии между Грисским меандром и Вороном творились подобные дела.

Мужчины и женщины скрытно пробирались по шипящим и журчащим туннелям канализации. В некоторых группах проводниками были знатоки подземелий: инженеры, рабочие-сантехники, воры. Все были хорошо экипированы: карты, фонари, пистолеты и четкие инструкции. Некоторые несли тяжелые мотки кабеля. Группами по десять, а то и больше человек эти прихожане пробирались назначенным маршрутом. Когда заканчивалась одна бухта, подсоединяли следующий кусок кабеля и шли дальше. Не обошлось без непредвиденных задержек, группы теряли друг друга, случайно забредая в зоны смертельного риска, где обитали гулы или укрывались бандиты. Но, вовремя спохватившись, монтажники негромко окликали своих товарищей и возвращались на их голоса.

Когда две группы встречались наконец на каком-нибудь перекрестке туннелей, они сращивали два больших куска кабеля с помощью холодной или горячей или чародейской сварки. После чего кабель крепился к толстым трубам, что протянулись во все концы канализации.

Сделав дело, группа рассеивалась, исчезала.

Кое-где бригада рабочих выбиралась на поверхность земли и протягивала кабель по задворкам, по лестницам из отсыревшего кирпича, по крышам, по заполненным народом улицам, где их деятельность казалась совершенно рутинной и никакого интереса к себе не вызывала. Бригада встречала другую бригаду, отрезки кабелей сращивались, прихожане разбредались. Учитывая, что некоторые группы, особенно в подземелье, могут заблудиться и не попасть в места встречи, Совет конструкций разместил по маршруту запасные бригады с бухтами кабеля. Они ждали приказа действовать.

Но все шло по плану. Без проблем не обходилось: незначительные отклонения от маршрута, потерянное время, краткая паника. Но ни одна бригада не заблудилась окончательно, все пришли куда надо. Запасные работники не понадобились.

По всему городу была раскинута огромная сеть. Матово-черная змеиная кожа лежала в фекальной жиже, на мхах и гнилых бумагах, в жестком кустарнике, на усыпанных строительным мусором пустырях, на тропинках одичалых кошек и на игровых площадках ребятни.

Кабель целеустремленно, как рыба на нерест, продвигался к цели, торил себе дорожку сквозь жаркий город, к высоченному монолиту в центре Нью-Кробюзона. Лишь изредка он незначительно отклонялся от прямого курса, огибая какое-нибудь препятствие.

На западе солнце тонуло за холмами, делая их величаво-зловещими. Но где им тягаться с хаотическим величием вокзала на Затерянной улице. По всей его невероятной громаде мерцали огни, и он, точно дары, принимал освещенные поезда. Штырь боевым копьем пронзал облака, но и он был ничто по сравнению с вокзалом — маленький бетонный придаток к печально знаменитой исполинской постройке.

Кабель, нигде не прерываясь, тянулся к вокзалу, поднимаясь ввысь и падая, повторяя абрис Нью-Кробюзона.

Западная сторона вокзала смотрела на площадь Биль-Сантум. Та была полна народа, повозки и пешеходы постоянно кружили вокруг парковых насаждений в ее центре. Среди этой пышной зелени голосили, зазывая зрителей и клиентов, жонглеры, фокусники и владельцы конюшен. Жизнерадостные граждане будто не замечали монументального сооружения, господствовавшего над местностью. Разве что любовались фасадом, когда на него падали лучи низкого солнца и он превращался в ярчайший калейдоскоп: лепнина и крашеное дерево становились розовыми, кирпичи — кроваво-красными, железные балки приобретали роскошный глянец. Улица Биль-Сантум ныряла в высоченную арку, соединявшую основное здание вокзала со Штырем.

Вокзал не был обособлен. Краями он срастался с другими постройками, гряды башенок сходили с его спины в город, теряясь среди обыкновенных домов. Бетонные стенные панели вдруг превращались в уродливые борта каналов. Пять железнодорожных путей протягивались сквозь широкие арки и уходили за крыши; вокзальные кирпичи поддерживали их, образуя тропу над улицами. Сама Затерянная улица представляла собой длинный узкий проход, отходивший перпендикулярно от площади Биль-Сантум и затем, петляя, тянувшийся на восток, к Гидду. Никто не знал, чем она так прославилась, что ее именем назвали вокзал. Булыжная мостовая — дома не слишком запущены, но и не в идеальном состоянии. Возможно, раньше эта улица служила северной границей вокзала, но не выдержала его напора. Сооружение неуклонно расползалось, и его этажи перебрались через узкую улицу. А дальше строение уступами шло под уклон, образуя террасу севернее улицы Биль-Сантум. Отдельные участки Затерянной улицы лежали под открытым небом, в других местах были закрыты длинными навесами; кирпичные арки испещрены горгульями и решетками из дерева и чугуна. Здесь, в тени вокзального подбрюшья, Затерянная улица всегда была освещена газовыми фонарями, оставаясь жилой. Под темным архитектурным небом ютились семьи, жители ходили на работу и обратно, целыми днями не выбираясь из тени.

Сверху часто доносился топот тяжелых сапог. Фасад вокзала и большая часть его крыши находились под наблюдением. Частная охрана, иностранные солдаты и милиция. Кто в мундире, а кто и в штатском для маскировки, стражи патрулировали у фасада и на курганах из шифера и кирпича, защищали банки и магазины, посольства и госучреждения, расположенные на этажах вокзала. Охранники проходили установленными маршрутами, проникали в башни, поднимались и спускались по винтовым железным лестницам, миновали мансардные окна и пересекали садики на плоских крышах, посещали нижние уступы вокзальной кровли, смотрели оттуда вниз, на площадь, на укромные уголки вокзала, на гигантский город. Но дальше к востоку, к тыльной стене вокзала, испещренной сотней торговых проходов и вспомогательных пристроек, режим охраны не был столь жестким и упорядоченным. Здесь громада сооружения была темнее. Когда опускалось солнце, вокзал бросал исполинскую тень на широкую ленту Ворона.

В некотором отдалении от самой большой — центральной — постройки между вокзалами на Затерянной улице и Гидд проходила Правая линия через скопление административных зданий, давным-давно выжженных пожаром. Сооружения от огня не пострадали, но фирма, занимавшая их, обанкротилась. С тех пор помещения пустовали уже доброе десятилетие, ими не брезговали разве что бродяги, нечуткие к стоящему до сих пор запаху гари.

Два с лишним часа мучительно медленного продвижения, и наконец Айзек с Ягареком очутились возле выгорелой раковины, с радостью укрылись внутри. Они уложили Андрея, но связали его по рукам и ногам, вставили кляп, не дожидаясь, пока проснется. Затем заморили червячка принесенной с собой едой и устроились в тишине и темноте ждать. Небо было светлым, но в их укрытии царил сумрак — вокзал отбрасывал густую тень. До заката осталось чуть больше часа.

Разговаривали шепотом. Проснулся Андрей, замычал, бросая на своих мучителей полные ужаса и мольбы взгляды, и Айзек посмотрел на него, но был слишком измотан и расстроен, чтобы испытывать угрызения совести.

В семь часов за дверью со вздувшейся пузырями краской раздался шорох, вполне различимый на фоне обычного шума Ворона. Айзек вынул кремневый пистолет и знаком велел Ягареку помалкивать.

Пришла Дерхан, очень усталая, лицо в пыли и копоти. Затаив дыхание, шагнула через порог и затворила дверь за собой, а затем, бессильно привалившись к ней, выдохнула, и это было похоже на рыдание. Через секунду она оттолкнулась от двери и шагнула вперед, схватила руку Айзека, затем Ягарека. Шепотом они обменялись приветствиями.

— Кажется, за этим домом кто-то наблюдает, — встревоженно сообщила Дерхан. — Стоит напротив, под навесом табачной лавки, и на нем зеленый плащ. Лица не разглядела.

Айзек и Ягарек напряглись. Гаруда скользнул к окну и приник птичьим глазом к дырочке в ставне. Изучил видимый отрезок улицы.

— Там никого, — сказал он ровным голосом.

Подошла Дерхан, тоже посмотрела в отверстие.

— Может, он и ни при чем, — сказала она, — но этажом-двумя выше я бы себя чувствовала поспокойнее. Если кто сунется, услышим и успеем что-нибудь предпринять.

Идти теперь было куда легче. Плачущий Андрей шел сам, Айзек держал его на мушке, не боясь чужих глаз. Они поднялись по лестничным маршам, оставив на закопченных ступеньках отпечатки подошв. На верхнем этаже в оконных проемах не было ни стекла, ни дерева, и можно было легко держать под наблюдением узкие шиферные скаты. Они подождали до темноты. Потом замерцали оранжевые газовые фонари. Ягарек пролез в окно и легко спрыгнул на замшелую кладку. Прошел пять футов к гребню из крыш, соединявшему горстку зданий с Правой линией и вокзалом на Затерянной улице, который высился на западе, испятнанный гроздьями огней — громадное земное созвездие.

На фоне горизонта силуэт Ягарека был нечеток. Он рассматривал панораму из дымовых труб и косых крыш, за ним же самим никто не наблюдал. Ягарек повернулся к темному окну, дал остальным знак следовать за ним.

Андрей был стар и неуклюж, ему трудно было идти по узеньким дорожкам, которые предпочитали его похитители. Даже пятифутовые провалы он перепрыгивать не мог. Айзек и Дерхан ему помогали. Одна поддерживала или беспощадно тащила за собой, а другой целился в голову. Разумеется, путы с его рук и ног сняли, чтобы мог ходить и лазать, но кляп остался на месте, глушил стоны и рыдания.

Андрей был растерян и жалок, точно неприкаянная душа в окрестностях ада, с каждым мучительным шагом приближающаяся к своему неизбежному концу.

Четверка продвигалась по крышам параллельно Правой линии. Мимо них в обе стороны проходили железные поезда, взревывали и выбрасывали огромные клубы жирного дыма в сумеречный свет, а три человека и один гаруда медленно шли вперед, к вокзалу.

Вскоре рельеф изменился. Крутые скаты уступили кирпичной кладке; то и дело приходилось работать руками, огибая препятствия по узким уступам вдоль стен с окнами, проползая на корточках через широкие отверстия в стенах и спускаясь-поднимаясь по коротким лестницам, обвивавшим коренастые башни. Кирпич гудел — где-то в недрах этих сооружений работали механизмы.

Айзек и его товарищи уже не видели впереди крыши вокзала, она была над ними. Они миновали нечеткую границу, где кончались террасированные улицы и начинались подножия вокзала. Они старались не лазать, а огибать кирпичные выступы и пробираться случайными коридорами.

Айзек нервничал, все чаще озирался. Справа, за низким горизонтом крыш и дымовых труб мостовая была не видна.

— Тише и осторожней, — прошептал он, — тут охрана может быть.

На северо-востоке виднелся прорезающий станцию изгиб. Когда подошли ближе, это оказалась улица, полускрытая постройками. Айзек показал на нее и прошептал:

— Вот она, Затерянная улица.

Впереди, невдалеке, она пересекалась с Цефалической дорогой, по которой они недавно шли.

— Там — место сбора, — шепнул Айзек. — Яг, ты не проверишь?

Гаруда отбежал прочь, к тыльной стене высокого здания, стоявшего в нескольких ярдах. Покрытый ржавчиной водосток доставал до земли — чем не лестница для гаруды.

Айзек и Дерхан медленно двинулись вперед, подталкивая Андрея стволами пистолетов. Когда достигли перекрестка, уселись, приготовились ждать.

Айзек посмотрел в небо, там лишь высокие облака были еще освещены солнцем. Опустил голову, встретил жалкий молящий взгляд Андрея. Со всех сторон уже доносились ночные звуки города.

— Это еще не кошмары, — прошептал Айзек и посмотрел на Дерхан. Протянул руку ладонью кверху, словно проверял, нет ли дождя. — Ничего не чувствую. Они еще не вылетели.

— Может, раны зализывают? — мрачно предположила она. — Может, и не вылетят сегодня. — Ее глаза стрельнули в Андрея. — И тогда все это бесполезно.

— Прилетят, обещаю. — Айзек не желал даже думать о том, что их затея может окончиться неудачей.

Некоторое время они молчали. Айзек и Дерхан одновременно поймали себя на том, что следят за Андреем. Он медленно дышал, взгляд метался, страх превратился в парализующий фон.

«Можно вынуть кляп, — подумал Айзек, — и старик не закричит. Но может заговорить…»

Кляп остался на месте.

А потом что-то скребнуло поблизости. Айзек и Дерхан спокойно, но быстро подняли пистолеты. Над кирпичной стенкой появилась пернатая голова Ягарека, и его товарищи опустили оружие. Гаруда двинулся к ним по растресканной плоскости крыши. На плече он нес моток кабеля. Его шатало от тяжести, он чуть не упал в объятия Айзека.

— Ну что? — шепнул тот, поддерживая гаруду. — Нас ждут?

— Они уже сердились, — ответил Ягарек. — Вышли из канализации час назад, а то и больше. И боялись, что нас поймали или убили. Это — последний кабель.

Он бросил моток себе под ноги. Провод был покрыт тонким слоем резины. Айзек опустился на колени, прикинул: футов шестьдесят провода. Дерхан, держа на мушке Андрея, тоже посмотрела на кабель.

— Подсоединен? — спросила она. — Сработает?

— Не знаю, — шепнул Айзек. — Ничего нельзя обещать, пока я не соберу цепь.

Он поднял конец кабеля, перекинул через плечо.

— Это не совсем то, на что я рассчитывал, — сказал он. — Лучше было бы добраться до центра вокзала.

Он огляделся, пожевал губами.

«Это неважно, — подумал Айзек. — Я выбрал вокзал, чтобы уйти со свалки, уйти от Совета, пока… пока он не предал».

Но в душе все же оставалось желание проникнуть в самое сердце вокзала, как будто там, в его кирпичах, была заключена некая могущественная сила.

Айзек показал на юго-восток, на крутые и почти горизонтальные скаты — будто ступенчатая пирамида венчала громадную плоскую стену из грязного бетона. Самый верхний скат заканчивался футах в сорока от Айзека и его спутников, и он надеялся, что дальше — ровная площадка. Исполинская Г-образная шиферная стена продолжалась кверху, поднимаясь почти на шестьдесят футов, обнимая гипотетическую площадку с двух сторон.

— Нам туда, — превозмогая сомнения, сказал Айзек.

Глава 50

Пройдя полдороги по уступчатой крыше, Айзек и его спутники кое-кого потревожили.

Вдруг раздался хриплый пьяный голос. Айзек и Дерхан дружно схватились за пистолеты, но это оказался пьяный оборванец — возник перед ними, точно материализовался из воздуха, и, двигаясь совершенно не по-человечески, убежал вниз. Только взметнулись его лохмотья.

Затем стали попадаться на глаза и другие обитатели вокзальной крыши. В потайных двориках мерцали костерки, возле них угадывались темные силуэты голодных бродяг; в закутках возле старых шпилей спали, свернувшись клубочком, другие оборванцы. Мир отверженных, мир чужих. Крошечное бродячее племя горцев. И совершенно иная экология.

Высоко над головами обитателей крыш в небе проплывали пузатые воздушные корабли — бесшумные хищники. В ночном облаке зигзагами продвигались грязные пятна света и тьмы.

К большому облегчению Айзека, вершина шиферного холма оказалась и впрямь горизонтальной, около пятнадцати квадратных футов — достаточно просторно. Он махнул пистолетом, разрешая Андрею сесть, и тот сразу обмяк, медленно опустился в углу, сгорбился, поджал ноги, охватил руками лодыжки.

— Яг, ты тут посторожи, — сказал Айзек.

Ягарек бросил последний виток кабеля и стал часовым на краю маленькой площадки, озирая изломанный горизонт. Айзек зашатался под весом всего мешка, положил его и стал вынимать аппаратуру.

Три зеркальных шлема — один он надел. Второй взяла себе Дерхан, третий передала Ягареку. Четыре аналитических вычислителя, каждый величиной с большую пишмашинку. Две изрядные химико-магические батареи. Третья батарея, метазаводная, хеприйского производства. Несколько соединительных кабелей, два больших коммуникативных шлема, таких же, как тот, с помощью которого Совет конструкций и Айзек поймали мотылька. Факелы. Черный порох и пули. Стопка программных карт. Несколько трансформаторов и волшебных преобразователей. Контуры весьма загадочного предназначения, из меди и сплава олова со свинцом. Миниатюрные моторы и динамо-машины.

Все — видавшее виды. В выбоинах, трещинах, грязи. Печальное зрелище. Самый настоящий хлам.

Айзек опустился на корточки перед грудой вещей и занялся приготовлениями.

Голова его покачивалась под тяжестью шлема. Он соединил два вычислителя, получилась мощная сеть. Затем приступил к гораздо более сложной задаче — сборке остального хлама в работоспособный контур.

Подсоединил к моторам провода, другие их концы — к большей вычислительной машинке. Во второй машинке покопался, чуть изменил настройки. Клапаны теперь будут работать не только на блокирование или пропуск информации, они смогут задерживать «грязь», ошибки, мутные потоки кризисной математики.

Айзек воткнул штырьки в гнезда, соединив кризисную машину с динамо и устройствами для преобразования загадочной энергии в другую, не менее загадочную, форму. Вскоре по всей тесной площадке раскинулась импровизированная цепь.

Напоследок он вынул из мешка невзрачную самодельную коробочку из черной жести, величиной с туфлю. Взялся за конец кабеля, того, что уходил к огромной сети, созданной прихожанами на полосе длиной в две мили, от вокзала до огромного тайного разума, царившего на свалке Грисского меандра. Айзек быстро распрямил концы жил у среза и воткнул их в гнезда черной коробочки и посмотрел на Дерхан, которая следила за его движениями, держа пистолет направленным на Андрея.

— Прерыватель, — объяснил Айзек. — Этот клапан будет пропускать ток только в одну сторону. Я отрезал Совет от нас. — Он похлопал по корпусу кризисной машины.

Дерхан медленно кивнула.

Уже почти совсем стемнело. Айзек, глядя на Дерхан, мрачно добавил, подключая последние элементы:

— Нельзя допустить, чтобы эта штуковина заполучила кризисную машину. Помнишь, что она говорила? Аватара — выловленный из реки труп. Черта с два! Это живое тело… Да, безмозглое, но сердце бьется, легкие работают. Совет конструкций вылущил у человека мозги, пока тот еще дышал, иначе бы он просто сгнил. Может, кто-нибудь из его чокнутой паствы собой пожертвовал, добровольно, а может, и нет. В любом случае, Совет без всяких колебаний прикончит человека или нечеловека, если… сочтет это целесообразным. Нет у него ни чувств, ни морали, — продолжал Айзек, втискивая неподатливую железку. — Это просто… считающий рассудок. Дебет-кредит… Вдобавок он пытается себя оптимизировать. И ради усиления своей власти пойдет на все. Будет нам врать, будет убивать. — Айзек на миг оторвался от работы и взглянул на Дерхан. — Я теперь понял, зачем ему нужна кризисная машина, ведь не случайно Совет о ней так часто заговаривал. Вот поэтому-то я и запасся им. — Айзек похлопал по прерывателю. — Если б я напрямик подключил Совет, он бы получил обратную связь, смог бы контролировать кризисную машину. Сам он пока такую штуковину сконструировать не способен. Спорим на что угодно — только ради этого мы ему и понадобились. Ди, Яг, вы знаете, что может эта вещица. Конечно, это всего лишь модель, но она худо-бедно работает. А представьте, Совет увидит ее в действии, да вдобавок — изнутри, изучит ее устройство, найдет и устранит неполадки, сделает все по уму? Представляете, на что он тогда будет способен? На все! — Айзек помолчал, возясь с проводами. — Кризис — повсюду. И если машина способна обнаружить поле, если способна его сфокусировать, отвести в заданном направлении, то это означает всемогущество! Моя-то модель барахлит из-за математики — каждую задачу для вычислителя приходится выражать языком формул, для того и нужны программные карты. А чертов Совет думает математически! Все только через формулы выражает. Если этот ублюдок присосется к кризисной машине, его прихожане перестанут быть психами. Вы в курсе, что они его называют Богом-машиной? Ну так вот, они будут правы.

Все трое помолчали. Андрей беспомощно таращился, он не понял ни единого слова. Айзек попытался вообразить существование города под властью Совета, представить, как Совет подключается к маленькой машине, как монтирует новые, большие, увеличивая их число в геометрической прогрессии, питая их собственной чародейской, электрохимической и паровой энергией. В недрах свалки стучат чудовищные клапаны, меняя ткань реальности эффективнее, чем фильеры Ткача, — и все это по воле огромного холодного разума, не способного чувствовать, умеющего только вычислять и капризного, как ребенок.

Айзек пощупал прерыватель, осторожно встряхнул, мысленно помолился о том, чтобы устройство сработало как надо.

Он тяжело вздохнул и взял толстую стопку напечатанных Советом программных карт. Скептически пробежал глазами кривой машинописный текст — Совет пользовался изношенным принтером.

— Десяти еще нет вроде? — спросил он.

Дерхан кивнула.

— И в воздухе по-прежнему ничего такого? Значит, к вылету мотыльков мы должны успеть. — Он опустил глаза и передвинул рычажок на одной из двух химических батарей. Внутри смешались реактивы, но кипения почти не было слышно. А затем вдруг защелкали клапаны, загудели выходные сигналы — пошел ток. Собранный на крыше механизм ожил.

— Пока только считает, — нервно кивнул Айзек на гудящую кризисную машину, — не обрабатывает данные. Сейчас введу команды.

Он аккуратно вставлял программные карты в аналитические машины. Бо́льшая часть карт досталась кризисной машине, но и вспомогательные вычислительные цепи, подключенные с помощью коротких проводов, не остались без инструкций.

Айзек проверял каждую карту, заглядывал в свои бумаги, делал быстрые расчеты, прежде чем вставить карту в считыватель.

Машины стрекотали узкими шестеренками, которые скользили по картам, попадали зубцами в тщательно прорезанные отверстия, перегружали информацию в свои аналоговые мозги. Айзек терпеливо дожидался щелчка, означавшего, что обработка данных успешно завершена, вынимал карту и вставлял следующую.

Попутно он писал понятные только ему каракули на истрепанных листах бумаги и учащенно дышал.

Вдруг зарядил дождь — огромные капли густой и теплой, как гной, воды посыпались с неба. Свинцовые дождевые тучи ускорили приход ночной мглы. Айзек захлопотал быстрее, собственные пальцы показались ему вдруг слишком большими, слишком неловкими.

Его охватывала вялость, какая-то тяжесть легла на душу, усталость начала проникать в плоть и кости. Будто нечто сверхъестественное, тайное накатывало изнутри; клубящаяся черная туча поднялась из глубины разума.

— Айзек, надо бы поспешить, — сказала дрогнувшим голосом Дерхан. — Уже начинается!

Вместе с дождем на них обрушился рой кошмарных чувств.

— Проснулись и вылетели, — с ужасом добавила Дерхан. — На охоту. Побыстрей, Айзек!

Айзек молча кивнул, продолжая свою работу, тряся головой, словно пытался вытряхнуть из нее липкий страх. Где этот чертов Ткач?

— На нас смотрят сверху, — вдруг заявил Ягарек. — Какой-то бездомный. Не шевелится.

Айзек, не отрываясь от дела, прошептал:

— Возьми мой пистолет, отпугни бродягу, если к нам сунется.

А пальцы его все двигались. Нажимали на пронумерованные клавиши, запихивали в пазы неподатливые карты.

— Уже почти готово, — шептал он. — Еще чуть-чуть осталось.

Между тем усиливалось чувство давящей ночи, бурлящих в сознании дурных снов.

— Айзек… — шепнула Дерхан и кивком указала на Андрея.

Тот впал в страшный полусон-полуистерику, он стонал и метался, глаза были открыты, но затянуты мутной пеленой.

— Готово! — воскликнул Айзек и отступил на шаг. Но вскоре его торжество растаяло.

— Нам нужен Ткач, — сказал он. — Обещал, что будет здесь. Без него у нас ничего не получится.

Оставалось только ждать.

А зловоние извращенных сонных фантазий крепло, с разных сторон доносились вскрики, это спящие страдальцы изливали свой страх или, напротив, бросали вызов неосознаваемой угрозе. Дождь лил все пуще, на бетонной площадке уже образовались лужи. Айзек спохватился, кое-как накрыл грязным мешком самые важные детали кризисного контура. Ягарек обозревал поблескивающие влагой скаты. Когда его мозг переполнился жуткими грезами и реальность тоже стала казаться страшной, он повернулся кругом и стал смотреть в зеркала на шлеме. Нельзя было упускать из поля зрения застывший внизу смутный силуэт.

Айзек и Дерхан подтащили Андрея поближе к контуру. Причем снова они действовали с грубой осторожностью, как будто заботились о его здоровье. Дерхан держала старика под прицелом, Айзек же вновь связал его по рукам и ногам, закрепил на голове коммуникативный шлем. В лицо Андрею он не глядел. Шлем уже был отлажен. Он имел не только выходной раструб на макушке, но и три входных контакта, один — для соединения с другим шлемом, второй был несколькими проводами связан с вычислительными мозгами и генераторами кризисной машины. Айзек быстро протер третий вход, удалив грязную дождевую воду, и воткнул в него толстый провод, что выходил из черного прерывателя, от которого тянулся на юг, к реке, к Совету конструкций, массивный кабель.

Ток из аналитического мозга Совета через прерыватель пойдет на шлем Андрея.

— Вот так, вот так… — напряженно бормотал Айзек. — Теперь нам нужен только этот чертов Ткач.

Еще полчаса дождя и нарастающих кошмаров, и наконец зарябил, замутился воздух над крышами, и раздался напевный монолог Ткача.

…КАК ВЫ И Я ПРИБЫЛ В ГОРЛО ШИРОКОЙ ВОРОНКИ В УЗЕЛ НА ГОРОДСКОЙ ПАУТИНЕ… — говорил неземной голос в черепе у каждого. Огромный паук легко выскочил из воздушного завихрения и, приплясывая, поблескивая хитином, двинулся к поджидавшим его. Рядом с Ткачом они казались лилипутами.

Из груди Айзека вырвался то ли кашель, то ли вскрик. На самом деле то был резкий стон облегчения. А душа ушла в пятки. Ткач внушал благоговейный ужас.

— Ткач! — воскликнул Айзек. — Помоги нам! — И протянул призраку-великану третий коммуникативный шлем.

Андрей поднял голову и отшатнулся в пароксизме ужаса, глаза выпучились от притока крови, его вырвало. В следующий миг он уже неистово извивался и дергался, нечеловеческий ужас гнал его за край площадки. Дерхан поймала старика, резко остановила. На ее пистолет он уже не обращал внимания, он вообще не видел никого и ничего, кроме громадного паука, что высился над ним как каланча и наблюдал, медлительно, важно поворачивая голову.

Удерживать старика было легко, его гниющие мышцы были дряблы и сопротивлялись слабо. Дерхан потащила его назад.

Айзек на них не смотрел. Он застыл в молящей позе, протягивая Ткачу шлем.

— Надо надеть, — сказал он. — Сейчас же. Надень, пожалуйста. И мы их всех выловим. Ты обещал нам помочь, ты хотел починить паутину… Пожалуйста…

По твердому покрову Ткача барабанил дождь, и брызги тут же с громким шипением испарялись. Ткач, как часто бывало, заговорил слабым шепотом. Айзек, Дерхан и Ягарек, как ни вслушивались, не поняли ничего.

Он забрал шлем гладкими человеческими руками и аккуратно водрузил на членистую голову.

Айзек закрыл глаза в радостном изнеможении. Через секунду снова открыл.

— Пристегни, — попросил он.

Пальцы паука двигались элегантно, как у портного.

…БУДЕШЬ ЛИ ТЫ ЩЕКОТАТЬ И ОБМАНЫВАТЬ… — бормотал он. — …БУДЕТ ЛИ ТВОЙ ВОЗБУЖДЕННЫЙ МЕТАЛЛ ИСПУСКАТЬ ПСЕВДОМЫСЛЬ ЧТО ПОДНИМЕТСЯ СКВОЗЬ ЭФИР МИРИАДАМИ ЛОПАЮЩИХСЯ ПУЗЫРЬКОВ О МОЙ МАЛЕНЬКИЙ ЛУКАВЫЙ ИСКУСНИК…

Наконец последняя застежка щелкнула под грозной челюстью. И Айзек нажал на выключатели, открывая клапаны на шлеме Андрея, и один за другим передвинул рычажки, включив на полную мощность аналитические вычислители и кризисную машину, и отошел.

По механизмам, разложенным на бетонной площадке, побежали необыкновенные токи. Все затаили дыхание; казалось, даже ливень сделал паузу.

На стыках замелькали искры самых разных, самых дивных цветов. Прочертилась тугая дуга энергии, она вошла в тело Андрея, сделав его мышцы совершенно жесткими. На мгновение его окружил нестабильный нимб. Лицо исказилось изумлением и болью. Точно парализованные, Айзек, Дерхан и Ягарек смотрели на старика. Батареи гнали по сложной цепи большие стаи заряженных частиц, энергия и обработанная информация взаимодействовали в хитрых петлях обратной связи, на фемтоскопическом уровне разворачивалось сверхскоростное действо.

Приступил к выполнению своей задачи коммуникативный шлем, он улавливал выделения Андреева разума, усиливал их и фокусировал в поток мыслеформ и тауматургонов. Они со скоростью света пробегали по контуру и направлялись к воронке, бесшумно выпускавшей их в эфир.

Но были они уже не такими, как на входе. Контур успевал их обработать, прочесть, перевести на язык математических символов.

А еще через бесконечно малую долю времени в цепь ворвались два других потока.

Сначала — эмиссия Ткача, пройдя через надетый им шлем. Чуть позже ток Совета конструкций заискрил по дрянному кабелю, найденному на свалке, протянутому по улицам, подземельям и крышам, — и вошел через клапан в шлем Андрея.

Айзек видел, как мотыльки раскатывают и сворачивают языки, наугад хлещут ими по телу Ткача. Все оно испускает волны психической энергии, сообразил Айзек. Но эта энергия не такая, как у других разумных рас. Мотыльки жадно лизали и чувствовали вкус… но не получали пищи.

Ткач думал, испуская бесконечным потоком острую, но непостижимую тревогу.

Сознание его не имело слоев. У паука не было эго, контролирующего низшие функции, не было коры головного мозга, «заземлявшей» мысли. Ткачу не снились сны по ночам, он не получал посланий из дальних уголков сознания, и рассудку его не требовалась регулярная чистка от накопленного ментального мусора. Для Ткача сознание и сны были одним целым. Ткачу снилось, что он пребывает в сознании, а сознание — это его сон. Не рассудок, но бездонный котел, в котором варятся образы, желания, мысли и эмоции.

Для мотыльков это было подобно шипучему напитку — восхитительному, пьянящему, но пустому, невещественному, бескалорийному. Такими снами они питаться не могли.

И вот сознание Ткача мощным селем хлынуло по проводам в моторы. А сразу вслед за ним — поток частиц из мозга Совета конструкций.

Разум Совета работал с леденящей точностью, ничего общего с породившим его анархическим вирусом. Идеи очищались от всего лишнего, проходя множество фильтров, работавших по принципу «да-нет». Бездушный процесс этот не осложнялся желаниями или страстями. Воля к существованию и росту, и никакой психологии. Сознание созерцательное и бескрайнее, при необходимости — жестокое.

Для мотыльков Совет конструкций оставался невидимкой, поскольку имел разум, но не имел подсознания. И разум этот был лишен всякого вкуса или запаха — некалорийная, неусваиваемая пища. Как зола.

Со свалки по медным проводам в машину Айзека поступали команды, Совет стремился получить ответную информацию, стремился взять под контроль кризисную машину. Но прерыватель был надежен. Поток частиц двигался только в одну сторону. И усваивался, проходя через аналитический вычислитель.

Вскоре нужные параметры были достигнуты. Сквозь клапаны прошла череда команд. Через одну седьмую секунды началась стремительная обработка данных. Машина изучила первую входящую переменную, x, психическую подпись Андрея. Два вспомогательных приказа пронеслись по шлангам и проводам одновременно. «Смоделировать форму входящего у», — гласил первый, и машины математически отобразили необыкновенный психический ток от Ткача. «Смоделировать форму входящего z» — и той же процедуре подверглись мощные волны мозга Совета конструкций. Аналитические вычислители вынесли за скобки масштаб исходящего сигнала и сосредоточились на парадигмах, на формах.

Две линии программирования снова собрались в тройной порядок: удвоенная волноформа входящего икс с введенными игрек и зет.

Это были исключительно сложные команды. Они были рассчитаны на мощнейшие вычислительные машины, предоставленные Советом конструкций, на сложность его программных карт. Математико-аналитические психокарты — пусть упрощенные, пусть несовершенные — стали шаблонами. Машина сравнила их друг с другом.

Разум Андрея, подобно разуму любого здорового человека, любого здорового водяного, хепри или какта, представлял собой постоянно конвульсирующее диалектическое единство сознания и подсознания, где подавлялись или перенаправлялись сны и желания, где подсознательное бесконечно воссоздавалось противоречивым, отвергающим рационализм эго. И так далее, и тому подобное. Будучи многоуровневой, нестабильной, постоянно самообновляющейся совокупностью, сознание Андрея совсем не походило на холодное логическое мышление Совета, на поэтизированное мировосприятие Ткача. Поступающий в моторы икс не был похож на игрек и не был похож на зет.

Но, учтя структуру разума, учтя поток подсознания, определив долю рационального и воображаемого, долю самомаксимизирующегося анализа и эмоционального заряда, вычислительные машины пришли к выводу, что икс равен игрек плюс зет.

Психочародейские машины выполняли введенные в них команды. Они сложили игрек и зет. Создали удвоенную волновую форму икса и прокачали ее через выход на шлеме Андрея.

Потоки заряженных частиц, что поступали на шлем от Совета и от Ткача, сложились в одну огромную величину. Сны Ткача и вычисления Совета смешались, подражая Андрееву сознанию и подсознанию, подражая действующему человеческому разуму.

Новые ингредиенты были на огромное число порядков сильней жалких эманаций Андрея. И вот мощнейшая струя ударила из воронки на шлеме в небо.

Прошло чуть более трети секунды после включения контура; сложившиеся игрек и зет устремились на выход, образовался новый набор условий, и заработала кризисная машина. Она использовала нестабильные категории кризисной математики, а также убедительное видение объективной категоризации. Ее дедуктивный метод был холистическим, всеобъемлющим и непостоянным.

Когда выделения разумов Совета и Ткача заместили собой поток сознания Андрея, на кризисную машину пошла та же информация, что и на вычислители, которые приступили к работе первыми. Она быстро проверила сделанные ими вычисления и изучила новый поток. Проходя через этот сверхсложный трубчатый разум, сразу проявила себя серьезная аномалия. Одними сугубо арифметическими функциями других машин вскрыть ее не удалось бы.

Форма анализируемых потоков информации представляла собой не просто сумму составных частей. Игрек и зет были объединенными, связанными целыми, и, что самое важное, под стать им был икс, разум Андрея, базисная точка всей модели.

Слои подсознания в иксе зависели друг от друга, это были соприкасающиеся шестеренки в моторе самоподдерживающегося сознания. То, что арифметически видится как рационализм плюс сны, на самом деле — одно целое, его составные части неразделимы.

Игрек и зет — это вовсе не полумодели икса. Они качественно иные.

Машина применила к первоначальной операции строгую кризисную логику. Математическая команда создала совершенный арифметический аналог исходного кода от разнородного материала, и аналог этот был идентичен своему оригиналу, и в то же время радикально отличался от него.

Через три пятых секунды после того, как заработала цепь, кризисная машина пришла разом к двум выводам: x = y + z и x? y + z. Происходящая операция отнюдь не была стабильной, она была парадоксальной, несамоподдерживающейся; в ней применялась логика, разрывающая себя на части.

Этот процесс, начиная от самых первых принципов анализа, моделирования и конверсии, был весь пронизан кризисом.

И тотчас раскрылся неистощимый источник кризисной энергии. И ее можно было отводить. Метафазные поршни давили, толкали, прогоняли отмеренные порции короткоживущей энергии через усилители и преобразователи. Содрогались и вибрировали вспомогательные контуры. Кризисная машина заурчала как динамо, затрещала от напряжения, отправляя на выход сложные заряды квазивольтажа.

По внутренностям кризисной машины прошла финальная команда, в двоичной форме. «Пустить энергию по каналу, — требовала она, — и усилить на выходе».

Через секунду с небольшим после того, как энергия пошла по проводам и механизмам, невероятный, парадоксальный поток объединенных сознаний Ткача и Совета ударил из проводящего шлема Андрея.

Его же собственные эманации двинулись по петле обратной связи; аналоговые и кризисная машины проверяли их и сравнивали с потоком y + z. Не найдя выпускного клапана, она все равно стала протекать наружу, выстреливать крошечными дугами волшебной плазмы. Невидимые ее капли падали на искаженное лицо Андрея, смешивались с потоком объединенных эмиссий Ткача и Совета.

Это столь же мощное, сколь и нестабильное сознание гигантскими порциями вырывалось из боков шлема. Растущий столб психических волн и частиц устремился с вокзальной крыши в небо. Он был незрим, но Айзек, Дерхан и Ягарек ощущали его, по коже шел зуд, шестое и седьмое чувства били тревогу.

Андрея дергало и корчило небывалыми токами. Дерхан отвернулась, испытывая вину пополам с отвращением.

Ткач пританцовывал на ногах-шпильках, бормотал и постукивал по шлему.

— Приманка! — хрипло выкрикнул Ягарек и отступил от потока энергии.

— Это только начало! — воскликнул Айзек, перекрывая шум дождя.

Кризисная машина гудела и нагревалась, посылала волны преобразованного тока по надежно изолированным проводам к Андрею, а тот катался по бетону и складывался, как перочинный нож, в приступах ужаса и боли. Машина качала энергию из нестабильной ситуации и уже в преобразованном виде соединяла с потоками эманаций Ткача и Совета, а то, что получалось, добавочно усиливала.

Образовалась петля обратной связи. Искусственный поток окреп, уподобясь мощной крепостной башне на хрупком фундаменте; чем больше масса, тем меньше устойчивость. Парадоксальная онтология потока с его усилением становилась все менее стабильной. Кризис усугубился. Экспоненциально выросла преобразующая способность машины, она теперь еще значительней усиливала поток, и вновь обострился кризис…

У Айзека еще пуще зачесалась кожа. В черепе звучала протяжная нота, нарастающий вой, как будто рядом стремительно раскручивался шкив взбесившегося механизма. Айзек морщился.

…НУ И НУ ОКАЗЫВАЕТСЯ НИЧТОЖНЫЙ СГУСТОК СЛИЗИ МОЖЕТ БЫТЬ ПОЛЕЗЕН НО УРАЗУМЕЙТЕ ЧТО ОН НЕРАЗУМЕН… — мурлыкал Ткач. — …ОДИН И ОДИН В ОДИН НЕ СКЛАДЫВАЮТСЯ ЭТО ОДИН И ДВА РАЗОМ ПОБЕДИМ ЛИ МЫ ТЕПЕРЬ КАК ВОЛНУЮЩЕ…

Андрей корчился под темным дождем, как пытаемый на дыбе, через его голову проходила и изливалась в небо энергия, все больше и больше, — невидимая, но ощутимая. Айзек, Дерхан и Ягарек отступили от мечущегося бедняги, насколько позволила маленькая площадка. У них открывались и закрывались поры, волосы и перья становились дыбом.

Кризисная петля удерживалась, мощность излучения нарастала, и вот оно уже почти видимо: двухсотфутовый мерцающий столб потревоженного эфира, в нем слегка искривляется свет звезд и аэростатов.

Айзеку чудилось, будто у него гниют десны, будто зубы норовят выскочить из челюстей, а Ткач восхищенно приплясывал. В эфире зажегся исполинский маяк. Поднялась огромная, стремительно растущая энергетическая колонна. Фальшивое сознание, поддельный разум. Он распухал, он жирел, он увеличивался по жуткой кривой роста. Невероятное, чудовищное знамение несуществующего бога…

А в Нью-Кробюзоне свыше девятисот лучших городских коммуникаторов и магов вдруг замерли, повернувшись к Ворону, на их лицах отразились сомнения и смутная тревога. Самые чуткие схватились за голову и застонали от необъяснимой боли.

Двести семь принялись бормотать бессмысленные сочетания нумерологических кодов и цветистые стихи, у ста пятидесяти пяти началось сильное кровотечение из носа. В двух случаях это закончилось смертью.

Одиннадцать государственных служащих высыпали из мастерской на верху Штыря и, пытаясь остановить носовыми платками и салфетками кровь из носа и ушей, побежали к конторе Элизы Стем-Фулькер. Но сказать они могли только одно: «Вокзал на Затерянной улице!» Как идиоты, несколько минут повторяли одно и то же министру внутренних дел и мэру, оказавшимся в ее кабинете. Тряслись от возбуждения, кривили губы, брызгали кровью на дорогие костюмы начальников.

— Вокзал на Затерянной улице!

А тем временем вдалеке, над широкими пустыми улицами Хнума, над кривым абрисом гряды храмовых башен Варской поймы, над рекой у Кургана Святого Джаббера и нищенскими кварталами Каменной раковины, пролетали существа, описать которых не так-то просто. Вялые взмахи крыльев, слюнная капель с языков… Мотыльки искали себе поживу.

Они были голодны, они торопились восстановить запас сил, подготовить свои тела к размножению. А для этого надо охотиться.

Их разделяли мили. Каждый летел над отдельным квадрантом города.

И вдруг все четверо повернули головы. Это были совершенно одинаковые движения.

Мотыльки забили сложными крыльями, сбрасывая скорость, и вот уже почти застыли в воздухе. Четыре влажных языка чутко прощупывали пустоту. А вдали, над архитектурным горизонтом с провалами, заполненными мерцанием грязного света, на окраине центрального скопления зданий, поднималась колонна, и от нее шел потрясающий запах. Он волновал, он заставлял мотыльков неистово бить крыльями.

Другие городские запахи мгновенно рассеялись, превратились в ничто. Зато этот, желанный, с поразительной быстротой удвоил свою интенсивность, довел до исступления, до безумия, и хищники один за другим запищали-заблеяли в алчном восторге.

С разных концов города, с разных сторон света приближались к одной точке четверо голодных хищников.

На миниатюрном пульте имелась короткая шеренга лампочек. Айзек двинулся к пульту, пригибаясь, словно хотел нырнуть под энергетический столб, растущий из черепа Андрея. Старик все так же дергался, корчился на бетоне. Айзек старался не смотреть на него. Глядел на пульт, на игру светлячков.

— Похоже, это Совет конструкций, — сказал он, перекрывая глухой шум дождя. — Пытается блокировку обойти, но вряд ли получится. Для него это слишком примитивно. — Айзек похлопал по прерывателю. — Такому сложному разуму тут нечего взять под контроль. — Айзек представил, какая идет борьба в проводах, в фемтоскопических закоулках.

Он посмотрел вверх. Ткач ни на кого не обращал внимания, он в сложном ритме барабанил по скользкому бетону ногами, глухой голос звучал непрерывно, слов не разобрать. Дерхан с тоскливым отвращением смотрела на Андрея. Голова ее слегка дергалась вперед-назад, как будто доходили энергетические волны. Шевелились губы — она беззвучно говорила.

«Не умирай! — подумал Айзек, в волнении глядя, как искажается лицо несчастного старика под воздействием загадочной обратной реакции. — Ты не можешь сейчас умереть. Ты должен продержаться».

Стоявший Ягарек вдруг показал вдаль.

— Изменили курс, — хрипло сообщил он.

На полпути к окраине города развернулись три дирижабля. И это произошло не случайно.

Человеческий глаз едва различал эти воздушные суда, они казались темными пятнами в ночном небе, помеченными навигационными огнями. Но было ясно, теперь они движутся сходящимися курсами, грозно приближаясь к вокзалу на Затерянной улице.

— По нашу душу, — вздохнул Айзек. Страха он не чувствовал, только напряжение. И тяжелую печаль. — Проклятье! Еще десять-пятнадцать минут, и будут здесь. Остается только надеяться, что мотыльки проворнее.

— Нет, нет! — Ягарек, склонив голову набок, замахал руками, требуя, чтобы все умолкли.

Айзек и Дерхан замерли. Ткач не прекратил своего монолога, но значительно сбавил тон. Лишь бы только он не исчез, устав ждать. Тогда конец сконструированному Айзеком псевдоразуму. Вокруг них воздух морщился, трескался, как больная кожа. Мощь невероятного сгустка энергии продолжала расти.

Ягарек напряженно вслушивался в шум дождя.

— Приближаются люди, — сообщил он обеспокоенно.

Отточенным движением он выдернул из-за поясного ремня хлыст. В тот же миг на левой ладони заплясал длинный нож, заиграл отблесками натриевых ламп. Ягарек снова стал воином и охотником.

Айзек выпрямился и достал кремневый пистолет. Поспешно убедился, что он чист, подсыпал на полку пороха, прикрывая оружие от дождя. Нащупал мешочек с пулями и пороховой рог. Заметил, что сердце бьется лишь чуть-чуть быстрей, чем обычно.

Рядом готовилась Дерхан. Вынула два пистолета, осмотрела. Взгляд ее был бесстрастен.

Сорока футами ниже, на другой площадке, появился маленький отряд бойцов в темных мундирах. Бряцая оружием, они опасливо пробегали между архитектурными выступами.

«Примерно дюжина», — прикинул Айзек.

Лица были невидимы под светоотражающими шлемами. Наборные доспехи хлопали по телам. Знаков различия не разобрать. Наступающие растягивались в цепь, чтобы под разными углами взобраться на площадку, с которой начинался энергетический столб.

— О Джаббер! — проглотил комок в горле Айзек. — Нам каюк.

«Пять минут, — в отчаянии подумал он. — Это все, что нам нужно. Проклятые мотыльки не могут устоять перед таким соблазном. Они уже летят! Что ж вы, гады, не могли явиться чуть позже?»

А дирижабли все приближались, медленно, но неуклонно.

Милиционеры уже достигли края шиферного холма. Они лезли вверх, пригибаясь, прячась за дымовыми трубами и мансардными окнами. Айзек отступил от кромки площадки, чтобы не маячить перед нападающими. А Ткач вел пальцем по воде, оставляя след — полосу сухого обожженного бетона. Он рисовал геометрические узоры и цветы и что-то шептал. Андрей бился в спазмах, его глаза лезли из орбит.

— Мать-перемать! — в отчаянии и гневе вскричал Айзек.

— Некогда болтать, драться надо. — Дерхан легла и осторожно глянула вниз, за край площадки.

Натренированные милиционеры уже находились в опасной близости. Она прицелилась и выстрелила с левой. Раздался хлопок — казалось, звук выстрела был приглушен дождем.

Ближайший милиционер, забравшийся почти на середину ската, пошатнулся — пуля угодила в броневой нагрудник и рикошетом отлетела во мглу. Несколько мгновений он балансировал, но сумел вернуть устойчивость. Как только он успокоился и снова шагнул вперед, Дерхан выстрелила из второго пистолета.

Лицевая пластина брызнула кровавыми блестящими осколками. Кусок затылка отлетел вместе с комьями мозга. Лишь на секунду задержалось его лицо, изумленный взгляд в обрамлении зеркальных зубцов, струя крови из дыры над правым глазом; а затем убитый повалился вниз, даже казалось, будто не упал, а прыгнул, как спортсмен-ныряльщик, элегантно пролетел двадцать футов и громко ударился о бетон под шиферным скатом.

Ликующий вопль Дерхан закончился посулом:

— Сдохните, свиньи!

Она отскочила назад, грянул нестройный залп, выше и ниже нее брызнуло бетонное и кирпичное крошево.

Айзек рядом с ней упал на четвереньки, посмотрел ей в лицо. Может, показалось? Ливень все-таки. А может, она и правда плакала от злости.

Дерхан откатилась от края площадки и стала перезаряжать пистолеты. Заметила, что на нее смотрит Айзек.

— Ты хоть что-нибудь сделай! — крикнула ему.

Ягарек держался подальше от ската, но через каждые пять-шесть секунд вытягивал шею и поднимался на цыпочках, выглядывал, ждал, когда люди окажутся в пределах досягаемости его бича.

Айзек прополз вперед, высунулся. Противник уже близко, продвигается осторожно, прячется за каждый выступ. Но все же приближается ужасающе быстро.

Айзек прицелился, выстрелил. Пуля ударила в шифер, красиво осыпав осколками идущего впереди милиционера.

— Проклятье! — тихо выругался Айзек и отпрянул, чтобы перезарядить пистолет.

Он упал духом, уже не сомневаясь в поражении. Слишком много людей, слишком быстро идут. Как только поднимутся, Айзек окажется у них на виду. Если Ткач придет на выручку, мотыльки потеряют приманку и улетят. Можно уложить еще двух-трех милиционеров, но сбежать не удастся.

Андрей дергался, выгибался, тщился разорвать веревки. У Айзека звенели глазные нервы; выбросы энергии продолжали опалять эфир.

А воздушные корабли все ближе. Айзек рискнул приподняться над краем площадки, посмотреть вниз. Внизу, на изломанном шиферно-кирпичном рельефе, проснулись и метались пьяницы и попрошайки, как перепуганные зверьки, спеша убраться подальше от перестрелки.

Ягарек каркнул по-вороньи и показал ножом. За милицейской цепью, на пологом «отроге» крыши, по которому недавно прошли Айзек и его спутники, кто-то выскользнул из тени — будто призрак появился ниоткуда. Его ниспадающий складками плащ играл отливами бутылочного стекла. Из вытянутой руки с грохотом вылетел яркий огонь. И еще раз, и еще… Айзек увидел, как на середине ската вздрогнул милиционер, а потом завалился навзничь, кубарем покатился вниз. Пока он падал, зашатались и сорвались еще двое. Один был убит наповал — когда он остановился на уступе, дождевая лужа под ним окрасилась кровью. Другой проехал несколько футов, держась за сломанные ребра; из шлема рвался страшный визг.

Айзек не верил своим глазам.

— Кто это, мать твою? — крикнул он. — Что тут творится?

А внизу темный доброжелатель укрылся в нагромождении теней. Наверное, чтобы перезарядить оружие.

На скате милиционеры замерли. Командир скороговоркой отдавал неразборчивые команды. Было ясно, что бойцы растеряны и напуганы.

Дерхан вглядывалась во мглу.

— Да благословят тебя боги! — прокричала она с изумлением и надеждой и снова выстрелила с левой руки, но пуля громко ударилась в кирпич.

Тридцатью футами ниже все еще кричал раненый, пытаясь снять шлем.

Отряд разделился. Один человек бросился за кирпичное укрытие и прицелился в темноту, где укрылся незнакомец. Еще несколько начали спускаться — с явным намерением зачистить свой тыл. Остальные полезли дальше вверх, удвоив скорость.

Когда две маленькие группы разошлись по скользкой крыше на приличное расстояние, снова появился темный силуэт и снова с необыкновенной быстротой прозвучало несколько выстрелов.

«Наверное, у него многозарядный пистолет», — подумал удивленный Айзек, и тут же увидел, как двое милиционеров, почти добравшиеся до верха, скорчились и закричали, а затем покатились вниз. Айзек сообразил, что находящийся внизу помощник не пытается остановить тех, кто двинулся к нему, а защищает маленькую платформу, с поразительной меткостью снимая подступающих к ней милиционеров.

Сейчас на него дружно бросятся с разных сторон, и он вряд ли сможет устоять.

Наверху милиция замерла под градом пуль. Но Айзек видел, что вторая группа уже покинула скат и, кое-как держа строй, устремилась к тени, где опять укрылся убийца.

В десяти футах ниже Айзека милиционеры возобновили наступление. Он опять выстрелил, попал, но пуля не пробила доспех. Грянул пистолет Дерхан. Человек, изготовившийся к стрельбе, взвизгнул и уронил ружье, и оно с шумом поехало вниз.

Со всей быстротой, на какую был способен, Айзек перезарядил оружие. Глянул на свою аппаратуру. Андрей скорчился под стеной, дрожит, все лицо в слюне. В голове Айзека пульсировала боль, это шли волны психической энергии. Он посмотрел в небо.

«Ну, летите же! — подумал он. — Скорей, скорей!»

Перезарядив пистолет, попытался высмотреть внизу таинственного помощника. И чуть не закричал от страха за него, когда четверо крепких, вооруженных до зубов милиционеров бросились в тень, где спрятался незнакомец.

Но тут же кто-то стремительно метнулся им навстречу, прыгая из тени в тень, с потрясающей легкостью уклоняясь от пуль. Бестолковый нестройный залп — и как только бойцы опустились на колено и принялись перезаряжать, незнакомец в плаще возник из мрака и остановился в нескольких шагах перед ними.

Айзек видел его со спины, в холодном свете флогистонного фонаря. Лица разглядеть не мог — незнакомец смотрел на милиционеров. Плащ был ветхий, в заплатах. В левой руке Айзек заметил короткоствольный пистолет. Блеснули безликие маски, все четверо милиционеров застыли на миг — вероятно, в растерянности. И тут что-то вытянулось из правой руки незнакомца. Что именно, Айзеку рассмотреть не удавалось, пока человек не поднял руку. Рукав упал, и оружие появилось целиком.

Медленно раскрылись и сомкнулись массивные зазубренные лезвия. Ножницы! Из локтя выступал уродливый узловатый хитин, поблескивали изогнутые черные лезвия. У человека была не своя рука, а биопротез с огромной клешней насекомого. «Переделанный», — догадался Айзек.

В тот же миг Айзек с Дерхан дружно ахнули и выкрикнули имя нежданного пособника:

— Джек-Полмолитвы!

Полмолитвы, легендарный Беглец, легко шагал к четырем милицейским. Они торопливо завозились с ружьями, насаживая блестящие штыки.

Полмолитвы подскочил к ним с быстротой и грацией балерины, клацнул переделанной конечностью и так же непринужденно отпрянул. Один из милиционеров упал, кровь хлестала из его рассеченной шеи.

Джек снова полускрылся в тени.

Внимание Айзека отвлек милиционер, появившийся пятью футами ниже, прямо перед ним. Айзек торопливо выстрелил и промахнулся, но что-то вжикнуло над его головой и с огромной силой ударило по чужому шлему. Милиционер покачнулся, а от второго удара упал. Ягарек быстро смотал тяжелый бич, изготовился к новому взмаху.

— Ну, летите же, летите! — кричал в небо Айзек.

Массивные воздушные корабли уже нависали над ним, снижались — вот-вот атакуют. Дерхан каждый свой выстрел сопровождала дерзким криком. Полмолитвы кружил вокруг противников, наскакивал, увечил и снова растворялся во мгле.

Ягарек замер в боевой стойке, в руках дрожали бич и кинжал. Милиционеры наступали, но уже медленно, они боялись, осторожничали, ждали подкрепления, прикрытия с тыла.

Монолог Ткача зазвучал вдруг громче, из шепота в затылке Айзека превратился в голос, что прокрадывался через плоть и кости, заполнял мозг.

…НЕ ОНИ ЛИ НЕ ОНИ ЛИ ЭТО ТЕ ГАДКИЕ МУЧИТЕЛИ ТЕ НАДОЕДЛИВЫЕ ВАМПИРЫ ЧТО ПЬЮТ КРОВЬ МИРОВОЙ ПАУТИНЫ НЕ ОНИ ЛИ ЛЕТЯТ НЕ ОНИ ЛИ ПИЩАТ СТРЕМЯСЬ К ПОТОКУ СЛАДКОЙ ПИЩИ О СКОЛЬ ЖЕ ОСТРА БУДЕТ ИЗЖОГА…

Айзек, беззвучно крича, смотрел вверх. Он слышал трепет, осязал натиск потревоженного воздуха.

Приманка действовала, выброс рукотворных волн мозга, от которых у него дрожал позвоночник, не ослабевал, а звук приближался, он бешено вибрировал между материей и эфиром. Сквозь восходящие потоки теплого воздуха прорывался блистающий щиток; два одинаково меняющих форму крыла несли на себе стремительно меняющиеся узоры. Завитые конечности, органические шипастые выросты дрожали — тварь предвкушала поживу.

Тяжелое членистое тело спускалось по спирали, победно скользило впритирку к колонне пылающего эфира. Язык мотылька неистово слизывал пьянящий мозговой ликер.

Айзек, оцепенело глядя в небо, увидел второй силуэт, а затем и третий. Черные пятна на черном фоне. Один мотылек поднырнул по крутой дуге прямо под громоздкий, неуклюжий воздушный корабль, держа курс на источник ряби, идущей по ткани города, на источник волн мозга. Милиционеры на крыше воспользовались этим моментом, чтобы возобновить атаку, и грохот пистолетов Дерхан привел Айзека в чувство, напомнил об опасности. Он обернулся — Ягарек стоял в хищной позе, пригнувшись, кнут раскручивался, устремлялся полудрессированной мамбой к милиционеру, чья голова появилась над краем площадки. Вот он обвил шею. Тотчас Ягарек с силой дернул на себя, и противник ударился лбом о мокрый шифер.

Молниеносным движением Ягарек освободил кнут, а милиционер, кашляя, хватая воздух ртом, покатился прочь.

Айзек завозился с громоздким пистолетом. Высунулся посмотреть: двое нападавших на Джека-Полмолитвы умирали, из огромных ран хлестала кровь. Третий, шатаясь, отступал, держался за рассеченное бедро. Четвертого и самого Полмолитвы не видать.

Повсюду над низким шиферно-кирпичным холмом звучали крики растерянных, испуганных милиционеров. Но паника паникой, а дисциплина дисциплиной. Понукаемые командиром, они медленно, но верно сближались с противником.

— Удержите их, — крикнул Айзек. — Мотыльки летят!

Три мотылька снижались по переплетающимся спиральным траекториям, вокруг массивной энергетической стелы, растущей из шлема Андрея. Внизу на площадке приплясывал Ткач, но хищники его не замечали. Ничего не замечали, кроме корчащегося Андрея — источника невероятного наслаждения, что вертикально било в небо. Они были вне себя от азарта. Вокруг торчали водонапорные башни и кирпичные зубцы, как будто Нью-Кробюзон тянул к мотылькам руки, но они и сами один за другим спускались в городской нимб, сложенный из многих газовых огней.

И тут по телам прошли слабые волны беспокойства. Что-то не так с окружающим запахом! Но он был так крепок, он так пьянил, что мотыльки не могли остановить своего головокружительного приближения.

Дерхан выкрикнула ругательство. Ягарек бросился к ней и ловко взмахнул кнутом, заставив напавшего на нее милиционера крутнуться и потерять равновесие. Айзек выстрелил в падающего, услышал, как тот крякнул от боли, как пуля разорвала плечевую мышцу.

Воздушные суда были почти над головами обороняющихся. Дерхан сидела на бетоне и часто моргала. Ей забило глаза кирпичной пылью — пуля попала в стену рядом с головой.

На крышах осталось пятеро милиционеров, и они медленно, крадучись приближались.

Последняя насекомья тень устремлялась к городским крышам с юго-востока. Она прочертила громадную букву «S» в воздухе, поднырнув под воздушный рельс Каминного вертела, и снова взмыла, оседлав восходящие потоки, в горячее ночное небо, направляясь к вокзалу.

— Все здесь, — прошептал Айзек.

Он неловко перезарядил пистолет, просыпав порох, и посмотрел вверх. Глаза полезли из орбит. Приближался первый мотылек. Вот он в ста футах… в шестидесяти… и вдруг — в двадцати… в десяти! Айзек в ужасе таращился на чудовище. Увидел хваткие обезьяньи лапы и зубчатый хвост, громадную пасть и щелкающие зубы, глазницы с короткими стебельками — точно личинки мух лезут из гнилых ран — и сотню отростков, хлещущих, тянущихся, складывающихся и прячущихся, каждый — на свой манер… И крылья — необыкновенные, опасные, изменчивые, с непредсказуемо бегущими по ним волнами диковинных красок.

Айзек смотрел прямо на мотылька, забыв о зеркалах перед глазами. Но мотыльку не было дела до Айзека.

На долгий миг Айзек замер, нахлынули ужасные воспоминания.

Мотылек пронесся мимо, и сильная волна воздуха, отброшенная им, взъерошила волосы человеку, встопорщила на нем одежду.

Существо тянуло вперед многочисленные цепкие конечности. Выпрастывало громадный язык, брызгало слюной, верещало от вожделения. Призраком из кошмарного сна опустилось оно на Андрея, схватило его, спеша выпить до дна.

Язык скользил по телу, нырял в отверстия, покрывал густой пахучей слюной. Тут же другой мотылек, резко накренясь в воздухе, налетел на первого, и началась драка за обладание стариковским телом.

Андрей корчился, ничего не соображая; его мышцы реагировали на мощнейший абсурдный стимул. Поток, излучаемый разумами Ткача и Совета, рвался из его черепа.

Кризисная машина трещала от напряжения. Она жутко раскалилась — поршни едва выдерживали напор кризисной энергии. Падающие дождевые капли сразу превращались в пар. Уже снижался третий мотылек, а борьба за псевдоразум, обретающийся в шлеме Андрея, еще не завершилась. Гневным конвульсивным движением первый мотылек отшвырнул на несколько футов второго, а тому хоть бы что — с вожделением протянул к Андрею язык, стал лизать затылок.

Первый мотылек погрузил язык в слюнявый рот Андрея, но тут же с тошнотворным чавкающим звуком вынул и принялся искать другое отверстие. Нашел маленькую трубку на шлеме, через которую исходил все усиливающийся ток. Хищник ввинтил язык в отверстие и запищал от восторга.

Под слоями плоти вибрировал череп. Искусственные волны мозга попадали в горло и, невидимые, рвались изо рта. Жаркая струя высококалорийной псевдомысли все била и била в брюхо мотылька, и его желудок, не привычный к такому изобилию, переполнился в секунды.

Мотылек попал в капкан и высвободиться из него уже не мог. Он чуял опасность, но не в силах был встревожиться по-настоящему, не мог думать ни о чем, кроме чарующего, пьянящего потока пищи. Он не мог отвлечься от убийственного наслаждения. С такой же бессмысленной одержимостью ночная бабочка бьется в стекло, ищет путь к смертоносному пламени.

Мотылек приносил себя в жертву собственной алчности, погружался в стремительный поток энергии. У него раздулся желудок, затрещал хитин. Его затопило могучей волной психических эманаций.

Огромная обожравшаяся тварь замерла, а в следующий миг раздался тошнотворный хлопок — лопнули брюхо и череп. Полетели в разные стороны клочья шкуры, куски потрохов и мозга, хлестнули две струи ихора. И брызнул из большущих дыр в туловище недопереваренный мысленный нектар.

Хищник опрокинулся навзничь, рухнул поперек бесчувственного тела Андрея и забился в смертных конвульсиях.

Айзек заревел от восторга, плохо веря собственным глазам. Про Андрея он в этот миг забыл.

Дерхан и Ягарек резко обернулись, посмотрели на мертвого мотылька.

— Готов! — торжествующе воскликнула Дерхан, а Ягарек поддержал ее улюлюканьем удачливого охотника.

Внизу остановились милиционеры, они не видели произошедшего и, услышав вопли ликования, растерялись еще больше.

Второй мотылек уже карабкался по телу своего павшего родича, он лизал и сосал. Гудела и трещала кризисная машина. Андрей по-прежнему корчился под дождем, не сознавая, что с ним творится.

«Приманка» все так же шла мощным потоком, и мотылек тянулся к ней.

Появился третий хищник, неистово бьющие крылья разметывали дождевую влагу. Завис на долю секунды, учуяв мертвого собрата. Но запах поразительных эманаций Ткача и Совета был неодолимым соблазном. И мотылек двинулся вперед прямо по слизи, прямо по внутренностям павшего предшественника.

Но второй мотылек оказался ловчее. Он уже нашел воронку на шлеме, и язык мерзкой вампирьей пуповиной срастил Андрея с тварью.

Мотылек сосал, лакал, глотал. Насыщался и упивался и сгорал от желания.

Он, как и первый мотылек, угодил в западню. И не мог сопротивляться энергии, которая уже прожигала дыру в стенке его желудка. Он пищал и отрыгивал, сгустки нематериального корма возвращались по пищеводу и наталкивались на встречный поток нектара. И ком рос, душил, и вскоре мягкая кожа на горле растянулась до предела и лопнула… Хлынул ихор, но мотылек, даже умирая, не прекращал пить из шлема. Мощь энергии была слишком велика, она уничтожила мотылька с такой же быстротой, с какой его собственное неразбавленное молоко уничтожало человека. Мозг чудовища раздулся гигантским кровавым пузырем и лопнул. Мотылек повалился, язык, сокращаясь, оставляя мерзкий след, пополз обратно в пасть.

Айзек снова взревел, увидев, как третий мотылек отшвырнул бьющегося в судорогах сестробрата и принялся за еду.

Милиция преодолевала последний скат крыши перед площадкой. Ягарек двигался в смертельном танце, свистел и щелкал его кнут, враги отшатывались и падали, уклонялись от ударов, опасливо прятались за дымовыми трубами.

Дерхан поймала на мушку ставшего перед ней милиционера, но порох на полке никак не воспламенялся. Она выругалась и вытянула руку, стараясь удерживать на прицеле лицо врага. Тот шагнул вперед. Порох наконец вспыхнул, но пуля прошла над головой.

Милиционер резко присел и поскользнулся на гладком шифере.

Айзек поднял оружие и выстрелил, когда противник уже вставал. Пуля вошла в затылок. Неприятель дернулся, шлем громко ударился о шифер.

Айзек потянулся за рогом с порохом, но тут же понял, что перезарядить не успеет. Последняя горстка милиционеров кинулась в лобовую. Они дожидались, когда Айзек выстрелит.

— Ди, назад! — крикнул он и отошел от края площадки.

Один милиционер свалился от удара кнутом по ногам, но других это не смутило, и Ягареку пришлось отступить. Дерхан, Ягарек и Айзек пятились к центру площадки и в отчаянии озирались, искали оружие.

Айзек наступил на членистую конечность погибшего мотылька. За его спиной третий мотылек повизгивал и похрюкивал от наслаждения. Он уже добрался до Андреева шлема. Айзек обернулся на эти звуки, и тут рвануло. По шиферным плитам зашлепали куски мокрых внутренностей. Пришел конец и третьему монстру.

Айзек посмотрел на темный, величиной с медведя, силуэт распластанного на крыше мотылька. Тот раскинул крылья, радиально растопырил конечности тела; из разорванной грудной клетки сочилась жижа. Ткач с поистине детским любопытством наклонился и потрогал чутким пальцем экзоскелет мертвого хищника.

Андрей еще шевелился, сучил ногами. Мотыльки его не выпили, но сверхмощный поток искусственного мышления, клокотавший под шлемом, вымыл из него все силы. Мозг — ошеломленный, перепуганный, пойманный в страшную петлю обратной связи кризисной машины — все еще действовал. Конвульсии затихали, тело, перенесшее сверхнапряжение, расслаблялось. Рот снова и снова раскрывался в зевоте, стремясь очиститься от густой пахнущей гнилью слюны.

А над ним последний мотылек снижался по спирали, стремясь добраться до шлема, источника сладчайшей энергии. Он планировал на распахнутых крыльях, падал, как смертельное оружие, с небес. Последним явившийся на пир, он тянулся к наивкуснейшему блюду всеми своими жуткими конечностями.

В футе от водосточного желоба милиционер-командир замер и что-то крикнул своим подчиненным — Айзек разобрал только слово «Ткач». А затем милиционер выстрелил в Айзека. Тот прыгнул в сторону. Крякнул от радости, сообразив, что остался невредим, схватил гаечный ключ в лежащей под ногами россыпи инструментов и запустил его в зеркальный шлем противника.

Окружающий воздух вдруг заколебался, у Айзека до дрожи напрягся желудок. Он торопливо оглянулся. Дерхан пятилась от края площадки, лицо было искажено невыразимым ужасом. Она тоже непонимающе озиралась. Левая рука Ягарека, нетвердо державшая нож, была прижата к голове, правая, с кнутом, висела неподвижно. Ткач поднял голову и забормотал.

Милицейская пуля угодила Андрею в грудь, кровь ленивыми толчками била через круглое отверстие, растекалась по животу, марая и без того грязную одежду. Лицо старика было бледным, глаза закрыты.

Айзек закричал и бросился к нему, схватил за безвольную руку.

Структура волн Андреева мозга изменилась. Моторы, сочетавшие эманации разумов Совета конструкций и Ткача, засбоили, утрачивая свой шаблон. Андрей был стар, его тело источила болезнь, мозг окостенел от сгущенной энергии снов. Но хотя пуля вошла под сердце, он прожил еще секунд десять.

Айзек сидел на корточках, держа руку Андрея. Тот дышал, изо рта шла кровь. Когда прекратился пульс и лицо в абсурдном громоздком шлеме свела последняя судорога, Айзек стиснул зубы в отчаянии. Умирая, Андрей напряг пальцы, сжал кисть Айзека, как будто прощал ему все.

«Я виноват, но я должен был это сделать…» — полуобморочно подумал Айзек.

А за его спиной Ткач рисовал на бетоне, залитом дождевой водой и телесными жидкостями, мотыльков. Ягарек и Дерхан звали Айзека, а милиция уже забиралась на площадку. Футах в шестидесяти или семидесяти над горизонтальным участком крыши раздутой акулой завис дирижабль. Из его брюха вылетел бесформенный ком.

Распрямляясь, веревки устремились к шиферному рельефу.

Разум Айзека погас, как разбитая лампа. Информация, идущая через аналитические машины, в тот же миг утратила всякий смысл. Сочетание волн Ткача и Совета конструкций сделалось бесструктурным, их пропорции теперь хаотически менялись. Цепь уже ничего не моделировала, из Андреева шлема по-прежнему била струя, но она несла лишь мутную энергию, скопление случайных частиц и волн, никакого интереса для мотылька не представляющих. Кризис прекратился. Уплотненная смесь разных психических волн стала всего лишь суммой слагаемых. Исчез парадокс, пропало напряжение. Огромное поле кризисной энергии перестало существовать.

Раскаленные шестерни кризисной машины резко остановились. С оглушительным грохотом выплеснулась огромная порция психической энергии.

Айзек, Дерхан, Ягарек и милиционеры, находившиеся в тридцати футах от кризисной машины, закричали от боли. Такое чувство, будто из-под ярких солнечных лучей тебя бросили в кромешную мглу. Айзек выпустил руку Андрея, и она медленно упала на мокрый бетон.

На небольшой высоте в жарком сыром воздухе витал последний мотылек. Охваченный смятением, он бил крыльями не в двух, как обычная птица, а в четырех направлениях, слал во все стороны спиралевидные вихри. Его терзали сомнения. Поток соблазнительнейшей, вкуснейшей энергии пропал. А вместе с ним исчез безумный азарт, исчез всеподчиняющий голод.

Язык выстреливал и прятался в пасти, дрожали глазные стебельки. Внизу осталась горстка разумов, но мотылек обнаружил хаотически кипящее сознание Ткача и вспомнил недавно пережитую боль. И запищал от страха и ярости, изогнул шею назад, обнажил чудовищные зубы.

А затем пришел запах его сородичей. Ошибиться было невозможно. Тварь закружилась от потрясения, учуяв труп — нет, два, три! Его братья, все до одного, погибли! Раздавлены, растерзаны, выпотрошены…

Мотылек обезумел от горя. Он верещал на сверхвысоких частотах и акробатически кувыркался. Рассылал жалкие призывы к общению, эхолоцировал других мотыльков. Все тщетно! Он остался в полном одиночестве.

Мотылек полетел прочь от крыши вокзала на Затерянной улице, от поля боя, на котором остались его сестробратья, от памяти о невероятном блазнящем запахе, от Ворона, от клешней Ткача, от пузатых дирижаблей, от тени Штыря…

Полетел туда, где соединялись две реки.

Мотылек искал убежище. Ему нужна была передышка.

Глава 51

Потрепанный отряд милиции оправился от растерянности, бойцы снова стали подниматься, чтобы заглянуть на площадку, где укрывались Айзек, Дерхан и Ягарек. Но теперь милиционеры вели себя очень осторожно.

Три выстрела не заставили себя ждать. Одна пуля сбросила милиционера в темную пустоту, он летел без крика и выбил своей тяжестью окно четырьмя этажами ниже. Двое других поспешили спрятаться среди кирпично-каменной кладки.

Айзек поднял голову: двадцатью футами выше на уступе показался смутный силуэт.

— Это снова Полмолитвы! — воскликнул Айзек. — Как он туда попал, что он делает?

— Идем, — отрывисто сказала Дерхан. — Пора уходить.

Стоило милиционеру выпрямиться и глянуть на площадку, Джек посылал в него пулю. О наступлении нельзя было и думать. Деморализованные милиционеры стреляли в ответ, но пули, выпущенные трясущимися руками, не достигали цели.

А невдалеке, за ближайшей грядой крыш и окон, с дирижабля спускались темные пятна. Высаживался десант. Бойцы покачивались в воздухе на карабинах, пристегнутых к доспехам. Моторы на борту дирижабля ровно выдавали трос.

— Он нам время дает, а почему — одни боги знают, — сказала Дерхан, подступая к Айзеку, хватая его за одежду. — Скоро у него заряды кончатся, а эти ублюдки, — махнула она вниз, на затаившихся милиционеров, — не спецы. Местные топтуны их послали, потому что они ближе всех к нам оказались. Вот те, что сверху спускаются, это крутые ребята. Надо уходить.

Айзек посмотрел вниз и двинулся было к краю площадки, но сразу заметил справа и слева засевших милиционеров. Затрещали выстрелы, брызнуло шиферное крошево. Айзек вскрикнул от страха, а в следующий миг понял, что это Полмолитвы пытается расчистить ему дорогу.

Но — не удалось. Милиционеры не покинули своих позиций. Они ждали.

— Твою мать! — сплюнул Айзек.

Нагнувшись, он выдернул контакт из Андреева шлема, отсоединил Совет конструкций, все еще упорно пытавшийся обойти блокировку и завладеть управлением кризисной машины.

Когда Айзек сорвал контакт, вспять по проводу, на искусственный мозг Совета, отправился страшный спазм — немалая порция энергии не успела покинуть контур.

— Забери барахло, — крикнул Айзек Ягареку и показал на залитые кровью мотыльков и кислотным дождем машины.

Гаруда поспешно опустился на колено и распахнул горловину мешка.

— Ткач! — окликнул Айзек и на негнущихся ногах двинулся к гиганту.

По пути он оглядывался, опасаясь, что какой-нибудь рьяный милиционер рискнет сократить дистанцию, чтобы выстрелить наверняка. Сквозь шум дождя раздавался скрежет шипованных подошв по крыше. Видимо, противник и в самом деле пытался приблизиться.

— Ткач! — Айзек хлопнул ладонями перед необыкновенным пауком.

Фасеточные глаза встретили его взгляд. Ткач еще не снял шлема, соединенного с головой Андрея. Паук перебирал в пальцах внутренности мотылька. Айзек глянул на груду трупов. Крылья успели поблекнуть, потускнеть, рисунок исчез напрочь.

— Ткач, мы должны уходить, — зашептал Айзек.

Но паук тихо перебил:

…Я УТОМЛЕН Я СТАРЕЮ Я УЖЕ НЕ ТОТ ЧТО ПРЕЖДЕ… ТЫ ДЕЙСТВУЕШЬ ОЧЕНЬ ТОНКО МНЕ ЭТО НРАВИТСЯ НО ЭТОТ ФОНТАН ФАНТАЗМОВ ИЗ МОЕЙ ДУШИ ВЫЗВАЛ МЕЛАНХОЛИЮ ДАЖЕ ЭТИМ ПРОЖОРЛИВЫМ БЫЛО ПРИСУЩЕ УЗОРОТВОРЕНИЕ… МОЖЕТ БЫТЬ Я СЛИШКОМ ПОСПЕШНО СУДИЛ МОЖЕТ БЫТЬ Я ОШИБАЛСЯ… Я НЕ УВЕРЕН ЧТО НАДО ТАКИМ БЫТЬ И ВПРЕДЬ…

Он протянул к лицу Айзека пригоршню влажно лоснящихся потрохов и стал неторопливо рвать их на куски.

— Ткач, уверяю тебя, — с горячностью зачастил Айзек, — мы все сделали правильно. Мы спасли город. И он тебе пригодится. Чтобы судить, чтобы ткать. Но теперь пора уходить. И нужно, чтобы ты нам помог. Прошу, унеси нас отсюда.

— Айзек, — шепнула Дерхан и кивнула на дирижабль. — Не знаю, что это за мусора, но — не милиция, точно.

Айзек посмотрел на десантников — и глаза полезли на лоб от изумления.

К нему уверенно продвигался взвод необычных металлических солдат. По доспехам скользил свет, играл на выступах холодными сполохами. Каждый казался статуей, изваянной скрупулезным до маниакальности мастером. Мощные толчки гидравлической энергии позволяли солдатам шагать и взмахивать руками, шипящие поршни несли их к площадке на крыше. С их затылков лучился отраженный свет.

— Что за козлы? — придушенным голосом спросил Айзек.

Ткач перебил. Он заговорил вдруг громко и твердо:

…ТЫ УБЕЖДАЕШЬ МЕНЯ В ТОМ, ЧТО Я ПРАВ… НО ВЗГЛЯНИ НА ЭТИ ХИТРОСПЛЕТЕНИЯ НА ЭТИ УЗОРЫ… ТО ЧТО РАЗОРВАНО МЕРТВЫМИ МЫ МОЖЕМ ЗАШТОПАТЬ МЫ МОЖЕМ ЗАЛАТАТЬ МЫ МОЖЕМ ПОПРАВИТЬ…

Туловище возбужденного Ткача задвигалось вверх-вниз, он уставился в темное небо. Плавным движением снял шлем с головы и небрежно бросил в темноту. Айзек не услышал, как шлем упал.

…ОН БЕЖИТ И ПРЯЧЕТСЯ И ПРЯЧЕТ… НАДО НАЙТИ ГНЕЗДО БЕДНОГО ИСПУГАННОГО ЧУДОВИЩА… НАДО РАЗДАВИТЬ ЕГО КАК БРАТЬЕВ ПРЕЖДЕ ЧЕМ ОН ПРОГРЫЗЕТ ДЫРЫ В НЕБЕ И ПО НИМ УТЕКУТ КРАСКИ ВСЕГО ГОРОДА ПОНЕСЕМСЯ ЖЕ ПО ДЛИННЫМ ТРЕЩИНАМ МИРОВОЙ ПАУТИНЫ ТУДА ГДЕ НАЧИНАЮТСЯ ЭТИ РАЗРЫВЫ И НАЙДЕМ ЛОГОВО…

Опасно кренясь, он двинулся вперед. Казалось, еще чуть-чуть, и рухнет. Как нежный отец, он распахнул объятия, сгреб Айзека в охапку и без малейшего труда поднял. Айзек скорчился от страха в этой чудовищной холодной хватке.

«Только не перекуси меня! — подумал он в панике. — Не разрежь пополам!»

Милиционеры на крыше, увидев эту сцену, оцепенели от ужаса.

Высоченный, как башня, паук бочком двигался вправо-влево, держа под мышкой Айзека, будто упитанного ребенка. Шаги его по влажному бетону и смоле были уверенны и так быстры, что не уследить. Вдобавок он то и дело нырял в соседние измерения.

И вот он остановился перед Ягареком. Гаруда взмахнул мешком с торопливо собранными деталями, закинул себе на спину. Ягарек с благодарностью отдался во власть Пляшущего безумного бога, обвил свободной рукой гладкое сужение между головой и животом Ткача.

…ДЕРЖИТЕСЬ КРЕПЧЕ МАЛЫШИ МЫ ПОПРОБУЕМ НАЙТИ ВЫХОД ОТСЮДА… — пропел Ткач.

Между тем необыкновенная пехота приближалась, преодолевая небольшой подъем. Механические органы шипели и клацали. Удивительные бойцы прошли мимо деморализованных милиционеров — те были потрясены, увидев человеческие лица на затылках железных воинов.

Дерхан тоже посмотрела на них, тяжело сглотнула и поспешила к Ткачу, который стоял, раскинув человеческие руки.

Айзек и Ягарек уместились в сгибах боевых конечностей, суча ногами в поисках опоры на широкой спине паука.

— Не вздумай снова что-нибудь отрезать, — процедила Дерхан, скользнув ладонью по рубцу на голове. Она спрятала пистолеты в кобуры и бросилась в страшные объятия Ткача.

Над крышей вокзала появился второй дирижабль, с него тоже были сброшены тросы. Взвод переделанных спустился на площадку, венчавшую сооружение, и без промедления построился в боевой порядок. Милиционеры, обливаясь холодным потом и ничего не понимая, смотрели на них. Переделанные солдаты Попурри без задержки достигли последнего кирпичного уступа, лишь на миг дрогнули, увидев мельтешащего на площадке гигантского паука, несущего, точно кукол, на спине сразу троих.

Солдаты Попурри медленно двинулись дальше. Их бесстрастные стальные лица блестели от дождевой влаги. Тяжелыми ногами переделанные раздавили забытые на крыше машины.

Внезапно Ткач стремглав кинулся вперед, к ближайшему милиционеру. Тот завизжал от ужаса и боли, когда его потащили за голову.

Как он ни брыкался, как ни вырывался, Ткач прижал его к груди, словно баюкающий младенца отец.

…МЫ ВЫНУЖДЕНЫ ПРОСТИТЬСЯ ТАК КАК ДОЛЖНЫ ПРОДОЛЖИТЬ ОХОТУ… — прошептал Ткач, обращаясь ко всем, кто мог его слышать. После чего бочком отступил от края площадки и исчез.

Две-три секунды на крыше был слышен только унылый шорох дождя. Сверху Полмолитвы выпустил напоследок несколько пуль, заставив рассеяться людей и переделанных. Когда же они высунули головы из укрытий, стрельба не возобновилась, Джек исчез. А Ткач и его спутники тоже скрылись без следа, точно сгинули.

Мотылек рвался сквозь воздушные течения. От страха и отчаяния он совершенно обезумел.

Снова и снова его крики, в самых разных диапазонах, разлетались по самым разным измерениям. Ответа не было, и это прибавляло смятения и паники.

Но томительный голод, несмотря ни на что, вновь давал себя знать. Мотылек остался рабом своего аппетита.

Внизу по городу текла Ржавчина, ее баржи и лодки казались грязными созвездиями во мгле. Мотылек сбавил скорость, закружил по спирали. По лику Нью-Кробюзона медленно растягивался жгут грязного дыма, перечеркивал его карандашным грифелем. Это поздний состав шел на восток по Правой линии, через Гидд и Баргестов мост, над водой к Лудовой залежи и узловой станции Седим.

Мотылек пронесся над Ладмидом, спикировал над крышами университетского факультета, чуть взмыл над крышей Сорочьей церкви, что в Соленом репейнике. Помчался дальше, подгоняемый голодом, страхом и одиночеством. Пока не насытится, не будет ему покоя.

Внезапно мотылек увидел внизу и узнал рисунок из света и мглы. И почувствовал притяжение. За железнодорожными путями из старых ветхих кварталов Костяного города вздымались в ночную мглу Ребра колоссальными арками цвета слоновой кости. Мотылек вспомнил странное влияние этих старых костей, из-за которых Костяной город стал местом опасным, куда лучше не соваться, где воздушные потоки ведут себя непредсказуемо и ядовитые волны загрязняют эфир. Образы далеких дней, жадно впитанные с молоком, не стерлись. Здесь он познал сладчайший вкус молока. Здесь железы его были опростаны досуха, здесь губы детеныша жадно теребили его сосок…

Мотыльку было безумно страшно. Он искал облегчения. Он мечтал о гнезде, где можно отлежаться, зализать раны. Он мечтал о чем-нибудь знакомом, где он сможет позаботиться о себе и где о нем позаботятся. Он вспомнил, как жил в плену, под необычным светом специальных ламп. Здесь его не обижали. Совсем напротив — здесь за ним ухаживали заботливые няньки. Кормили, мыли. Вот оно, убежище.

И мотылек, голодный, жаждущий исцеления и покоя, преодолел свой страх перед Ребрами. Он полетел на юг, выбрасывая язык в поисках полузабытых небесных маршрутов, высматривая темное здание в узком переулке, залитую гудроном террасу непонятного предназначения, откуда он уполз несколько недель назад.

Боязливо выписывая круги над опасным городом, мотылек потихоньку приближался к своему дому.

Айзеку казалось, будто он проспал несколько суток. Он с удовольствием потянулся, и от этого движения все его тело неприятно заскользило вперед-назад.

Он услышал ужасный крик.

Айзек замер. Воспоминания обрушились лавиной. Он сообразил, где находится. В руках у Ткача.

Мгновенно вспомнив все, что этому предшествовало, Айзек содрогнулся.

Ткач легко ступал по мировой паутине, прыгал по нитям метареальности, что соединяли каждое мгновение с другими.

Айзек вспомнил тот умопомрачительный шок, ту охватившую все его существо тошноту, когда глазам впервые открылась эта невероятная картина.

Нет, в этот раз он ни за что не разлепит веки.

Он услышал бормотание Ягарека и тихую ругань Дерхан. Но для него это были не звуки, а нечто вроде обрывков шелка, которые проскальзывали в череп и постепенно приобретали четкость. Был и еще один голос, обрывочная какофония яркой ткани, и эта ткань визжала от ужаса.

Кто бы это мог быть?

Паук несся по упругим нитям вдоль зоны повреждения и потенциального повреждения — где мотылек прошел однажды, там он пройдет и вновь. Ткач скрылся в норе, в темной воронке из связей, что пронизывали ткань этого сложного измерения и снова выходили в город.

Айзек почувствовал щекой дуновение воздуха. Почувствовал под собой древесину. Он проснулся. Открыл глаза.

Болела голова. Он посмотрел вверх. Шея уже вновь привыкала к тяжести шлема, никуда не девшегося с головы. Даже зеркала чудесным образом остались невредимы.

Он лежал в снопе лунных лучей на тесном, пыльном чердаке. В щели между половицами, между досками стен просачивались звуки.

Дерхан и Ягарек тоже приходили в себя, медленно приподнимались на локтях, трясли головами. Спохватившись, Дерхан вскинула руку к виску. Второе ухо осталось нетронутым.

Айзек и у себя проверил — порядок.

Ткач маячил в углу комнаты. Вдруг он шагнул вперед, и Айзек разглядел позади него милиционера. Казалось, тот в параличе. Он сидел, привалившись к стене лопатками, и слегка дрожал. Гладкая лицевая пластина свалилась с головы. Ружье лежало на бедрах. У Айзека от страха екнуло сердце. Но вскоре он заметил необычный для оружия блеск. Великолепная, хоть и бесполезная, стеклянная модель кремневого ружья.

…ЭТО МОЖЕТ СТАТЬ УБЕЖИЩЕМ ДЛЯ БЕГЛОГО КРЫЛАТОГО… — Голос звучал глухо, как будто путешествие по плоскостям мировой паутины отняло у Ткача все силы. — …ВЗГЛЯНИТЕ НА МОЕГО ЗЕРКАЛЬНОГО ЧЕЛОВЕКА НА ТОВАРИЩА ДЕТСКИХ ИГР НА ДРУЖКА МОЕГО… МЫ С НИМ НА ВРЕМЯ ПОКИНЕМ МЕСТО ОТДЫХА МОТЫЛЬКА-ВАМПИРА МЕСТО ГДЕ ОН СЛОЖИТ СВОИ КРЫЛЬЯ И БУДЕТ ОТЪЕДАТЬСЯ Я ПОИГРАЮ В КРЕСТИКИ-НОЛИКИ СО СТЕКЛЯННЫМ СТРЕЛКОМ…

Ткач отступил в угол комнаты и резко сел на пол. Блеснула рука-нож, задвигалась с невероятной скоростью, начертала на досках возле ноги неподвижного милиционера решетку из девяти клеток.

Вырезав крест в угловой клетке, Ткач замер, что-то бормоча. Айзек, Дерхан и Ягарек поплелись в центр комнаты.

— Я думал, он просто нас уносит, — проворчал Айзек. — А он шел следом за мотыльком, который прячется где-то здесь…

— Надо добраться до гада, — решительно проговорила Дерхан. — Мы уже почти всех прикончили, нужно и этого.

— С пустыми руками? — буркнул Айзек. — У нас, кроме шлемов, ничего не осталось. Мы даже не знаем, где прячется тварь.

— Значит, надо, чтобы Ткач нам помог, — решила Дерхан.

Но все уговоры ничего не дали.

Огромный паук будто и не слышал. Что-то шептал и не шевелился, как будто терпеливо ждал, когда полуживого милиционера перестанет бить нервная дрожь. Наконец Айзек и его товарищи оставили свои попытки и отошли.

— Надо отсюда убираться, — сказала вдруг Дерхан.

Айзек посмотрел ей в глаза и, помедлив, кивнул. Подошел к окну, выглянул.

— Непонятно, где мы, — сказал он через несколько секунд. — Улицы как улицы… — Так и не сумев высмотреть ориентир, устало покачал головой и вернулся к Дерхан. — Ди, ты права. Нам здесь делать нечего.

Ягарек беззвучно вышел из комнатки в тускло освещенный коридор. Там тщательно осмотрелся. Слева стена была наклонной — скат крыши. Справа — два проема, а дальше коридор сворачивал вправо и исчезал в сумраке.

Ягарек крался вперед пригнувшись, на корточках. Не оглядываясь, дал знак следовать за ним. Дерхан и Айзек пошли вслед, направляя во мглу пистолеты, заряженные сырым, ненадежным порохом. Другого все равно не было…

У первой же двери Ягарек задержался и прижал к ней пернатую голову. Послушал, затем очень медленно отворил. Приблизились Дерхан и Айзек, заглянули в неосвещенную кладовку.

— Есть тут что-нибудь полезное для нас? — прошептал Айзек.

Но на полках не было ничего, кроме пыльных бутылок и сгнивших от старости щеток.

Возле второй двери Ягарек махнул Айзеку и Дерхан, чтобы не шевелились. На этот раз он прислушивался дольше. Дверь была хлипкая, но заперта на несколько задвижек, и Ягарек со всеми справился без труда. Вот гаруда медленно нажал на дверь, просунул голову в образовавшуюся щель и замер на очень долгое, как показалось Айзеку и Дерхан, время.

Наконец он отстранился от двери, обернулся и тихо сказал:

— Айзек, идти должен ты.

Айзек нахмурился, шагнул вперед, сердце забилось чаще.

«Что это? — подумал он. — Что происходит?» И тотчас где-то в глубине разума раздался голос, ответивший, что́ его ждет. Но Айзек не прислушался — а вдруг ответ ошибочный?

Он отстранил Ягарека и, поколебавшись на пороге, шагнул в комнату. Она оказалась большой, квадратной, освещена тремя масляными лампами и тонкими жгутами газового света, проникавшими с улицы через грязное оконце. В темном углу, спиной к двери, а лицом к чудовищной скульптуре, на коленях стояла Лин.

Айзек закричал. Это был звериный рев, и он рос, набирал силу, а Ягарек махал руками, просил, чтобы Айзек замолк, но тот не слушал.

Лин вздрогнула и повернулась на звук. Увидев Айзека, задрожала.

Он, спотыкаясь о мусор, побежал к ней. Когда приблизился, снова закричал, на этот раз от горя — увидел, что с ней сделали.

Все тело было покрыто ожогами и порезами, следами безжалостного насилия, следами пыток. Ее били по спине. Рубашка превратилась в лохмотья. Груди перекрещены узкими шрамами. На животе и бедрах — пятна ушибов.

Но когда Айзек разглядел ее голову, вздрагивающего скарабея, он едва не упал в обморок.

Исчезли крылья. Он и раньше об этом знал, с тех пор как получил письмо, но увидеть воочию эти трепещущие лохматые обрывки было выше его сил. На панцире трещины и вмятины, кое-где видна нежная плоть. Фасеточный глаз раздавлен, незряч. Средняя головонога справа и задняя слева вырваны с мясом.

Айзек упал на колени и обнял ее, прижал к себе. Она была такая тонкая, хрупкая, израненная. Она дрожала, прикасаясь к нему. Напрягалась всем телом, словно не могла поверить, что это он, настоящий. Может быть, сейчас исчезнет, может быть, это просто новая изощренная пытка.

Айзек обнимал ее и плакал. Чувствовал кожей ее тонкие кости.

— Я бы раньше пришел, — простонал он жалко. — Пришел бы, но думал, что ты умерла.

Она чуть отстранилась, чтобы можно было жестикулировать.

«Ждала тебя, люблю тебя, — хаотически показала Лин. — Помоги мне, спаси, забери отсюда, он не даст мне умереть, пока…»

Только сейчас Айзек поднял взгляд на скульптуру, возвышавшуюся за спиной Лин, скульптуру, на которую в миг его появления она лила хеприйскую слюну. Невероятная, разноцветная, жуткая калейдоскопическая фигура. Образ будто по кошмарам собран; руки, ноги, глаза — в самых диких сочетаниях. Она была почти закончена, только на месте головы — гладкий каркас и провал там, где, вероятно, должно находиться плечо.

Айзек охнул и снова посмотрел на Лин.

Лемюэль был прав: Попурри — циничный убийца, и любой другой пленник на месте Лин погиб бы. Но необычный талант Лин стимулировал его тщеславие, его чудовищное стремление к величию, его эгоцентрические грезы. И Лемюэль об этом не знал.

Попурри не хотел, чтобы изваяние осталось недоделанным.

Вошли Дерхан и Ягарек. Когда Дерхан увидела Лин, закричала, как только что Айзек, подбежала и обняла обоих, плача и улыбаясь.

К ним робко приблизился Ягарек.

Шепотом Айзек вновь и вновь оправдывался, мол, думал, что ее уже нет, иначе обязательно поспешил бы на выручку.

«Заставлял меня работать и бил, и пытал, издевался», — вяло жестикулировала Лин — у нее не осталось сил на эмоции.

Ягарек хотел что-то сказать, но вдруг резко повернул голову. Из коридора явственно звучал топот бегущих ног.

Айзек застыл, удерживая в объятиях Лин. Дерхан отстранилась от них, вынула пистолеты и повернулась к двери. Ягарек прижался к стене в тени статуи, изготовив к бою свернутый кольцами кнут.

Дверь с треском распахнулась, ударилась о стену.

Перед ними стоял Попурри. Виднелся он неотчетливо — уродливый силуэт на фоне покрашенной в черное стены коридора, целый куст разнообразных конечностей, ходячий лоскутный ковер из чужих органов. У Айзека даже челюсть отвисла, до того он был изумлен.

Глядя на это существо с козлиными, птичьими и собачьими ногами, с гроздьями щупальцев и шишек из мускульной ткани, с композитными костями и вывернутой наизнанку кожей, он понял, что Лин ничуть не фантазировала, а лепила статую с натуры.

Лин, увидев своего работодателя, обмякла от страха и воспоминаний о перенесенной боли. В Айзеке заклокотал гнев.

Попурри отступил на шаг и повернулся в ту сторону, откуда пришел.

— Охрана! — выкрикнул невидимым ртом. — Сейчас же сюда!.. — А затем недоброй скороговоркой: — Гримнебулин! Все-таки явился! Разве ты не получил мое письмо? Не придал особого значения, да? — И Попурри шагнул в слабо освещенную комнату.

Дерхан выстрелила с обеих рук. Пули пробили шкуру (частью — мех, частью — костяная броня). Попурри зашатался у самого порога на многочисленных ногах, заревел от боли. Но рев превратился в зловещий смех.

— Слишком много внутренних органов, шлюха ты бесполезная, — заявил он. — Меня очень трудно убить.

Дерхан в бешенстве сплюнула и бочком сместилась к стене.

Айзек смотрел на Попурри, видел зубы, скрежещущие в нескольких ртах. Задрожал пол, это бежали по коридору вызванные охранники.

Вот они появились в дверном проеме позади Попурри, оружие на изготовку, ждут приказа. У Айзека засосало под ложечкой — не было лиц у этих людей. Черепа сплошь обтянуты кожей. «Переделанные», — обморочно подумал он. Только для какой задачи? И тут он заметил у них сзади, за шлемами, зеркала.

У него брови полезли на лоб. Он сообразил, что видит не лица вовсе, а затылки. Головы повернуты на сто восемьдесят градусов, то есть эти люди идеально приспособлены для обращения с мотыльками.

У Попурри выпрямилась, указывая на Лин, конечность — уродливое членистое, усеянное присосками щупальце.

— Мерзкая сука! Давай, заканчивай работу, иначе — сама знаешь, что будет.

И тут Айзек с совершенно звериным ревом оттолкнул Лин в сторону. Из ее тела ударили струйки пряного пара — тревога, страх. Она пыталась удержать Айзека руками, умоляла остаться с нею, но он, охваченный бешенством и раскаянием, бросился к Попурри.

Ответом ему был нечленораздельный вопль — враг принял вызов.

Внезапно раздался грохот, в комнату брызнули тысячи осколков стекла. И потекла кровь, и зазвучали проклятия.

Айзек застыл посреди комнаты, Попурри — перед ним. Охранники засуетились, выкрикивая друг другу приказы. Айзек посмотрел вверх, в зеркала, находящиеся перед его глазами.

Позади него стоял последний мотылек — точно портрет в раме, в оконном переплете с оставшимися плоскими стеклянными зубьями. Стекло падало с его шкуры, подобно каплям вязкой жидкости. У Айзека душа ушла в пятки.

Мотылек был огромен и ужасен. Он стоял полусогнувшись рядом с пробитым окном, несколько чудовищных конечностей вцепились в половицы. Массивный, как горилла, невероятно сильный, он казался совершенно неуязвимым.

Гипнотические крылья его были распахнуты, по ним бежали узоры — точно негативные изображения фейерверка.

Попурри увидел огромного зверя — и потерял разум. Россыпью немигающих глаз он смотрел на крылья. Позади него возбужденно шумели, размахивали оружием солдаты.

Ягарек и Дерхан стояли возле чудовища, спиной к стене. Айзек видел их в зеркала. Оба от неожиданности опешили, но узоры им были не видны, поэтому они остались в сознании.

А между мотыльком и Айзеком распростерлась на досках и битом стекле Лин.

— Лин! — закричал Айзек. — Не оборачивайся! Назад не смотри! Ползи ко мне!

Лин обмерла, узнав в его голосе страх. Увидела, как он неуклюже тянется назад, осторожно движется спиной вперед, к ней. И очень медленно поползла навстречу.

А позади раздалось тихое звериное шипение.

Мотылек был настроен агрессивно, но при этом робел. Чувствовал, что его окружают разумы, улавливал движение со всех сторон и тревожился. Он еще не оправился после бойни, которую устроили его родичам. Он сильно нервничал — одно из шипастых щупальцев хлестало по земле, точно хвост.

Один разум — тот, чей обладатель находился прямо перед мотыльком, — угодил в плен. Но — только один. А ведь мотылек распахнул крылья во всю ширь… Странно. Столько врагов перед ним — он размахивает крыльями, гипнотизирует, силится подчинить себе их разумы, вытолкнуть кошмары из глубин подсознания — и ничего не выходит. Они сопротивляются.

И мотылек не на шутку струхнул.

Позади Попурри его охрана пришла в крайнюю растерянность. Солдаты пытались пробраться в комнату, но он точно окаменел на пороге, стоя на многочисленных ногах — ни наклонить, ни сдвинуть. И напряженно смотрел скопищем глаз на крылья мотылька.

За его спиной находились пятеро переделанных. Специально обученных и экипированных для защиты от мотыльков, на случай их бегства. Кроме стрелкового оружия, у троих были огнеметы. У четвертого — баллон с фемтокоррозивом, у пятого — электромагический шипомет.

Но они не видели цели.

Солдаты перекрикивались друг с другом, пытались что-нибудь придумать. Но не получалось. Глядели в зеркала и в промежутках между конечностями Попурри видели огромного хищного мотылька — и это зрелище вызывало страх. Айзек протянул руку назад.

— Лин, сюда! — шептал он. — И не оглядывайся.

Происходящее напоминало ему детскую игру в привидения. Только сейчас было страшно по-настоящему.

Позади мотылька Ягарек и Дерхан осторожно двинулись навстречу друг другу. Тварь заверещала, уловив движение, оглянулась, но повернуться не рискнула — перед ней было много разумных существ.

Лин послушно ползла к Айзеку, цепляясь за половицы. Когда оставалось совсем немного, заколебалась, увидев Попурри, который оцепенело таращился перед собой. Она не понимала, что происходит. Но тот, кто превратил Попурри в истукана, был позади нее. Про мотыльков она ничего не знала.

Видя, что Лин в замешательстве, Айзек закричал:

— Не останавливайся!

Лин была художником и делала осязаемые вещи. Видимые вещи. Скульптуру, которую можно с удовольствием потрогать. На которую можно полюбоваться.

Она обожала краски и светотени, ее очаровывали линии и фигуры, негативные и позитивные пространства.

И она очень долго просидела на чердаке взаперти.

Кто-нибудь другой на ее месте не подчинился бы приказу, не стал бы доделывать огромную статую Попурри. Не могло быть сомнений, что наградой исполнителю заказа будет смерть. Но Лин не разбила статую и даже не предпочла бездействие. Все, что было в ней, всю свою творческую энергию она перелила в это монолитное и страшное произведение искусства. А Попурри знал, что так и будет.

Для нее это было единственным выходом, единственным способом самовыражения. Единственным способом самообмана, если на то пошло. Отгороженная от мира, лишенная красок, светотеней и форм, она сосредоточилась на страхе и боли; она сделалась одержимой.

А теперь в ее чердачной тюрьме происходило что-то необыкновенное.

О мотыльках она не знала ничего. Приказ не оглядываться был ей знаком по легендам и имел смысл только в переносном значении. Наверное, Айзек имел в виду «поспеши», или «не сомневайся во мне», или что-нибудь в этом роде. Да, наверняка его команда — всего лишь эмоциональный призыв.

Лин была художником. И, пережив унижения и пытки, заключение и отчаяние, она поняла только одно: сзади происходит нечто невероятное, и от этого зрелища глаз оторвать невозможно. Не одну неделю она провела в унылом сумраке, в убогой комнатушке с голыми тусклыми стенами. Она истосковалась по красоте. Поколебавшись, она все-таки повернула голову, посмотрела назад.

Айзек и Дерхан закричали в ужасе, из горла Ягарека вырвалось придушенное карканье.

Единственным уцелевшим глазом Лин увидела распростершего крылья призрака и испытала благоговейный страх. А затем ее жвала судорожно пощелкали и умолкли. Все…

Она лежала на полу, голова была повернута влево, глаза бессмысленно таращились на огромного зверя. На беготню красок.

Айзек взвыл и опустился на корточки. Неуклюже водя руками у себя за спиной, он пытался нащупать, схватить Лин.

Мотылек выпростал пучок скользких щупальцев и потянул ее к себе. Раскрылась огромная слюнявая пасть, будто ворота в кромешный ад. По лицу Лин потекла вязкая жижа, остро пахнущая лимонной цедрой.

Айзек пытался нашарить ее руку, неотрывно глядя в зеркала на мотылька. У того выскользнул язык из вонючего горла, шлепнул по ее скарабею. Айзек снова и снова кричал, надсаживая легкие, но остановить чудовище не мог.

Длинный язык, сплошь покрытый слюной, проник меж непослушных челюстей Лин.

На крики взбешенного и перепуганного Айзека отреагировали двое переделанных, застрявших между дверными косяками и туловищем Попурри. Они изловчились пальнуть из кремневых пистолетов. Один промахнулся, но другой всадил пулю в грудь мотылька. Раздалось сердитое шипение, из пробоины вытекло немного жидкости — вот и все. Такое оружие против мотылька не годилось.

Двое выстреливших закричали, призывая на помощь своих товарищей, и маленький отряд принялся слаженными, размеренными толчками отпихивать Попурри.

Айзек отчаянно пытался нащупать руку Лин.

У мотылька раздувалось и сокращалось горло. Он делал огромные глотки.

Ягарек схватил масляную лампу, стоявшую у ног скульптуры, быстро прикинул ее вес. Другой рукой, правой, поднял кнут.

— Айзек, хватай ее! — велел Ягарек.

Мотылек уже прижимал хрупкое тело Лин к своему животу. А пальцы Айзека сомкнулись вокруг ее запястья. Он сжал изо всех сил, но как ни пытался ее освободить, плача и ругаясь, — не получалось.

Ягарек швырнул в затылок мотыльку зажженную масляную лампу. Разбилось стекло, брызги раскаленного масла упали на кожу. По черепу мотылька поползли голубые огоньки.

Хищник заверещал, замельтешили конечности, пытаясь сбить пламя, задергалась от боли голова. Ягарек изо всех сил ударил кнутом. Тот звучно приложился к темной коже, обвил в несколько витков шею.

Ягарек тотчас дернул на себя кнутовище, напряг все свои тонкие, но крепкие мышцы, уперся в пол пятками.

А цепкие огоньки все жалили, пекли. Кнут перехватил горло, мотылек не мог глотать, не мог дышать.

Голова моталась на длинной шее, из горла рвался придушенный писк, язык распух и выскользнул изо рта Лин. Сгустки сознания, которое мотылек пытался выпить, застряли у него в горле. Он в ужасе, в отчаянии схватился за кнут. Он вертелся, дергался, махал лапами…

Айзек держался за хрупкое запястье Лин, тянул ее на себя. А мотылек корчился в чудовищном танце. Вот он выпустил Лин из дергающихся в судороге лап. Они вцепились в кнут, безуспешно пытаясь оторвать его от горла. Айзек потерял равновесие, упал вместе с Лин на пол и пополз от бешено сопротивляющейся твари.

И тут мотылек наконец сложил крылья, отвернулся от двери. С Попурри моментально спали чары. Но прежде чем к нему вернулась способность соображать, он обмяк, наклонился, тяжело рухнул на пол. Охранники, спотыкаясь о его ноги, устремились в комнату.

Оглушительно барабаня лапами по половицам, мотылек развернулся, кнутовище вылетело из ладони Ягарека, ссадив ему кожу. Он потерял равновесие и повалился навзничь, к Дерхан, — что и спасло его. Смертоносные конечности мотылька рассекли пустоту.

А Попурри уже встал. Торопливо засеменил прочь от зверя, в коридор.

— Убейте проклятую тварь! — вопил он.

Мотылек панически кружился посреди комнаты. Пятеро переделанных сгрудились у двери, они целились, глядя в зеркала.

Из огнеметов вылетели три струи пылающего газа, уперлись в шкуру мотылька. Затрещал хитин, вскипела пузырями и полопалась кожа. Хищник пытался верещать, но кнут не давал. Прямо в морду корчащейся твари угодила изрядная порция кислоты, она денатурировала белки и плавила экзоскелет.

Кислота и огонь не пощадили и кнута, его остатки отлетели от крутящегося мотылька, и тот наконец обрел способность дышать и голосить.

Он визжал от страшных мук под новыми залпами огнеметов и кислотного насоса. Он вслепую бросился на атакующих.

Пятый охранник вонзил в него стрелы темной энергии, она рассеялась по поверхности, опаляя без жара. Тварь снова завизжала, но не остановилась. Выглядела она страшно: настоящий шквал огня, кислотных брызг и переломанных костей.

Пятеро переделанных отступили перед обезумевшим чудовищем, выскочили следом за Попурри в коридор. Трескучий погребальный костер ударился в стену, поджег ее. Мельтешили конечности — тварь пыталась найти выход.

Наконец ей это удалось, она прорвалась в коридор, но и там трещал огонь, летели брызги кислоты и электромагические стрелы.

Несколько долгих секунд Дерхан, Ягарек и Айзек оцепенело смотрели в дверной проем. Скрывшаяся там тварь верещала, наполняя коридор жаром, освещая его сполохами.

Потом Айзек моргнул и посмотрел на Лин, которую держал в объятиях. Она была в глубоком обмороке.

Он покачал ее и зашептал:

— Лин, мы уходим.

Ягарек быстро подошел к окну и посмотрел на улицу, лежащую пятью этажами ниже. Возле окна к стене лепился невысокий кирпичный столб — дымоход. Рядом уходила вниз кривая водосточная труба. Гаруда вскочил на подоконник и потянулся к трубе, подергал на пробу. Выдержит.

— Айзек, неси ее сюда, — велела Дерхан.

Айзек поднял Лин — до чего же легкая, в чем только душа держится! — и быстро пошел к окну. Он не сводил глаз с нее, и вдруг на его лице появилась экстатическая улыбка. Айзек закусил нижнюю губу и заплакал.

Снаружи, в коридоре, слабо пищал мотылек.

— Ди, смотри! — прошептал Айзек. У Лин беспорядочно дергались руки. — Она говорит! Она поправится!

Дерхан вгляделась, пытаясь расшифровать жесты. Айзек напряженно наблюдал, качая головой.

— Она без сознания, это просто случайный набор слов. Но — это слова! Мы прибыли вовремя…

Обрадованная донельзя, Дерхан улыбнулась, крепко поцеловала Айзека в щеку, ласково погладила Лин по разбитому скарабею.

— Надо вынести ее, — тихо сказала она.

Айзек выглянул в окно, из которого уже вылез Ягарек. Гаруда был в нескольких футах, держался за узкий кирпичный выступ.

— Давай ее мне и лезь сам, — дернул вверх головой Ягарек.

Восточный край длинного ската крыши над террасой здания Попурри упирался в дом, стоявший на противоположной стороне улицы. Улица эта шла на юг, и высота ее зданий постепенно снижалась в этом направлении. А вокруг раскинулись крыши Костяного города, вознесенный над землей искусственный ландшафт, шиферная мозаика над опасными улицами. Смыкающиеся кровли уходили во тьму на мили, от Ребер до холма Мог и дальше.

А последний мотылек, заживо пожираемый огнем и кислотой, расстрелянный зарядами таинственной энергии, до сих пор был жив.

Удивительно крепким было это существо. И обладало способностью исцеляться с ужасающей быстротой.

Окажись он под открытым небом, подпрыгнул бы и раскинул израненные крылья и скрылся бы в небесах. Его бы не удержали ни боль, ни прожженные в хитине и шкуре громадные дыры. Кувыркаясь в облаках, он бы сбил огонь, очистился от кислоты.

А если бы выжила его семья, если бы он знал, что сможет вернуться к родичам, снова отправиться на охоту вместе с ними, он бы не так сильно перепугался. Если бы расправа с сестробратьями произошла не у него на глазах, мотылек не обезумел бы от гнева и страха и не забрался бы еще дальше в ловушку.

Но он был один. И, оказавшись среди кирпичных стен, в клаустрофобической тесноте, он распахнул крылья — но взлететь не смог. Со всех сторон на него набрасывалась убийственная, бесконечная боль. Выстрелы огнеметов следовали один за другим — слишком часто, не успеешь заживить раны.

Безумной шаровой молнией он пронесся по коридору конторы Попурри. До последнего своего мига размахивал конечностями с зазубренными когтями и шипами, пытался кого-нибудь поймать. Упал, чуть-чуть не добравшись до лестницы.

Попурри и переделанные, стоявшие на середине марша, смотрели на мотылька с ужасом. И молили богов, чтобы все на этом и кончилось, чтобы он не поднялся, не дополз до ступенек, не покатился на них огненным шаром.

Он и не пошевелился. Он был мертв.

Когда Попурри убедился в этом, он послал своих мужчин и женщин вниз, за мокрыми полотенцами и одеялами — пожар надо было ликвидировать в зародыше.

Огонь погасили за двадцать минут. Стропила и доски на чердаке растрескались и закоптились, на полу остались следы мотылька — широкие пятна обугленного дерева, вздувшаяся пузырями краска. Сам дымящийся труп мотылька лежал около лестницы — неузнаваемая груда плоти и кости. Жар скрутил мускулы хищника, придал им форму еще нелепее, чем была при его жизни.

— Гримнебулин и его сволочные приятели сбежали, — заключил Попурри. — Разыскать. Где бы ни прятались — найти! Выследить! Схватить! Что стоите? Действуйте!

Несложно было определить, каким путем они ускользнули — через окно на крышу. Впрочем, на крыше они могли выбрать почти любое направление. Люди Попурри, придя в замешательство, беспомощно переглядывались.

— А ну, шевелись, мразь переделанная! — взревел Попурри. — Поймать их, доставить ко мне!

Запуганные им люди, какты и водяной покинули чердачное логово, отправились на поиски. Они строили бессмысленные планы, они бегали в Эхову трясину и Ладмид, в Паутинное дерево и на холм Мог, и добрались до самой Худой стороны, побывали за рекой в Барсучьей топи, в Восточном Гидде, в Грисской пади, Темной стороне и Селитре.

Наверное, они тысячу раз пробегали мимо Айзека и его товарищей.

Но укромных местечек в Нью-Кробюзоне были не тысячи — сотни тысяч. Куда больше, чем людей, которые нуждались в укрытиях. У помощников Попурри не было ни малейшего шанса на успех.

В такие ночи, когда дождь и свет уличных фонарей размывает все контуры, город превращается в палимпсест клонящихся под ветром деревьев, звуков, древних руин, мглы, катакомб, жилых кварталов, гостиниц, пустырей, огней, кабаков и клоак. Город превращается в одно сплошное укрытие.

И помощники Попурри в страхе вернулись домой — с пустыми руками.

Попурри рвал и метал. А великолепная — но незавершенная — статуя ярила его еще больше. Переделанные обыскивали здание — вдруг да осталась какая-нибудь ниточка.

В крайней комнате на чердаке обнаружили милиционера, одиноко сидящего у стены. Он был в коме. На коленях у него лежало очень красивое стеклянное ружье. Рядом на полу были начерчены квадраты, под крестики-нолики.

Крестики выиграли. В три хода.

Мы бежим и прячемся. Как от охотника — вирмы. Но на этот раз нам легко и радостно.

Мы знаем, что победили.

Айзек несет на руках Лин, только изредка, если дорога трудна, взваливает ее на плечо. Мы убегаем. Мы убегаем так, как будто мы — призраки. Настороженные и веселые. Труднопроходимая местность на востоке города нас не смущает. Мы перелезаем через низкие ограды и пересекаем узкие полосы двориков, неряшливые садики с яблонями-мутантами, чахлой ежевикой, сомнительного происхождения компостом, грязью и сломанными игрушками.

Иногда мрачным делается лицо Дерхан, и она чтото шепчет. Она думает об Андрее, но трудно раскаиваться этой ночью, пусть даже и есть в чем каяться. Да, это грустное обстоятельство, но под темным дождем, над городскими огнями, разнородными, как растения в садах, трудно не ловить взгляды друг друга, трудно не улыбаться или не каркать потихоньку от радости.

Мотыльков больше нет. Да, цена их смерти ужасно высока. Может быть, цена их смерти — это ад для нас. Но сегодня, добравшись до лачуги на крыше большого здания в Пинкоде, вдали от воздушных рельсов, чуть к северу от железной дороги и от грязи и убожества станции Темная вода, мы торжествуем.

Утренние газеты полны страшных пророчеств. «Скандал» и «Вестник» намекают, что будут приняты очень суровые меры.

Дерхан долго спала, теперь она сидит в сторонке, печаль и чувство вины наконец вырвались из-под спуда. Лин шевелится — и когда она в сознании, и когда в бреду. Айзек делит и ест украденные нами продукты и не отходит от Лин, хлопочет над нею. И удивленно говорит о Джеке-Полмолитвы.

Он возится с помятыми, побитыми деталями кризисной машины, цокает языком и кусает губы. Но обещает привести механизм в порядок. Никаких проблем.

Ради этого-то я и живу, об этом-то я и мечтаю. Получить наконец свободу! Летать! Он читает, глядя через мое плечо, краденые газеты.

Налицо кризисная ситуация, и милиции предоставлены чрезвычайные полномочия, узнаем мы. Отпуска отменены, милиционеры сидят по казармам. В правительстве обсуждают ограничение гражданских прав и введение военного положения.

Но в течение этого бурного дня дерьмо, грязные отбросы, сонный яд мотыльков медленно тонут в эфире, уходят в землю. Кажется, я чувствую это, лежа под полусгнившими досками; мерзость оседает потихоньку вокруг меня, разлагаемая дневным светом. Падает грязным снегом сквозь плоскости, пронизавшие город, через слои материи и квазиматерии, рассеивается, уходит из нашего мира.

А когда наступает ночь, кошмары уже не завладевают нами.

И, словно тихое рыдание, дружный выдох облегчения и расслабления звучит по всему городу. С черного запада приходит волна успокоения, прокатывается от Галлмарча и Дымной излучины до Большой петли, до Шека и Барсучьей топи, до Ладмида и холма Мог, до Травяной отмены.

За этой волной на город набегает очищающий сонный прилив. Граждане Нью-Кробюзона крепко спят: на пропахших мочой соломенных тюфяках в Ручейной стороне и в трущобах, на пышных перинах в Хнуме. Спят поодиночке и прижимаясь друг к дружке. Но городская жизнь, разумеется, не делает паузы, поэтому не простаивают ночные смены в доках, не смолкают машины на мельницах и в литейных цехах. Пронзают мглу окрики сторожей и патрульных. Вышли, как обычно, на промысел шлюхи. Совершаются преступления — насилие не провалилось, как ядовитая одурь.

Но зато фантомы больше не мучат спящих и бодрствующих. У города остались только его собственные страхи.

Я уже и позабыл, какое это удовольствие — обыкновенная ночь. Когда меня будит солнце, оказывается, что разум ясен, голова не болит.

Мы свободны.

Все сегодняшние статьи — о конце «летнего кошмара», или «сонной болезни», или «ночного проклятия». Разные газеты называют по-разному.

Мы читаем и смеемся. Мы — это Дерхан, Айзек и я. Восторг — везде, он осязаем. Город вернулся к прежней жизни. Преобразился.

Мы ждем, когда очнется Лин, когда она придет в чувство.

Но она все еще без сознания.

Весь первый день она проспала, крепко держась за Айзека; разбудить ее было невозможно. Теперь она свободна… и может спать без страха.

Но сегодня она просыпается и медленно садится. Головоножки слегка подрагивают, шевелятся жвалы. Лин проголодалась, и мы находим среди краденых припасов фрукты. Она завтракает.

За едой переводит нетвердый взгляд с меня на Дерхан, с Дерхан — на Айзека. Он держит ее за бедра, что-то ей шепчет. Но слишком тихо — мне не расслышать. Она дергает головой, как ребенок. Каждое ее движение сопровождается спазматической дрожью.

Она поднимает руки и начинает жестикулировать. Айзек внимательно следит за ее неловкими, сбивчивыми манипуляциями, и лицо искажается в горьком отчаянии. Дерхан тоже понимает жесты, у нее брови лезут на лоб.

Айзек качает головой, с трудом переводя:

— Утром… пищи… согреться… — Он сбивается. — Насекомое… путешествие… счастье…

Она не может есть. Челюсти сводит судорогой, и они разрезают плод надвое. Или внезапно расслабляются, и еда падает на пол. Лин трясется от изнеможения, мотает головой, выпускает струйки пара — Айзек говорит, что это хеприйские слезы.

Он успокаивает ее, держит перед ней яблоко, помогает укусить, стирает с лица сок. «Страшно, — показывает она, и Айзек, поколебавшись, переводит. — Ум… устала… много слюны… статуя Попурри…»

Она трясется в ужасе, глядя перед собой. Айзек шепчет ласковые слова, успокаивая. Дерхан беспомощно смотрит, не вмешиваясь.

«Одна», — возбужденно показывает Лин и выпускает струйку едкого пара. Что это означает, для нас загадка. «Чудовище… обжигать… переделанный». Она озирается. «Яблоко!» — переводит Айзек следующий ее жест.

Яблоко.

Айзек подносит плод к ее рту, кормит. Двигается она совершенно как ребенок.

Приходит вечер, и она снова засыпает глубоким сном. Айзек и Дерхан совещаются, и Айзек приходит в ярость, кричит и плачет.

— Она поправится! — кричит он, показывая на Лин, которая ворочается во сне. — Она от усталости и от побоев едва живая! Ничего удивительного, что ум в расстройстве!

Но она не поправится. И Айзек это знает.

Мы вырвали ее из лап мотылька, когда он успел отчасти сделать свое черное дело. Половину ее мыслей, половину снов высосал проклятый вампир. Потом все похищенное было сожжено его желудочными соками и людьми Попурри.

Лин просыпается счастливая, оживленно говорит всякую бессмыслицу на языке жестов, пытается встать и не может, падает, плачет, хемически смеется. Щелкает жвалами, пачкается. Как младенец.

Лин беспомощна. Искалечена. Детский смех и взрослые грезы. Речь необычна и непостижима. Жесты сложны, неловки и инфантильны.

Айзек тяжело переживает.

Мы перебираемся на другую крышу. Нас тревожили звуки снизу. У Лин — приступ раздражения, потому что мы не понимаем потока ее бессвязных слов. Она топает по шиферу, бьет Айзека слабыми руками. Показывает жестами грязные оскорбления, пытается прогнать нас пинками.

Мы усмиряем ее, спеленываем, уносим.

Идем по ночам. Опасаемся милиции и людей Попурри. Сторонимся и конструкций, способных донести Совету. Не упускаем из виду ни одного резкого движения, ни одного косого взгляда. Мы не можем никому доверять. Нам приходится жить в глухих закутах, в вечной полумгле. Что нам нужно, крадем или покупаем в бакалейных лавчонках, которые открыты круглосуточно. Любой подозрительный взгляд, любой крик, внезапный топот копыт или каблуков, шипение поршней конструкции вызывает у нас страх.

В Нью-Кробюзоне мы — самая желанная дичь. Это честь для нас. Сомнительная, но честь.

Лин хочет красильных ягод.

Так интерпретировал Айзек сбивчивые движения ее челюстей, пульсацию ее железы (зрелище неприятное, но и возбуждающее).

Дерхан соглашается сходить. Она тоже любит Лин.

Потом не один час они тратят на маскировку. С помощью воды, масла, сажи, разномастных лохмотьев, пищепродуктов и остатков красок изменяют облик Дерхан до неузнаваемости. У нее теперь прямые антрацитово-черные волосы и складчатый шрам на лице. Она горбится и скалится — очень похожа на бродяжку.

Дерхан уходит, и мы с Айзеком в страхе ждем час за часом. Почти все время молчим.

Лин ведет свой бестолковый монолог, Айзек пытается жестикулировать в ответ. Успокаивает ее, водит руками, медленно, словно обращается к ребенку. Но ведь она, получается, наполовину взрослая, и такое обращение приводит ее в ярость. Она пытается отойти от Айзека и падает, не в силах совладать с собственным телом, она в ужасе. Айзек помогает: усаживает ее, кормит, массирует покрытые синяками и ссадинами напряженные плечи.

Наконец возвращается Дерхан, и мы с Айзеком шумно переводим дух. Ей удалось добыть несколько кусков пасты и полную горсть разных ягод. Цвета насыщенные, яркие.

— Я думала, добрался проклятый Совет до нас, — говорит она. — За мной вроде бы увязалась какая-то конструкция. Пришлось, чтобы оторваться, делать крюк через Кинкен.

Следили за ней или нет, нам остается только догадываться. Лин разволновалась, у нее дрожат сяжки и головоножки. Она поддевает пальцем комок белой пасты, пытается есть, но дрожит, роняет. Айзек с ней очень ласков, запихивает аккуратно пасту ей в рот, старается делать это ненавязчиво, мол, ты сама ешь, а я тут ни при чем.

Чтобы разжеванная паста добралась до железы, требуется несколько минут. Пока мы ждем, Айзек подносит на ладони к лицу Лин несколько красильных ягод. Не сразу, но она дает понять, что готова съесть их. Мы молчим. Лин тщательно жует и глотает. Мы смотрим на нее.

Наконец набухает железа. Мы подаемся вперед, нам хочется посмотреть, что сделает Лин.

Она раскрывает губы железы и выталкивает сгусток хеприйской слюны. Взволнованно машет руками. Появляются все новые и новые комки; бесформенные, белые, они падают на пол.

Затем выбегает тоненькая струйка цветной слюны. И все.

Дерхан отворачивается. Айзек просто убит — я ни разу в жизни не видел, чтобы человек так плакал.

Снаружи, за стенами нашей грязной лачуги, раскинулся город — к нему вернулись наглость и бесстрашие. До нас ему нет дела. Он — неблагодарен.

На этой неделе днем уже не так жарко — лето ненадолго ослабло. Налетает ветер с побережья, с эстуария Большого Вара и Железного залива. Ежедневно прибывают небольшие караваны судов. Они выстраиваются в очередь на реке к востоку от нас, ждут погрузки и разгрузки. Это торговые суда из Кохнида и Теша, плавучие фабрики из Миршока, каперы из Фай-Вадисо — почтенные и законопослушные, не то что в открытом море. Перед солнцем, точно пчелы, роятся облака. Город живет как ни в чем не бывало. Он забыл про свои недавние беды. Вернее, он лишь смутно помнит, что недавно ему плохо спалось. Только и всего.

Я вижу небо. Через окружающие нас кривые доски пробивается свет. Как бы мне хотелось сейчас быть подальше отсюда.

Я могу вернуть ощущение ветра, ощущение плотного воздуха подо мной. Как хочется посмотреть с высоты на этот дом, на эту улицу.

Я вижу небо. Между кривыми деревянными досками вокруг пролегли полоски света. Как же был бы я рад, оказавшись далеко отсюда! Можно вызвать ощущение ветра, ощущение плотного воздуха под собой. Взглянуть бы сверху на это здание, на эту улицу… Ах, если б ничто не держало меня здесь, ах, если бы я снова мог взлететь, презрев земное притяжение…

А Лин все жестикулирует.

«Страшно… страшно! — переводит заплаканный Айзек, следя за ее руками. — Моча и мать… пища… крылья… радость. Страшно. Страшно».

Часть восьмая

Приговор

Глава 52

— Надо уходить, — быстро проговорила Дерхан.

Айзек тупо уставился на нее. Он кормил Лин, а та беспокойно корчилась и ерзала, сама не знала, чего хочет. Жестикулировала, но осмысленные знаки переходили в простые движения. Он счищал с ее рубашки фруктовые объедки.

Айзек кивнул и опустил взгляд.

— Каждый раз, когда мы выходим, нам страшно, — продолжала Дерхан таким тоном, будто убеждала его, несогласного; упрямство, вина, изнеможение, чувство собственной беспомощности — все это отражалось на ее лице. — Каждый раз, когда мимо проходит какой-нибудь автомат, мы думаем: все, Совет конструкций нас засек. При виде любого мужчины, любой женщины, даже ксения мы обмираем. А вдруг это милиционер? Или прикормленный Попурри вор? — Она опустилась на колени. — Айзек, я так жить не могу. — Посмотрела на Лин, очень медленно растянула губы в улыбке и закрыла глаза. И прошептала: — Мы ее отсюда унесем. Будем за ней ухаживать. Здесь нам больше нечего делать. Если останемся, нас очень скоро кто-нибудь обнаружит. Не хочу сидеть сложа руки и ждать конца.

Айзек кивнул. Он очень старался собраться с мыслями.

— У меня… есть одно обязательство, — тихо произнес он.

Он почесал подбородок — сквозь рыхлую, вялую кожу пробивалась щетина, зудело сильно. В окна задувал ветер. Здание в Пинкоде с незапамятных времен было заселено наркоманами и плесневым грибком. Айзек, Дерхан и Ягарек расположились на верхнем этаже. В комнате, где они сейчас находились, было два окна, друг против друга: с видом на улицу и с видом на захламленный дворик. Внизу сквозь выветрелый бетон пробивалась сорная растительность.

Айзек и его товарищи всякий раз, приходя в дом, наглухо запирали двери. А выходили в основном по ночам, переодевшись, скрытничая. Иногда — как незадолго до этого разговора Ягарек — покидали свое убежище при свете дня. Делали это только по серьезной причине, когда откладывать выход было нельзя.

Всех замучила клаустрофобия. Они освободили город — и теперь не могут ходить по нему под солнцем. Думать об этом было невыносимо.

— Я знаю о твоем обязательстве. — Дерхан смотрела на кое-как соединенные детали кризисной машины. Накануне Айзек счистил с них грязь.

— Ягарек, — кивнул он. — Я перед ним в долгу. Я обещал.

Дерхан опустила голову и сглотнула, затем снова посмотрела на него, тоже кивнула:

— Долго еще?

Айзек не выдержал ее взгляда, отвернулся, быстро пожал плечами.

— Перегорело несколько проводов, — уклончиво ответил он и поудобнее устроил Лин у себя на груди. — Когда включилась обратная связь, некоторые части не выдержали перегрузки, расплавились… Придется ночью выйти, разыскать парочку переходников… и динамо-машину. Все остальное и так бы починил, но нужны инструменты.

— Но ведь с каждой новой кражей увеличивается риск.

Айзек вновь пожал плечами, на сей раз медленно:

— А что поделаешь? Денег же нет. Скоро понадобится новая батарейка или что-нибудь еще. Но самая большая проблема — с расчетами. Все остальное — так, механика… Но чтобы машина заработала и чтобы на выходе было то, что надо, требуется уравнения решать… А это чертовски трудно. Вот и придется мне еще раз сходить к Совету. — Он закрыл глаза и прислонил голову к стене. — Необходимо вывести формулы, — спокойно проговорил он. — Чтобы летать. Вот с этим я и пойду к Совету. Запусти в небо Яга — и он окажется в кризисе, под угрозой падения. Подключись к этому кризису, сфокусируй его, направь, куда тебе надо, а Яг пускай летает, качает для тебя энергию и все такое. Думаю, получится, — кивнул он своим мыслям. — Самое главное тут — математика…

— И долго? — тихо повторила Дерхан.

Айзек нахмурился:

— Неделя-другая… Может, больше.

Дерхан покачала головой и ничего не сказала.

— Ди, я в долгу перед ним! — задрожал голос у Айзека. — Сколько раз обещал, и он… — Хотел сказать «вырвал Лин из лап мотылька», но осекся. Подумал вдруг: «А надо ли было это делать?»

Нахлынула тоска. Айзек погрузился в молчание.

«Я совершил величайшее открытие, подобного не было уже несколько веков, — подумал он зло, — и теперь вынужден постоянно прятаться».

Он погладил Лин по панцирю скарабея, и она стала показывать, что ей нужны рыба, сахар и прохлада.

— Я понимаю, Айзек, — вздохнула Дерхан. — Яг это заслужил. Но мы не можем так долго ждать. Надо идти.

— Я сделаю все, что смогу, — пообещал Айзек, — но я должен ему помочь, постараюсь управиться побыстрей.

Дерхан ничего другого не оставалось, как согласиться. Бросить Лин и Айзека она не могла. И упрекать его — тоже. Пусть он честно соблюдет договор, исполнит мечту Ягарека.

Она вдруг остро ощутила дурной запах и тоску, заполнявшие комнатушку. Пробормотала несколько слов насчет того, что надо пройтись вдоль реки, проверить, все ли нормально, и направилась к выходу. Айзек невесело улыбался, провожая ее взглядом.

— Ты уж поосторожнее, — сказал он, хотя предостерегать не было необходимости.

Он сидел, прислонясь к грязной стене спиной, баюкал Лин.

Через некоторое время почувствовал, как она расслабилась, заснула. Он уложил ее на пол, встал, подошел к окну, глянул на запруженную народом улицу. Как называется улица, он не знал. Она была широка, обсажена деревьями; молодые, они, все как одно, лучились надеждой выжить.

Невдалеке улицу перегородила повозка, получился тупик. Рядом вели жаркий спор человек и водяной; два запуганных тягловых осла низко опустили головы, стараясь быть незаметными. Перед неподвижными колесами возникла ватажка детей, они носились, пинали сшитый из лоскутов мяч; лохмотья за их спинами взметывались, как крылья.

Четверо мальчишек толкнули одного из двух детей водяных. Толстый ребенок упал на четвереньки, закричал. Кто-то из уличных мальцов бросил камень. Тотчас же спор был забыт. Несколько секунд водяной наливался злобой, потом бросился к мальчишкам, отнял мяч.

Еще дальше по улице, через несколько парадных от здания, где находился Айзек, на стене выводила мелом какой-то знак молодая женщина. Незнакомый угловатый символ, наверное, ведьмовской талисман. На крыльце сидели двое стариков, они бросали кости, с хохотом обсуждали результаты. Здание было запущенное, все в птичьем помете; тротуар — просмоленный, сплошь в заполненных водой выбоинах. В чаду носились грачи и голуби, обжившие тысячи дымовых труб.

До слуха Айзека долетали обрывки разговоров:

— …И вот она говорит: целый стивер — это за что же?..

— …Мотор запорол, но ведь он всегда был ублюдком…

— …Больше ни слова об этом…

— …В следующий вротник, и она сперла целый кристалл…

— …Дикий, ну просто охренительно дикий…

— …Память? О ком?..

«Об Андрее», — ни с того ни с сего подумал Айзек. И снова прислушался.

Звучали и другие речи на улице. Некоторыми языками он не владел. Узнал перрикийский и феллидский и сложные модуляции низкого цимекского.

Уходить не хотелось.

Айзек вздохнул и отвернулся от окна. Спящая Лин ворочалась на полу.

Он посмотрел, как ее груди шевелятся, снова и снова раздвигают полы рваной рубашки. Юбка задралась на бедра. Он закрыл глаза.

С тех пор как удалось вернуть Лин, Айзек дважды прижимал к себе ее теплое тело, и пенис его дважды бывал тверд, жаждал любви. Айзек гладил ее крутые бедра, запускал ладонь между раздвинутых ног. Сонливость с него как ветром сдувало, он испытывал возбуждение и открывал глаза, чтобы видеть ее, чтобы видеть, как она шевелится под ним, просыпаясь. Он забыл о том, что поблизости спят Дерхан и Ягарек. Он дышал на нее и говорил ласковые слова, говорил недвусмысленно, что хочет с нею сделать. И в ужасе отстранялся, когда она начинала показывать жестами всякий вздор, — вспоминал, что с нею случилось.

Она потерлась о него и замерла, потерлась снова (точно капризная собачонка, подумалось ему), и стало ясно: она возбуждена и в полном смятении. Айзек будто на две половины разорвался — одна, похотливая, требовала продолжать, а вторая под тяжестью горя теряла всякое желание.

Лин казалась разочарованной и оскорбленной. Но вдруг она ласково, счастливо обняла его. И тут же скрутилась клубочком. Айзек почуял запах ее выделений. Он понял, что ее снова клонит в сон.

Айзек снова выглянул в окно. Подумал о Рудгуттере и его присных. Подумал о жутком господине Попурри. Вспомнил холодный аналитический ум Совета конструкций, которого обманул с помощью своего агрегата. Вспомнил вспышки ярости, споры, отданные и полученные приказы… Чего только не было на этой неделе.

Айзек подошел к кризисной машине, быстро осмотрел, убедился, что все в порядке. Сел, положил на колено лист бумаги, стал записывать на нем вычисления.

Того, что Совет конструкций сможет самостоятельно изготовить аналог кризисной машины, Айзек не боялся. Ни спроектировать, ни параметры рассчитать. Айзек совершил интуитивное открытие, оно пришло к нему так нежданно и так естественно, что он несколько часов не мог осознать случившегося. К Совету конструкций озарение не придет никогда, ему не создать фундаментальной модели, концептуальной основы машины. Даже записи Айзека будут для него совершенно бесполезны — как и для любого непосвященного читателя.

Айзек устроился возле окна, чтобы работать в снопе солнечных лучей.

Как всегда, в небе патрулировали серые дирижабли. Казалось, они ведут себя беспокойно.

День выдался великолепный. Снова и снова налетал морской ветер, освежая небо.

В нескольких кварталах от Айзека наслаждались солнцем Ягарек и Дерхан, они старались не думать об опасности. Избегали бурно спорящих горожан, шли в основном по людным улицам.

Небо кишело птицами и вирмами. Многие крылатые существа сидели на контрфорсах и минаретах, теснились на пологих крышах милицейских башен и на опорах, покрывали их белым пометом. Живыми спиралями кружились вокруг башен Корабельной пустоши и полупустых остовов в Расплевах. Стаи проносились над Вороном, вились в сложном узоре воздуха, что стоял над вокзалом на Затерянной улице. Над слоями шифера граяли вздорные галки, проносились над низкими скатами кровель, над гудроном вокзальных задворков, пикировали к бетонной площадке, чуть возвышавшейся над шеренгой испещренных окнами крыш. Их помет сыпался на отмытую недавно поверхность, белые кляксы ложились на темные пятна, оставленные едким чистящим средством.

Вокруг Штыря и парламента тоже роились крылатые создания. Изъяны выблекших, растрескавшихся Ребер медленно усугублялись на солнце. Птицы ненадолго садились на огромные костяные стрелы и тотчас срывались с места, искали себе пристанища в других краях Костяного города, легко и плавно проскальзывали над крышей дочерна закопченной мансарды, где господин Попурри буйствовал перед незавершенной статуей, казавшейся издевательским шаржем на него.

Чайки и бакланы летели следом за мусорными баржами и рыбацкими судами над Большим Варом и Варом, иногда падали, чтобы схватить среди отбросов что-нибудь органическое. И круто сворачивали, улетали прочь — искать поживу на свалках Худой стороны, на рыбном рынке в Пелорусских полях. Иногда садились на растрескавшийся, покрытый водорослями кабель, что выбирался из реки возле Каминного вертела. Рылись в мусорных кучах Каменной раковины, хватали полуживых тварей, ползающих по свалке Грисского меандра. Под ними вибрировала земля — потайные провода гудели в считаных дюймах под поверхностью сорного грунта.

Над трущобами Кургана Святого Джаббера взмыло в воздух существо, которое было покрупней любой птицы. Оно стало планировать на огромной высоте. Для него кварталы внизу превратились в пестрое, с преобладанием серого цвета и цвета хаки, пятно — похоже на экзотическую плесень. Существо с легкостью пронеслось над аэростатами; лететь ему помогал порывистый ветер, теплый от дневного солнца. Оно уверенно продвигалось на восток, пересекая центр города, где расходились лепестками цветка пять воздушных рельсов.

Над Шеком ватаги вирмов упражнялись в примитивной воздушной акробатике. Незамеченный ими, таинственный летун преспокойно проплыл мимо.

Он не спешил. Судя по томным, расслабленным движениям, он в любой момент мог развить вдесятеро большую скорость. Он пересек Ржавчину и начал долгий спуск, пролетая над поездами Правой линии, ненадолго оседлывая их жаркие выбросы, а затем двинулся на восток, заскользил с никем не оцененным величавым изяществом, направляясь к шиферному покрову, без труда пробираясь в лабиринте теплых воздушных потоков над частоколом больших и малых дымовых труб.

Он сделал вираж к исполинским цилиндрическим газгольдерам Эховой трясины, полетел по дуге назад, нырнул под слой потревоженного воздуха и круто снизился к станции Мог, пулей пронесся под воздушными рельсами, исчез среди крыш Пинкода.

Айзек был погружен в свои вычисления.

Через каждые пять-шесть минут он поглядывал на Лин — она во сне корчилась, как беспомощная личинка, и шевелила руками. Глаза у него были потухшими — и казалось, они вообще никогда в жизни не светились.

В середине дня, когда он успел проработать часа полтора, со двора донесся какой-то стук. Через полминуты кто-то затопал по лестнице.

Айзек замер. Он надеялся, что шаги прекратятся, что это пришел к себе один из здешних наркоманов. Но топот продолжался. Вот неизвестный целеустремленно преодолел последние два замусоренных марша и остановился возле двери.

Айзек не дышал. Сердце колотилось в тревоге. Он заозирался в поисках пистолета.

В дверь постучали. Айзек не сказал ни слова.

Через несколько секунд пришедший постучал снова — несильно, но размеренно и настойчиво. И — опять. Айзек, стараясь двигаться беззвучно, приблизился к двери. Заметил, как еще пуще завозилась потревоженная стуком Лин.

За дверью раздался голос — высокий и скрипучий, нечеловеческий, знакомый. Айзек ни слова не разобрал, но тотчас потянулся к двери. Его объял гнев, и он был готов к неприятностям. «Рудгуттер прислал бы целую роту, — подумал он, кладя ладонь на дверную ручку. — А это какой-нибудь наркот-попрошайка». И хотя сам тому не верил, он уже понял, что это не милиция и не люди Попурри.

Он распахнул дверь.

Перед ним на неосвещенной лестничной площадке, чуть наклонившись вперед, стоял гаруда. Гладкое оперение в крапинах, как сухая листва, кривой клюв блестит и похож на экзотическое оружие.

Айзек вмиг сообразил, что это не Ягарек.

У этого был нимб из поднятых крыльев — огромных, величавых; оперение коричневое, с рыжеватым отливом.

Айзек уже и забыть успел, как выглядят неискалеченные гаруды.

Он почти тотчас понял, что произошло. Понял интуитивно — мысль не успела оформиться, структурироваться. Просто догадался, и все.

Через долю секунды вслед за догадкой пришло огромное сомнение, пришли тревога и любопытство. Целый сонм вопросов.

— Кто ты такой?! — рявкнул Айзек. — Какого черта тебе здесь надо? Как меня нашел?

Ответы пришли незваными. Айзек попятился от порога — он не хотел их услышать.

— Грим…неб…лин… — Гаруде нелегко далось это слово. Говорил он так, будто вызывал демона.

Айзек махнул рукой, веля проходить в комнатку. Затворил дверь, подпер ее спинкой стула.

Гаруда прошел в центр комнаты, где солнечный свет нарисовал на полу квадрат. Айзек настороженно следил за гостем. На нем, кроме пыльной набедренной повязки, не было никакой одежды. Оперение темнее, чем у Ягарека. И у Ягарека не было пятен на голове. Движения пришельца были донельзя скупыми — мелкие, резкие, с паузами, в течение которых он напоминал статую.

Склонив голову набок, он долго смотрел на Лин. Наконец Айзек вздохнул, и гаруда перевел взгляд на него.

— Ты кто? — повторил Айзек. — И как сумел меня найти? — Свою догадку он высказать не решился. — Отвечай, твою мать!

Так они и стояли друг против друга — мускулистый гладкоперый гаруда и плотного сложения, даже толстый человек. У гаруды от солнца блестели перья. Айзек вдруг почувствовал усталость. Вместе с гарудой в комнату вошло ощущение чего-то неизбежного, предчувствие финала. И за это Айзек возненавидел гостя.

— Я Каръучай, — сказал тот. Цимекские интонации у него звучали явственней, чем у Ягарека; трудно воспринимать на слух. — Каръучай Сухтухк Вайджхин-хи-хи. Конкретная Индивидуальность Каръучай Очень-Очень Уважаемая.

Айзек молча ждал.

— Как ты меня разыскал? — все-таки спросил он, не дождавшись продолжения.

— За мной… долгий путь, Гримнеб…лин, — сказал Каръучай. — Я — яхджхур… охотник. Много дней охочусь. И в пути, и здесь. Сейчас я охочусь с… золотом и бумажными деньгами… Моя дичь оставляет след слухов… и воспоминаний.

— Поверить не могу, что ты нас нашел, — резко выдохнул Айзек. Он боролся с назойливым предчувствием финала, зло гнал от себя тревогу. — Если ты сумел, чертова милиция и подавно сможет, а тогда… — Он нервно прошелся вперед-назад, опустился на колени возле Лин, ласково погладил ее.

— Я здесь ради правосудия, — сообщил Каръучай, и Айзек, уже раскрывший было рот, смолчал. Ему стало душно. — Шанкелл, — сказал Каръучай. — Скудное море. Миршок.

«Я слышал об этом маршруте, — зло подумал Айзек. — Мог бы и не говорить».

— И охота… охота на протяжении тысяч миль. Поиски правосудия.

Обуреваемый гневом и печалью, Айзек проговорил:

— Ягарек — мой друг.

Каръучай продолжал так, будто его и не перебивали:

— Когда стало известно, что он сбежал после… суда… меня выбрали, чтобы идти за ним…

— И чего же ты хочешь? — спросил Айзек. — Что собираешься сделать с ним? Еще что-нибудь ему отрезать?

— Мне нужен не Ягарек, — ответил Каръучай. — Мне нужен ты.

Айзек в полной растерянности глядел на него.

— Это от тебя зависит… чтобы исполнился приговор… — безжалостно продолжал Каръучай.

Айзек не мог произнести ни слова.

— Твое имя впервые мне попалось в Миршоке, — сказал Каръучай. — Оно было в списке. А потом здесь, в этом городе, оно встречалось мне снова и снова, пока… пока не стало важнее всех других. Ягарек… Вы с Ягареком связаны. Люди шептались… о твоей научной работе. О летающих чудовищах и волшебных машинах. Я знаю: Ягарек нашел то, что искал. Ради чего он преодолел тысячи миль. Гримнебулин, ты не должен препятствовать исполнению приговора. Я здесь, чтобы просить тебя… не делай этого… Что произошло, то произошло, — продолжал гаруда. — Он был осужден и наказан. И с этим — все. Но мы не думали… мы не знали, что он может… найти способ… уклониться от наказания. Я здесь для того, чтобы просить тебя: не помогай ему в этом.

— Ягарек — мой друг, — твердо сказал Айзек. — Он пришел ко мне, он работал на меня. И был щедр. Когда дела пошли плохо… когда все осложнилось и стало опасно… он был смел и помогал мне… помогал нам. Он стал частью кое-чего очень важного. И я ему обязан жизнью. — Он посмотрел на Лин и отвел взгляд. — Он много раз приходил на выручку. Он мог умереть, ты ведь знаешь об этом. Мог — но остался жить, и без него… вряд ли у меня бы получилось без его помощи.

Айзек говорил тихо. Но слова его были полны искренности и страсти.

«Что он совершил?»

— Что он совершил? — обреченно спросил Айзек.

— Он виновен, — спокойно отвечал гость, — в краже выбора, в преступлении второй степени тяжести, в злодеянии, усугубленном крайним неуважением.

— Это как понимать! — взревел Айзек. — Что натворил Ягарек? Какая еще кража выбора? Для меня это абракадабра!

— Гримнебулин, это единственный поступок, считающийся у нас нарушением закона, — монотонно, но уже с заметным раздражением сказал Каръучай. — Взять не то, что можно… абстрагироваться от действительности, забыть, что ты — узел в матрице, что у твоих поступков будут последствия… Мы не вправе выбирать иное бытие. Что есть общество, как не способ, позволяющий всем… всем нам, индивидуальностям, иметь выбор? — Каръучай пожал плечами и повел рукой вокруг себя. — В твоем городе много говорят об индивидуальностях, но давят их, загоняя в иерархии, пока их выбор не ограничивается тремя видами убожества. Наша пустыня небогата, порой мы голодаем, страдаем от жажды. Но у нас ровно столько вариантов выбора, сколько их вообще существует. Нельзя только забывать себя, забывать о существовании своих товарищей, жить так, будто только ты один — индивидуальность… И воровать пищу, и отнимать у другого шанс съесть ее, и лгать о добыче, и лишать другого возможности получить ее, и впадать в бешенство, и нападать без причины, и оставлять другого без выбора: получать раны или жить в страхе… Дитя, укравшее плащ того, кого любит, чтобы пахнуть ночью, крадет возможность носить плащ, но это же с уважением делается, с излишком уважения… Иные кражи и уважения не требуют для смягчения вины. Убить не на войне, не ради самозащиты, а ради убийства — это крайнее неуважение, ведь ты не только отнимаешь выбор на сей момент: умирать другому или жить, но отнимаешь его на все остальное время. Выбор порождает выбор… если ты позволяешь чужому выбору жить, другой может предпочесть охоту на рыбу в соляном болоте, или игру в кости, или дубление шкур, или сочинение стихов, или тушение мяса… и одной-единственной кражей ты лишаешь его всех этих вариантов выбора. Это не что иное, как преступление высшей степени тяжести. И все кражи выбора отнимают у будущего, а не только у настоящего…

— Что натворил Ягарек?! — вскричал Айзек, и Лин проснулась, ее руки нервно затрепетали. — Что значит «кража выбора второй степени тяжести»?

— Ты бы назвал это изнасилованием, — бесстрастно отозвался Каръучай.

«Ах, вот как! Я бы назвал это изнасилованием?» — подумал с закипающей иронией Айзек, но поток злого презрения не мог утопить в себе страха.

«Я бы назвал это изнасилованием…»

Воображение Айзека заработало. Немедленно.

Подобное деяние подразумевало смутную, туманную жестокость, таящуюся в мозгу гаруды («Он что, бил ее? Удерживал против ее воли? А она? Проклинала его, отбивалась?»). Но зато Айзек сразу ясно определил все «украденные» Ягареком варианты выбора, все уничтоженные им возможности. Возможность не заниматься сексом, не подвергаться побоям. Возможность не беременеть. Ну а если… а если забеременела? Возможность не делать аборт? Не иметь ребенка?

Возможность относиться к Ягареку с уважением?

У Айзека зашевелились губы, и Каръучай поспешил опередить:

— Он украл мой выбор.

Айзеку понадобилось несколько секунд — смехотворно большой срок, — чтобы понять смысл услышанного. А затем он ахнул и уставился на собеседницу, впервые заметив изящные изгибы узорчатых грудей, таких же бесполезных, как и оперение райской птицы. Хотел что-нибудь сказать, но язык не слушался. Мозг тоже: завладевшие Айзеком чувства не давали себя выразить словами.

Он все-таки забормотал нелепое:

— Прости… очень сочувствую… думал, что ты судебный пристав… или милиционер…

— У нас нет ни милиционеров, ни приставов, — ответила она.

— Яг — насильник, подумать только… — прошептал он.

Каръучай отрицательно пощелкала клювом.

— Яг — вор. Он украл выбор, — ровным голосом возразила она.

— Он тебя изнасиловал…

Но Каръучай снова защелкала.

— Он отнял у меня шанс. Гримнебулин, в привычных тебе юридических терминах этого не выразить. — Похоже, она уже была немного раздражена.

Айзек хотел заговорить, беспомощно помотал головой и снова попробовал представить совершенное Ягареком преступление.

— Тебе этого не перевести на свой язык, — повторила Каръучай. — Даже не пытайся, Гримнебулин. Я читала книги про городские законы, про то, как у вас принято поступать, — объясняла она, и модуляции ее голоса, значение пауз между словами были совершенно непонятны для Айзека. — Это ты можешь назвать его деяние изнасилованием, я — не могу. Для меня это слово ничего не значит. Он украл мой выбор, и за это был осужден. Наказание суровое, но Ягарек заслужил его. Много было краж выбора менее тяжких. Таких же, как это, — мало. А более тяжких — вообще единицы. Случалось, преступления, совсем не похожие на совершенное Ягареком, карались столь же сурово. Некоторые из них для тебя и не преступления вовсе… Преступление — это лишение выбора. Ваши суды и законы, что разделяют по половому признаку, по степени сакральности… Для них индивидуальность — это всего лишь сформулированная абстракция, ее матричная природа не рассматривается вовсе… Вам этого не понять, не выразить никакими словами. И не гляди на меня глазами, какие должны быть у жертвы… Когда вернется Ягарек, я попрошу тебя не подменять приговор Ягарека твоим собственным приговором. Он украл выбор, совершил преступление второй степени тяжести. И был осужден. Племя проголосовало. И с этим — все.

«Все? — подумал Айзек. — Этого достаточно? Это конец?»

Каръучай видела, что его разрывают сомнения.

Лин звала Айзека, хлопала себя ладонями по телу, как неуклюжее и капризное дитя. Он поспешил опуститься рядом с ней на колени, успокоить. Она нервно зажестикулировала, Айзек — в ответ, как будто ее слова имели смысл. Наконец Лин затихла, прижалась к нему, в беспокойстве глядя на Каръучай, которая смотрела немигающими глазами.

— Будешь ли ты уважать наш приговор? — спокойно спросила Каръучай.

Айзек, хлопоча с Лин, бросил взгляд на гостью и сразу отвернулся.

Не дождавшись отклика, Каръучай повторила вопрос. Айзек был в полной растерянности.

— Не знаю…

Он повернулся к уснувшей Лин. Прижался к ней, потер себе лоб. Несколько минут стояло молчание, затем Каръучай прекратила быстро расхаживать по комнате и произнесла его имя.

Айзек вздрогнул, словно успел позабыть о ее присутствии.

— Я сейчас уйду. Еще раз тебя прошу: не презирай наше правосудие. Пусть наказание свершится.

Она отодвинула от двери стул и вышла. Когти зацокали по ступенькам.

Айзек сидел и гладил Лин по радужному панцирю со следами побоев — трещинами и вмятинами. Он думал о Ягареке.

«Тебе этого не перевести», — сказала Каръучай.

Но почему она так уверена в этом?

Он представил, как лежит, трепеща в ярости крыльями, придавленная Ягареком Каръучай. Он что, оружием ей угрожал? Ножом? Или кнутом своим любимым?

«Да пошли они! — вдруг подумал он, глядя на детали мотора. — Не обязан я уважать их законы… Свободу узникам! Вот чего всегда требовал „Буйный бродяга“…»

Но цимекские гаруды не похожи на граждан Нью-Кробюзона. У них вроде нет магистров, нет судов и карательных фабрик, нет карьеров и свалок, где ютятся переделанные, нет милиционеров и политиков. Боссы преступных кланов не подмяли под себя справедливость.

Во всяком случае, по сведениям, которыми располагал Айзек. «Племя проголосовало», — сказала Каръучай.

Правда ли то, о чем она сообщила? Меняет ли это что-нибудь?

В Нью-Кробюзоне кара за преступление всегда предназначена для кого-то. Она всегда присуждается в чьих-то интересах. Правда ли, что в Цимеке дело обстоит иначе? Если да, то становится ли от этого преступление более тяжким?

Что, насильник-гаруда хуже насильника-человека?

«Да кто я такой, чтобы судить? — разозлился внезапно Айзек и устремился к машине. Схватился за бумаги с расчетами, чтобы продолжать работу, — но миг спустя его вновь охватила сильнейшая, до головокружения, растерянность. — Кто я такой, чтобы судить?»

Он медленно опустил бумаги.

Глянул на ноги Лин. Раны на них почти исцелились. Но в памяти, будто только что увиденные, остались яркие, страшные, непристойные узоры на нижней части живота и внутренних сторонах бедер.

Лин завозилась, проснулась, прижалась к нему в страхе, и Айзек стиснул зубы, чтобы не думать о случившемся с ней. Он думал о случившемся с Каръучай.

«Дело не в изнасиловании», — говорила она.

Но задача эта — не думать — оказалась непосильной. За мыслью о Ягареке следовала мысль о Каръучай, за мыслью о ней — мысль о Лин.

«К черту все!» — решил он.

Если поверить Каръучай на слово, то сомневаться в правильности приговора нельзя. Не может Айзек решить, уважает он правосудие гаруд или нет. Слишком мало знает, чтобы делать выводы. Обстоятельства преступления ему неизвестны. Поэтому будет вполне естественно, разумно и правильно, если он останется при своих.

Он — ученый, а ученый ничего не должен с легкостью принимать на веру. И он дружит с Ягареком. Вот что главное.

Неужели он лишит друга возможности летать только потому, что это запрещено чужим законом?

Он вспомнил, как Ягарек пробрался в Оранжерею. Как сражался с милицией.

Он вспомнил, как захлестнулся кнут Ягарека на шее мотылька, и тот, придушенный, выпустил Лин из своих лап.

Но когда подумал о Каръучай, о том, что Ягарек с ней сделал, в мозгу опять зажглось слово «изнасилование». И снова пришли мысли о Лин, обо всем, что с ней, возможно, сделали, и снова в Айзеке заклокотал гнев.

Он пытался освободиться от этих дум.

Он пытался размышлять о чем-нибудь другом. Но не получалось.

Айзек беспомощно обмяк, с уст сорвался стон изнеможения. Что бы ни натворил Ягарек, отвернуться от него — все равно что выдать цимекскому правосудию. И даже если бы Айзек ясно понимал, в чем заключается преступление друга, и сам осуждал его, разве смог бы заглушить в себе голос совести?

Что, если не спешить с помощью? Это ничего не изменит. Рано или поздно Айзек поможет Ягареку взлететь, и это будет означать, что Айзек счел поступок гаруды оправданным.

«А ведь я так не считаю!» — сказал он себе с отвращением и злостью.

Он медленно сложил бумаги с незаконченными расчетами, с выведенными кривым почерком формулами и спрятал их за пазухой.

Когда вернулась Дерхан, солнце висело низко, небо было в кровавых пятнах облаков.

На частый условный стук Айзек отворил дверь. Дерхан прошла мимо него в комнату.

— День просто чудный, — печально сказала она. — Я разведала по-тихому все вокруг, есть кое-какие идеи…

Она повернулась к Айзеку и сразу умолкла.

На его темном, покрытом шрамами лице было необычное выражение: сложная смесь надежды, возбуждения и крайней беспомощности. Как будто у Айзека не осталось ни капли сил. Он ерзал, словно по нему ползали муравьи. На нем был длинный нищенский плащ. У двери стоял мешок, набитый чем-то тяжелым, угловатым. «Кризисную машину разобрал», — сообразила она. Комната без разложенных по полу деталей казалась совершенно пустой.

Дерхан ахнула, увидев, что Айзек завернул Лин в грязное, дырявое одеяло. Лин нервно хваталась за его края, жестами говорила всякую чушь. Заметив Дерхан, радостно дернулась.

— Пошли, — глухо, напряженно произнес Айзек.

— Ты о чем? — рассердилась Дерхан. — Что происходит, Айзек? Где Ягарек? Что на тебя нашло?

— Ди… — прошептал Айзек и взял ее за руки, и у нее закружилась голова, столь сильным было его волнение. — Я прошу тебя, идем. Яг до сих пор не вернулся. Я это ему оставил.

Он вынул из кармана записку и швырнул на пол. Дерхан хотела что-то сказать, но Айзек замотал головой:

— Я не могу… не хочу… не буду больше работать для Яга. Ди… я расторгаю договор с ним. Я тебе все объясню потом, обязательно, но сейчас надо уйти. Ты была права, здесь нельзя оставаться. — Он махнул рукой на окно, за которым шумела вечерняя улица. — За нами гоняется правительство и главный гангстер континента… И Совет конструкций… — Он легонько встряхнул ее руки. — Пошли. Втроем… Надо убираться.

— Айзек, что случилось? — упрямо повторила она и тоже встряхнула его руки. — А ну, выкладывай.

Он отвел взгляд на секунду и снова посмотрел ей в глаза:

— У меня был гость…

Дерхан охнула, у нее округлились глаза. Но он медленно покачал головой, мол, это не то, о чем ты подумала.

— Нездешний, из Цимека. — Айзек закрыл глаза и сглотнул. — Я теперь знаю, что там совершил Ягарек. — Он помолчал; в течение паузы на лицо Дерхан вернулось холодное спокойствие. — И знаю, за что он наказан. Ди, нас здесь больше ничто не держит. Я тебе все объясню… клянусь, все! Но — по пути. Тут нам уже нечего делать.

Несколько дней им владела крайняя апатия. От тягостных раздумий отвлекала только кризисная математика да еще исступленная, изнурительная забота о Лин. И только сейчас он вдруг снова осознал, насколько опасно их положение. Оценил спокойствие и выдержку Дерхан. И понял, что надо уходить.

— Вот же черт… — тихо проговорила она. — Вы с ним считаные месяцы, но вы — друзья… Что, разве не так? Мы же не можем просто бросить его? — Дерхан посмотрела в глаза Айзеку и изменилась в лице. — Что, неужели… так плохо? Так плохо, что все остальное уже не считается?

Айзек смежил веки.

— Нет… да. Все не так просто. Я по пути расскажу. Не буду я ему помогать! Не буду, и все. Не могу, Ди, не могу! И видеть его не могу! Не хочу! Так что нечего нам здесь делать. Надо уходить.

«Нам и в самом деле надо уходить», — подумал он.

Дерхан спорила, но недолго и не горячо. Даже пока отговаривала его, уложила в небольшой мешок свою одежду, записную книжку.

На оставленной Айзеком бумажке добавила от себя, не разворачивая ее: «Мы встретимся. Прости, что так неожиданно исчезли. Ты знаешь, как выбраться из города. Ты знаешь, что делать».

Она помедлила, размышляя, стоит ли прощаться, а затем написала просто: «Дерхан». И положила бумажку на пол.

Накинула шаль, позволила черным волосам разлиться, точно нефть, по плечам. Шаль терла рубец на месте пропавшего уха. Дерхан выглянула в окно, за которым уже сгустился сумрак, отвернулась и бережно обняла одной рукой Лин, чтобы помочь ей идти.

Втроем они медленно спустились по лестнице.

— В Дымной излучине есть одна шайка, — сказала Дерхан. — Баржевики. Они нас на юг отвезут, вопросов задавать не будут.

— К черту! — буркнул Айзек, зыркая из-под капюшона.

Они стояли на улице, в том месте, где недавно повозка служила воротами игравшим в мяч детям. Теплый вечерний воздух полнился запахами. С параллельной улицы доносились обрывки громких споров и истерический хохот. Бакалейщики, домохозяйки, лудильщики, мелкие жулики болтали у перекрестков. Искрили лампы, питаемые сотней разных видов топлива и тока. Из-за матового стекла выплескивалось пламя самых разных цветов.

— Не годится, — пояснил Айзек. — Не надо нам в глубь материка. Давай к морю… В Паутинное дерево. Пошли в доки.

И они побрели на юг, затем на запад. Пробрались между Соленым репейником и холмом Мог; необычная троица всем бросалась в глаза. Высокий, грузный нищий со скрытым под капюшоном лицом, яркой внешности черноволосая женщина и закутанная в плащ калека с неуверенной, спазматической поступью, поддерживаемая и ведомая спутниками.

Каждая конструкция, минуя их, резко поворачивала голову. Айзек и Дерхан не поднимали глаз, если переговаривались, то шепотом и кратко. Только проходя под воздушными рельсами, поглядывали вверх, как будто их могли опознать с большой высоты милиционеры. С агрессивного вида мужчинами и женщинами, бездельничавшими у входов в здания, путники старались не встречаться взглядами. Часто ловили себя на том, что идут, затаив дыхание, — поэтому идти было тяжело. Мышцы дрожали от адреналина.

То и дело они оглядывались на ходу, стараясь все фиксировать, словно не глаза у них, а камеры. Айзек замечал лохмотья оперных афиш на стенах, витки колючей проволоки, обсаженный битым стеклом бетон, арки ветки, что отходила от Правой линии, пролегая над Сантером и Костяным городом, и тянулась к Паутинному дереву.

Он посмотрел на возвышавшиеся справа колоссальные Ребра и постарался в точности запомнить их очертания.

И с каждым шагом слабела душная хватка города. Они уже чувствовали, как спадает его тяжесть. Просветлело в голове, отлегло от сердца.

Чуть ниже облаков за ними лениво плыло темное пятнышко. Когда их курс стал понятен, оно развернулось и сделало несколько головокружительных витков в воздухе. А потом, прекратив заниматься воздушной акробатикой, понеслось прочь, за черту города.

Появились звезды, Айзек шепотом попрощался с «Часами и петухом», с Пряным базаром и Корабельной пустошью, со своими друзьями.

Воздух не свежел. Трое беглецов продвигались на юг, тем же курсом, что и поезда, по широкой равнине, застроенной промышленными сооружениями. Расползшиеся с пустырей сорняки росли на бетоне, цепляясь за ноги и провоцируя на брань пешеходов, что еще заполняли ночной город. Айзек и Дерхан провели Лин через окраины Эховой трясины и Паутинного дерева, к югу, к реке.

Впереди лежал Большой Вар. Река изящно играла отсветами неоновых и газовых фонарей, ее грязь пряталась под бликами. Доки были забиты высокими кораблями с зарифленными тяжелыми парусами, пароходами, сливающими потихоньку в воду радужный мазут, торговыми судами, чьи бурлаки, скучающие морские вирмы, жевали свои массивные уздечки; шаткими плавучими платформами с кранами и паровыми молотами. Все это были гости Нью-Кробюзона, остановившиеся на одну ночь.

В моем родном Цимеке маленьких спутников луны называют комарами. А здесь, в Нью-Кробюзоне, — дочерьми.

Комната полнится светом луны и ее дочерей. Но если не считать этого света, она пуста.

Я долго стоял посреди нее, держа в руке записку от Айзека.

Через несколько секунд я перечитаю ее снова.

Еще на лестнице я услышал пустоту гниющего дома. Слишком подолгу в нем живет эхо. Еще до того, как прикоснулся к двери, понял, что никого не увижу на чердаке.

Меня не было здесь несколько часов. Я искал в городе кажущуюся, зыбкую свободу.

Я бродил по очаровательным садам Собек-Круса, проходил сквозь облака жужжащих насекомых, мимо искусственных прудов с откормленными птицами. Нашел руины монастыря, ракушку, гордо стоящую в центре парка. Здесь вандалы-романтики вырезали на древнем камне свои имена.

Маленькое это сооружение брошено за тысячу лет до основания Нью-Кробюзона. Умер бог, которому оно служило.

Все же кое-кто приходит ночью почтить божественного призрака.

Сегодня я побывал в Шумных холмах. Увидел Мертвяцкий брод. Постоял перед серой стеной в Барачном селе, прочитал все граффити на ветхой шкуре мертвой фабрики.

Я вел себя глупо. Рисковал почем зря. Не прятался.

Я был почти пьян от крошечного глотка свободы и мечтал напиться ею вдосталь.

Когда наконец, уже ночью, вернулся на этот пустой, брошенный чердак, я узнал о жестоком предательстве Айзека.

Какая подлость! Какое надругательство над верой!

Я снова познал измену. Что мне жалкие оправдания Дерхан — это всего лишь сахарная пудра поверх яда. В словах заключено такое напряжение, что кажется, они ползут и корчатся, как черви. Я даже вижу, как пишущего Айзека раздирают чувства. Нежелание лгать. Гнев и стыд. Искреннее раскаяние. Стремление быть объективным. И дружба — как он ее понимает.

«…Сегодня у меня побывала гостья…» — прочитал я. И дальше: «…в этих обстоятельствах…»

В этих обстоятельствах. В этих обстоятельствах я бросаю тебя и бегу. Я отойду в сторону, я буду судить тебя. Я оставлю тебя наедине с твоим позором, я узнаю, что прячется у тебя в душе, я пройду мимо и не помогу тебе.

«…Не собираюсь спрашивать: „Как ты мог“, — прочел я и вдруг ослаб. В прямом смысле слова ослаб — как при обмороке или тошноте. Или при близости смерти.

И я не сдержал крика. Потому что не мог, да и не хотел. Вопли мои звучали все громче и надрывней, из глубин памяти вынырнул боевой клич, я вспомнил, как мое племя рыскало в поисках охотничьей добычи или воинских трофеев. В голове зазвучали погребальные причитания и крики для изгнания духов. Но то, что исторгалось из моего горла, не имело ничего общего с прошлым. То был голос моей боли. Голос одиночества, унижения и стыда.

Она мне сказала „нет“. В то лето на нее притязал Сажин, а поскольку то был его год обзаведения семьей, она сказала ему „да“. Она хотела сделать ему подарок, создать пару только с ним.

Мне же сказала, что я не гожусь, что я должен немедленно уйти. Проявить уважение к ней — оставить в покое.

То было трудное, некрасивое совокупление. Силами она лишь чуточку уступала мне. Очень не скоро я сумел ее одолеть. Ежесекундно она вонзала в меня когти и зубы, яростно била. Но справиться со мной не смогла.

Я был в ярости. Меня обуревали похоть и ревность. Я избил ее и изнасиловал, когда она перестала шевелиться.

Гнев ее был ужасен. Гнев ее не был похож ни на что. И он заставил меня понять, что же я наделал.

С того злосчастного дня я окутан позором. Почти сразу поползли слухи. Они сгущались вокруг меня; они свинцовой тяжестью ложились на мои крылья.

Приговор стаи был единодушным. Я не стал отрицать обвинения. Не скажу, что такая идея не приходила мне в голову. Просто глубокое отвращение к себе заставило от нее отказаться.

Я принял свою кару как должное.

Я понимал, что это правильное решение. Даже выказал достоинство, толику гордости, пройдя меж избранными исполнителями приговора. Но двигался я медленно, на меня давил тяжелейший балласт — это чтобы не сбежал, не улетел. Но все же я прошел без запинок, не задавая вопросов.

Нет, я все-таки остановился — когда увидел колья, которые пришпилят меня к спекшейся земле.

Последние двадцать футов меня тащили. К сухому ложу реки Призрак. И на каждом шагу я корчился, отбивался. Я молил о прощении, которого не был достоин. Дело происходило в миле от стойбища, но я уверен, что племя слышало каждый мой крик.

Распятый крестообразно, я лежал животом в пыли, и надо мной ползло солнце. Я дергал за веревки, пока не отнялись напрочь руки и ноги.

Палачи — пятеро с каждой стороны — держали мои огромные крылья. Как ни тщился, как ни бился, я не мог высвободить их, чтобы проломить ими черепа мучителей. Глядел вверх и видел пильщика, своего родича, красноперого Сан’джхуарра.

Пыль, песок, пекло. И гуляющий по руслу переменчивый ветер. Все это я запомнил на всю жизнь.

Как запомнил прикосновение металла. Необыкновенное чувство вторжения в свое тело, чудовищное ерзанье зубчатого лезвия. Многажды оно оросилось моей кровью, многажды было вынуто из раны и вытерто, чтобы обагриться вновь. Еще я помню, как терпел в полуобмороке, когда обнаженную плоть, рассеченные нервы обдувало горячим воздухом. Помню тихое и страшное потрескивание костей. Помню, как мои вопли перемежались рвотой, как рот мой очищался и я мог глотнуть воздуха, чтобы закричать вновь. Я почувствовал себя вдруг почти невесомым — и в следующий миг понял почему. Чужие руки подняли с земли мое крыло, обрезок кости нырнул обратно в рану, мелькнула ужасная мясная бахрома, а затем культи были покрыты целебной мазью и забинтованы чистой тканью, и Сан’джхуарр медленно ходил возле моей головы. И еще было предчувствие — нет, пугающее знание, — что все это обязательно повторится.

Я ни разу не усомнился в справедливости приговора. Не усомнился, даже когда сбежал, чтобы вновь найти путь в небо. Мне было стыдно вдвойне: как калеке и как преступнику, укравшему выбор и потерявшему уважение. Даже втройне — ведь я не смог вынести заслуженную кару.

Я не в силах жить без полета. На земле я просто мертвец.

Письмо Айзека я спрятал в кармане рваного плаща, даже не прочитав безжалостного — и жалкого — прощания. Испытывал ли я презрение к предавшему другу? Трудно сказать.

Трудно сказать, как бы я сам поступил на его месте.

Я вышел из комнаты, спустился по лестнице.

Через несколько улиц от дома, в Соленом репейнике, над восточной частью города возвышался пятнадцатиэтажный дом-башня. Парадная дверь была незаперта. Выход на плоскую крышу, где я уже побывал, тоже открыт.

Я добрался туда быстро. Правда, шел как во сне. Прохожие оглядывались на меня. Ведь я не надел капюшон. Мне было уже все равно.

Однако никто не попытался меня остановить, пока я добирался до верха гигантского здания. На двух лестничных площадках жильцы чуть приотворяли двери, и я с хлипкой лестницы видел глаза — лиц в темноте рассмотреть не мог. Однако и здесь меня не пробовали задержать.

И вот я на крыше. В ста пятидесяти футах от земли. В Нью-Кробюзоне хватает построек и повыше. Но здесь достаточно высоко, чтобы бетонно-каменно-кирпичный рельеф внизу казался морем, из которого торчит одинокая скала.

Я иду мимо россыпей щебенки, мимо кострищ, мимо брошенного бродягами и незаконными жильцами мусора. Сегодня на этой крыше никого, кроме меня.

Крышу окаймляет кирпичная стена пятифутовой высоты. Я опираюсь на нее и гляжу вниз.

Все, что вижу, я узнаю.

Вон там мерцает купол Оранжереи, мазок грязного света между двумя башнями-газгольдерами. Всего лишь в миле — сцепившиеся друг с другом Ребра, под ними карликами — железнодорожные пути и приземистые дома. Темные купы деревьев рассыпаны по городу. И везде кругом — огни. Всех мыслимых цветов и оттенков.

Я вижу реки. В шести минутах полета — Ржавчина. Я простираю к ней руки.

Ветер неистов. Воздух жив.

Я закрываю глаза.

Я могу с абсолютной четкостью вообразить свой полет. Вот я резко отталкиваюсь ногами; вот крылья загребают воздух и с легкостью отбрасывают его к востоку. Сильный рывок — и я подхвачен восходящим течением, оно взрыхляет оперение, крылья распластываются, я парю, плыву, скольжу по спирали над огромным городом. Сверху он выглядит совершенно иначе. Потайные садики восхитительны; кажется, будто темным кирпичам как-то удалось стряхнуть с себя грязь.

Каждое здание превращается в гнездо. Весь город перестает быть достойным уважения — его воздух загрязнен донельзя, его постройки разбросаны без всякого смысла, по чьей-то нелепой прихоти. Здания правительства и милиции обернулись помпезными термитниками. Мимо тусклых пятен трущоб хочется пролететь побыстрей, не мои это заботы — грязь, нищета, деградация, ютящиеся в тенях архитектурного ландшафта.

Я чувствую, как ветер раздвигает мои перья. Вызывающе налетает на меня.

Мне уже не быть калекой, прикованным к земле червем, бескрылой птицей.

Пришел конец пародии на существование. Надежда спасла меня.

Как хорошо удалось вообразить последний полет, стремительное и элегантное кружение в воздухе! Я будто наяву ощутил, как ветер, точно сбежавшая любовница, вернулся ко мне.

Бери меня, ветер!

Я опираюсь грудью на стену, гляжу не на громоздящиеся постройки, а выше, в небо.

Время оцепенело. Я не шевелюсь. Стоит мертвая тишина. Город и небо словно окоченели.

Я медленно расчесываю пальцами оперение. Раздвигаю, взъерошиваю, нагибаю до хруста перья. Открываю глаза. Пальцы успели сомкнуться, зажав жесткие стебельки и смазанные жиром волокна на щеках. Клюв крепко сжат — я не закричу.

Спустя несколько часов, глухой ночью я спускаюсь по мглистой лестнице и выхожу из дома.

По безлюдной улице грохочет одинокий экипаж, вскоре смолкает, и больше — ни звука. На другой стороне улицы — фонарь, бежевый свет льется из-под жестяного колпака.

Я вижу темный силуэт в световом конусе. Затененного капюшоном лица не разглядеть.

Тот, кто ждал меня, делает шаг в мою сторону. Медленно машет рукой. За долю секунды я успеваю вспомнить всех своих врагов. Но тут же понимаю, что этот человек машет клешней-ножницами.

Странно — я совсем не удивляюсь.

Джек-Полмолитвы снова и снова протягивает и сгибает в локте переделанную руку. Манит меня.

Зазывает в свой город.

Я иду на слабый свет. Когда приближаюсь к Джеку, он вздрагивает, разглядев меня. Опять же ничего удивительного — я вполне сознаю, как жутко выгляжу. Лицо — в крови из многих ранок, оставшихся от вырванных с кровью перьев. Обломки самых цепких стебельков напоминают щетину. Окруженные голой, грязной кожей глаза болезненно блестят. По вискам, затылку расползлись кровавые дорожки.

Ноги мои вновь стреножены лентами грязной и ветхой ткани — это чтобы укрыть чудовищную разницу между человечьими и птичьими конечностями. Граничившая с чешуйчатой кожей бахрома перьев удалена. Иду осторожно, потому что больно шагать — в паху я тоже выщипал все перья.

Я пытался сломать клюв — не вышло.

В своем новом обличье я замираю невдалеке от Джека.

Полмолитвы не слишком долго стоит столбом. Вот он снова плавным взмахом подзывает меня…

Щедрое предложение. Но я вынужден отказаться.

Он предлагает мне полмира. Предлагает такую же, как у него, ублюдочную, маргинальную жизнь. Предлагает разделить с ним полный противоречий город. Вместе с ним ходить в крестовые походы и вершить анархическое возмездие. Подобно ему, отпирать любые двери.

Беглый переделанный. Никто. Он здесь чужой. Он ломает Нью-Кробюзон, пытается сделать из него новый город, спасти его от себя самого.

Он видит перед собой такое же полураздавленное полусущество, такой же изнуренный реликт, как он сам. Он видит перед собой того, кто может плечом к плечу с ним сражаться в невероятной битве, того, кто не способен жить ни в одном мире. Он видит парадоксальную птицу — не способную летать. И предлагает мне выход, путь в его одиночество, в царство его величия и ничтожества.

Да, он щедр, — но я отказываюсь. Не мой город. Не моя это война.

Мне не по пути с этим миром-полукровкой, с его сверхъестественной борьбой за выживание. Мне бы местечко попроще найти.

Джек-Полмолитвы ошибся на мой счет.

Я больше не тот бескрылый гаруда. Тот умер. У меня новая жизнь. Я уже не полусущество, не злосчастное ничтожество.

Я вырвал из кожи обманчивые перья, сделал ее гладкой, и без этой птичьей личины я стал похож на обычного горожанина. У меня остался только один мир, и в нем я смогу прожить добропорядочно.

Жестами поблагодарив Джека и попрощавшись с ним, я отворачиваюсь и иду от тусклого фонаря на восток, к университетскому городку, к станции Ладмид. Иду сквозь мой чертог, состоящий из кирпичей, бетона и смолы, из базаров и рельсов, из залитых серным светом улиц. Я хочу спать, и надо отыскать ночлег в этом городе, — в моем городе, где я могу жить добропорядочной жизнью.

Я ухожу в простор Нью-Кробюзона, этого величайшего сростка архитектуры и истории, этого сложнейшего конгломерата денег и трущоб, этого языческого божества на паровой тяге. Я ухожу в город, который стал моим. Я — не птица и не гаруда. Не жалкая помесь.

Я — человек.

Шрам

Моей матери Клодии посвящается

С глубокой любовью и признательностью Эмме Берчам, снова и всегда.

Огромная благодарность всем в "Макмиллане" и "Дель Рее", в особенности моим редакторам, Питеру Лейвери и Крису Шлупу. И, как и всегда, моя признательность, которую невозможно выразить словами, Мик Читэм.

Я в долгу перед всеми, кто читал черновики и давал мне советы: моей матерью Клодией Лайтфут, моей сестрой Джемаймой Мьевиль, Максом Шейфером, Фарой Мендельсон, Марком Булдом, Оливером Читэмом, Эндрю Батлером, Мэри Сандис, Николасом Блейком, Дианой Хоук, Джонатаном Стрейаном, Коллин Линдсей, Катлин О'Ши и Саймоном Кавана. Без них эта книга была бы гораздо хуже.

Но память не заходит в заходящее солнце, в этот зеленый и замерзший взгляд в бескрайнее синее море, где разбитые сердца выкорчевываются из их ран. Слепое небо выбелило интеллект человеческой кости, обдирая кожу эмоций с трещины и обнажая боль под ней. А это зеркало обнажает меня, голый и уязвимый факт.

Дамбудзо Маречера, "Черный солнечный свет"

В миле под самыми низкими облаками скала вспарывает воду, и начинается море.

Ему давали самые разные имена. Каждый залив, каждая бухта и поток обозначались так, будто они сами по себе. Но они — одно целое, и говорить о каких-то границах нелепо. Это целое заполняет пространства между камнями и песком, омывает береговую линию, заполняет впадины между континентами.

По краям мира соленая вода так холодна, что обжигает. Огромные плиты замерзшего моря притворяются сушей, они ломаются, рушатся, видоизменяются, когда их вдоль и поперек рассекают туннели, обиталища ледяных крабов, философов в панцире живого льда. В южных мелководьях есть леса трубчатых червей, бурых водорослей и хищных кораллов. С идиотской грацией проплывет медуза. Трилобиты гнездятся в костях и растворяющемся железе.

Море кишмя кишит.

На поверхности свободно парят существа, которые живут и умирают, так и не увидев под собой дна. Сложные экосистемы процветают в неритовых водах и на равнинах, соскальзывая по органическим осыпям к кромкам скалистых шельфов и дальше — туда, куда не достигает свет.

Есть тут и ущелья. То ли моллюски, то ли божества терпеливо выжидают под столбом воды высотой в восемь миль. В этом лишенном света холоде царствует эволюция с ее жестокостью. Примитивные существа испускают слизь и свечение и двигаются, мельтеша неясными конечностями. Логика их форм порождена ночными кошмарами.

Здесь существуют бездонные столбы воды. Здесь есть места, где гранитная и илистая основа моря распадается на вертикальные туннели: они уходят вниз на многие мили и разбегаются в другие планы под таким огромным давлением, что вода становится густой и вязкой. Она проникает сквозь поры реальности, просачивается назад, угрожая размывами, оставляет трещины, через которые могут выйти наружу смещенные силы.

В прохладных промежуточных глубинах сквозь породу прорываются гидротермические струи, образуя облака перегретой воды. Здесь нежатся всю свою недолгую жизнь замысловатые существа, которые не удаляются от теплой, богатой минералами воды дальше чем на несколько футов, потому что холод сразу же убивает их.

Ландшафт под поверхностью воды образован горами, каньонами, лесами, ползучими дюнами, ледяными кавернами и кладбищами. Вода насыщена материей. Острова невозможным образом плавают в глубинах, уловленные зачарованными приливами. Некоторые размером не больше гроба — малые, не желающие тонуть осколки кремня и гранита. Другие — это изъеденные куски породы в полмили длиной: они висят в нескольких тысячах футов под поверхностью и двигаются в медленных загадочных потоках. Существуют сообщества этих нетонущих островов; существуют тайные королевства.

На океанском дне есть свои герои, здесь происходят жестокие сражения, незаметные для обитателей суши. Здесь есть свои боги и свои катастрофы.

Между водой и воздухом проходят корабли, являясь без приглашения. Их тени скользят по дну, там, где оно достаточно высоко и свет достигает его. Над сгнившими остовами судов проплывают торговые корабли, рыбацкие лодки, китобои. Тела моряков удобряют воду. Рыбы-падальщики выедают глаза и губы. В коралловых сооружениях видны пустоты — когда-то тут были якоря и мачты. Затонувшие корабли оплаканы или забыты, и живое дно океана принимает их, укрывает ракушками, делает логовом мурен, крысорыб, креев-отшельников и других куда как более хищных тварей.

На самой глубине, где физические законы сокрушены непомерным давлением воды, мертвые тела продолжают медленно падать в темноте — много дней спустя после того, как затонули их суда.

На своем долгом пути вниз они разлагаются. Мирового дна достигнут лишь их кости, окутанные слизью водорослей.

На краях каменных террас, где легкая вода уступает место наползающей на нее темноте, притаился крей-самец. Он видит жертву, в горле у него раздаются щелчки и треск, он стягивает капюшон со своего охотничьего кальмара и отпускает его.

Кальмар устремляется прочь, ныряет в косяк мельтешащей жирной макрели, который, как облако, меняет свою форму в двадцати футах над ним. Футовые щупальца действуют как лассо. Кальмар возвращается к своему хозяину, таща умирающую рыбину, а косяк снова смыкается за ним.

Крей откусывает у макрели хвост и голову, а туловище засовывает в сетку, висящую у него на поясе. Окровавленную голову он отдает кальмару — пусть погрызет.

Верхняя часть тела крея, мягкая, не защищенная панцирем, чувствительна к течениям воды и перемене температуры. Когда сложные течения встречаются и взаимодействуют, ему кажется, будто кто-то щекочет его желтоватую шею. Макрелевое облако судорожно сжимается, а потом вдруг резко исчезает за покрытым коркой рифом.

Крей поднимает руку, подзывает кальмара поближе, легонько поглаживает его. Поглаживает пальцами свой гарпун.

Он стоит на гранитном выступе, где полощутся водоросли и папоротники, лаская его длинное подбрюшье. Справа над ним возвышается пористый холм. Слева склон резко уходит на глубину, куда не проникает свет. Крей чувствует, что снизу веет холодком. Он смотрит в эту крутую смену синевы. Далеко наверху, на поверхности, видна световая рябь. Внизу лучи света резко сходят на нет. Он стоит лишь чуть-чуть выше зоны вечной тьмы.

Он осторожно переступает ногами по кромке плато. Он частенько приходит поохотиться сюда, подальше от более светлых и теплых течений, где добыча не так осторожна. Иногда любопытство выгоняет из тьмы крупную дичь, незнакомую с его хитроумной тактикой и колючими пиками. Крей нервно топчется в водном потоке и смотрит в открытое море. Иногда из темноты появляется не жертва, а хищник.

На него набегают холодные волны. Галька вокруг его ног шевелится, скатывается с обрыва вниз и исчезает из виду. Крей цепляется за скользкие камни.

Где-то внизу под ним чувствуется легкое столкновение пород. Крея подирает мороз, и причиной тому — не холодные волны. Камни меняют взаимное расположение, и через вновь возникшие трещины устремляются потоки магических струй.

В холодной воде на границе тьмы возникает нечто зловещее.

Охотничий кальмар впадает в панику и, когда крей снова отпускает его, сразу же устремляется наверх по склону, к свету. Крей вглядывается назад, в мглу, в поисках источника звука.

Что-то сильно и зловеще дрожит. Крей пытается разглядеть, что там такое, сквозь воду, заполненную взвесью и планктоном, и замечает какое-то движение. Далеко внизу дрожит часть скалы размером с человека. Крей кусает губы, видя, как большой камень неправильной формы отрывается и летит вниз.

Грохот падения слышен еще долго после того, как камень пропадает из виду.

Теперь в склоне есть выщербина, которая наполняет море темнотой. Какое-то время все вокруг тихо, и крей в тревоге ощупывает свою пику. Он сжимает ее в руке, взвешивает и чувствует дрожь в своем теле.

И тут из дыры бесшумно выскальзывает что-то бесцветное и холодное.

Оно обманывает глаз, порхая с невероятной врожденной обманчивой живостью; кажется, будто струпья отпадают от раны. Крей-самец замирает. Его одолевает страх.

Появляется еще чей-то силуэт. И опять крей не может разобрать, что это такое, — очертания ускользают от него. Это новое существо похоже на воспоминание или впечатление, оно не поддается классификации. Оно быстрое, плотное и навевает холодный ужас.

Потом появляется еще одно, потом еще и еще, и вот из темноты струится непрерывный поток. Существа смещаются, будучи отчасти видимыми, соединяются, распространяются вширь, их движения неясны.

Крей-самец неподвижен. Он слышит в шуме прилива странный шепоток, какие-то беседы.

Глаза его расширяются, когда он видит огромные, загнутые назад зубы и складчатые тела. Зловещие сильные твари мельтешат в ледяной воде.

Крей-самец приходит в движение, пятится, его ноги едва касаются наклонной поверхности. Он пытается успокоить себя, но поздно — у него вырываются тихие крики ужаса.

Одним ленивым хищным броском темные существа, сгрудившиеся под ним для совета, начинают движение. Крей-самец видит темные пятна — десятки глаз — и с тошнотворным страхом понимает, что они наблюдают за ним.

А потом с чудовищной грацией существа поднимаются и набрасываются на него.

Часть первая

Каналы

Глава 1

Лишь в десяти милях за городом река теряет свою инерцию и неторопливо вливается в излучину устья, питающего Железный залив.

Суда, плывущие на восток из Нью-Кробюзона, попадают в низовье. На юге видны хижины и полусгнившие пристани, с которых, пытаясь разнообразить свою пищу, забрасывают удочки местные работяги. Их дети робко машут путешественникам. Изредка попадаются утес, скала или худосочная рощица — места, бросающие вызов фермерам; но по большей части земля свободна от камней.

С палуб матросы видят линии живых изгородей и деревьев, уходящие в поля. Это оконечность Зерновой спирали — длинной дуги фермерских хозяйств, которые кормят город. Местные жители в зависимости от времени года собирают урожай, пашут черную землю или сжигают жнивье. Между полей медленно движутся лодочки — по каналам, невидимым за насыпями и растительностью. Они совершают бесконечные рейсы между метрополией и фермами. Они привозят удобрения и топливо, камень, цемент и предметы роскоши за город. Они возвращаются в город мимо участков обихоженной земли, застроенной деревушками, большими домами и мельницами; они несут на себе горы мешков с зерном и мясом.

Этот поток никогда не иссякает. Нью-Кробюзон ненасытен.

Северный берег Большого Вара не столь обжит.

Это обширное пространство, на котором кустарники перемежаются с болотами. Оно протянулось на восемьдесят с лишним миль до самого подножия невысоких гор, которые наползают на него с запада и плотно закрывают с этой стороны. Ограниченное рекой, горами и морем, это лесистое пространство по большей части необитаемо. Если там и есть какая-то живность, кроме птиц, то она предпочитает не попадаться на глаза.

Беллис Хладовин села на судно, направляющееся на восток, в последней четверти года, в сезон непрерывных дождей. Поля, которые она видела вокруг, стали сплошной холодной топью. С полуголых деревьев капала вода. Казалось, что кто-то окунул их в облака.

Позже, мысленно возвращаясь в это несчастное время, Беллис поражалась четкости своих воспоминаний. Она помнила, как, гогоча, построилась клином гусиная стая, пролетевшая над их судном, помнила запах живицы и земли, сине-серый оттенок неба. Она помнила, как выискивала взглядом полезащитные полосы, но так и не нашла ни одной. Только нити дыма в промозглом воздухе и низкие домики с закрытыми из-за погоды ставнями.

Еле заметное шевеление растительности на ветру.

Беллис стояла на палубе, закутавшись в шаль, смотрела и слушала — не появятся ли играющие дети или рыболовы, не выйдет ли кто-нибудь поработать в свой жалкий огород. Но раздавались только крики диких птиц. Единственными человеческими фигурами были равнодушные пугала с едва намеченными чертами.

Путешествие Беллис пока что было недолгим, но воспоминания о нем уже стали назойливыми, как болезнь. Она словно была привязана к оставшемуся позади городу, отчего минуты по мере ее движения растягивались, как резина, и чем дальше она уходила, тем больше они замедлялись, удлиняя ее короткое путешествие.

А потом эти минуты сорвались, как тетива, и Беллис забросило сюда: она оказалась одна, вдали от дома.

Гораздо позже, когда от всего, что было знакомо Беллис, ее отделили многие и многие мили, она порой просыпалась в удивлении оттого, что снился ей вовсе не город, который сорок лет был ее домом. Ей снился этот короткий отрезок реки, эта исхлестанная дождем полоска земли, тянувшаяся по обеим сторонам от нее меньше половины дня.

На водной глади, в нескольких сотнях футов от скалистого берега Железного залива, стояли на рейде три потрепанных корабля. Их якоря глубоко ушли в донный ил, цепи за долгие годы поросли ракушками.

Корабли, уже не годившиеся для плавания, были все в черном битуме, на носу и на корме у них громоздились какие-то шаткие деревянные надстройки. От мачт остались одни обрубки. Трубы давно уже не дымили и покрылись слоем птичьего помета.

Корабли стояли близко друг к другу и были окружены буями, связанными между собой колючей цепью, которая местами уходила под воду. Три старых судна приросли к своему собственному клочку моря, и никакие течения не тревожили их.

Они притягивали глаз. Они были объектом наблюдения.

На своем корабле, чуть поодаль, Беллис подошла к иллюминатору и посмотрела на эту троицу — за прошедший час она делала это не раз и не два. Она обхватила себя руками ниже груди и наклонилась к стеклу.

Каюта ее казалась неподвижной. Волны под кораблем были медленными и невысокими — почти незаметными.

Свинцово-серое небо набухло от влаги. Береговая полоса и каменистые холмы, очерчивающие Железный залив, выглядели потертыми и очень неуютными. Местами они поросли сорняком и бледным, пропитанным солью папоротником.

Ничего темнее трех деревянных корпусов вокруг не было.

Беллис медленно опустилась на свою койку и взялась за письмо. Оно напоминало дневник: строки и абзацы разделялись датами. Перечитывая последние записи, Беллис открыла тонкую коробочку с сигариллами и спичками, зажгла одну, глубоко затянулась, потом, вытащив авторучку из кармана, добавила несколько слов убористым почерком и только после этого выпустила дым.

Суккота, 26-го обдира 1779 года.

На борту "Терпсихории".

Прошла почти неделя с того дня, как мы оставили рейд Устья Вара, и я рада, что это случилось наконец. Это жуткий городишко, где процветает насилие.

Ночи, как мне и советовали, я проводила в своем жилище, но дни принадлежали мне. Я видела, что это за место: довольно узкая полоса земли, где суетятся люди. Она простирается приблизительно на милю к югу и к северу от устья и разделена надвое водой. Каждый день к нескольким тысячам здешних обитателей присоединяется огромное число тех, кто прибывает на рассвете из города, — они приезжают из Нью-Кробюзона на лодках или телегах, работать. Каждую ночь бары и бордели заполняются иностранными моряками, ненадолго отпущенными на берег.

Говорят, что корабли посолиднее проходят еще несколько миль до самого Нью-Кробюзона и разгружаются на причалах Келлтри. Устьеварские причалы вот уже два столетия заняты лишь наполовину. Там разгружаются только суда, которые фрахтуют на раз, да пираты. Их груз тоже окажется в городе, но у них нет ни времени, ни денег, чтобы пройти еще несколько миль и заплатить дополнительные пошлины, налагаемые властями.

Там всегда есть корабли. Железный залив набит кораблями, отдыхающими после долгих переходов, укрывающимися от превратностей открытого моря. Торговые суда из Гнурр-Кетта, Хадоха и Шанкелла, прибывающие в Нью-Кробюзон или отплывающие из него, стоят на якоре около Устья Вара, чтобы экипаж мог отдохнуть. Иногда вдалеке, в центре залива, я видела морских змеев — они играли и охотились, спущенные с кораблей-колесниц, свободные от уздечек.

Устьеварская экономика основана не только на проституции и пиратстве. В городе полно всевозможных мастерских и железнодорожных тупичков. Он уже много столетий живет кораблестроительством. Там и сям виднеются верфи со стапелями — причудливыми лесами из вертикальных балок. Кое-где видны призрачные очертания недостроенных судов. Эта тяжелая, грязная и шумная работа продолжается непрерывно.

Улицы пересечены маленькими частными рельсовыми ветками, по которым из одного конца Устья Вара в другой доставляют лес, топливо, что угодно. Каждая компания соорудила собственную линию, связывающую разные предприятия, и каждая такая линия ревностно охраняется. Городок представляет собой идиотское переплетение дублирующих друг друга путей.

Не знаю, известно ли это тебе. Не знаю, бывал ли ты когда-нибудь в этом городишке.

У местных двойственное отношение к Нью-Кробюзону. Устье Вара и дня бы не прожило без покровительства столицы. Они это знают, и это вызывает их негодование. Их угрюмая независимость — всего лишь притворство.

Мне пришлось пробыть там почти три недели. Капитан "Терпсихории" был потрясен, когда я сказала ему, что найду его в самом Устье Вара, а не поплыву с ними из Нью-Кробюзона. Но я настояла, — ничего другого мне не оставалось. Мое положение на корабле обусловлено мнимым знакомством с языком креев Салкрикалтора. У меня было меньше месяца до отплытия, чтобы превратить ложь в правду.

Я подготовилась. Я проводила дни в Устье Вара в компании с неким Мариккатчем, пожилым креем-самцом, который согласился быть моим наставником. Каждый день я приходила на соленые каналы крейского квартала. Я сидела на низком балконе, опоясывающем его комнату, а он пристраивал свою закованную в панцирь нижнюю часть тела на какую-нибудь погруженную в воду мебель, почесывал и поглаживал свою тощую человеческую грудь, обращаясь ко мне из воды с речами.

Это было непросто. Он не умеет читать. Он не профессиональный учитель. Он живет здесь только потому, что из-за несчастного случая или нападения хищника остался калекой — лишился с одной стороны почти всех ног, так что теперь не может охотиться даже на ленивую рыбу Железного залива. Красиво бы выглядело, напиши я, что привязалась к нему, что он весьма милый, придирчивый пожилой господин, но он настоящее дерьмо и зануда. Однако жаловаться не приходилось. Выбора у меня не было — нужно было сосредоточиться, вспомнить всякие штучки-дрючки, погрузить себя в языковой транс (ох, как же это было трудно! Я так давно этим не занималась, что мой ум разжирел и омерзел) и впитывать каждое его слово.

Все это делалось в спешке, без всякой системы (кошмар, жутчайший кошмар), но, когда "Терпсихория" пришвартовалась в гавани, я уже довольно сносно понимала этот щелкающий язык.

Я оставила ожесточенного старого ублюдка в его застойной воде, покинула мое жилье в городишке и переместилась в каюту — ту самую, из которой пишу.

Утром в пыледельник мы не спеша вышли из Устья Вара и взяли курс к пустынным южным берегам Железного залива — в двадцати милях от Устья. В стратегических точках по берегу залива, в потаенных местечках недалеко от всхолмлений и сосновых лесов я видела корабли, построенные в боевом порядке. О них никто не говорил. Я знаю, это корабли, принадлежащие правительству Нью-Кробюзона. Приватиры и прочие.

Сегодня суккота.

В пяльницу я уговорила-таки капитана позволить мне сойти на берег, где и провела утро. Железный залив глаз не радует, но хуже этого треклятого корабля вообще ничего нет. Я начинаю даже сомневаться, что он лучше Устья Вара. Голова идет кругом от непрестанного тупого плеска волн о борт.

На берег меня доставили два неразговорчивых матроса, которые без всякого сочувствия смотрели, как я перешагнула через борт лодчонки и прошла последние несколько футов по ледяной пенящейся воде. Ботинки у меня и сейчас жесткие и в солевых разводах.

Я сидела на камнях и кидала гальку в воду. Я читала дрянной толстенный роман, найденный мной на борту, и смотрела на корабль. Он стоит на якоре недалеко от тюрем, так что наш капитан легко может разговаривать с тюремщиками и приглашать их в гости. Я смотрела и на сами корабли-тюрьмы. Ни на палубах, ни за иллюминаторами никто не двигался. Там никогда никто не двигается.

Клянусь, я не знаю, по силам ли мне все это. Я скучаю по тебе и по Нью-Кробюзону.

Я помню свое путешествие.

Трудно поверить, что от города до забытого богами моря всего десять миль.

В дверь крохотной каюты кто-то постучал. Беллис сложила губы трубочкой и помахала листом бумаги, чтобы высохли чернила. Она неспешно сложила его и сунула в сундук со своими вещами, потом подняла колени чуть повыше и, глядя, как открывается дверь, принялась играть ручкой.

На пороге, упираясь вытянутыми в стороны руками о дверной косяк, стояла монахиня.

— Мисс Хладовин, — неуверенно сказала она. — Позвольте войти?

— Это ведь и ваша каюта, сестра, — тихо сказала Беллис, вращая ручку вокруг большого пальца. Этот жест, сродни нервному тику, она довела до совершенства еще в университете.

Сестра Мериопа сделала несколько шажков внутрь и села на единственный стул, затем разгладила на себе темное монашеское одеяние из грубой ткани и поправила апостольник.

— Мы с вами вот уже несколько дней делим каюту, мисс Хладовин, — начала сестра Мериопа, — а у меня такое чувство, будто я вас совсем не знаю. А мне бы хотелось, чтобы все стало иначе. Поскольку наше путешествие продлится много недель и мы все это время будем жить вместе… общение, некоторая доверительность могли бы скрасить эти дни… — Голос ее умолк, она переплела пальцы.

Беллис, замерев, смотрела на нее. Против воли она испытывала к сестре Мериопе некоторую презрительную жалость. Она могла представить себе, как видит ее монахиня: неуживчивая, резкая, костлявая. Бледная. Фиолетовые синяки под глазами, оттененные волосами и губами. Высокая и неумолимая.

"У тебя такое чувство, будто ты меня не знаешь, потому что за неделю я не сказала тебе и двадцати слов и не смотрю на тебя, пока ты не заговоришь, а заговоришь — начинаю сверлить взглядом". Она вздохнула. Мериопу искалечило ее призвание. Беллис легко представляла, как та записывает в своем дневнике: "Мисс Хладовин неразговорчива, но я знаю, что со временем полюблю ее, как сестру". "Нет уж, — подумала Беллис, — не буду с тобой связываться. Я не стану твоим попугаем. Я не собираюсь стать искуплением той безвкусной трагедии, что привела тебя сюда".

Беллис вперилась в сестру Мериопу взглядом, но не произнесла ни слова.

Представившись Беллис несколькими днями ранее, Мериопа сказала ей, что направляется в колонии, надеясь основать там церковь и распространять веру во славу Дариоха и Джаббера. При этом она чуть шмыгнула носом и воровато стрельнула глазами, отчего ее слова прозвучали по-идиотски неубедительно. Беллис не знала, почему Мериопу отправили в Нова-Эспериум, — вероятно, причиной стали несчастье или позор, нарушение какого-нибудь дурацкого монашеского обета.

Она оценивающе взглянула на талию Мериопы — не скрывают ли мешковатые одеяния растущего животика. Это было бы самым правдоподобным объяснением. Дочерям Дариоха вменялся в обязанность отказ от чувственных наслаждений.

"Не стану я заменять тебе исповедника, — подумала Беллис. — У меня с этим треклятым изгнанием своих проблем по горло".

— Сестра, — сказала она, — боюсь, что вы оторвали меня от работы. К сожалению, у меня нет времени на обмен любезностями. Может быть, в другой раз.

Она была недовольна собой за эту маленькую уступку, которая, впрочем, осталась без последствий. Мериопа была обескуражена.

— Вас хочет видеть капитан, — сказала монахиня сдавленным и расстроенным голосом. — В своей каюте в шесть часов. — Она вышла, как побитая собака.

Беллис вздохнула и тихонько выругалась. Она достала еще одну сигариллу и выкурила ее в один присест, изо всех сил морща при этом лоб, а потом снова достала письмо.

"Я просто рехнусь, — быстро написала она, — если эта треклятая монахиня не прекратит подлизываться и не оставит меня в покое. Да помогут мне боги. Да сгноят боги этот треклятый корабль".

Когда Беллис отправилась к капитану, было уже темно.

Каюта служила ему и кабинетом — маленькая, изысканно отделанная темным деревом и медью. На стенах висели картины и гравюры, но Беллис, взглянув на них, поняла, что они раньше не принадлежали капитану и достались ему вместе с кораблем.

Капитан Мизович показал ей на стул.

— Мисс Хладовин, — сказал он, когда она села. — Надеюсь, ваша каюта вполне приемлема. Еда? Команда? Хорошо, прекрасно. — Он скользнул взглядом по бумагам на столе. — Я хотел обсудить с вами пару вопросов, — сказал он и откинулся к спинке стула.

Беллис ждала, глядя на него, — красивый мужчина лет пятидесяти с небольшим, суровое лицо. Мундир на нем был чистый, отутюженный, что отличало далеко не всех капитанов. Беллис не знала, как будет лучше — спокойно смотреть ему в глаза или застенчиво отвести взор.

— Мисс Хладовин, мы не обсуждали в подробностях ваши обязанности, — тихо сказал он. — Я, конечно же, буду обходиться с вами учтиво, как и подобает при обращении с дамой. Но должен вам сказать, что никогда не нанимал представительниц вашего пола, и если бы ваша биография и рекомендации не произвели впечатления на власти Эспериума, то, уверяю вас… — Он не закончил предложения. — Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя ущемленной. Вы получили место в пассажирском отделении. Вы питаетесь в столовой для пассажиров. Но, как вам известно, вы пассажир безбилетный. Вы наемный работник. Вы приняты на службу агентами колонии Нова-Эспериум, а я на время плавания являюсь их представителем. И хотя для сестры Мериопы, доктора Тиарфлая и других это практически не имеет значения, но я… ваш наниматель. Вы, конечно же, не член экипажа, — продолжил он. — Я не буду отдавать вам приказаний, как отдаю им. Если вас так больше устроит, я буду только просить вас об услугах. Но я настаиваю на том, чтобы эти просьбы исполнялись как приказы.

Они изучали друг друга.

— Я не думаю, что мои требования обременительны, — сказал Мизович, смягчая тон. — Большая часть команды из Нью-Кробюзона или Зерновой спирали, а есть и такие, кто не очень хорошо владеет рагамолем. Понадобитесь вы мне только в Салкрикалторе, а до него еще неделя хода, так что времени отдохнуть и познакомиться с пассажирами у вас предостаточно. Мы отплываем завтра рано утром. Не сомневаюсь, вы будете еще спать.

— Завтра? — переспросила Беллис.

Это было первое слово, произнесенное ею после того, как она перешагнула порог каюты.

Капитан пристально посмотрел на нее.

— Да. Вас что-то не устраивает?

— Но вы сначала сказали мне, что мы отплываем в понедельник, капитан, — проговорила она ровным голосом.

— Это так, мисс Хладовин, но я изменил свое решение. Я закончил всю бумажную работу немного раньше, чем думал, а мои коллеги-офицеры готовы перевести своих подопечных сегодня ночью. Мы отходим завтра.

— Я рассчитывала вернуться в город и отправить письмо, — сказала Беллис, стараясь, чтобы голос ее звучал ровно. — Важное письмо другу в Нью-Кробюзоне.

— Об этом не может быть и речи, — отрезал капитан. — Это невозможно. Я не собираюсь больше задерживаться здесь ни на один день.

Беллис сидела неподвижно. Она не боялась этого человека, вот только повлиять на него никак не могла. Ни в малейшей мере. Она пыталась сообразить, что могло бы пробудить в нем сочувствие, смягчить его.

— Мисс Хладовин, — внезапно сказал он, и его голос, к ее удивлению, прозвучал чуть снисходительнее. — Боюсь, что изменить уже ничего нельзя. Если хотите, я могу передать ваше письмо лейтенанту тюремной службы Катаррсу, но не могу поручиться за абсолютную его надежность. У вас будет возможность отправить ваше послание в Салкрикалторе. Даже если там не окажется кораблей из Нью-Кробюзона, там есть хранилище для корреспонденции и грузов — ключи от него имеются у всех капитанов. Оставьте ваше письмо там. Его возьмет первый же корабль, идущий домой. Задержка выйдет не такая уж большая… Пусть это для вас будет уроком, мисс Хладовин, — добавил он. — В море нельзя терять время. Запомните: не ждать.

Беллис задержалась еще немного, но изменить уже ничего не могла, а потому поджала губы и удалилась.

Долгое время она стояла под холодным небом Железного залива. Звезд не было видно. Луна и две ее дочери, два ее малых спутника, проливали тусклый свет. Беллис, сжавшись от холода, поднялась по короткому трапу на приподнятый нос корабля, направляясь к бушприту.

Держась за металлические поручни, они встала на цыпочки. Она могла лишь бросить последний взгляд на берег над темным морем.

За ее спиной затихли крики и возня команды. Вдалеке Беллис различила две нечеткие точки красноватого света: фонарь на мостике корабля-тюрьмы и другой такой же среди черного прибоя.

Из "вороньего гнезда" или с какого-то невидимого поста на мачте, в сотне или больше футов над собой, Беллис услышала чье-то пение. Напев — медленный и сложный — был ничуть не похож на простенькие песни, которые она слышала в Устье Вара.

"Тебе придется подождать моего письма, — беззвучно произнесла Беллис над водным простором. — Придется тебе подождать весточки от меня. Придется тебе подождать немного, пока я не доберусь до страны креев".

Она вглядывалась в ночь, пока границы между берегом, морем и небом не стерлись совсем. И тогда, ласкаемая темнотой, она медленно пошла в сторону кормы, где низкие коридоры и узкие двери вели к ее каюте — ничтожной толике пространства, вроде изъяна в конструкции корабля.

(Позже, в самое холодное время, корабль беспокойно дернулся, и Беллис, зашевелившись на своей койке, натянула одеяло по самый подбородок, подспудно, за границей сна, отдавая себе отчет в том, что на палубу поднимается живой груз.)

Я устал быть здесь в темноте, я полон гноя.

Моя кожа натянулась из-за него, набухла, вздулась, и каждое прикосновение — мучительная боль. Я заражен. Куда бы я ни прикасался, всюду боль, а я прикасаюсь всюду, чтобы убедиться, что тело еще не онемело.

Но все же слава богам вены мои полны крови. Я трогаю мои струпья и они кровоточат я полон ею до краев. А это немного утешает если забыть боль.

Они приходят за нами, когда воздух так спокоен и черен, без единого птичьего крика. Они открывают наши двери и, слепя светом, находят нас. Мне почти стыдно видеть, как мы сдались, мы сдались с потрохами.

Я не вижу ничего за их огнями.

Мы лежим здесь, и они расталкивают нас и гонят прочь, и я обхватил себя руками и чувствую, как под ними агонизирует плоть, а они начинают выгонять нас.

Мы идем по просмоленным коридорам и машинным отделениям, и я коченею, зная, для чего все это. А ведь я еще живее, резвее некоторых, тех, кто постарше, согнувшись пополам от кашля, они блюют и боятся пошевелиться.

А потом — раз и меня заглотило, поедает холод, пожирает темнота, и о боги долбись оно все мы снаружи.

Снаружи.

Я оцепенел от этого. Я оцепенел от удивления.

Сколько времени прошло.

Мы жмемся друг к другу, один человек к другому как троглодиты как близорукая придонная тварь. Они запуганы ею, особенно старики, отсутствие стен и краев и движение холода в воде и воздухе.

Я мог бы воскликнуть: боги спасите и помилуйте. Мог бы.

Чернота на черноту, но все же я вижу горы и воду и вижу облака. Я вижу тюрьмы вокруг слегка покачиваются как рыбацкие лодки. Джаббер забери нас всех я вижу облака.

Чтоб мне пропасть я напеваю словно баюкаю ребенка. Этот непрерывный шум он по мне.

И потом они заталкивают нас как скот едва передвигая ноги позваниваем цепями сочимся пердим бормочем в удивлении по палубе под грузом тел и кандалов к раскачивающемуся перекидному трапу. И они торопят нас гонят по нему всех нас и каждый останавливается в середине провисшего перехода между судами, их мысли и видимы и ярки, как химическая вспышка.

Они думают не прыгнуть ли.

В воду залива.

Но канатные перила вокруг трапа высоки и колючая проволока не пускает нас, а наши бедные тела измучены и слабы и каждый помедлив идет дальше и переходит над водой на другой корабль.

Я в свой черед останавливаюсь как и другие. Как им мне слишком страшно.

А потом под ногами новая палуба, вылизанная гладкая как металл и чистая вибрирует от работы двигателей, и опять коридоры и бряцание ключей и в конце еще одно длинное неосвещенное помещение где мы валимся с ног изнеможенные и перепутавшиеся и медленно поднимаемся увидеть своих новых соседей. Потом мы шепотком начинаем спорить, ссориться, мы деремся соблазняем насилуем такова наша суть. Возникают новые союзы. Новые иерархии.

Я сижу какое-то время в отдалении в тени.

Я все еще переживаю то мгновение когда я вошел в ночь. Она как янтарь. Я личинка в янтаре. Она набрасывает на меня сеть и будь я проклят, но она же превращает делает меня красивым.

Теперь у меня новый дом. Я буду жить в этом мгновении столько сколько смогу пока воспоминания не сгниют, и тогда я выйду. Я приду в это новое место где мы сидим.

Где-то гремят трубы как огромные молотки.

Глава 2

За пределами Железного залива море было неспокойным. Беллис проснулась от ударов волн о борт. Она вышла из каюты, пробравшись мимо сестры Мериопы, которую рвало, — якобы от морской болезни, хотя Беллис в это и не верила.

Беллис вышла на ветер под оглушающие хлопки парусов, бившихся, как звери в силках. Из огромной дымовой трубы вылетала струйка сажи, и весь корабль гудел от мощи парового двигателя в его чреве.

Беллис уселась на контейнер. "Значит, отбыли, — нервно подумала она. — Уходим. Удаляемся".

Пока они стояли на якоре, жизнь на "Терпсихории" не умирала — кто-нибудь непременно надраивал что-то, или устанавливал какой-нибудь механизм, или бежал с одного конца корабля на другой. Но теперь активность многократно возросла.

Беллис, прищурившись, смотрела на главную палубу, еще не готовая взглянуть на море.

На мачтах кипела жизнь. Большинство моряков были людьми, но время от времени по канату в "воронье гнездо" проползал шипастый хотчи. Люди волокли по палубе контейнеры, наматывали тросы на огромные лебедки, выкрикивали команды на неразборчивом жаргоне, наматывали цепи на внушительные маховики. Здесь были высокие какты, слишком тяжелые и неповоротливые, чтобы лазать по канатам, но для них находилась работа внизу, благо силы им было не занимать — их волокнистые растительные бицепсы так и играли под кожей, когда какты тащили или вязали что-нибудь.

Среди них расхаживали офицеры в синей форме.

Ветер обдувал корабль, и перископические колпаки над дымовыми трубами пели, как печальные флейты.

Беллис докурила свою сигариллу, затем медленно, опустив глаза, пошла к борту. Дойдя до поручня, она подняла взгляд и посмотрела в море.

Земли нигде не было видно.

"О боги, вы только взгляните на все это", — подумала она, ошеломленная.

Впервые в жизни Беллис не видела перед собой ничего, кроме воды.

В одиночестве под бескрайним нависающим небом в ней, словно желчь, поднималась тревога. Ей так хотелось снова оказаться среди городских переулков.

Клочья пены неслись мимо бортов, то возникая, то исчезая. Вода покрывалась замысловатыми мраморными вздутиями. Она играла с кораблем, как играла бы с китом, каноэ или опавшим листом — безответное сооружение, которое она может перевернуть любой неожиданной волной.

Она была огромным слабоумным ребенком. Могучим, глупым и капризным.

Беллис нервно поглядывала вокруг в поисках хоть какого-нибудь островка, хоть одного берегового мыска. Ничего подобного сейчас не было.

Следом за ними, усеивая пометом палубу и пену, тучей летели птицы, надеясь поживиться отбросами в кильватерной струе.

Они шли без остановки два дня.

Негодуя на то, что ее путешествие началось, Беллис почти что впала в прострацию. Она вышагивала по коридорам и палубам, запиралась в своей каюте, тупо смотрела на проплывающие вдалеке скалы и небольшие острова, смутно видневшиеся в сером дневном или лунном свете.

Моряки посматривали на горизонт и смазывали крупнокалиберные пушки. Канал Василиск с его сотнями островков, едва намеченных на карте, с его торговыми городами и бесчисленным множеством кораблей, доставляющих грузы в ненасытную коммерческую дыру Нью-Кробюзона, кишел пиратами.

Беллис знала, что корабль такого размера, с бронированным корпусом и под флагом Нью-Кробюзона почти наверняка не подвергнется нападению. Но бдительность экипажа слегка обескураживала ее.

"Терпсихория" была торговым судном. Она не предназначалась для пассажиров. Здесь не было ни библиотеки, ни кают-компании, ни развлечений. На столовую для пассажиров тоже не очень потратились. Стены там были голые, если не считать нескольких дешевых литографий.

Беллис поглощала пищу, сидя одна за столиком и односложно отвечая на все любезности. Другие пассажиры в это время сидели под грязными окнами и играли в карты. Беллис исподтишка внимательно поглядывала на них.

Возвращаясь к себе в каюту, Беллис погружалась в бесконечные размышления о своих пожитках.

Город она оставила неожиданно и в спешке.

Одежды при ней было всего ничего, и всё в любимом ее аскетическом стиле — строгое, черное, серое. У нее было семь книг — два тома по лингвистике, начальный курс салкрикалтора, антология рассказов на разных языках, толстая чистая записная книжка и две ее монографии — "Грамматология верхнекеттайского" и "Свитки пустоши Глаз Дракона". Еще было несколько ювелирных изделий из гагата, граната и платины, небольшая косметичка, чернила и ручки.

Она целыми часами добавляла все новые и новые подробности к своему письму: сообщала о том, как уродливо открытое море, писала об острых опасных скалах, торчавших из воды, оставляла длинные пародийные описания офицеров и пассажиров, наслаждаясь собственными карикатурами. Сестра Мериопа; купец Бартол Джимджери; похожий на труп доктор Моллификат; вдова и мисс Кардомиум — тихая мать и ее дочь, ставшие под пером Беллис парой коварных хищниц, охотниц за мужьями. Иоганнес Тиарфлай превратился в напыщенного шута, мюзик-холльное посмешище. Размышляя над тем, что заставило их предпринять это путешествие через полсвета, Беллис для каждого придумала легенду.

Шел второй день. Беллис стояла на корме корабля, пытаясь отыскать взглядом островки, но видела только волны, а вокруг по-прежнему стоял птичий гвалт — чайки и скопы спорили за корабельные отбросы.

Она чувствовала себя обманутой. Оглядывая в очередной раз горизонт, она услышала шум.

Неподалеку от нее стоял доктор Тиарфлай, натуралист, наблюдавший за птицами. На лице Беллис появилось строгое выражение. Она приготовилась уйти, как только доктор заговорит с ней.

Увидев, что Беллис неприветливо наблюдает за ним, Тиарфлай отсутствующе улыбнулся, вытащил записную книжку и тут же словно забыл о ней. Беллис увидела, как доктор делает зарисовки чаек в своем блокноте. На нее он не обращал ни малейшего внимания.

По ее оценке, ему было далеко за пятьдесят. Редкие волосы он зачесывал назад, носил маленькие очки с прямоугольными стеклами и твидовый камзол. Но несмотря на эти профессорские причиндалы, выглядел он отнюдь не слабосильным и на книжного червя похож не был. Он был высокого роста, держался как надо.

Быстрыми точными штрихами он наметил сложенные птичьи когти и тупые жадные глаза. На душе у Беллис немного потеплело.

Немного спустя она заговорила с ним.

Она потом призналась себе, что это скрасило для нее путешествие. Иоганнес Тиарфлай был очарователен. Беллис подозревала, что так же по-дружески он вел бы себя с любым человеком на борту.

Они вместе позавтракали, и ей без труда удалось увести его от других пассажиров, внимательно за ними наблюдавших. Тиарфлай оказался на удивление чужд всякого интриганства. Возможно, ему и пришло в голову, что, проводя время в компании с грубоватой и нелюдимой Беллис Хладовин, он дает повод для слухов, но ему это было совершенно безразлично.

Тиарфлай с радостью говорил о своей работе. Мысль о неизученной фауне Нова-Эспериума приводила его в восторг. Он поделился с Беллис своим планом опубликовать монографию по возвращении в Нью-Кробюзон. Он сообщил, что сейчас занят сверкой рисунков, гелиотипов и наблюдений.

Беллис описала ему темный гористый остров, который видела на севере ранним утром предыдущего дня.

— Это был Северный Морин, — сказал Тиарфлай. — А сейчас где-то к северо-востоку от нас должен быть Кансир. Когда стемнеет, мы пришвартуемся к причалу острова Танцующей птицы.

Местонахождение и продвижение корабля было предметом постоянных разговоров между другими пассажирами, и Тиарфлай с любопытством посмотрел на Беллис, изумленный ее невежеством. Ее это мало трогало. Для нее было важно то, откуда она бежала, а не то, где она находилась или куда направлялась.

Остров Танцующей птицы появился на горизонте с заходом солнца. Его вулканические породы отливали кирпично-красным цветом и поднимались невысокими утесами, по форме напоминающими лопаточные кости. Захудалый рыбацкий порт Ке-Бансса приютился на склонах вокруг бухты. Беллис брала смертная тоска при мысли о сходе на берег — еще один отвратительный городишко, ставший заложником морской экономики.

Моряки, не получившие увольнительную, мрачно посматривали на пассажиров, спускающихся по трапу. Других кораблей из Нью-Кробюзона на пристани не было — Беллис некому было передать свое письмо. "И зачем мы зашли в эту дыру?" — спрашивала она себя.

Если не считать давней изнурительной экспедиции на пустошь Глаз Дракона, то дальше, чем сегодня, Беллис от Нью-Кробюзона никогда не удалялась. Она смотрела на маленькую толпу на пристани. Люди выглядели немолодыми и взволнованными. Ветер доносил слова на разных наречиях. В основном это были выкрики на соли, морском жаргоне — искусственном языке, составленном из тысяч диалектов канала Василиск, рагамоля и перрикиша.

Беллис увидела капитана Мизовича — он направлялся по крутым улочкам к зубчатому зданию нью-кробюзонского посольства.

— Вы не хотите в город? — спросил Иоганнес.

— Не испытываю никакой потребности в жирной пище и дешевых сувенирах, — ответила она. — Эти острова нагоняют на меня тоску.

По лицу Иоганнеса расползлась улыбка, словно он остался доволен ее словами. Он пожал плечами и поднял взгляд к небу.

— Дождик собирается, — сказал он, словно она задала ему его же вопрос, — а у меня много дел на борту.

— А зачем мы вообще зашли сюда? — спросила Беллис.

— Думаю, это какое-то правительственное поручение, — осторожно сказал Иоганнес. — Это наш последний крупный форпост. Дальше влияние Нью-Кробюзона становится… гораздо менее заметным. Вероятно, здесь приходится выполнять массу всевозможных формальностей. — Помолчав немного, он добавил: — К счастью, нас это не касается.

Они смотрели на неподвижный, темный океан.

— Вы видели кого-нибудь из заключенных? — внезапно спросил Иоганнес.

Беллис удивленно посмотрела на него.

— Нет. А вы?

Она насторожилась. Напоминание о мыслящем грузе на корабле выбило ее из колеи.

Когда время пришло и Беллис поняла, что ей придется оставить Нью-Кробюзон, ее охватили отчаяние и испуг. Она составляла планы, пребывая в тихой панике. Ей необходимо было уехать как можно дальше, и поскорее. Толстое море и Миршок располагались слишком близко. Она лихорадочно стала перебирать другие места — Шенкелл, Иоракетч, Неовадан, Теш. Но все они были либо слишком опасными, либо слишком далекими, либо слишком чужими, труднодостижимыми, пугающими. Ничто в них не заставило бы почувствовать Беллис, что она дома. И Беллис в ужасе поняла, что для нее слишком тяжело начать все заново, что она цепляется за Нью-Кробюзон, за то, что сделало ее такой, какова она есть.

Потом в голову пришла мысль о Нова-Эспериуме. Острая нехватка жителей. Вопросов никто задавать не будет. На полпути к краю света, маленький нарост цивилизации на неизвестной земле. Дом вдали от дома, колония Нью-Кробюзона. Куда более грубый, жесткий и отнюдь не изнеженный дом (колония была еще слишком молода и избытком добродушия не страдала), — но все же поселение, скопированное с ее родного города.

Беллис поняла, что если выберет этот пункт назначения, то Нью-Кробюзон, хотя она и спасается из него бегством, оплатит ее путешествие. К тому же для нее останется открыт канал связи — постоянные, пусть и нечастые, контакты с кораблями из дома. И тогда, вполне вероятно, в один прекрасный день она узнает, что риска больше нет и можно вернуться.

Но суда, отправлявшиеся в долгое и опасное путешествие из Железного залива по Вздувшемуся океану, непременно везли в Нова-Эспериум рабочую силу. А это означало, что в трюмы набивали заключенных — батраков, закабаленных, переделанных.

Беллис становилось нехорошо при одной мысли об этих мужчинах и женщинах, запертых внизу без света, а потому она о них не думала. Будь у нее возможность выбора, она бы держалась как можно дальше и от таких путешествий, и от таких грузов.

Беллис посмотрела на Иоганнеса, пытаясь прочесть его мысли.

— Должен признаться, — неуверенно сказал он, — меня удивляет, что мы их не слышим и не видим. Я полагал, что их будут выводить гораздо чаще.

Беллис ничего не сказала. Она ждала, когда Иоганнес сменит предмет разговора, чтобы она по-прежнему могла пытаться не думать о грузе внизу.

До нее доносился назойливый гвалт из портовых таверн Ке-Бансса.

Под смолой и металлом в сырых трюмах. Жрать и драться из-за еды. Запах дерьма, малафьи и крови. Визги и мордобой. И цепи, как камень, и повсюду шепоток.

— Вот беда, парень. — Голос был чуть хриплым от недосыпа, но сочувствие — искренним. — Как бы тебя за это не выпороли.

Перед решетками трюмной тюрьмы стоял юнга, скорбно глядя на черепки посуды и разлитую похлебку. Он накладывал поварешкой еду для заключенных, и его пальцы не удержали миску.

— Эти глиняные штуки вроде как железо, пока их не уронишь.

Человек за решеткой был таким же грязным и усталым, как и все остальные заключенные. На груди под его разорванной рубашкой виднелось вздутие — огромная опухоль, из которой торчали два длинных зловонных щупальца. Они безжизненно покачивались — два бесполезных жирных отростка. Как и большинство сосланных, он был переделанным, которому в наказание за что-то с помощью науки и магии придали новую форму.

— Это напоминает мне историю о том, как Раконог отправился на войну, — сказал человек. — Ты ее знаешь?

Юнга подобрал с пола грязные куски мяса и морковки и бросил их в бадью, потом посмотрел на говорившего.

Заключенный отошел назад, прислонился к стене.

— Как-то раз в начале времен Дариох выглядывает из своего шалаша и видит, что к лесу приближается армия. И чтоб мне сдохнуть, если это не рать Нетопырья пришла за своими метелками. Ты ведь знаешь, как Раконог отобрал у них метелки, а?

Юнге было лет пятнадцать — многовато для такой работы. Одежда на нем была не чище, чем на заключенных. Он смерил рассказчика с ног до головы взглядом и улыбнулся — да, он знает эту историю. Эта неожиданная перемена в нем была такой заметной и необычной, что создалось впечатление, будто он на несколько мгновений обрел новое тело. Теперь он казался сильным и самоуверенным, и, когда улыбка сошла с его лица и он вернулся к своей похлебке и мискам, что-то от этой развязности осталось.

— Ну так вот, — продолжал заключенный, — Дариох тогда вызывает к себе Раконога и показывает, что вот, мол, Нетопырье наступает, и говорит ему: "Это ты, Раконог, накосячил. Ты прихватил их вещички. Солтер сейчас на краю света, так что сражаться с ними придется тебе". Ну, тут Раконог с проклятиями и стонами, со всякими словечками… — Человек сложил пальцы в подобие двигающихся челюстей.

Он хотел было продолжить, но юнга оборвал его.

— Я знаю эту историю, — сказал он. — Уже слышал.

Наступило молчание.

— Жаль-жаль, — сказал человек, удивляясь собственному разочарованию. — Но знаешь, сынок, я сам ее давненько не слышал, так что я, пожалуй, расскажу до конца.

Мальчишка недоуменно посмотрел на него, словно пытаясь понять, шутит тот или нет.

— Рассказывай. Мне-то что. Мне все равно.

И заключенный рассказал до конца, останавливаясь, когда его начинал душить кашель или нужно было набрать в грудь побольше воздуха. Юнга двигался в темноте за решеткой, убирая грязь, накладывая добавки. Он вернулся к концу истории, когда керамо-фарфоровый панцирь Раконога треснул, поранив его, и рана оказалась глубже, чем если бы панциря вообще не было.

Мальчишка посмотрел на уставшего рассказчика, закончившего историю, и снова улыбнулся.

— И что, ты мне не скажешь, какой тут урок? — спросил он.

Человек улыбнулся едва заметной улыбкой.

— Думаю, ты его уже знаешь.

Мальчишка кивнул и задумался на мгновение, сосредоточиваясь.

— "Если сталкиваешься с чем-то, что не очень хорошо, то лучше уж вообще ничего, чем это", — процитировал он. — Мне всегда больше нравились истории без морали, — добавил он и присел на корточки у решетки.

— Хер меня забери, но я с тобой согласен, парень, — сказал человек. Он помедлил, потом протянул руку сквозь решетку. — Меня зовут Флорин Сак.

Юнга колебался. Он не боялся, просто взвешивал все "за" и "против". И наконец пожал Флорину руку.

— Спасибо за историю. Меня зовут Шекель.

Они продолжили разговор.

Глава 3

Беллис проснулась, когда корабль снова тронулся. Залив все еще был погружен в темноту. "Терпсихория" содрогалась и сотрясалась как замерзшее животное, и Беллис, подойдя к иллюминатору, увидела, как мимо движутся редкие огни Ке-Бансса.

В это утро ей не разрешили пройти на основную палубу.

— Извините, мадам, — сказал матрос. Он был молод и отчаянно смущался, стоя на ее пути. — Приказ капитана: пассажиров на главную палубу до десяти не пускать.

— Почему?

Он вздрогнул, словно женщина ударила его.

— Заключенные на прогулке, — сказал он; глаза Беллис немного расширились. — Капитан дает им возможность немного подышать воздухом. А после них нужно будет отдраить палубу — они ужасно грязные. Почему бы вам пока не позавтракать, мадам? Мы тут вмиг закончим.

Беллис отошла в сторону, остановилась и задумалась. Ей это совпадение ой как не понравилось — сразу же после ее разговора с Иоганнесом.

Она хотела увидеть мужчин и женщин, перевозимых в трюме, и не знала, что ею движет — любопытство или какое-то более благородное чувство.

Вместо того чтобы отправиться в столовую на корме, она спустилась в мрачные боковые коридоры с узенькими дверями. Сквозь стены прорывались низкие звуки — человеческие голоса звучали как собачий лай. Беллис открыла последнюю дверь, за которой находился стенной шкаф с полками, оглянулась — кроме нее, здесь никого не было. Она докурила и вошла внутрь.

Отодвинув в сторону опорожненные бутылки, Беллис увидела, что древнее окошко заблокировано полками. Она очистила их от мусора и потерла стекло — без особого результата.

Она уставилась на кого-то, проходившего мимо, — не дальше чем в трех футах от нее. Затем нагнулась и прищурилась, желая получше разглядеть, что происходит на палубе. Перед ней была огромная бизань-мачта, за которой угадывались очертания грот— и фок-мачт. Внизу была главная палуба.

Матросы двигались, забирались на мачты, чистили палубы, ставили паруса — занимались своей работой.

Была здесь и масса других людей — они сбились в группки и если двигались, то медленно. Рот у Беллис скривился. Здесь были в основном люди и в основном мужчины, но все разные. Она видела мужчину с гибкой трехфутовой шеей, женщину с клубком подрагивающих рук, кого-то с гусеницами вместо нижней половины тела, и другого — у него из костей торчали провода. Единственное, что у них было общего, — это грязная одежда.

Беллис никогда еще не доводилось видеть столько переделанных одновременно, столько людей, подвергшихся изменениям на пенитенциарных фабриках. Некоторые, по замыслу их создателей, должны были работать в промышленности, другие, казалось, воплощали чьи-то абсурдные фантазии, и ничего больше. У них были изуродованы рты, глаза — что угодно.

Несколько заключенных были ксениями: перекособоченные какты, хотчи с переломанными шипами, горстка хепри, чьи скарабеевидные головотела подергивались, отражая лучи блеклого солнца. Ни одного водяного Беллис, конечно, не видела — им для жизни требовалось много пресной воды, слишком ценной в таких дальних плаваниях.

Она услышала крики тюремщиков. Между переделанных, размахивая бичами, вышагивали люди и какты. По двое, по трое, по десятеро заключенные поплелись, описывая неровные круги по палубе.

Некоторые лежали без движения, за что подвергались наказанию.

Беллис отвернулась.

Вот, значит, какие у нее невидимые попутчики. Возможность подышать свежим воздухом, кажется, не очень-то их воодушевляет, спокойно подумала она. Похоже, эта прогулка не очень их радовала.

Флорин Сак двигался ровно столько, сколько было нужно, чтобы не получать ударов бича. Он ритмично двигал глазами. Три широких шага — глаза опущены, чтобы не привлекать внимания, потом один шаг — глаза подняты, чтобы видеть небо и воду.

Корабль слабо подрагивал — внизу работал паровой двигатель, паруса были подняты. Мимо них проплыли скалы острова Танцующей птицы. Флорин неторопливо двигался к левому борту.

Вокруг него были люди, делившие с ним трюм. Заключенные-женщины, сбившись в группку размером поменьше, стояли чуть в стороне. У всех них, как и у самого Флорина, лица были грязными, а их выражение — безразличным. Он не приближался к ним.

Вдруг Флорин услышал свисток — его резкий двухтоновый звук отличался от криков чаек. Он поднял глаза и увидел Шекеля: тот смотрел на него, драя какой-то массивный металлический выступ. Их взгляды встретились, на лице мальчишки мелькнула улыбка, и он подмигнул Флорину. Флорин улыбнулся в ответ, но тот уже смотрел в другую сторону.

Офицер и матрос — их можно было различить по эполетам — совещались на носу корабля, стоя у какого-то медного механизма. Флорин прищурился, пытаясь разглядеть, что они делают, и тут же ощутил удар по спине — не сильный, но ясно давший понять, что следующий будет больнее. Охранник-какт крикнул, чтобы Флорин пошевеливался, и он побрел дальше. Чужеродная ткань, привитая к груди, досаждала ему. Щупальца вызывали зуд и раздражение кожи, словно солнечные ожоги. Он поплевал на них и втер в кожу слюну, словно мазь.

Ровно в десять Беллис выпила чай и вышла из столовой. Палуба была отдраена. Ничто не говорило об ушедших заключенных.

— Странно, — сказала Беллис немного спустя, когда они с Иоганнесом вместе смотрели на воду, — в Нова-Эспериуме нам, возможно, придется командовать мужчинами и женщинами, которые находятся с нами на этом самом корабле, но мы их никогда не узнаем.

— С вами такого никогда не случится, — сказал он. — Зачем лингвисту меченые помощники?

— А натуралисту?

— Не совсем так, — тихо ответил Иоганнес. — Нужно будет носить грузы через джунгли, ставить силки, перетаскивать животных — мертвых и обездвиженных, укрощать опасных зверей… Это, знаете ли, не акварельки рисовать. Когда-нибудь я покажу вам свои шрамы.

— Вы серьезно?

— Да, — задумчиво ответил он. — Как-то раз сардул взбесился и оставил на мне отметину длиной в целый фут… укус новорожденного чалкидри…

— Правда? Сардул? Можно посмотреть?

Иоганнес покачал головой.

— Он меня… задел довольно близко к интимному месту, — сказал он.

Он не смотрел на Беллис, но, похоже, чрезмерной стыдливости не проявлял.

Иоганнес делил каюту с Джимджери — обанкротившимся купцом, которого одолевали мысли о собственной никчемности; он поглядывал на Беллис с жалким вожделением. Иоганнес ничего такого себе не позволял. Казалось, он просто не успевал заметить прелестей Беллис, потому что его все время занимали новые проблемы.

Дело не в том, что Беллис хотелось стать объектом его внимания: напротив, она быстро отбрила бы его, попытайся он делать авансы. Но она привыкла к тому, что мужчины пытаются флиртовать с ней, пусть и недолго, пока не начинают понимать, что этот лед им не растопить. Тиарфлай вел себя с ней откровенно и без всякого намека на секс, и ее это беспокоило. Ей даже пришла было в голову мысль: может быть, он извращенец, как выражался ее отец? Впрочем, похоже, Иоганнес интересовался мужчинами не больше, чем ею. И тогда Беллис решила, что размышлять на эту тему бесполезно.

Ей показалось, что, когда между ними возникло недоразумение, в его глазах мелькнуло что-то вроде страха. "Может, — подумала она, — его такие вещи не интересуют. А может, он просто трус".

Шекель и Флорин обменивались историями.

Шекель знал многие из Хроник Раконога, но Флорин знал их все. К тому же Флорин знал разные варианты историй, незнакомые Шекелю, и умел их прекрасно рассказывать. Шекель, в свою очередь, рассказывал Флорину об офицерах и пассажирах. Он презирал Джимджери, — сквозь дверь туалета было слышно, как тот с остервенением мастурбирует. Он считал рассеянного, пожилого Тиарфлая невыносимо скучным и побаивался капитана Мизовича, но был не прочь приврать на его счет и рассказывал, как капитан, напившись, бродит по палубам.

Он испытывал вожделение к мисс Кардомиум. Ему нравилась Беллис Хладовин.

— Какого хера, эта черно-голубая штучка совсем не холодная.

Флорин выслушивал эти характеристики и измышления, посмеиваясь или выражая неодобрение там, где надо. Шекель передавал ему слухи и басни, ходившие между матросами, — о пиасах, женщинах-корсарах, марихонианцах и пиратах-струподелах, о существах, обитающих под водой.

За спиной Флорина терялось во мраке длинное чрево трюма.

Там шла постоянная омерзительная схватка за еду и топливо. Заключенным нужны были не только остатки мяса и хлеба — многие из них были переделанными с металлическими членами и паровыми двигателями. Если котлы остывали, то они теряли способность двигаться, а потому припрятывалось все, что могло гореть. В дальнем углу помещения стоял старик; оловянный треножник, служивший ему ногами, вот уже несколько дней был неподвижен. Котел его давно погас. Ел он, только если кто-нибудь ему давал, и всем было понятно, что долго он не протянет.

Шекель был загипнотизирован жестокостью этого маленького мирка. Он смотрел на старика жадными глазами. Он видел раны заключенных. Он выхватывал взглядом человеческие фигуры, совершавшие характерные движения, не понимая, что это — насилие или соревнование.

В Нью-Кробюзоне он возглавлял банду квартала Вороновых ворот и теперь беспокоился за своих дружков. Первая кража, совершенная в шесть лет, принесла ему монетку достоинством в один шекель, и с тех пор эта кличка прилипла к нему. Он клялся, что не помнит другого своего имени. Он нанялся на корабль, когда милиция стала проявлять интерес к деятельности его банды, не брезговавшей и разбоем.

— Еще месяц, и я бы плыл там вместе с тобой, Флорин, — сказал он. — Вполне возможно.

Расположенный вблизи бушприта метеомантийный исчислитель, над которым колдовали корабельные маги и чудоморы, вытеснял воздух перед носом корабля. Корабельные паруса прогибались, стремясь заполнить образовавшуюся пустоту, и давление толкало их вперед, что позволяло кораблю развивать хорошую скорость.

Эта машина напомнила Беллис кробюзонские облачные башни. Она подумала о загадочных и сломанных исполинских двигателях, нависающих над крышами Варской поймы. Ей так недоставало улиц и каналов, просторов города.

Что касается машин, то в Нью-Кробюзоне Беллис была окружена ими. Здесь же был только метеомантийный моторчик и конструкт в помещении столовой. Благодаря паровому двигателю в трюме "Терпсихория" была одной большой машиной, но двигатель этот оставался невидимым. Беллис бродила по кораблю как потерянная. Ей не хватало того городского хаоса, который она вынуждена была оставить.

Эта часть моря отнюдь не пустовала — по пути встречались другие суда. За два дня после отплытия из Ке-Бансса Беллис видела целых три. Два первых остались небольшими вытянутыми контурами на горизонте, третий — низко сидящая каравелла — прошел поблизости. Судя по воздушным змеям, привязанным к парусам, судно принадлежало Одралину. На море штормило, и каравеллу сильно болтало.

Беллис видела матросов на борту — они раскачивались вместе со сложным такелажем, поправляли треугольные паруса.

"Терпсихория" миновала острова, казавшиеся безлюдными, — Каданн, Рин, Лор, Эйдолон. О каждом существовали легенды, и Иоганнес знал их все.

Беллис часами наблюдала за морем. Вода здесь, на востоке, была значительно чище, чем вблизи Железного залива, — Беллис видела пятна, которые на самом деле были огромными косяками рыб. Моряки, отстоявшие свою вахту, сидели, свесив ноги за борт, с самодельными удочками или вырезали ножом безделушки из костей и клыков нарвала, а потом покрывали их черной краской.

Вдалеке из воды порой выпрыгивали огромные хищники вроде касаток. Как-то раз после захода солнца "Терпсихория" прошла рядом с небольшим лесистым островком длиной в одну-две мили — деревья, выступавшие над океаном. Неподалеку от берега из воды торчали несколько ровных скал, и сердце у Беллис екнуло, когда за одним из этих камней из воды возникла массивная, похожая на лебединую шея. Беллис увидела, как плезиавр тряхнул плосковатой головой, медленно поплыл прочь от мелководья и скоро исчез из виду.

Подводные хищники на короткое время очаровали Беллис. Иоганнес пригласил ее в свою каюту, и они принялись вдвоем перебирать его книги. Беллис обнаружила несколько с его фамилией на корешке: "Анатомия сардула", "Хищники Железного залива", "Теории мегафауны". Когда нашлась монография, которую он искал, он показал ей поразительные изображения — тупоголовые рыбы длиной тридцать футов, акулы-гоблины с неровными рядами зубов и высокими лбами и другие.

Вечером второго дня после выхода из Ке-Бансса она увидела землю, опоясывавшую Салкрикалтор, — неровную серую береговую линию. Шел десятый час, но небо на сей раз было совершенно ясным, и луна со своими дочерьми светила очень ярко.

Этот горный ландшафт, насквозь продуваемый ветрами, привел ее в трепет. Вдалеке от берега, насколько она смогла разглядеть, чернел овраг, поросший лесом. На берегу стояли отравленные солью деревья — голые, мертвые стволы.

Иоганнес возбужденно выругался.

— Это же Бартолл, — сказал он. — В ста милях к северу отсюда расположен Сирхуссинский мост длиной в двадцать пять миль, холера его раздери. Я надеялся его увидеть, но, пожалуй, не стоит напрашиваться на неприятности.

Корабль удалялся от острова. Было холодно, и Беллис нетерпеливо запахнула на себе пальто.

— Пойду внутрь, — сказала она, но Иоганнес не услышал ее.

Он смотрел назад — туда, откуда они плыли, на исчезающие берега Бартолла.

— Что происходит? — пробормотал он. Беллис резко повернулась. В его голосе явно слышалось недовольство. — Куда это мы плывем? — Иоганнес взмахнул руками. — Смотрите, мы уходим от Бартолла. — Остров теперь представлял собой всего лишь неясные очертания на краю моря. — Салкрикалтор расположен там — на востоке. Мы могли бы через пару часов плыть над креями, но направляемся на юг… Мы уходим в сторону от содружества…

— Может, им не нравится, когда над ними проходят суда, — сказала Беллис, но Иоганнес покачал головой.

— Это обычный маршрут, — сказал он. — Если идти на восток от Бартолла, попадешь в Салкрикалтор-сити. Так туда и добираются. Но мы направляемся в какое-то другое место. — Он нарисовал в воздухе карту. — Вот Бартол, а вот Гномон-Тор, а между ними, в море… Салкрикалтор. А там, куда мы направляемся теперь, ничего нет. Гряда маленьких скалистых островков. Мы огибаем Салкрикалтор-сити по очень большой дуге. Хотел бы я знать почему.

Следующим утром еще несколько пассажиров обратили внимание на необычный маршрут. Прошло еще несколько часов, и новость расползлась по узким, тесным коридорам. В столовой к пассажирам обратился капитан Мизович. Всего на судне их было около сорока, и все присутствовали. Даже бледная, жалкая сестра Мериопа и другие, подверженные таким же недугам.

— Для беспокойства нет причин, — заверил их капитан, явно раздраженный тем, что пришлось говорить.

Беллис не смотрела на него — поглядывала в иллюминаторы. "Зачем я здесь торчу? — думала она. — Мне все равно. Мне все равно, куда мы плывем и как мы туда, к чертям свинячьим, доберемся". Но ей не удалось убедить себя, и она осталась сидеть на своем месте.

— Но почему мы отклонились от обычного курса, капитан? — раздался чей-то голос.

Капитан рассерженно выдохнул:

— Ладно. Слушайте. Я обхожу Плавники — острова на южной оконечности Салкрикалтора. Я не обязан объяснять вам это. Но тем не менее… — Он выдержал паузу, чтобы пассажиры в полной мере оценили, какое им делается снисхождение. — При сложившихся обстоятельствах я попросил бы всех вас соблюдать определенную конфиденциальность в отношении этой информации. Перед заходом в Салкрикалтор-сити мы обойдем Плавники, чтобы заглянуть в кое-какие владения Нью-Кробюзона. Моредобывающие предприятия. Широкой публике о них не известно. Я мог бы попросить вас не выходить из кают, но вы так или иначе сумеете кое-что разглядеть через иллюминаторы, а мне бы не хотелось, чтобы потом по кораблю пошли всякие слухи. Так что можете подниматься наверх, но только на полуют. Но! Но я обращаюсь к вам как к патриотам и законопослушным гражданам: отнеситесь к тому, что вы увидите сегодня вечером, со всем возможным благоразумием. Ясно?

Наступила почтительная тишина, вызвавшая у Беллис приступ отвращения. "Он морочит им голову этим своим словоблудием", — подумала она и презрительно отвернулась.

Время от времени показывалась торчащая из воды скала, о которую разбивались волны, — но ничего более тревожного. Большинство пассажиров собрались на корме корабля, откуда они внимательно смотрели вдаль.

Беллис не отрывала глаз от горизонта, раздраженная тем, что она не в одиночестве.

— Как вы думаете, мы поймем, что это оно и есть, когда его увидим? — спросила сопевшая рядом с ней женщина.

Беллис ее не знала и сделала вид, что не слышит вопроса.

Стемнело и сильно похолодало. Гористые Плавники то появлялись, то исчезали на горизонте. Беллис, чтобы согреться, пригубила подогретого вина. Ей стало скучно, и она теперь смотрела не на море, а на моряков.

И вдруг часа в два ночи, когда на палубе осталась едва половина пассажиров, что-то показалось на востоке.

— О боги, — прошептал Иоганнес.

Довольно долгое время то были непонятные, угрожающие очертания. По мере приближения к ним Беллис увидела, что это огромная черная башня, торчащая из моря. Наверху горел слабый огонек — блеклые разводы пламени.

Они направлялись прямо на башню, до которой оставалось чуть больше мили. Беллис открыла рот от изумления.

Она видела платформу, подвешенную над морем. Бетонная громада длиной более двухсот футов с каждой стороны держалась на трех массивных металлических опорах. Беллис слышала глухие удары, исходившие от платформы.

Волны разбивались об опоры. Верхняя часть башни своими прихотливыми очертаниями напоминала абрис городских крыш. Над тремя ногами-опорами виднелись на первый взгляд хаотически расположенные шпили. Наподобие клешней двигались краны. А над всем этим парил, извергая пламя, огромный купол, составленный из балок. Магическая рябь искривляла пространство над пламенем. В тени под платформой виднелся массивный металлический ствол, уходящий глубоко в воду. Разные его уровни светились огнями.

— Это что еще такое, Джаббер нас сохрани? — выдохнула Беллис.

Они видели перед собой нечто необычное и внушающее страх. Пассажиры стояли, по-идиотски разинув рты.

Горы самого южного из Плавников смутно темнели вдалеке. У основания платформы несли вахту бронированные корабли. На палубе одного из них замелькали сигнальные огни. "Терпсихория" ответила вспышкой с капитанского мостика.

С громадной платформы раздался звук клаксона.

Теперь они удалялись от нее. Беллис смотрела, как извергающая пламя платформа уменьшается в размерах.

Иоганнес застыл от удивления.

— Понятия не имею, — медленно произнес он.

Беллис не сразу поняла, что он отвечает на ее вопрос. Они не сводили глаз с огромного сооружения, пока оно не исчезло из виду, и тогда молча пошли к себе. Но не успели они дойти до дверей коридора, как сзади раздался крик:

— Еще одна!

И точно: вдали показалась вторая гигантская платформа.

Она была еще больше первой и стояла на четырех обшарпанных бетонных опорах. Здесь было больше пустого пространства. На каждом углу стояло по приземистой, широкой башне, а в дальнем конце возвышалась колоссальная вышка. Сооружение ворчало, словно живое.

И опять один из кораблей охраны разразился световой вспышкой, и "Терпсихория" ответила ему.

Дул ветер, небо выглядело холодно-металлическим. "Терпсихория" скользнула в темноту. За ней, на мрачном мелководье, рычала огромная конструкция.

Беллис и Иоганнес прождали еще час, руки у них онемели от холода, дыхание клубилось, но больше они ничего не увидели. Вокруг была только вода да время от времени появлялись Плавники — зубчатые и темные.

Пяльница, 5-го арора 1779 года.

На борту "Терпсихории".

Не успела я тем утром войти в каюту капитана, как поняла, что он чем-то разозлен. Он скрежетал зубами, на лице застыло кровожадное выражение.

— Мисс Хладовин, — сказал он, — через несколько часов мы прибываем в Салкрикалтор-сити. Остальным пассажирам и команде будет предоставлена возможность сойти на берег, но боюсь, эта роскошь не для вас.

Говорил он ровно, но в голосе слышалось раздражение. Стол его был чист как доска, и это обеспокоило меня, хотя и не могу сказать почему. Обычно нас разделяла стена всякого мусора, но сейчас ничего такого не было.

— Я встречаюсь с представителями содружества Салкрикатор, а вы будете переводить. Вы работали с торговыми делегациями, так что порядок вам известен. Вы будете переводить на салкрикатор для их представителей, а их переводчик будет переводить для меня на рагамоль. Вы должны внимательно слушать, чтобы он ничего не наврал, а он будет слушать вас. Это гарантия честности с обеих сторон. Но вы — не участник переговоров. На этот счет у вас не должно быть никаких заблуждений. Вам все ясно? — Он, как учитель, заострил на этом мое внимание. — Вы не услышите ни слова из сказанного. Вы — только инструмент и ничего более. Вы ничего не должны слышать.

Я выдержала взгляд этого сукина сына.

— Будут обсуждаться вопросы чрезвычайной важности. На борту корабля очень мало секретов, мисс Хладовин, помяните мои слова. — Он подался ко мне. — Если вы обмолвитесь о предмете переговоров кому-нибудь — моим офицерам, этой заблеванной монахине или вашему близкому приятелю доктору Тиарфлаю, — то я непременно узнаю.

Нет нужды говорить, как меня потрясли его слова.

До того дня мне удавалось избегать ссор с капитаном, но как это сделать теперь, когда он, разозлившись, стал капризен? Слабости он во мне не увидит. Лучше уж месяцами ходить с дурным настроением, чем каждый раз при его приближении съеживаться от страха.

И потом, я была в бешенстве.

Я заговорила ледяным тоном:

— Капитан, мы обсуждали эти вопросы, когда вы предложили мне работу. Моя репутация и мои рекомендации безупречны. Сомневаться во мне теперь было бы ниже вашего достоинства. — Я говорила королевским тоном. — Я вам не какая-нибудь семнадцатилетняя девчонка, которой силой навязали эту работу, так что не пытайтесь меня запугать, сэр. Я буду исполнять свои обязанности согласно контракту, и у вас нет никаких оснований сомневаться в моих профессиональных качествах.

Я понятия не имею, почему он в тот день был такой злой, и мне до этого нет дела. Пусть боги живьем сдерут с него шкуру.

И вот я сижу здесь с "заблеванной монахиней" (хотя, по правде говоря, ей, кажется, стало немного лучше, она даже что-то тут проблеяла насчет службы в вошкресенье) и заканчиваю это письмо. Мы приближаемся к Салкрикалтору, где я смогу запечатать его и оставить для передачи на ближайший корабль, следующий в Нью-Кробюзон. Оно, это затянувшееся "прости", доберется до тебя всего через несколько недель. А это не так уж плохо. Надеюсь, оно найдет тебя в добром здравии.

Я надеюсь, ты скучаешь без меня, как я скучаю без тебя. Не знаю, что я буду делать без этого письма, связующего меня с тобой. Следующее ты получишь от меня не раньше чем через год, когда какой-нибудь корабль войдет в гавань Нова-Эспериума. Вспомни тогда обо мне! Волосы у меня отрастут и станут сальными от грязи, одежду я носить перестану, а тело будет покрыто татуировками, как у дикарского шамана. Если не разучусь писать, то напишу тебе о том, как провожу время, и спрошу, как дела в моем городе. А может, ты напишешь мне, сообщишь, что все в порядке, опасности нет, и я могу вернуться домой.

Пассажиры возбужденно обсуждали увиденное ночью. Беллис их презирала. "Терпсихория" миновала пролив Кэндлмоу и вошла в более спокойные воды Салкрикалтора. Первым на горизонте показался остров Гномон Тор, поросший буйной растительностью, а в пятом часу дня пассажиры увидели Салкрикалтор-сити.

Солнце уже заходило, и над морем стоял туман. В нескольких милях к северу от них проплывал массивный, покрытый зеленью Гномон Тор. Горизонтальный лес удлиняющихся теней, отбрасываемых башнями и крышами Салкрикалтор-сити, вспарывал волны.

Эти сооружения были изготовлены из бетона, камня и стекла, а также из прочных кораллов, обитающих в холодных водах. Колонны, опоясанные ступеньками лестниц, связанных тонкими мостиками. Замысловатые конические шпили высотой в сотню футов, темные квадратные башни. Невероятное смешение стилей.

Очертания города напоминали рисунок рифа, порожденный необузданным детским воображением. Органические башни возносились к небесам как экскременты трубчатого червя. Были тут и подобия кружевных кораллов (высокие сооружения с ветками, в которых располагались десятки тесных комнаток), и приземистые многооконные цитадели, похожие на огромные цилиндрические губки. Гофрированные отростки сооружений, похожие на огненные кораллы.

Башни погруженного в воду города поднимались на сотню футов над волнами, не изменяя своей формы. На уровне моря зияли громадные открытые двери. По зеленым грязноватым полосам можно было определить максимальную высоту приливов.

Были и здания поновее. Яйцевидные особняки, вырезанные из камня и укрепленные металлом, высились над водой на опорах, вделанных в подводные крыши. На платформах, которые, вопреки всем законам физики, плавали по морю, возвышались террасы домов из квадратного кирпича — совсем как в Нью-Кробюзоне.

Тут были тысячи креев и немало людей — на переходах и мостках в уровень с водой и выше. Между башен дефилировали плоскодонные баржи и лодки.

Корабли дальнего плавания были причалены к торчащим из воды столбам на окраинах города — рыбацкие лодки, джонки, клиперы, изредка пароходы. "Терпсихория" подходила все ближе и ближе.

— Посмотрите-ка, — сказал кто-то Беллис, указывая вниз — вода там была совершенно прозрачной.

Даже в сумерках Беллис разглядела широкие улицы окраин Салкрикалтора глубоко под водой. Фонари заливали улицы холодным светом. Здания заканчивались, не доходя до поверхности футов пятьдесят, чтобы суда могли свободно проходить.

На мостках, связывающих подводные шпили, Беллис видела других граждан, других креев. Они быстро плавали и бегали, двигаясь гораздо резвее своих родичей на поверхности.

Место было совершенно необычным. "Терпсихория" причалила, и Беллис с завистью проводила глазами спускаемые на воду лодки. Большая часть команды и пассажиры нетерпеливо ждали перед трапами. Они ухмылялись и возбужденно спорили о чем-то, бросая взгляды на город.

Стемнело. От башен Салкрикалтора остались одни силуэты; освещенные окна отражались в черной воде. До Беллис доносились слабые звуки — музыка, крики, дробилки, волны.

— Всем вернуться на борт до двух ночи, — выкрикнул младший лейтенант. — Держитесь кварталов, где обитают люди, и всего, что над водой. Найдете себе массу развлечений, не рискуя своими легкими.

— Мисс Хладовин?

Беллис повернулась к лейтенанту Камбершаму.

— Прошу вас, мисс, ступайте за мной. Подлодка готова.

Глава 4

В тесной подлодке среди циферблатов и переплетений медных трубок Беллис вытягивала голову, чтобы Камбершам, капитан Мизович и мичман у руля не загораживали ей обзор.

Волны ударяли по толстому иллюминатору впереди, но судно внезапно нырнуло вниз, небо исчезло из виду, и луковица стекла погрузилась в воду. Звуки плещущих волн и далекие крики чаек тут же исчезли. Осталось только урчание начавшего вращаться винта.

Беллис сгорала от любопытства.

Подлодка наклонилась и грациозно двинулась к невидимому дну. Под ее обрубленным носом вспыхнул мощный свет дуговой лампы, выхватывая из темноты водяной конус.

Приблизившись ко дну, лодка чуть задрала нос. Вечерний свет едва доходил сюда — ему мешали массивные черные тени кораблей.

Беллис бросила взгляд через плечо капитана на темную воду. На ее лице застыло безразличное выражение, но руки взволнованно двигались независимо от нее. Рыбы накатывались волнами на массивного металлического пришельца. Беллис слышала собственное дыхание — быстрое и неестественно громкое.

Подлодка осторожно лавировала между цепей, которые, словно лианы, тянулись к кораблям наверху. Рулевой с профессиональным изяществом передвинул рычаги управления, лодка перевалила через невысокий порожек обветренной породы, и перед ними предстала столица Салкрикалтора.

У Беллис отвисла челюсть.

Повсюду висели фонари. Эти шары, от которых исходил холодный свет, напоминали замерзшие луны и не имели того светло-коричневого оттенка, что был присущ газовым лампам Нью-Кробюзона. Город мерцал в темноватой воде, словно сеть, наполненная призрачными огнями.

На границах города располагались низкие здания из пористого камня и кораллов. Между башнями и над крышами ровно двигались другие подлодки. Дорожки в глубине под ними поднимались к бастионам и соборам в центре города, до которых оставалось около мили; сквозь водную толщу видны были только их смутные очертания. Там, в самом сердце столицы Салкрикалтора, стояли удивительные здания, высоко поднимавшиеся над водной поверхностью; под водой они выглядели не менее причудливо. Все в городе было переплетено и взаимосвязано.

Креи были повсюду. Они лениво поглядывали на подлодку, проплывавшую над ними. Они торговались перед лавчонками, украшенными колеблющимися цветными тканями, они спорили на маленьких площадях, усаженных фигурно подстриженными водорослями, они бродили по извилистым улочкам. Они управляли повозками, в которые были впряжены необычные тягловые животные — морские улитки высотой в шесть футов. Тут же играли их дети — погоняли посаженных в клетки окуней и морских собачек.

Увидела Беллис и трущобы. Водные потоки подбирали органические отходы, накапливающиеся в коралловых двориках, и уносили их подальше от главных улиц.

Казалось, что вода удлиняет любое движение. Креи плыли над крышами, некрасиво маша хвостами. Они спрыгивали с высоких карнизов и медленно погружались, перед приземлением подгибая ноги.

Из подлодки казалось, что город погружен в тишину.

Они медленно приближались к застроенному монументальными зданиями центру, распугивая рыбу, приводя в движение плавучий мусор. Беллис с удивлением отмечала про себя, что перед ней настоящий город. В нем кипела жизнь. Все как в Нью-Кробюзоне, только город выглядел более расслабленным и был наполовину скрыт водой.

— Это жилые дома для официальных лиц, — сообщил ей Камбершам. — А это банк. Здесь размещается фабрика. Поэтому-то креи и развивают отношения с Нью-Кробюзоном — мы поставляем им паровые технологии. Сделать двигатели, работающие под водой, очень непросто. А это центральный совет Крейского содружества Салкрикалтора.

Беллис увидела замысловатое здание. Закругленное и луковицеобразное, похожее на невероятно большой мозговой коралл, покрытый резными складками. Башни вздымались вверх, торча над водой. В большей части их крыльев, украшенных резьбой в виде свернувшихся змей и иероглифическими надписями, имелись открытые окна и двери в традиционном салкрикалторском стиле, так что мелкие рыбешки могли свободно попадать внутрь или наружу. Но одна секция была герметизирована — небольшие иллюминаторы, плотные металлические двери. Из вентиляционных отверстий на ней шли струи пузырьков.

— Вот тут они и принимают надводников, — сказал лейтенант. — Сюда-то нам и нужно.

— В верхней части Салкрикалтора обитает человеческое меньшинство, — медленно произнесла Беллис. — Над водой хватает комнат, а крей может несколько часов находиться на воздухе без всякого вреда для себя. Почему же они принимают нас здесь?

— По той же причине, по которой мы принимаем посла Салкрикалтора в приемной парламента, мисс Хладовин, — сказал капитан, — не считаясь с тем, что это для него подчас затруднительно и неудобно. Это их город, а мы — только гости. Я говорю мы, — он повернулся к ней и сделал движение рукой, указывая на себя и лейтенанта Камбершама, — имея в виду только нас. Это мы — гости. — Он неторопливо отвернулся.

"Сукин ты сын", — с ненавистью подумала Беллис. На лице ее застыло презрительное выражение.

Рулевой сбросил скорость почти до нуля и через большое темное отверстие завел лодку внутрь крыла здания. Они проплывали над креями, которые движениями рук показывали нужное направление, и наконец оказались в конце бетонного коридора. За ними с глухим ударом захлопнулась огромная дверь.

Толстые, вделанные в стены патрубки взорвались непрерывным потоком пузырей. Море выдавливалось через клапаны и затворы. Уровень воды стал падать, и подлодка постепенно опустилась на бетонный пол, где завалилась на один бок. Вода опустилась ниже иллюминатора, омыв его своими потоками, и теперь уже за стеклом был воздух. Когда вода ушла из помещения, оно показалось Беллис довольно убогим.

Рулевой отпустил болты, и крышка люка открылась. Внутрь хлынула благодатная прохлада. На бетонном полу пенилась морская вода, здесь пахло рыбой и водорослями. Беллис вышла из подлодки. Офицеры, уже стоявшие на полу, поправляли на себе форму.

За ними стояла самка крея. Она держала пику, которая показалась Беллис слишком вычурной и хрупкой, — очевидно, церемониальное оружие. На стражнице был нагрудник, явно не металлический — слишком уж яркозеленого оттенка. Она приветственно кивнула.

— Поблагодарите ее за приветствие, — обратился капитан к Беллис. — Пусть сообщит руководителю совета, что мы прибыли.

Беллис выдохнула и попыталась успокоиться. Она собралась, припоминая словарь, грамматику, синтаксис, произношение и душу языка креев Салкрикалтора — все, чему она научилась за несколько недель упорной работы с Мариккатчем. Она произнесла про себя коротенькую циничную молитву.

Потом она представила себе вибрато, клацающий лай креев, слышимый как в воде, так и в воздухе, и заговорила.

К ее глубокому облегчению, крей кивнула и ответила.

— О вашем прибытии будет доложено, — сказала она, поправляя Беллис, неверно употребившую временную форму. — Ваш рулевой останется здесь. А вы ступайте за мной.

Большие герметичные иллюминаторы выходили в сад с яркими морскими растениями. На стенах висели гобелены, запечатлевшие важнейшие события истории Салкрикалтора. Пол был устлан каменными плитами (совершенно сухими) и подогревался невидимым огнем. Стены были украшены темными накладками из гагата, черного коралла и черного жемчуга.

Три крея-самца, кивая, приветствовали людей. Один, гораздо моложе двух других, стоял, как и Беллис, чуть в стороне.

Они были бледны. В отличие от креев Устья Вара, эти куда больше времени проводили под водой, и солнце не оставляло на них следа. Верхнюю часть тела крея от человеческого отличали только маленькие жаберные складки на шее, но в их подводной бледности было что-то враждебное.

Ниже пояса креи представляли собой гигантских скальных омаров — шишковатый сегментированный панцирь. Человеческое брюшко выступало из-под панциря в том месте, где у омара были бы глаза и усики. Даже на воздухе — в чуждой для них среде — их многочисленные ноги двигались с замысловатым изяществом. Движения сопровождались негромкими звуками — легкие удары хитина о хитин.

Свои рачьи задницы креи украшали чем-то вроде татуировок — вырезали на поверхности панциря рисунки и заливали их различными экстрактами. У двух креев постарше набор символов был впечатляющим.

Один из них вышел вперед и очень быстро заговорил на салкрикалторе. Затем последовала короткая пауза, и наконец молодой крей, который стоял за говорившим, произнес:

— Добро пожаловать. — Он говорил на рагамоле с сильным акцентом. — Мы рады вы приехать и говорить с нами.

Разговор начинался неторопливо. Руководитель совета, король Скаракатчи, и член совета, король Друд'аджи, дипломатически вежливо выразили свое удовлетворение, которое могло сравниться разве что с таковым Мизовича и Камбершама. Все сошлись на том, что встреча необыкновенно важна и замечательно, что два таких великих города пребывают в добром согласии, что торговля — великолепный способ доказательства доброй воли и все в таком роде.

Потом тема разговора быстро переменилась. Беллис, сама тому удивляясь, довольно бегло переводила всякие специальные вещи. Разговор зашел о том, сколько яблок и слив оставит "Терпсихория" в Салкрикалторе и сколько бутылей мазей и жидкостей получит в обмен.

Вскоре после этого они перешли к обсуждению государственных вопросов, информации из кулуаров нью-кробюзонского парламента: когда будут (если будут) заменены послы, каковы возможности для торговых соглашений с другими державами, как они отразятся на отношениях с Салкрикалтором.

Беллис без всякого труда научилась не обращать внимания на то, что говорит, — просто пропускала через себя информацию. Делала она это не из патриотизма или преданности правительству Нью-Кробюзона (ничего подобного она не испытывала), а только из скуки. Предмет тайных переговоров был ей непонятен, те обрывки информации, что выходили из ее уст, наводили на нее тоску. Она думала о тоннах воды над ними и удивлялась тому, что не чувствует страха.

Некоторое время она работала автоматически, почти немедленно забывая, что говорит. Но вдруг она почувствовала, как голос капитана изменился, и обнаружила, что прислушивается.

— У меня есть еще один вопрос, ваше превосходительство, — сказал капитан Мизович, пригубив поданное ему питье. — В Ке-Бансса мне велели проверить странный слух, переданный представителем Нью-Кробюзона. Сведения эти были такими нелепыми, что мне показалось, я ослышался. Тем не менее я обогнул Плавники. Вот почему мы опоздали с прибытием. Делая этот круг, я, к своему разочарованию и тревоге, обнаружил, что слухи эти верны. Я поднимаю этот вопрос, потому что это касается нашей дружбы с Салкрикалтором. — Голос капитана стал жестче. — Речь идет о наших предприятиях в водах Салкрикалтора. На южной границе Плавников, как известно советникам, расположены жизненно важные для нас сооружения, за размещение которых с нас берут немалую арендную плату. Я, конечно же, веду речь о наших платформах. О наших буровых установках.

Беллис до этого никогда не слышала сочетания "буровая установка" и потому произнесла его на рагамоле. Креи, похоже, поняли. Беллис переводила автоматически и гладко, но при этом с тревогой прислушивалась к каждому слову капитана.

— Мы проходили мимо них после полуночи. Сначала мимо одной, потом — мимо другой. На "Маникине" и на "Траштаре" все было в полном порядке. Но, господа советники… — Он выпрямился на своем стуле, поставил стакан и злобно уставился на них. — Куда девалась третья платформа?

Официальные представители креев смотрели на капитана. Они переглянулись с неторопливой, комической синхронностью, потом снова обратили взгляды к капитану.

— Мы просить прощения… не понимать, капитан, — медленно проговорил за свое начальство переводчик.

Говорил он все тем же ровным тоном, но Беллис на долю секунды поймала его взгляд. Между ними пробежала какая-то искра, какое-то общее недоумение, чувство товарищества.

"И во что мы с тобой вляпались, брат?" — подумала Беллис. Она была напряжена и ужасно хотела курить.

— Мы не знаем, о чем вы говорить, — продолжал ее коллега. — Нас не интересовать платформы, пока мы получаем арендную плату. Что случилось, капитан?

— Случилось то, что "Сорго", — сказал капитан Мазович, повысив голос, — наша плавучая платформа исчезла. — Он дождался, когда Беллис переведет его слова, а потом подождал еще немного, удлиняя молчание. — Добавлю, что исчезла она с командами пяти броненосцев, своими офицерами, обслуживающим персоналом, учеными и геоэмпатами. Первое известие о том, что "Сорго" исчезло со своей стоянки, дошло до острова Танцующей птицы три недели назад. Команды других платформ стали интересоваться, почему им не сообщили о приказе "Сорго" передислоцироваться. Но такого приказа не отдавалось. — Капитан поставил стакан и посмотрел на двух креев. — "Сорго" должно было оставаться на своем месте еще как минимум шесть месяцев. Платформа должна была находиться там, где мы ее оставили. Господин первый советник, господин советник… что случилось с нашей буровой установкой?

Заговорил Скаракатчи, и переводчик попытался воспроизвести его увещевательный тон:

— Нам ничего не известно.

Капитан Мизович хрустнул пальцами.

— Это произошло всего в сотне миль отсюда, в водах Салкрикалтора, в районе, патрулируемом вашим флотом и охотниками. А вам, значит, ничего не известно? — Говорил он сдержанным, но угрожающим тоном. — Господа советники, это выходит за все рамки. Вы понятия не имеете о том, что случилось? То ли платформу опрокинул шквальный ветер, то ли на нее напали и уничтожили? Вы что, хотите мне сказать, что ни о чем таком не слышали? Что кто-то может так поступить с нами в ваших водах, а вы будете оставаться в неведении?

Последовало долгое молчание. Два крея наклонились друг к другу и прошептали друг другу несколько фраз.

— До нас доходит много всяких слухов, — сказал через переводчика король Скаракатчи; Друд'аджи внимательно смотрел на них обоих. — Но об этом мы ничего не слышали. Мы можем предложить наши соболезнования и помощь нашим друзьям из Нью-Кробюзона, но, к сожалению, никакой информации.

— Должен сообщить вам, — сказал капитан Мизович, шепотом посовещавшись с Камбершамом, — что я в высшей степени огорчен. Нью-Кробюзон больше не сможет платить арендную плату за пользование установкой, которой нет. Наша арендная плата, таким образом, сокращается на одну треть. И я пошлю назад в город сообщение о том, что вы не смогли предоставить нам никакой помощи. И у наших властей, не исключено, возникнут сомнения насчет того, может ли Салкрикалтор охранять наши интересы. Мое правительство пожелает продолжить эту дискуссию. Возможно, придется заключить новые соглашения. Благодарю вас за гостеприимство, — сказал он, допив свой стакан. — Мы пробудем в гавани Салкрикалтора одну ночь. С якоря снимемся завтра утром.

— Одну минуту, капитан. — совета поднял руку и что-то быстро пробормотал Друд'аджи, который кивнул и торопливо и грациозно засеменил из комнаты. — Нам нужно обсудить еще один вопрос.

Когда Друд'аджи вернулся, глаза у Беллис расширились. За ним шел человек с открытым, улыбчивым лицом. Он был немного моложе ее. В руках он нес большой пакет, а одет был в чистую, хотя и поношенную одежду. Он обезоруживающе улыбнулся Беллис. Она чуть нахмурилась и отвела глаза.

— Капитан Мизович? — Человек говорил на рагамоле с нью-кробюзонским акцентом. — Лейтенант Камбершам? — Он пожал им руки. — Боюсь, с вами, мадам, я не знаком, — сказал он, протягивая руку.

— Мисс Хладовин — наш переводчик, сэр, — сказал капитан, прежде чем Беллис успела раскрыть рот. — Вы должны иметь дело со мной. Кто вы?

Человек вытащил из кармана какую-то бумагу с печатями.

— Прочтите, и вам все станет ясно, капитан, — сказал он.

Капитан внимательно просмотрел бумагу. Полминуты спустя он поднял пронзительный взгляд на человека, помахивая листом бумаги.

— Это что еще за идиотизм? — неожиданно прошипел он.

Беллис, услышав его голос, вздрогнула. Он сунул бумагу Камбершаму.

— Я думаю, там все ясно написано, капитан, — сказал человек. — У меня есть другие экземпляры на тот случай, если вы не сможете сдержать гнев и уничтожите этот. Боюсь, мне придется, э-э, реквизировать ваш корабль.

Капитан рассмеялся резким, похожим на лай смехом.

— Неужели? — В его голосе послышались угрожающие интонации. — Разве так делаются дела, мистер… — он наклонился и пробежал глазами по бумаге в руке лейтенанта, — мистер Фенек. Разве так?

Бросив взгляд на Камбершама, Беллис поняла, что тот с удивлением и тревогой смотрит на незнакомца. Он прервал капитана.

— Сэр, — сказал он взволнованным голосом, — может быть, мы поблагодарим наших хозяев — у них наверняка много важных дел, требующих их участия.

Он многозначительно посмотрел на креев. Переводчик внимательно слушал.

Капитан, поколебавшись, коротко кивнул.

— Прошу вас, передайте нашим хозяевам, что их гостеприимство выше всех похвал, — грубым тоном приказал он Беллис. — Поблагодарите их за то, что они уделили нам внимание. Дорогу назад мы найдем сами.

Беллис перевела, креи величественно откланялись. Два советника подошли к гостям и, к плохо скрываемой ярости капитана, снова обменялись с ними рукопожатиями, а потом удалились через ту дверь, из которой появился Фенек.

— Мисс Хладовин. — Капитан указал на дверь, ведущую к подлодке. — Прошу вас, подождите нас там. Это государственное дело.

Беллис, остановившись в коридоре, безмолвно чертыхалась. Она услышала озлобленный голос капитана за дверью, но, как ни напрягалась, разобрать, о чем идет речь, не смогла.

"Проклятье!" — пробормотала она себе под нос и вернулась в безликое помещение, где, словно свинья в грязи, лежала подлодка. Служитель-крей бездельничал в ожидании, слегка посапывая.

Рулевой подлодки ковырял в зубах. Изо рта у него пахло рыбой.

Беллис прислонилась спиной к стене и стала ждать.

Минут через двадцать дверь распахнулась и появился капитан. За ним шел Камбершам, отчаянно пытаясь успокоить его.

— Да заткните вы пасть, Камбершам, — сказал капитан; Беллис удивленно уставилась на него. — Лучше позаботьтесь о том, чтобы этот мистер сраный Фенек не попадался мне на глаза, или я за себя не отвечаю, предъяви он мне хоть сто этих говенных писем.

За Камбершамом из дверей выглядывал Фенек.

Камбершам показал знаками Беллис и Фенеку, чтобы они побыстрее садились в лодку. Вид у него был испуганный. Когда он сел перед Беллис рядом с капитаном, она увидела, что помощник старается держаться подальше от Мизовича.

Море снова стало заполнять помещение через трубки в бетонной стене. Раздался звук невидимых двигателей, лодка завибрировала. Человек в потертом кожаном пальто повернулся к Беллис и улыбнулся.

— Сайлас Фенек, — прошептал он и протянул руку. Беллис не сразу, но протянула свою.

— Беллис, — пробормотала она. — Хладовин.

По пути на поверхность никто не произнес ни слова. Когда они снова оказались на палубе "Терпсихории", капитан опрометью помчался в свою каюту, бросив на ходу:

— Мистер Камбершам, приведите ко мне мистера Фенека.

Сайлас Фенек увидел, что Беллис наблюдает за ним. Он повел головой в направлении исчезнувшего капитана и на кратчайшее мгновение закатил глаза, потом кивнул на прощание и рысью припустил следом за Мизовичем.

Иоганнеса на борту не было — гулял где-то в Салкрикалторе. Беллис бросила негодующий взгляд на огни, высвечивавшие башни. У борта "Терпсихории" не было ни одной лодки, и никто не мог доставить Беллис в город. Она кипела от негодования. Даже эта нюня — сестра Мериопа — и та сподобилась оставить "Терпсихорию".

Беллис нашла Камбершама — он смотрел, как его люди латают поврежденный парус.

— Мисс Хладовин? — Он равнодушно посмотрел на нее.

— Лейтенант, — сказала она, — я хотела узнать, как мне оставить письмо для отправки в Нью-Кробюзон — мне капитан говорил, тут есть какая-то специальная кладовая. У меня срочное сообщение…

Ее голос смолк. Он в ответ только покачал головой.

— Это невозможно, мисс Хладовин. Не могу никого отправить с вами туда, ключей у меня нет, а просить об этом капитана сейчас я и не подумаю… Мне продолжить?

Беллис редко чувствовала себя такой несчастной, но не подала и виду.

— Лейтенант, — медленно проговорила она, стараясь говорить ровным голосом, — лейтенант, капитан сам мне сказал, что я смогу оставить здесь письмо. Это чрезвычайно важно.

— Мисс Хладовин, — сказал он, — если бы я мог, то лично проводил бы вас, но я не могу, и боюсь, на этом вопрос исчерпан. К тому же… — Он воровато оглянулся, потом прошептал: — К тому же — прошу вас, никому об этом ни слова, — но… вам не понадобится эта кладовая. Больше я сказать ничего не могу. Через несколько часов сами все поймете. Капитан завтра утром устраивает собрание. Он объяснит. Поверьте мне, мисс Хладовин. Вам нет нужды оставлять здесь ваше письмо. Даю вам слово.

"Что он имеет в виду? — подумала Беллис, охваченная паникой. — Что, черт его побери, он имеет в виду?"

Как и большинство заключенных, Флорин Сак никогда не отходил далеко от места, которое занял. Оно располагалось вблизи от не часто проникавшего сверху света и места раздачи пищи, так что охотников на него было немало. Дважды кто-то пытался занять его — укладывался на Флоринов клочок пола, пока он ходил поссать или посрать. В обоих случаях Флорин без драки убедил пришельцев уйти подобру-поздорову.

Он часами сидел в углу клетки, прижавшись спиной к стене. Шекелю никогда не приходилось его искать.

— Эй, Сак!

Флорин вздремнул, и туман в его голове рассеялся далеко не сразу.

Шекель ухмылялся ему из-за решетки.

— Проснись, Флорин. Хочу сказать тебе кое-что про Салкрикалтор.

— Заткнись, парень, — проворчал человек рядом с Флорином. — Мы пытаемся поспать.

— А ну, закрой хлебало, звездюк, — отрезал Шекель. — А то не получишь жратвы, когда я опять приду.

Флорин умиротворяюще шевельнул рукой.

— Успокойся, парень, успокойся, — сказал он, пытаясь прогнать остатки сна. — Давай, рассказывай, что там у тебя, только потише.

Шекель усмехнулся. Он был пьян и взволнован.

— Флорин, ты когда-нибудь видел Салкрикалтор-сити? — Нет, приятель, я никогда не выезжал из Нью-Кробюзона, — тихо ответил Флорин. Говорил он вполголоса, надеясь, что Шекель поступит так же.

Мальчишка закатил глаза и сел.

— Садишься в лодку и гребешь мимо таких здоровенных домов, которые торчат прямо из моря. Кое-где они стоят так близко друг к другу, как деревья в лесу. А наверху между ними мосты, а иногда… иногда видишь, как оттуда прыгает кто-нибудь — человек или крей. Если человек — он ныряет, а если крей, то поджимает все свои ноги и ударяется об воду, потом плывет или исчезает внизу. Я, понимаешь, был в одном баре Наземного квартала. Там был… — Он жестикулировал, создавая руками иллюстрации к своему рассказу. — Вот ты выходишь из лодки, там такая здоровенная дверь, а за ней — здоровенная комната с танцовщицами… — Он по-мальчишески ухмыльнулся. — А потом — бар, пола ни хера нет… один только пандус такой уходит в море далеко-далеко. И все подсвечено снизу. И креи мельтешат туда-сюда, уходят и приходят по этому мосту, то в бар, то снова к себе домой, то в воду, то из воды.

Шекель все время ухмылялся и качал головой.

— Один из наших так напился, что обоссался. — Шекель рассмеялся. — Пришлось тащить его оттуда мокрого. Никогда в жизни ничего подобного не видел, Флорин. Они тут повсюду, они и сейчас тут под нами копошатся. Вот прямо сейчас. Это как сон. Вот этот город торчит тут в море — и снизу его больше, чем сверху. Словно отражается в воде… Но они-то ходят по этому отражению. Флорин, я хочу это увидеть, — взволнованно сказал он. — На корабле есть костюмы, шлемы и всякая такая фигня. Знаешь, я бы туда хотел. Увидеть все это так, как видят они…

Флорин пытался придумать, что бы такого сказать, но усталость все еще одолевала его. Он потряс головой, пытаясь вспомнить какую-нибудь из хроник Раконога о жизни в море. Но он не успел заговорить — Шекель вскочил на ноги.

— Пожалуй, я пойду, Флорин, — сказал он. — Капитан повсюду развешал объявления — утром собрание, важные сообщения, всякая хрень. Пойду морду помну.

Когда Флорин вспомнил историю про Раконога и раковин-убийц, Шекель уже исчез.

Глава 5

Когда на следующее утро Беллис встала с койки, "Терпсихория" была уже в открытом море.

По мере продвижения на восток становилось теплее, и пассажиры, собравшиеся по призыву капитана, оделись полегче. Команда стояла под бизань-мачтой, офицеры столпились у трапа, ведущего на капитанский мостик.

Новенький, Сайлас Фенек, стоял в одиночестве. Увидев, что Беллис смотрит на него, он улыбнулся ей.

— Вы с ним знакомы? — спросил Иоганнес Тиарфлай, стоявший у нее за спиной. Он потирал подбородок и с любопытством поглядывал на Фенека. — Вы ведь вместе с капитаном были там, внизу, когда появился мистер Фенек?

Беллис пожала плечами и отвернулась.

— Мы с ним не разговаривали, — сказала она.

— Вы не знаете, почему мы отклонились от курса? — спросил Иоганнес.

Беллис нахмурилась в знак непонимания. Тиарфлай раздраженно посмотрел на нее.

— Солнце, — медленно сказал он, — оно у нас слева. Мы идем на юг. Не в ту сторону.

Когда капитан появился над ними на трапе, шепоток на палубе смолк. Капитан поднес ко рту медный рупор.

— Спасибо, что так быстро собрались! — Ветер разнес над собравшимися его высокий голос с металлической ноткой. — У меня неприятная новость. — Он на мгновение опустил рупор, словно бы размышляя, что сказать дальше. Когда он снова заговорил, голос его звучал непримиримо. — Хочу вам сообщить, что я не потерплю никаких споров или возражений. То, что я говорю, — не предмет для обсуждения. Я реагирую на непредвиденные обстоятельства и не позволю оспаривать мои решения. Мы не идем в Нова-Эспериум. Мы возвращаемся в Железный залив.

Над палубой разнесся взрыв возмущения пассажиров, команда же недоуменно вздохнула. "Он не имеет права это делать!" — подумала Беллис, чувствуя, как ее захлестывает паника — но не удивление. Она поняла, что именно такого сообщения и ожидала после полунамеков Камбершама. Поняла она и то, что где-то в глубине души мысль о возвращении вызвала у нее ликование. Она изо всех сил попыталась подавить в себе это чувство. "Для меня это вовсе не возвращение домой, — горько подумала она. — Мне нужно бежать. Что теперь делать?"

— Хватит! — прокричал капитан. — Я уже сказал, мне это решение далось нелегко. — Он повысил голос, чтобы перекричать вопли протеста. — Через неделю мы будем в Железном заливе, откуда пассажиры, купившие билет, смогут добраться до места назначения другим способом. Вам будет предоставлена возможность сесть на другой корабль. Я понимаю, вы доберетесь до места на месяц позже, и могу только принести вам свои извинения.

Его мрачное багровое лицо не говорило ни о каких извинениях.

— Придется Нова-Эспериуму прожить без вас еще несколько недель. Пассажирам не выходить за пределы полуюта до трех часов дня. Команда получит новые приказы. — Он опустил рупор и сбежал по трапу на палубу.

Несколько мгновений он один двигался среди оцепеневших людей. Потом толпа зашевелилась, несколько пассажиров, нарушив распоряжение капитана, шагнули ему навстречу, требуя, чтобы он переменил решение. Когда эти люди подошли к Мизовичу, раздались его разгневанные крики.

Беллис не сводила взгляда с Сайласа Фенека, пытаясь собрать воедино всю полученную информацию.

Он смотрел на волнующихся людей, но лицо его оставалось бесстрастным. Заметив, что Беллис наблюдает за ним, он задержал на ней взгляд, а потом медленно пошел прочь.

Иоганнес Тиарфлай, сраженный новостью, стоял, разинув рот от недоумения, с довольно комическим видом.

— Что это он делает? — заволновался натуралист. — О чем это он говорит? Я не могу ждать еще две недели под дождями Железного залива! Боги милостивые! И почему мы направляемся на юг? Он что, опять обходит Плавники кружным путем?.. Что вообще происходит?

— Он что-то ищет, — сказала Беллис так, чтобы ее слышал только Иоганнес. Она взяла его под руку и повела из толпы. — И я бы не стала понапрасну тратить слова на капитана. Он, конечно, в этом не признается, но я думаю, у него просто нет ни малейшего выбора.

Капитан шагал по палубе от борта к борту, наводя на горизонт подзорную трубу. Офицеры выкрикивали команды матросам в "вороньих гнездах". Беллис посматривала на недоумевающих пассажиров — те обменивались предположениями.

— Этот тип просто черт знает что, — донеслось до нее. — Какое он имеет право так кричать на пассажиров, заплативших деньги?!

— Я стояла у двери капитанской каюты и слышала, как кто-то обвинял его в том, что он попусту теряет время, не подчиняясь приказу, — в недоумении сообщила мисс Кардомиум. — Как такое может быть?

"Это Фенек, — подумала Беллис. — Он сердится, потому что мы возвращаемся кружным, а не прямым путем. Мизович… а что Мизович? Ищет следы "Сорго"".

Море за Плавниками было темнее, неспокойнее и холоднее — скалы из него не торчали. Небо побледнело. Они находились за каналом Василиск, на краю Вздувшегося океана. Беллис с отвращением смотрела на зеленые волны. У нее кружилась голова. Она представила себе три, четыре, пять тысяч миль соленых вод, протянувшихся отсюда на восток, и закрыла глаза. Сильный ветер трепал на ней одежду.

Беллис поняла, что снова думает о реке, о том медленном протоке, что, словно пуповина, соединяет Нью-Кробюзон с морем.

Когда Фенек появился снова — он быстро шел по полуюту, — Беллис остановила его:

— Мистер Фенек?

При виде Беллис на его лице появилось дружелюбное выражение.

— Беллис Хладовин, — сказал он. — Надеюсь, этот обходной маневр не очень вас расстроил.

Она жестом попросила его отойти в сторонку, чтобы их не слышали остальные пассажиры и команда, и остановилась в тени огромной трубы.

— Боюсь, что очень, мистер Фенек, — сказала она. — У меня есть совершенно определенные планы, которые теперь рушатся. Я понятия не имею, когда мне удастся найти другое судно, на котором понадобятся мои услуги.

Сайлас Фенек сочувственно склонил голову и выглядел явно расстроенным. Беллис продолжила:

— Не могли бы вы пролить свет на это вынужденное изменение маршрута, так рассердившее нашего капитана? — Она помедлила. — Пожалуйста, скажите мне, что происходит.

Фенек поднял брови.

— Не могу, мисс Хладовин, — тихо произнес он.

— Мистер Фенек, — холодно сказала она, — вы видели, как отнеслись к этому пассажиры, вы знаете, как их огорчил такой поворот событий. Неужели вы считаете, что я — все мы, но я в первую очередь, — не заслуживаю объяснения всему этому? Представьте, что могло бы произойти, сообщи я пассажирам о моих подозрениях… что причиной всему — появление таинственного незнакомца…

Беллис говорила быстро, пытаясь спровоцировать или пристыдить Сайласа, чтобы он сказал ей правду, но голос ее замер, когда она увидела выражение его лица. Оно мгновенно и резко изменилось. Из дружеского, кроткого оно сделалось жестким. Фенек поднял палец, призывая Беллис замолчать, потом, оглянувшись, заговорил — быстро, искренне и очень взволнованно.

— Мисс Хладовин, я понимаю ваши чувства, но вы должны выслушать меня.

Она распрямилась, встретив его взгляд.

— Вы не должны прибегать к такой угрозе. Я не взываю к вашей профессиональной этике или вашей чести, черт бы ее драл, — прошептал он. — Возможно, вы относитесь к подобным вещам с не меньшим цинизмом, чем я. Но я взываю к вам. Я понятия не имею, что вы себе навоображали или о чем догадались, но я вам говорю, мне жизненно необходимо — вы понимаете: жизненно? — быстро, без промедления и лишнего шума вернуться в Нью-Кробюзон. — Последовала длительная пауза. — На карту поставлено слишком многое, мисс Хладовин. Вы не должны никому вредить. Прошу вас держать ваши соображения при себе. Я полагаюсь на ваше благоразумие.

Фенек не угрожал ей. Его лицо и тон были строгими, но не агрессивными. Он действительно обращался к ней с просьбой, не пытаясь запугать, заткнуть рот. Он разговаривал с ней как с партнером, с человеком, которому доверяют.

Потрясенная и обескураженная его волнением, Беллис поняла, что будет держать язык за зубами.

Фенек понял по ее лицу, какое решение она приняла, и, благодарно кивнув, пошел прочь.

Вернувшись в свою каюту, Беллис попыталась составить план дальнейших действий. Задерживаться в Устье Вара надолго для нее было небезопасно. Нужно было как можно скорее сесть на какой-нибудь корабль. Она всей душой надеялась, что ей удастся добраться до Нова-Эспериума, но теперь ее одолевало тяжелое предчувствие, что в ее положении выбора больше нет.

Она не испытала потрясения — просто медленно, логическим путем пришла к выводу, что ей придется бежать куда получится. Задержка недопустима.

Одна в своей каюте, в стороне от злости и смятения, охвативших всех, Беллис почувствовала, как все ее надежды тают. Она ощущала себя высохшим листом бумаги: сейчас ее подхватит и унесет ветер, гуляющий по палубе.

Ее ничуть не утешала причастность к тайнам капитана. Она никогда еще не чувствовала себя такой неприкаянной.

Беллис сломала печать на своем письме, вздохнула и принялась дописывать последнюю страницу.

"Суккота, 6-го арора 1779 года. Вечер, — написала она. — Кто же мог такое предвидеть, мой дорогой? Вот и появилась возможность добавить еще немного".

Это утешило ее. Хотя взятый в письме игривый тон и был напускным, Беллис нашла в нем успокоение и не прекратила писать, когда вернулась сестра Мериопа и улеглась в постель. Она продолжила сочинять письмо при тусклом свете масляной лампы, рассуждая о заговоре и тайнах, а в металлический борт "Терпсихории" монотонно бились волны Вздувшегося океана.

В семь утра Беллис разбудили удивленные крики. Она выскочила из каюты в незашнурованных ботинках и столкнулась с другими сонными пассажирами, устремившимися наверх, как и она. Беллис зажмурилась от яркого света.

Матросы, обмениваясь жестами и крича, стояли у фальшборта. Беллис окинула взглядом пространство до самого горизонта, но в конце концов поняла, что они смотрят вверх.

В небесах, в двух сотнях футов над морем, неподвижно висел человек.

У Беллис, как у слабоумной, отвисла челюсть.

Человек сучил ногами, как ребенок, и смотрел на корабль внизу. Он словно стоял в воздухе и весь был опутан ремнями, прикрепленными к тугому воздушному шару над ним.

Он отстегнул что-то от своего ремня, и оно — видимо, балласт, — крутясь, неторопливо полетело в воду. Человек дернулся и поднялся футов на сорок. Раздался слабый шум вращающегося винта, и человек поплыл в воздухе, описывая неторопливую кривую. Медленно, зигзагами, он начал облетать "Терпсихорию".

— Все по местам, черт вас дери!

Команда поспешно разбежалась при звуках капитанского голоса. Мизович вышел на главную палубу и принялся разглядывать неторопливо двигающуюся фигуру в подзорную трубу. Человек парил недалеко от верхушек мачт, слегка напоминая хищника, высматривающего добычу.

Капитан закричал в мегафон, обращаясь к летуну:

— Эй, вы… — Голос его разносился далеко; даже море, услышав его, казалось, угомонилось. — Говорит капитан "Терпсихории" Мизович, мой пароход принадлежит к торговому флоту Нью-Кробюзона. Прошу вас сесть на палубу и представиться. Если вы не подчинитесь, ваши действия будут рассматриваться как враждебные. Вам дается одна минута на спуск, если вы не подчинитесь, мы начнем защищаться.

— О Джаббер! — прошептала Беллис. — Я не видела ничего подобного. Он не мог прилететь с земли — берег слишком далеко. Он, наверное, разведчик с другого корабля. Тот притаился где-то за горизонтом.

Человек продолжал свой облет корабля. Несколько секунд был слышен только звук его работающего двигателя.

Наконец Беллис спросила шепотом:

— Пираты?

— Возможно, — пожал плечами Иоганнес. — Но морским разбойникам не захватить корабль такого размера, к тому же вооруженный. Они охотятся за купцами помельче — на деревянных судах. А если это приватиры… — Он сложил губы трубочкой. — Если у них патент от Фай-Вадисо или кого другого, то у них, возможно, достаточно огневой мощи для схватки с нами, но рисковать войной с Нью-Кробюзоном будет для них чистым безумием. Пиратские войны давно закончились, Джаббер их побери.

— Последнее предупреждение! — прокричал капитан.

У борта расположились четыре матроса с мушкетами и прицелились в летуна.

Звук мотора мгновенно переменился. Человек дернулся и зигзагообразными движениями стал удаляться от корабля.

— Огонь, будь он проклят! — закричал капитан.

Раздались звуки выстрелов, но человек уже был вне пределов досягаемости. Еще долго было видно, как он медленно удаляется от корабля. В том направлении, куда он улетел, не заметно было ничего.

— Его корабль милях в двадцати отсюда, а то и больше, — сказал Иоганнес. — Будет добираться не меньше часа.

Капитан выкрикивал команды. Он разделил экипаж на боевые единицы, вооружил их, расставил по постам. Моряки нервно теребили выданное им оружие, глядя в медленно плещущее море.

К пассажирам, сбившимся в группу, подбежал Камбершам и приказал — резко и грубо — отправляться по каютам или в столовую.

— "Терпсихория" может дать отпор любому пирату, и разведчик наверняка убедился в этом, — сказал он. — Но пока мы не минуем Плавники, капитан требует, чтобы вы не мешали действиям команды. Прошу вас.

Беллис долго сидела в полупустой столовой с письмом в кармане, курила, пила воду и чай. Поначалу в воздухе висела напряженность, но прошел час, и страх рассеялся. Беллис начала читать.

Послышались приглушенные крики и стук бегущих ног. Беллис расплескала остатки чая и вместе с другими пассажирами бросилась к иллюминатору.

К "Терпсихории" мчались какие-то темные предметы.

Небольшие, кургузые бронированные разведкатера.

— Они с ума сошли, — прошептал доктор Моллифи-кат. — Сколько их там — пятеро? Что они могут против нас?

На палубе "Терпсихории" раздался громкий звук выстрела, и море взорвалось столбом воды и брызг в нескольких ярдах от носа передового разведкатера.

— Предупредительный выстрел, — заметил кто-то. — Но они не сворачивают.

Суденышко, пролетев через поднятый выстрелом столб воды, самоубийственным ходом приближалось к большому металлическому кораблю. Наверху снова послышался топот бегущих ног, снова прозвучали команды.

— Ну, сейчас начнется, — скривился Моллификат, и в это мгновение "Терпсихория" резко дернулась. Раздался скрежет металла о металл.

В трюме Флорина Сака швырнуло на соседа. Раздался всеобщий вопль ужаса. Переделы ударялись друг о дружку, покрытая струпьями кожа разрывалась, обнажая зараженную плоть. Слышались крики боли.

Заточенным в темноте пленникам показалось, что корабль внезапно выбросило из воды.

— Что случилось? — кричали они, обращаясь к задраенным люкам. — Что там такое? Помогите!

Падая, пинаясь, отталкивая и царапая соседей до крови, они бросились к решетке, придавливая друг друга к прутьям. Крики звучали все громче, паника нарастала.

Флорин Сак кричал вместе со своими товарищами.

Никто не пришел к ним.

Корабль крутануло, словно от удара. Беллис прижало к иллюминатору. Пассажиров разметало по столовой, и теперь они с воплями и криками поднимались на ноги, отшвыривая в сторону разбросанные на их пути стулья. В их глазах застыл ужас.

— Что это было, Джаббер нас защити? — прокричал Иоганнес.

Кто-то рядом с ним молился.

Беллис, спотыкаясь, выбралась на палубу вместе с другими. Маленькие бронированные суда продолжали мчаться к "Терпсихории" с левого борта, но с правого, где никто ее не видел, словно из ниоткуда, вынырнула и подошла вплотную к кораблю массивная черная подлодка.

Длиной больше сотни футов, она вся была покрыта трубками и короткими металлическими стабилизаторами. С нее еще стекала вода — из швов под заклепками и складок под иллюминаторами.

Беллис в изумлении уставилась на зловещий корпус подлодки. Матросы и офицеры с криками бестолково бегали от борта к борту, пытаясь перегруппироваться.

На верху подлодки начали открываться два люка.

— Эй, вы! — крикнул Камбершам с палубы пассажирам. — Все внутрь!

Беллис отступила в коридор.

"Джаббер помоги мне о боги милостивые блевотина и говно", — беспорядочно проносилось в ее голове. Она тупо смотрела перед собой, слыша, как пассажиры бессмысленно бегают туда-сюда.

Потом она вдруг вспомнила о стенном шкафчике, из которого была видна палуба.

Снаружи за тонкой стенкой раздавались крики и выстрелы. Беллис лихорадочно очистила полку перед собой и прижалась к грязному стеклу.

Воздух побелел от клубов дыма. Люди в панике носились перед окном. Внизу чуть поодаль маленькие группки сошлись в уродливой и беспорядочной схватке.

Нападавшие в основном были людьми и кактами, среди них мелькали несколько женщин крепкого вида и переделанных. Одеты они были кричаще и необычно: длинные цветастые плащи и панталоны, высокие сапоги, ремни, утыканные заклепками. Но ничего общего с пиратами из пантомим или из дешевых книжонок: одежда поношенная и грязная, на лице — отчаянная решимость, действия умелые и эффективные.

Беллис видела все в немыслимых подробностях. Она воспринимала происходящее как ряд картинок, гелиотипов, вспыхивающих одна за другой в темноте. Звуки словно не были связаны с тем, что она видела, — просто металлическое гудение под черепной коробкой.

Она видела капитана и Камбершама — те выкрикивали слова команды с полубака, стреляли из пистолетов, спешно перезаряжали их. Моряки в синей форме дрались с неумелым отчаянием. Мичман-какт бросил свой сломанный клинок и свалил одного из пиратов сокрушительным ударом кулака, но сам закричал от боли, когда товарищ упавшего вонзил клинок ему в руку и из раны хлынула живица. Группа перепуганных матросов, вооруженных мушкетами со штыками, атаковала пиратов, но замешкалась, и этим воспользовались два передела с короткоствольными ружьями. Два молодых матроса с воплями повалились на палубу, рядом падали окровавленные куски мяса и шрапнель.

Беллис увидела между мачтами издававшие мерное жужжание три или четыре фигуры, подвязанные к воздушным шарам, как и первый разведчик. Мерно жужжа, они пролетали низко над толпой и стреляли в нее из кремневых пистолетов.

Лужи крови растекались по палубе.

Все чаще и чаще раздавались крики. Беллис дрожала, кусая губы. В этой сцене было что-то нереальное. Насилие было ужасным и отвратительным, но в широко раскрытых глазах матросов читалось недоумение — они не могли поверить, что все это происходит на самом деле.

Пираты размахивали тяжелыми ятаганами, стреляли из коротких пистолетов. В своей цветастой одежде они походили на уличный сброд, но действовали споро и дисциплинированно, дрались как настоящие солдаты.

— Проклятие! — прокричал капитан Мизович, затем поднял голову и выстрелил.

Один из летунов дернулся, голова его откинулась назад, фонтаном хлынула кровь. Он судорожно вцепился в ремень, освобождая балласт, который полетел вниз, словно большие куски помета. Тело стало подниматься и, вращаясь, легко понеслось в облака.

Капитан отчаянно жестикулировал.

— Перегруппироваться к херам! — кричал он. — Убейте этого ублюдка на полуюте!

Беллис повернула голову, но не увидела названную капитаном цель. Однако слышала, как он рядом с ней отдает короткие команды. В ответ налетчики прекратили отдельные схватки и образовали плотный строй. Они целились в офицеров, пытаясь прорваться сквозь ряды матросов, блокирующих подходы к мостику.

— Сдавайтесь! — раздался голос совсем рядом с ее окном. — Сдавайтесь, и все это закончится.

— Прикончите этого сукина сына! — крикнул капитан команде.

Пять или шесть матросов пробежали мимо окна Беллис с саблями и пистолетами наготове. На несколько мгновений наступила тишина, потом раздался глухой звук и слабое потрескивание.

— О Джаббер!.. — послышался истерический крик, внезапно прервавшийся рвотными спазмами. Раздались новые вопли.

Двое из матросов, бросившихся исполнять приказ капитана, снова оказались в поле зрения Беллис, и при виде их она вскрикнула. Сделав несколько нетвердых шагов, они свалились на палубу, истекая кровью, и через несколько мгновений умерли. На одежде и телах было немыслимое количество ран, словно противник превосходил их числом в сто раз. На них не осталось живого места — нельзя было отыскать и пяти-шести дюймов неповрежденной кожи. Головы превратились в сплошное кровавое месиво.

Беллис в ужасе дрожала, прикрывая пальцами рот. В этих ранах было что-то совершенно неестественное. Они словно переходили из одного состояния в другое — глубокие порезы внезапно становились мелкими, незначительными. Но кровь, лившаяся из них, была самая настоящая, и люди были мертвее мертвого.

Капитан потрясенно смотрел на них. Беллис слышала в воздухе какой-то шелест. Потом раздались два жалобных вскрика и удары тел о палубу.

Последний из матросов метнулся мимо Беллис — он мчался назад, вопя от ужаса. По его затылку с тупым звуком ударил приклад кремневого ружья. Матрос упал на колени.

— Ах ты недорезанная свинья! — вскрикнул капитан Мизович. Голос его был полон ненависти и страха. — Ах ты колдун проклятый!

И тут в поле зрения Беллис появился человек в сером, который медленно шел, не обращая внимания на капитана. Он был невысок и двигался с заученной легкостью, неся свое мускулистое тело так, словно он был значительно стройнее, чем на самом деле. На нем были кожаные доспехи и темная одежда со множеством карманов, ремешков и кобур; она насквозь пропиталась красным. Лица его Беллис не видела.

Он подошел к упавшему, держа в руке прямой меч, с которого капала кровь.

— Сдавайся, — тихо сказал он человеку перед ним. Тот поднял на него полный ужаса взгляд и, не отдавая отчета в том, что делает, потянулся к своему ножу.

Человек в сером мгновенно подпрыгнул с разворотом, согнув при этом ноги и руки. Вращаясь, словно в танце, он стремительно выкинул вперед ногу и пяткой ударил в лицо упавшего матроса, отчего тот опрокинулся на спину. Матрос распростерся на палубе, истекая кровью, — то ли мертвый, то ли без сознания. Приземлившись на палубу, человек в сером замер, словно и не двигался.

— Сдавайтесь, — громко закричал он, и экипаж "Терпсихории" дрогнул.

Они проигрывали сражение.

Тела лежали на палубе, как мусор, умирающие взывали о помощи. На большинстве мертвецов была синяя форма торгового флота Нью-Кробюзона. Ежесекундно с подлодки и разведкатеров прибывали все новые и новые пираты. Они окружили матросов "Терпсихории" на главной палубе.

— Сдавайтесь! — снова крикнул серый. Говорил он с акцентом, незнакомым Беллис. — Бросайте оружие, и останетесь живы. А попробуете поднять на нас руку, будем уничтожать вас, пока не поумнеете.

— Боги тебе в печень… — закричал было капитан Мизович, но командир пиратов прервал его.

— Сколько еще своих людей вы хотите погубить, капитан? — театральным голосом произнес он. — Прикажите им бросить оружие, и они не будут чувствовать себя предателями. В противном случае вы приказываете им умереть. — Он вытащил из кармана кусок фетра и начал протирать свой клинок. — Решайте, капитан.

На палубе воцарилась тишина, нарушаемая только звуком двигателей аэронавтов.

Мизович и Камбершам обменялись несколькими фразами, потом капитан окинул взглядом ошеломленную, испуганную команду и выбросил вверх руки.

— Бросайте оружие, — прокричал он.

Последовала короткая пауза, потом люди подчинились приказу. Мушкеты, пистолеты, короткие сабли падали на палубу с глухим стуком.

— У вас преимущество, сэр, — выкрикнул он.

— Оставайтесь на месте, капитан, — сказал человек в сером. — Я подойду к вам.

Он обратился на соли к пиратам, стоящим рядом с ним, перед окном Беллис. До нее донеслось что-то вроде "пассажиры", и голова закружилась от притока адреналина.

Беллис вся сжалась и замерла — из коридоров слышались крики пассажиров, которых пираты выводили наверх.

Она услышала голос Иоганнеса Тиарфлая, жалобные рыдания Мериопы, испуг в словах обычно высокопарного доктора Моллификата. Раздался выстрел, а за ним — надрывный вопль.

Беллис слышала протестующие, с нотками ужаса голоса пассажиров, которых выгоняли на главную палубу.

Пираты действовали методично. Беллис замерла в своем шкафу, но ей было слышно, как хлопают двери — пираты обыскивали помещения. Она в отчаянии попыталась забаррикадировать дверь шкафа, но человек в коридоре легко распахнул ее. Беллис увидела его лицо — мрачное, забрызганное кровью, — увидела мачете в его руке, и всякое желание сопротивляться оставило ее. Она уронила бутыль, которой было вооружилась, и человек выволок Беллис наружу.

Команда "Терпсихории" числом около сотни выстроилась в конце палубы; вид у моряков был несчастный и побитый. Убитых сбросили за борт. Пассажиры сбились в тесную группу чуть в стороне от команды. Кое у кого виднелись ссадины или были разбиты носы — например, у Иоганнеса.

В толпе пассажиров, неприметный в своем коричневом одеянии, униженный и жалкий, наравне с остальными, с опущенной головой стоял Сайлас Фенек. Он отвел взгляд, когда Беллис украдкой посмотрела на него.

В центре "Терпсихории" стоял ее дурно пахнущий груз — десятки переделанных, выгнанных из трюмов. Они были абсолютно сбиты с толку происходящим и жмурились на ярком свету, недоуменно поглядывая на пиратов.

Пираты в цветастых одеждах забрались на мачты; некоторые сбрасывали мусор с палубы за борт. Они окружили палубу и навели ружья и луки на пленников.

Чтобы вывести наверх всех перепуганных и недоумевающих переделанных, потребовалось немало времени. Когда проверили зловонные трюмы, обнаружилось несколько трупов. Их сбросили в море, где металлические конечности и вставки быстро утащили тела на дно.

Огромная подлодка, причаленная к "Терпсихории", вальяжно покачивалась на волнах. Оба судна синхронно подрагивали.

Одетый в серое вожак пиратов медленно повернулся к пленникам. И тут Беллис впервые увидела его лицо.

Ему было, как ей показалось, под сорок. Коротко стриженные седеющие волосы, волевое лицо, грустные, глубоко посаженные глаза, печальные очертания плотно сжатых губ.

Беллис стояла рядом с Иоганнесом, поблизости от безмолвных офицеров. Человек в кожаных доспехах подошел к капитану. Проходя мимо пассажиров, он задержал свой взгляд на Иоганнесе, потом неторопливо отвернулся.

— Ну что ж, — сказал капитан Мизович голосом достаточно громким, чтобы его услышали многие, — "Терпсихория" в ваших руках. Я так понимаю, вы хотите получить выкуп? Но должен предупредить, что, какая бы держава ни стояла за вами, вы совершили непоправимую ошибку. Нью-Кробюзон вам это не спустит с рук.

Вожак пиратов, выдержав паузу, сказал:

— Нет, капитан. — Теперь, когда ему не нужно было перекрикивать шум схватки, голос его звучал мягко, почти по-женски. — Нам не нужен выкуп. Державу, которую я представляю, ничуть не интересует Нью-Кробюзон. — Он встретился взглядом с Мизовичем и медленно, торжественно покачал головой. — Совершенно не интересует.

Он, не глядя, протянул руку за спину, и один из его людей вложил в нее кремневый пистолет. Человек со знанием дела осмотрел оружие, проверил полку.

— Ваши люди храбры, но не умеют сражаться, — сказал он, взвешивая пистолет в руке. — Вы отвернетесь, капитан?

На несколько мгновений над палубой повисла тишина. Когда Беллис поняла, что имел в виду вожак, у нее словно что-то оборвалось внутри, а ноги чуть не подогнулись.

Капитан и остальные одновременно поняли смысл сказанного. Послышались тихие вскрики. Глаза Мизовича расширились, лицо исказилось ужасом и ненавистью. Эмоции на нем в уродливой борьбе вытесняли друг друга. Рот его скривился, открылся, затем закрылся.

— Нет, сэр, я не буду отворачиваться, — закричал он наконец, и у Беллис перехватило дыхание при звуках его голоса, истерически надтреснутого, сломленного ужасом. — Не буду, чтоб вам сдохнуть, сэр, сучий вы трус, сэр, говно собачье…

Человек в сером кивнул.

— Как угодно, — сказал он, поднял пистолет и выстрелил капитану Мизовичу в глаз.

Череп капитана взорвался осколками кости и кровью, а сам Мизович рухнул на палубу со злобным и глуповатым выражением на изуродованном лице.

Раздался хор вскриков и недоуменных возгласов. Стоявшего рядом с Беллис Иоганнеса шатнуло, он издал какой-то утробный звук. Тошнота подступила к горлу Беллис, но она подавила рвоту. Дыхание ее участилось, она глядела во все глаза, как на палубе в луже крови дергается мертвец. Беллис наклонилась, опасаясь, что ее все же вырвет.

Где-то у себя за спиной она услышала голос сестры Мериопы, которая начала читать молитву "Плач Дариоха".

Убийца взял другой пистолет — заряженный и взведенный — и повернулся к офицерам.

— О Джаббер, — вырвалось у Камбершама. Голос его дрожал, он оторвал взгляд от мертвого тела Мизовича и посмотрел на пирата. — О Джаббер милостивый, — прошептал он и закрыл глаза.

Человек в сером выстрелил ему в висок.

— О боги! — раздался чей-то истерический вопль.

Офицеры закричали; отчаянно вертя головами, они пытались отодвинуться подальше. Грохот двух выстрелов продолжал отдаваться над палубой, словно призрачное эхо.

Люди орали. Некоторые офицеры попадали на колени, умоляя о пощаде. Кровь стучала у Беллис в висках.

Человек в сером быстро взобрался по трапу на полубак и оттуда окинул взглядом палубу.

— Убийств больше не будет! — прокричал он, сложив руки рупором.

Он дождался, когда стихнут вопли ужаса.

— Убийств больше не будет, — повторил он. — Нам были нужны только двое. Вы меня слышите? С этим покончено.

Он поднял руки, когда шум на палубе снова стал усиливаться — на сей раз шум недоумения и неуверенного облегчения.

— Слушайте меня, — прокричал человек. — Я хочу вам кое-что сообщить. Вы, те, кто в синем, моряки торгового флота Нью-Кробюзона! Ваша морская служба закончилась. Вы, младшие лейтенанты и мичманы, должны пересмотреть свое положение. Там, куда мы направляемся, нет места для тех, кто верен Нью-Кробюзону.

Беллис, перепуганная и отчаявшаяся, бросила испытующий взгляд на Фенека — тот свирепо разглядывал свои узловатые руки.

— Вы… — продолжал человек, обращаясь к мужчинам и женщинам из трюма. — Вы больше не переделанные и не рабы. Вы… — Он посмотрел на пассажиров. — Вы должны пересмотреть свои планы насчет новой жизни.

Он обвел взглядом недоумевающих пленников. К ним неторопливо текли струйки крови от трупов капитана и старшего офицера.

— Вы должны отправиться со мной, — сказал человек, повышая голос, чтобы услышали все, — в новый город.

Интерлюдия I

В другом месте

Непонятные существа скользят и цепляются за скалы, прокладывая себе путь сквозь толщу воды.

Они двигаются ночью по морю, мутному от темноты, по ухоженным полям водорослей к огням крейских поселений, виднеющимся на мелководье. Они безмолвно заползают в краали.

Тюлени в загонах бросают на них мимолетный взгляд и пробуют на вкус вихрящуюся воду, что существа оставляют после себя, а потом в страхе бьются о стены и крыши клеток. Пришельцы, как любопытные гоблины, заглядывают в хижины сквозь выдолбленные окна, пугая обитателей, которые бросаются прочь на своих членистых ногах, размахивая вилами и пиками, опасливо тыча ими в налетчиков.

Победа над фермерами-креями дается легко и быстро.

Их хватают, берут в плен, начинают допрашивать. Усыпленные с помощью магии, убежденные путем насилия, креи лепечут что-то в ответ на шипение вопрошающих.

По этим обрывкам информации злобные охотники узнают то, что им нужно.

Они узнают о подлодках-раковинах из Салкрикалтора, курсирующих вдоль поселений на канале Василиск. Эти суда несут свою сторожевую вахту, охраняя тысячи миль водной территории, те нечеткие границы, внутри которых распространяется влияние крейского содружества. Они следят — не появился ли незваный гость.

Охотники пререкаются, размышляют, совещаются.

Мы знаем, откуда он явился.

Но, возможно, он не возвращается.

Тут есть некоторая неопределенность. К себе домой или на восток?

След раздваивается, и остается только одно. Охотники разделяются на две группы. Одна направляется на мелководье юго-запада, к Железному заливу, к Устью Вара и слабосоленым водам в устье Большого Вара. Они будут наблюдать, слушать, ждать информации, следить, и скрываться, и искать.

Взбаламутив воду, они исчезают.

Вторая группа, перед которой стоит менее определенная задача, направляется в другую сторону и вниз.

Они плывут медленно, держа курс на всесокрушающие глубины.

Интерлюдия II

Беллис Хладовин

И куда же мы движемся?

Нас заперли по каютам, а потом пришли и опрашивали с непроницаемыми лицами, словно эти убийцы, эти пираты какие-нибудь переписчики, чиновники или… "Имя?" — спрашивают они, и: "Профессия?" Потом, видите ли, вот что им нужно знать: "Причина переезда в Нова-Эспериум?" — а я боюсь, как бы не рассмеяться им в лицо.

Куда мы, на хрен, движемся?

Они долго что-то записывали с моих слов, заносили сведения в свои бланки, потом перешли к сестре Мериопе и задали ей те же вопросы. Они не делают различий между лингвистом и монахиней, кивают, уточняют.

Почему они не отобрали у нас наши вещи? Почему они не сорвали с меня драгоценности, не изнасиловали, не зарезали? Они говорят, что нам запрещено иметь при себе оружие, книги и деньги, — все остальное можно оставить при себе, — они обыскивают наши сундуки (не очень тщательно), достают оттуда кинжалы, банкноты, книги, пачкают мою одежду, но больше ничего не забирают. Они оставляют письма, сапоги, картинки и всякое барахло.

Я прошу оставить мне книги. Я не могу отдать их вам, не забирайте их у меня, они мои, некоторые из них я сама и написала, и они оставляют мне блокнот, но все печатное — рассказы, учебники, роман — забирают. Без всяких разговоров. На них не производит никакого впечатления, когда я говорю, что Б. Хладовин — это я. Они забирают мои сочинения.

И я понятия не имею зачем. Никак не могу понять, какова их цель.

Сестра Мериопа сидит и молится, бормочет свои священные суры, а я удивляюсь и радуюсь тому, что она не плачет.

Они держат нас взаперти, приходят время от времени с чаем и едой. Ни грубые, ни любезные — безразличные, как служители в зоопарке. Мне приспичило, сообщаю я им. Я сильно стучу в дверь, докладываю, что мне нужно в туалет, и выглядываю из дверей, но охранник в моем коридоре кричит, чтобы я убиралась назад в каюту, и приносит мне ведро, на которое с ужасом смотрит сестра Мериопа. Но мне все равно, я ему соврала, я хотела найти Иоганнеса или Фенека. Я хочу знать, что происходит в других местах.

Повсюду слышны шаги и ленивые разговоры на языке, который я почти понимаю. "Северо-северо-восток", "Другая сторона палубы", "Правда? Я не знал", "Куда девался Его Заступничество?", а потом еще какие-то совсем малопонятные слова.

В иллюминаторе над моей головой не видно ничего, кроме срываемых ветром брызг, мрака над нами и под нами. Я курю одну сигариллу за другой.

Когда у меня кончаются сигариллы, я ложусь на спину и понимаю, что вовсе не жду смерти, что я не верю в свою скорую смерть, я жду чего-то другого.

Прибыть на место. Понять. Оказаться в пункте моего назначения.

Глядя на ярко раскрашенный закат, я с удивлением понимаю, что закрываю глаза, что я неимоверно устала и, боги милосердные, неужели? Неужели это правда. Неужели я и в самом деле сейчас усну, я

сплю

неспокойный, но долгий, спящие глаза моргают под религиозные причитания Мериопы, иногда открываются, но все же

я сплю

пока вдруг, охваченная паникой, я не вскакиваю и не выглядываю в иллюминатор и не вижу начинающее светлеть море.

Приближается утро. Я пропустила ночь, прячась в своей спящей голове.

Я тщательно одеваюсь, чищу свои высокие ботинки, как всегда, крашусь и подвязываю сзади волосы.

В половину седьмого в нашу дверь стучит какт — принес какую-то кашу. Мы начинаем есть, а он говорит нам, что будет. "Мы почти прибыли на место, — говорит он. — Когда мы причалим, следуйте за другими пассажирами, ждите, когда назовут ваше имя, и ступайте, куда скажут, и тогда вы…" Но тут я теряю нить, я теряю нить. Что — мы? Тогда мы поймем? Тогда мы узнаем, что происходит?

Куда мы движемся?

Я собираю свои вещи и готовлюсь сойти неизвестно где, неизвестно где. Я думаю о Фенеке. Что он делает и где он? Как он был спокоен, когда убили капитана и брызнула кровь. Он не хотел, чтобы те узнали о его важной миссии, о том, что он может отдавать команды кораблям, менять график движения океанских судов.

(Он у меня в руках.)

Наружу. На резвый яркий ветер. Он настойчиво впивается в меня.

Глаза у меня как пещеры. Я научилась видеть в тусклом коричневатом свете моей каюты, и утренний свет пугает меня. Глаза слезятся, и я моргаю, моргаю, а морские облака набегают сверху. Отовсюду раздаются мягкие хлопки волн. В воздухе я чувствую вкус соли.

Вокруг меня другие — Моллификат и Кардомиумы, первая и вторая. Мурриган, Эттерни, Кол, Джимджери, Йорлин, Тиарфлай, мой Иоганнес скользнул по мне взглядом, неожиданно улыбнувшись, и исчез в толпе. И где-то Фенек со все еще опущенной головой. У всех у нас на этом свету вид как у оберточной бумаги. Мы сделаны из материи куда как более грубой, чем остальной день. И этот день не замечает нас с высокомерием ребенка, чтоб ему.

Я хочу окликнуть Иоганнеса, но его уносит поток тел, а я смотрю и смотрю вновь прояснившимися глазами.

Я с трудом тащу свой сундук, спотыкаюсь, ковыляю по палубе, от начала до конца. Свет и воздух для меня как удар мешком по голове, и я поднимаю голову и вижу парящих птиц. Я тащусь вперед, не выпуская их из виду, а они кружат над нами, перемещаются к правому борту, а потом беспорядочной стаей направляются к горизонту, и я вижу там, куда они летят, мачты. Я избегала этого. Я до сих пор так и не взглянула, что делается за бортом, я не видела, где мы находимся. Я даже мельком не видела еще пункта моего назначения, но теперь, когда я смотрю на чаек, он попадает в поле моего зрения.

Он повсюду. Как я могла не заметить его?

Мы плетемся понемногу, и кто-то выкрикивает имена, разбивает нас на группы, дает инструкции, сложные указания, но я не слушаю, потому что смотрю за борт.

Джаббер милостивый

выкрикивают мое имя, и я рядом с Иоганнесом, но не смотрю на него, потому что

наблюдаю

мачта на мачте паруса и вышки и еще и больше

Мы здесь

рядом с этим лесом

дерьмо небесное о Джаббер матьматьмать

обман обман зрения

город который постоянно движется и рябит и плещется из конца в конец

"Мисс Хладовин" сухим голосом говорит кто-то но я не могу не теперь пока я смотрю и я поставила свой сундук и смотрю

и кто-то трясет руку Иоганнеса и он смотрит на них ошеломленно а они говорят "Доктор Тиарфлай мы вам очень рады это большая честь" но я не слушаю потому что мы здесь мы прибыли и я смотрю на все это смотрю на все это

Ах я буду буду я могла бы рассмеяться или блевануть мой желудок шевелится смотрите мы здесь мы здесь

Мы здесь.

Часть вторая

Соль

Глава 6

Под водой были лампы. Зеленые, серые, холодно-белые и янтарные шары крейского образца очерчивали город снизу.

Свет отражался от взвешенных частиц. Его источником были не только группы светильников, но и коридоры утреннего солнечного света, преломляющиеся, высвечивающие переходы от волн к глубинным водам. Рыбы и кри кружились в них, безмолвно двигались по ним.

Снизу город казался архипелагом теней.

Он имел неправильную форму, был беспорядочно застроен и необыкновенно сложен. Он отклонял морские течения. Острия килей торчали в разных направлениях. Якорные цепи ниспадали, как волосы, порванные и забытые. Из отверстий струились отходы — фекалии, твердые частицы и масла образовывали беспокойные вихри и поднимались тонкой пленкой. Непрерывный поток мусора загрязнял воду и поглощался ею.

Под городом было всего несколько сотен ярдов быстро затухающего света, а потом — мили темной воды.

Под Армадой кишела жизнь.

Вокруг ее сооружений носились рыбы. Между отверстиями в корпусах осмысленно и целеустремленно двигались тритонообразные фигуры. Проволочные клетки, втиснутые в пустоты и подвешенные на цепях, были набиты жирной треской и тунцом. Обиталища креев напоминали коралловые опухоли.

За пределами города и под ним, в местах, куда еще доходил свет, лежали, свернувшись кольцами, и кормились морские змеи, гигантские и полуручные. Гудели подлодки, отбрасывая четкие тени. Плавая кругами, нес свою вахту дельфин. Пространство под днищем города, поросшим ракушечником, жило своей жизнью.

Море вокруг города резонировало, издавая доступные уху шумы, — отрывистое клацание и вибрации металлических ударов, приглушенный звук трения водных потоков, лай, стихающий над морем, на открытом воздухе.

Среди всего того, что держалось и висело под городом, были десятки мужчин и женщин. Время для них тянулось бесконечно долго; они неловко двигались рядом с изящными водорослями и губками.

Вода была холодной, и надводники, опускаясь вниз, надевали одежду из прорезиненной кожи и шлемы из меди и закаленного стекла, от которых к поверхности отходили воздуховодные трубки. Люди висели на лестницах и канатах, рискованно раскачиваясь над немыслимой бездной.

Втиснутые в шлемы, они не слышали никаких звуков, и каждый из них сам по себе неуклюже двигался рядом с такими же, как он. Словно вши, ползали они по арматуре, воткнутой в сумеречное море, как перевернутая печная труба. Мозаика водорослей и раковин на ней поражала необычностью оттенков. Сорняки и жалящие сети плющом опутывали ее, раскачиваясь туда-сюда и касаясь планктона.

У одного из пловцов была голая грудь, и из нее торчали два длинных щупальца, подергиваясь от тока воды и от внутренних слабых импульсов.

Это был Флорин Сак.

Размахивая хвостом, вдоль границ города проплыл дельфин, то выныривая из темноты, то погружаясь в нее. Он прорвался сквозь верхнюю часть водной толщи и, распрямившись, выпрыгнул на поверхность. Замерев среди брызг, он обвел город хитрым взглядом.

Снова погрузившись в воду, он ударил хвостом, устремляясь по невидимым водным тропинкам. В стороне виднелись очертания каких-то огромных предметов, плохо видные в мутной воде и испускающие магическое свечение. Они охранялись цепными акулами, а потому осмотреть их вблизи было невозможно. Глаз не мог сфокусироваться на них.

Ныряльщиков рядом с ними не было видно.

Беллис проснулась и услышала звуки голосов.

Она уже несколько недель находилась в Армаде.

Одно утро ничем не отличалось от другого. Она просыпалась, садилась, ждала, оглядывала свою маленькую комнату, не веря своим глазам, содрогаясь и пребывая в непреходящем недоумении. И это чувство было даже сильнее, чем ее ностальгия по Нью-Кробюзону.

"Как я здесь оказалась?" Этот вопрос не переставал ее мучить.

Беллис отдернула занавески, ухватилась за подоконник и замерла, разглядывая город.

В день прибытия они стояли со своими пожитками, сгрудившись на палубе "Терпсихории". Их окружали охранники, а также люди со списками и другими бумагами в руках. Лица пиратов были суровыми и обветренными. Охваченная страхом Беллис внимательно смотрела и никак не могла их понять. Это были сорвиголовы, смесь культур и племен, разных по цвету кожи. На одних — причудливые татуировки, на других — расписанные вручную одеяния. Казалось, кроме мрачного вида, между ними нет ничего общего.

Когда они замерли в некоем подобии стойки "смирно", Беллис поняла, что прибыло начальство. У фальшборта стояли двое мужчин и женщина. Убийца — облаченный в серое вожак — присоединился к ним. Его меч и одежда теперь были чистыми.

Мужчина — помоложе того, что в сером, — и женщина сделали несколько шагов навстречу воину. Беллис не могла оторвать от них взгляда.

Мужчина, одетый в темно-серый костюм, и женщина — в простое синее платье, были высокими и держали себя с непререкаемой властностью. У мужчины были ухоженные усики и непринужденно-высокомерный взгляд. Черты женщины были тяжелыми и неправильными, но очертания губ говорили о чувственности; жестокий взгляд приковывал.

Но Беллис притягивало нечто другое, что завораживало и отталкивало ее. Это были шрамы.

Один шел по лицу женщины, от левого глаза до угла рта, — тонкий и плавный. Другой, толще, короче и более ломаный, шел от правой ноздри по щеке, а потом загибался, обводя глаз снизу. Шрамы рассекали ее бледножелтую кожу с такой точностью, что становились произведениями искусства.

Переведя взгляд с женщины на мужчину, Беллис почувствовала, как к горлу подступает тошнота. "Что это за мерзость такая?" — с беспокойством подумала она.

Мужчина был украшен такими же отметинами, но расположенными зеркально: длинный кривой рубец на правой стороне лица и надрез покороче под левым глазом. Так, словно он был искаженным отражением женщины.

Беллис в ужасе разглядывала искалеченную пару, и тут женщина начала говорить.

— Теперь вы уже поняли, — сказала она на хорошем рагамоле, произнося слова так, чтобы было слышно всем, — что Армада не похожа на другие города.

"Это что — приветствие?" — подумала Беллис. Неужели у них не нашлось больше ничего для переживших потрясение и недоумевающих пассажиров "Терпсихории"?

Женщина продолжила.

Она стала рассказывать о городе.

Иногда она замолкала, и тут же вступал мужчина. Они были словно близнецы, заканчивающие друг за друга предложения.

Слушать то, что они говорили, было трудно, и Беллис с лихорадочным возбуждением отмечала то, что пробегало между двоими в шрамах каждый раз, когда они смотрели друг на друга. Прежде всего — вожделение. Беллис в это время была сама не своя, словно прибытие снилось ей.

Позднее она поняла, что восприняла многое из сказанного, что оно проникло в нее и было осмыслено на подсознательном уровне. Это выяснилось, когда она против своей воли начала жить в Армаде.

Но в то время она осознавала только накал, исходивший от этой пары, и недоуменное возбуждение, с каким были встречены последние слова женщины.

Смысл их дошел до Беллис лишь несколько секунд спустя, словно ее череп был некоей плотной средой, замедлявшей звук.

Все разом выдохнули, раздался всеобщий вскрик, а за ним вспышка недоверчивых одобрительных восклицаний, огромная всесокрушающая волна радости, шедшая от сотен изможденных переделанных, зловонных и дрожащих. Эта волна поднималась и поднималась, поначалу нерешительно, а потом резко перешла в безумное, исступленное ликование.

— Люди, какты, хотчи, креи… переделанные, — сказала женщина. — В Армаде вы все моряки и граждане. В Армаде нет привилегированных. Здесь вы все свободны. И равны.

Вот оно наконец, приветствие. И переделанные ответили на него слезами и громкими благодарностями.

Беллис вместе с ее случайными попутчиками повели в город, где их ждали представители ремесленных корпораций с контрактами в руках и внимательными, нетерпеливыми взглядами. Беллис, выходя из комнаты, оглянулась на двоих вождей и изумленно заметила, что к ним кое-кто присоединился.

Иоганнес Тиарфлай в полном недоумении смотрел на руку, протянутую ему мужчиной со шрамами, смотрел не пренебрежительно, а так, словно не понимал, что ему с ней делать. Пожилой человек, стоявший рядом с убийцей и украшенной шрамами парой, сделал шаг вперед, поглаживая свою яркую седую бороду, и громко приветствовал Иоганнеса, назвав его по имени.

Больше Беллис ничего не успела увидеть — ее увели. Увели с корабля в Армаду, в ее новый город.

Скопище плавучих жилищ. Город, построенный на костях старых судов.

Повсюду на непрестанном ветру полоскалась и сохла потрепанная одежда. Она шелестела в переулках Армады, на высоких кирпичных сооружениях, на колокольнях, на мачтах, печных трубах и древнем рангоуте. Беллис, глядя из своего окна, видела множество переделанных мачт и бушпритов, корабельных носов и полубаков, из которых слагался городской ландшафт. Многие сотни связанных вместе кораблей, занимавших почти квадратную милю морской поверхности, и построенный на них город.

Морская архитектура была представлена во всем своем многообразии: раздетые лонгшипы, галеры, люггеры и бригантины, массивные пароходы длиной в сотни футов и каноэ не больше человеческого роста. Были здесь и редкостные суда: ур-кетчи, барк из окостеневшей китовой туши. Соединенные канатами и подвижными деревянными трапами, сотни судов, смотрящих во все стороны, покачивались на волнах.

Город был шумен. Лай цепных псов, крики уличных торговцев, жужжание двигателей, стук молотков и станков, треск раскалываемых камней. Гудки, доносящиеся из мастерских. Смех и крики на соли, языке моряков всех племен, на котором говорили в Армаде. Ниже всех этих городских звуков было хрипловатое урчание катеров. Стоны дерева, хлопки кожи и канатов, удары корабля о корабль.

Армада постоянно двигалась, ее мостки раскачивались из стороны в сторону, ее башни кренились.

Корабли переделывались изнутри. То, что было каютами и переборками, превращалось в квартиры. На прежних батарейных палубах оборудовались мастерские. Но город не ограничивал себя изначальными очертаниями судов. Он изменял их. Корпуса надстраивались, на них появлялись новые сооружения; здесь можно было видеть стили и материалы сотен народов и культур, соединившихся в эклектическую архитектуру.

Многовековые пагоды балансировали на палубах древних гребных судов; цементные монолиты высились, как дополнительные дымовые трубы, на колесных пароходах, угнанных из южных морей. Между зданиями пролегали узкие улицы. Они тянулись через переделанные суда по мосткам, проходили между лабиринтами и площадями и какими-то зданиями — возможно, особняками. На засыпанных землей палубах клиперов, над оружейными погребами, раскинулись скверы. Дома на верхних палубах были покрыты трещинами из-за непрестанного движения судов.

Беллис были видны навесы Сенного рынка: сотни яликов и речных плоскодонок длиной не более двадцати футов заполняли пространства между крупными судами. Маленькие лодки, связанные цепями и покрытыми слизью канатами, постоянно стукались друг о друга. Владельцы лавчонок-лодок открывали свои заведения, украшенные лентами и вывесками, увешанные товарами. Ранние покупатели спускались на рынок с окружающих кораблей по крутым канатным мосткам, ловко перепрыгивая с лодки на лодку.

Рядом с рынком располагалась корбита, заросшая плющом и ползучими цветами. На ней размещались украшенные красивой резьбой низкие жилища. Мачты ее не были убраны: увитые зелеными растениями, они напоминали собой старые деревья. Стояла тут и подлодка, не погружавшаяся уже несколько десятилетий. От ее перископа, словно спинной плавник, тянулась гряда узких домов. Два этих судна были соединены шаткими деревянными мостками, проходившими над рынком.

Один пароход был превращен в многоквартирный дом: в корпусе прорезали новые окна, на палубе устроили детскую площадку. На невысоком колесном судне разместилась грибная ферма. На корабле-колеснице с отполированным до блеска хомутом расположились кирпичные домики, вписавшиеся в изгибы своего плавучего фундамента. Из их труб поднимались клубы дыма.

Здания, отделанные костью, раскрашенные в самые разные цвета — от серого и ржавого до ярких геральдических; город эзотерических форм. Его разнородность была кричащей и отталкивающей, и повсюду — граффити, повсюду — печать упадка. Сооружения то опускались, то поднимались, то снова поднимались вместе с водой, и в этом было что-то смутно угрожающее.

На корпусах вольных купеческих судов возвышались развалюхи и особняки, шлюпы превратились в трущобы. Тут были церкви, санатории и заброшенные дома, все непременно покрытые влагой, пропитанные солью, окутанные плеском волн и запахом морской гнили.

Корабли были соединены переплетающимися цепями и балками на петлях. Каждое судно представляло собой понтон в сети канатных мостиков. Лодки жались друг к дружке за волноломами вросших в море судов, окружающих свободно плавающую громаду из кораблей. Гавань Базилио, где могли пришвартовываться военные суда Армады и гости — для ремонта или разгрузки, — была защищена от штормов.

Самые крупные корабли дефилировали вокруг границ города, очерченных буксирами и пароходами, причаленными к внешним городским обводам. В открытом море плавало множество рыбацких лодок, военных судов, кораблей-колесниц, буксируемых траулеров и тому подобное. То был пиратский флот Армады, бороздивший океанские просторы и приходивший к причалам с грузом, похищенным у врагов или у моря.

А за всем этим, за городскими небесами, кишащими птицами и другой летучей живностью, за всеми этими судами простиралось море.

Открытое море. Волны — как насекомые, в непрестанном движении.

Ошеломляющее и пустое.

Беллис дали понять, что она находится под защитой тех, кто взял ее в плен. Она стала жителем квартала Саргановы воды, где правили мужчина и женщина со шрамами. Они обещали работу и жилье всем, кого взяли с собой, и пассажиры "Терпсихории" быстро получили и то и другое. Охваченных ужасом и ничего не понимающих новичков встретили агенты, которые выкликали по спискам людей, проверяли, правильно ли указаны профессия и другие данные, в общих чертах объяснили на пиджинсоли, какую работу они предлагают.

Беллис потребовалось несколько минут, чтобы сообразить, и еще больше, чтобы поверить, — ей предлагают работу в библиотеке.

Она подписала бумаги. Моряков и офицеров с "Терпсихории" увели на "проверку" и "переквалификацию", и Беллис не испытывала ни малейшего желания упорствовать. Кипя от негодования, она поставила свою подпись. Ей хотелось закричать: "Это что, называется у вас контрактом, чтоб вам сгнить?!" Но она только вздохнула: "Выбора никакого нет, и все это прекрасно понимают".

Ее сбила с толку вся эта организация, видимость законности.

Это были пираты. Это был пиратский город, где правила жестокая целесообразность, на которой и держится мир, город, пополнявший свое население пленниками с захваченных кораблей, плавучая ярмарка для купли-продажи награбленного, где прав тот, кто силен. Свидетельства этому были повсюду — суровость обитателей, оружие, которое носилось открыто, колодки и козлы для порки, которые Беллис видела на административном судне квартала Саргановых вод. В Армаде поддерживается флотская дисциплина, здесь правит бич, подумала она.

Но плавучий город оказался совсем не бездушной бюрократической машиной, как поначалу думала Беллис. Здесь действовала другая логика. Здесь были отпечатанные на бланках контракты, учреждения, которые занимались новоприбывшими. Были здесь и своего рода управленцы — чиновники, административная каста, как и в Нью-Кробюзоне.

Параллельно закону кнута, а возможно, служа ему подпоркой или оболочкой, существовало бюрократическое управление. Армада была не кораблем, а городом. Беллис оказалась в другой стране, не менее сложно организованной, чем Нью-Кробюзон.

Чиновники отвели ее на "Хромолит", потрепанный от времени колесный пароход, и поселили в двух маленьких круглых комнатах, примыкавших к винтовой лестнице, встроенной в то, что раньше было огромной трубой. Где-то далеко внизу, в чреве "Хромолита", размещался двигатель, сажа от которого когда-то оседала там, где теперь обитала Беллис. Этот двигатель остыл задолго до того, как она появилась на свет.

Ей сказали, что эти комнаты принадлежат ей, но она должна еженедельно платить за них в Жилищный отдел квартала Саргановых вод. Ей дали аванс в счет будущего жалованья — пачку банкнот и мелочь: "Десять глаз — флаг, десять флагов — флерон". Банкноты имели грубоватый вид, цвет бумажек одного достоинства разнился.

Потом ей на примитивном рагамоле объяснили, что она никогда не покинет Армаду, и оставили ее одну.

Она ждала еще чего-нибудь, но больше ничего не случилось. Она была одна в этом городе, а город был тюрьмой.

Наконец голод выгнал ее прочь, и она купила какую-то жирную уличную еду у лоточника, который что-то наговорил ей на соли так быстро, что Беллис почти ничего не поняла. Она брела по улицам, удивляясь, что на нее никто не обращает внимания. Она чувствовала себя здесь совсем чужой; цивилизационный шок, убийственный, как головная боль, согнул ее. Ее окружали мужчины и женщины в пышных истрепавшихся одеяниях, уличные дети, какты и хепри, хотчи, ллоргиссы, крупные гессины и вумерты и всякие другие. Под водой жили креи, при свете дня выходившие на поверхность и неторопливо переставляющие свои хитиновые ноги.

Улицы представляли собой узкие, маленькие мостки между домами, заполнявшими палубы. Беллис привыкла к городской качке, к тому, что линия горизонта постоянно смещается и подергивается. Вокруг слышался свист и разговоры на соли.

Научиться этому языку для нее не составляло труда: словарь был прозрачным, составленным из слов других языков, а синтаксис — простым. Она была вынуждена пользоваться этим языком: покупать еду, задавать вопросы, просить разъяснений, разговаривать с другими армадцами, и, когда она делала это, акцент сразу же выдавал ее как новоприбывшую, рожденную не в городе.

Те, с кем она заговаривала, по большей части относились к ней терпеливо, даже с каким-то грубоватым юмором, прощая ее неприветливость. Возможно, они думали, что, привыкнув к Армаде, Беллис изменится.

Она не изменилась.

Тем утром, выйдя из трубы "Хромолита", она снова задалась вопросом: "Как я здесь оказалась?"

Она находилась на улице этого города из кораблей, под солнцем, в толпе ее похитителей. Вокруг были суроволицые люди и представители других рас, даже несколько конструктов. Они торговались, работали, болтали на соли. Беллис шла по Армаде — пленница.

Она направлялась в граничивший с Саргановыми водами квартал Зубца часовой башни, более известный как Книжный город или квартал хепри.

От "Хромолита" до библиотеки "Большие шестерни" было не больше тысячи футов, и, чтобы попасть туда, нужно было перебраться через шесть кораблей.

Небо кишело летательными аппаратами. Под дирижаблями раскачивались гондолы, в которых перевозили пассажиров, опуская их в тесные пространства между домами на веревочных трапах. Более крупные воздушные суда перевозили товары и оборудование и выглядели довольно странно. Их баллоны были как лоскутные одеяла, из которых как попало торчали кабины и двигатели. Мачты служили для причаливания, и над ними, образуя подобие кроны, плавали аэростаты разной формы, похожие на налитые плоды-мутанты.

С "Хромолита" Беллис по крутому узкому мостику перешла на шхуну "Джарви", заполненную маленькими лавками, торгующими табаком и конфетами. Оттуда она перешла на баркентину "Сидящая рысь", на палубе которой толпились торговцы шелком, предлагающие пиратскую добычу Армады. Потом, минуя ллоргисскую морскую колонну, покачивающуюся на воде, словно какая-нибудь зловещая приманка для рыб, Беллис прошла по Тафтяному мосту.

Теперь она оказалась на "Строгом" — крупном клипере, границе Книжного города. Худосочные — следствие инбридинга — армадские быки и лошади тащили телеги, и Беллис вместе с ними миновала пост, охраняемый нарядом из трех сестер-хеприянок.

Такие же трио охраняли Кинкен и Прибрежье, гетто нью-кробюзонских хепри. Увидев их там в первый раз, Беллис удивилась. Хепри в Армаде, как и в Нью-Кробюзоне, вероятно, были потомками беглецов с Кораблей милосердия, поклонявшихся тому, что осталось, что сохранилось в памяти от пантеона Беред-Каи-Нев. Они сохранили свое традиционное оружие. Их гибкие человекоподобные женственные тела были закалены непогодой; головы, напоминающие гигантских скарабеев, сверкали на холодном солнце.

При таком большом числе хепри, от природы лишенных дара речи, на улицах Книжного города было тише, чем в Саргановых водах. Но зато воздух здесь был насыщен пряным запахом — осадком того хемического тумана, с помощью которого общались хепри. Этот туман был их эквивалентом уличного гвалта.

На улицах и площадях здесь стояли выполненные в хеприйском стиле скульптуры, наподобие тех, что украшали Площадь статуй в Нью-Кробюзоне. Мифологические герои, абстрактные формы, морские твари, вылепленные из переливчатого материала, который являлся продуктом жизнедеятельности хепри и вырабатывался в их головах. Цвета были приглушенными, словно цветоносные ягоды здесь были редкостью или имели низкое качество.

На авеню, идущей по "Смешанной пыли" (самодвижущемуся кораблю хепри — Кораблю милосердия, спасшемуся от уничтожения), Беллис замедлила шаг, очарованная выступами судна, его очертаниями. Порывы ветра бросали ей в лицо насекомых и шелуху, приносимых с кухонной полепалубы на корме фермерского судна, откуда сквозь щели в настилах нижних палуб доносилось блеяние скота.

Потом она перешла на пузатый корабль-фабрику "Аронакс-Лаб", где разместились литейные и аффинажные мастерские, и двинулась по Кроум-Плаза, с которой была перекинута огромная подвесная платформа на палубу "Пинчермарна", последнего из судов, в которых размещалась библиотека "Большие шестерни".

— Успокойся ты… никого не волнует, опоздала ты или нет, — сказала, увидев спешащую Беллис, Каррианна, одна из работниц человеческой расы. — Ты новенькая, ты принудительно завербованная, так что пользуйся этим.

Беллис услышала смех Каррианны, но никак не прореагировала.

Коридоры и бывшие столовые были забиты стеллажами и уставлены чадящими масляными лампами. Ученые всех рас сидели, поджав губы (если у них были губы), и задумчиво смотрели вслед Беллис. В просторных читальных залах стояла тишина. На оконных стеклах образовалась пленка из пыли и засохших насекомых, которая словно приглушала свет, падающий на общие столы и самые разноязычные фолианты. Беллис вошла в отдел комплектования и услышала приглушенный кашель, звучавший как извинения. Книги стояли кипами на полу, на шкафах и тележках, грозя обрушиться.

Беллис проводила здесь долгие часы, методически составляя картотеку, укладывая книги, написанные на неизвестных ей языках, занося на карточки сведения о других книгах, укладывая их в алфавитном порядке (алфавит соли незначительно расходился с рагамольским) по авторам, названиям, языкам, темам и предметам.

Незадолго до ланча Беллис услышала шаги. Наверно, это Шекель, подумала она. Больше ни с кем из пассажиров "Терпсихории" она не виделась и не говорила. Беллис улыбнулась при этой мысли: надо же, связалась с корабельным юнгой. Он с важным видом заявился к ней недели две назад; захват их в плен и новая жизнь волновали его воображение — совсем мальчишка. (Он объяснил: кто-то сказал ему, что в библиотеке работает "здоровенная страшная тетка в черном и с синими губами". Он усмехался при этих словах, и Беллис пришлось отвернуться, чтобы не улыбнуться в ответ.)

На жизнь он себе зарабатывал разнообразными и туманными способами, а жилье делил с одним переделанным с "Терпсихории". Беллис предложила Шекелю медный флаг за помощь в разборке книг. Тот принял деньги. После этого он приходил несколько раз, помогал ей немного, говорил об Армаде, о разбросанных по городу пассажирах с "Терпсихории".

Беллис многое узнала от него.

Но сейчас по узкому коридору к ней приближался вовсе не Шекель, а возбужденный, загадочно улыбающийся Иоганнес Тиарфлай.

Потом она не без смущения вспоминала, как поднялась, увидев его ("вскрикнув от радости, точно восторженный ребенок, боги ее раздери"), как обняла его.

Он явно тоже был рад и улыбался ей с застенчивой теплотой. Этот момент тесного приветствия длился довольно долго, потом они разъединились и посмотрели друг на друга.

Он сказал ей, что до этого дня его никуда не выпускали, а она спросила, чем он занимается. Оказывается, его отправили в библиотеку, и он воспользовался случаем, чтобы найти ее, и Беллис опять спросила, чем же он, боги милостивые, занимается. Когда Иоганнес сказал, что не может ей ответить и должен идти, она чуть ногой не топнула от разочарования, но он уже говорил ей "подождите, подождите", у него теперь будет больше свободного времени, пусть она послушает его одну минуту.

— Если вы свободны завтра вечером, — сказал он, — то я бы хотел пригласить вас на ужин. Тут есть одно местечко на правой стороне Саргановых вод, на "Красноязыком". Называется "Нереализованное время". Вы его знаете?

— Найду, — ответила она.

— Я мог бы зайти за вами, — начал было он, но Беллис оборвала его:

— Ничего, я найду.

Он улыбнулся ей с неожиданной, как она потом вспоминала, радостью. "Если только ты и в самом деле свободен, — язвительно подумала она. — Неужели он и в самом деле думает… Неужели это возможно? — Она внезапно испытала неуверенность, даже испуг. — Неужели другие выходят куда-то каждый вечер? Неужели я одна такая затворница? Неужели пассажиры "Терпсихории" каждый вечер напиваются в своем новом доме?"

В тот вечер, когда она вышла из библиотеки, теснота Армады, ее узкие улочки произвели на Беллис удручающее впечатление. Но когда она подняла взор и взглянула вдаль, вздувшийся океан придавил ее, как гранитная глыба, — так, что перехватило дыхание. Она не могла поверить, что вся эта огромная масса воды и воздуха не поглотит Армаду через мгновение, не утопит ее. Она пересчитала монетки в кошельке и подошла к воздушному извозчику, который заполнял свой дирижабль газом на "Аронакс Лаб".

Беллис покачивалась в люльке дирижабля, который неторопливо плыл, даже над самой высокой палубой не опускаясь ниже чем на сотню футов. Беллис видела, как колеблются на капризных волнах границы города, который медленно двигается в случайно подхвативших его потоках. А вон там вдалеке — роща мачт Заколдованного квартала. Арена. Цитадель Бруколака.

А вот тут, в центре Саргановых вод — нечто совершенно необычное, к чему Беллис так и не привыкла: источник силы этого квартала. Нечто громадное, возвышающееся над окружающими его судами, — самый большой корабль города, самый большой корабль из всех, виденных Беллис.

Почти девятьсот футов черного железа. Пять колоссальных труб и шесть мачт без парусов высотой более двухсот футов, а еще выше — причаленный к одной из них громадный поврежденный дирижабль. С каждого борта — по гигантскому колесу, напоминающему образец промышленной скульптуры. Палубы казались почти пустыми и не были изуродованы хаотичными сооружениями, которые обезображивали другие суда. Цитадель Любовников, напоминающая выброшенного на берег титана, "Гранд-Ост" вальяжно разлегся среди барочной пестроты Армады.

— Я передумала, — сказала вдруг Беллис. — Мне больше не нужно на "Хромолит".

Она задала пилоту курс корма-корма-правый борт — все направления в городе отсчитывались от громады "Гранд-Оста". Пилот мягко повернул руль; Беллис поглядела на толпы внизу. Летчик лавировал между мачт и такелажа, исчертивших небо над Армадой, и вокруг дирижабля вихрился воздух. Беллис видела городских птиц, кружащихся над башнями, — чаек, голубей и попугаев. Они вместе с прочей летучей живностью гнездились на крышах и палубных надстройках.

Солнце уже зашло, и город мерцал огнями. Пролетая над освещенной мачтой так близко, что можно было достать ее рукой, Беллис испытала приступ тоски. Она уже видела конечный пункт своего путешествия: бульвар Сент-Карчери на пароходе "Сердце Гломара" — променад, вся уродливая роскошь которого состояла в тускловатых цветных уличных фонарях, узловатых, ржавого цвета деревьях и оштукатуренных фасадах. Когда гондола начала снижаться, Беллис уставилась на нечто еще более уродливое — темное сооружение за парком.

Четыре сотни футов воды, поблескивающей всевозможными нечистотами, а за ними — башня из сочлененных ферм. Она достигала высоты полета дирижаблей, а над ее вершиной трепетало пламя. Массивное бетонное тело на опорах — словно расщепленная на четыре части колонна, вырастающая из загрязненного моря. Темные краны двигались без всякой видимой цели.

Это было чудовищное, безобразное сооружение, внушавшее трепет и дурные предчувствия. Беллис откинулась к спинке сиденья снижающегося дирижабля, не сводя глаз с "Сорго" — недавно похищенной у Нью-Кробюзона буровой установки.

Глава 7

Весь следующий день лило как из ведра. Тяжелые серые капли падали, словно осколки кремня.

Уличные торговцы притихли — покупателей не было видно. Мостки Армады стали скользкими. Произошло несколько несчастных случаев — пьяные или нерасторопные срывались в воду.

Городские обезьяны невесело сидели под навесами и ссорились. Они были бичом Армады, диким племенем; они носились по плавучему городу, дрались, соперничали за отбросы и территорию, висели под мостами, взбирались на мачты. Они были не единственными дикими животными, обитавшими в городе, но из всех падальщиков — самыми успешными. Они сбились в кучу в промозглой сырости и вяло вылавливали друг у друга блох.

В сумеречном свете библиотеки вывешенные на стенах призывы к тишине потеряли всякий смысл — дождь лупил вовсю.

Сторожевые псы в квартале Шаддлер скорбно выли, как и обычно во время ливня, когда, по выражению струподелов, небеса начинали кровоточить. Вода устало колотила по бокам "Юрока" — флагмана квартала Сухая осень. Темная гниющая масса Заколдованного квартала была поражена грибком и выглядела мрачно. Жители соседнего квартала, называвшегося Ты-и-твой, указывали на очертания обветшалого и опустелого необитаемого квартала и предупреждали (впрочем, они делали это всегда), что где-то там, в глубине, обитает бледный упырь.

В первый час после захода в сумеречном Курганном доме на палубе "Териантропа" — в центре квартала Шаддлер — подходила к концу шумная встреча. Стражники-струподелы слышали, как расходятся делегации. Они вертели в руках оружие и терли ладонями корку на своих органических латах.

Среди них был и один человек — до шести футов ему не хватало пары дюймов. Он был атлетически сложен, одет в сероватую кожу, на боку у него висел прямой меч. Говорил и двигался он со спокойной грацией.

Он рассуждал со струподелами об оружии, потом попросил их показать ему приемы "морту крутт" — их боевого искусства. Он позволил им потрогать вязь проводов вокруг его правого предплечья, шедших затем поверх его доспехов к батарейке на поясе.

Человек сравнивал пинок под названием "упрямый гвоздь" из ножного единоборства и удар "садр" из "морту крутт". Он и его спарринг-партнер разводили руками, медленно показывая движения, когда над ними открылась дверь на лестницу. Стражники мигом замерли. Человек в сером неторопливо выпрямился и направился в угол.

К ним спускался человек, одержимый холодной яростью. Он был высок, молод на вид, сложен как танцор. Кожу цвета бледного пепла покрывали пятна, а волосы, казалось, принадлежали кому-то другому — темные, длинные, в мелких кудряшках, они непокорными прядями ниспадали ему на плечи, напоминая свалявшуюся шерсть. Грива человека сотрясалась на ходу.

Проходя мимо струподелов, он приветствовал их едва заметным надменным кивком — те отвечали более церемонно — и остановился перед человеком в сером. Они изучали друг друга с непроницаемым выражением на лице.

— Живец Доул, — сказал наконец новоприбывший голосом, близким к шепоту.

— Мертвец Бруколак, — последовал ответ. Утер Доул смотрел на широкое красивое лицо Бруколака.

— Похоже, твои наниматели, Утер, продолжают воплощать в жизнь свой идиотский план, — пробормотал Бруколак. — Я все никак не могу поверить, Утер, — добавил он, — что ты одобряешь это безумие.

Утер Доул не шелохнулся, продолжая сверлить его взглядом.

Бруколак распрямил спину и усмехнулся; эта усмешка могла выражать и презрение, и самоуверенность, и множество других чувств.

— Этого не будет, — сказал он. — Город не допустит. Город существует не для этого.

Он лениво приоткрыл рот, откуда высунулся длинный раздвоенный язык, пробуя на вкус воздух и запах пота Утера Доула.

Были кое-какие вещи, которых Флорин Сак категорически не понимал.

Он не понимал, как он выносит холод морской воды. Из-за неуклюжих щупальцев ему пришлось погружаться с обнаженной грудью, и при первом соприкосновении с водой у него перехватило дыхание. Флорин даже решил было плюнуть, потом натерся густой мазью. Как бы там ни было, но он так быстро привык к холоду, что объяснить это было просто невозможно. Холод он по-прежнему ощущал, но ощущение это было каким-то отвлеченным. Холод не убивал его.

Он не понимал, почему морская вода лечит его щупальца.

Со времени их имплантации по прихоти судьи из Нью-Кробюзона (это наказание, согласно какой-то снисходительно-аллегорической логике, предположительно соответствовало тяжести его преступления, но осталось для него непроницаемой тайной) они висели как омертвелые зловонные конечности. Флорин поставил эксперимент, попытавшись надрезать их, но имплантированные нервы откликнулись обжигающей болью, и он чуть не потерял сознание. Но кроме боли, в щупальцах не было ничего живого, а потому он обмотал их вокруг туловища, как двух разлагающихся питонов, и постарался о них забыть.

Однако, погрузившись в соленую воду, они начали двигаться.

Различные мелкие инфекции прошли, и теперь щупальца были прохладны на ощупь. После трех погружений, к полному недоумению Флорина, щупальца начали двигаться и вне воды.

Он выздоравливал.

После нескольких недель погружений щупальца дали знать о себе по-новому, а их присоски теперь могли прикрепляться к ближайшим поверхностям. Флорин учился двигать ими по своей воле.

В сумятице первых дней после прибытия Флорин бродил по кварталам, не веря своим ушам и глазам, — торговцы и бригадиры предлагали ему работу, говоря на языке, который он очень быстро начал понимать.

Когда он подтвердил, что по профессии механик, чиновник администрации порта Саргановых вод смерил его жадным взглядом и на простейшем соли, помогая себе жестами, спросил, не хочет ли он сделаться ныряльщиком. Научить механика нырять было легче, чем научить ныряльщика тому, что знал Флорин.

Научиться дышать нагнетаемым сверху воздухом и не поддаваться страху в маленьком душном шлеме было нелегко, как не сразу далось умение двигаться не слишком резко, чтобы тебя по инерции не отбрасывало назад. Но Флорин научился наслаждаться этой замедленной жизнью, вихревой прозрачностью воды, видимой через стекло.

Теперь у него была работа, похожая на прежнюю, — накладывать заплаты, ремонтировать, перестраивать, ковыряться в мощных механизмах. С той лишь разницей, что теперь, вдали от грузчиков и кранов, ему приходилось работать под толщей воды, а наблюдали за ним угри да рыбы, которые трепыхались в потоках, рожденных за много миль оттуда.

— Я ведь тебе говорил, что эта, как ее там, Хладовин работает в библиотеке?

— Говорил, — ответил Флорин.

Они с Шекелем ели под навесом на причалах, а потоп вокруг них продолжался.

Шекель пришел на причал вместе с группкой оборванцев от двенадцати до шестнадцати лет. Все остальные, насколько мог судить Флорин, были местными уроженцами, и тот факт, что они приняли в свою компанию чужака, привезенного сюда насильно, да к тому же с трудом изъясняющегося на соли, говорил об умении Шекеля приспосабливаться к окружающей среде.

Мальчишки оставили Шекеля одного, чтобы он разделил трапезу с Флорином.

— Мне нравится эта библиотека, — сказал он. — Мне нравится туда ходить, и вовсе не потому, что там работает эта тетка.

— Есть много чего, гораздо хуже, чем чтение, во что бы ты мог вляпаться, — сказал Флорин. — Мы закончили хроники Раконога, теперь ты бы мог найти другие истории. Почитал бы их мне для разнообразия. Как у тебя дела — уже одолел алфавит?

— Ну да, буквы разбираю, — неопределенно ответил Шекель.

— Ну, тогда тебе и карты в руки — иди, поговори с этой холодной дамочкой, пусть посоветует, что читать.

Некоторое время они ели молча, наблюдая за группой местных креев, поднявшихся из своих подводных сот.

— А как там — внизу? — спросил наконец Шекель.

— Холодно, — ответил Флорин. — И темно. Темно, но… вокруг все светится. И все такое большое. Вокруг тебя все такое огромное — видишь только громадные неотчетливые формы. Подводные и всякие такие, а иногда, кажется, видишь и другое что-то. Разглядеть их толком не можешь, и потом, они под охраной, так что близко не подойти… Я видел креев под их трущобами. Морских змеев, которых иногда впрягают в корабли-колесницы. Рыболюдей вроде тритонов из квартала Баск. Ты их толком и не разглядишь — так они двигаются. Сукин Джон — дельфин. Он шеф подводной службы безопасности у Любовников. Тот еще тип — такой злобный, что и представить трудно… А потом, там еще есть несколько… переделанных. — Он умолк.

— Чудно это, да? — сказал Шекель, внимательно наблюдая за Флорином. — Я никак не могу привыкнуть… — Больше он ничего не сказал.

Флорин тоже не мог привыкнуть. Место, где переделанные были равны другим. Где переделанный мог стать бригадиром, управляющим, а не оставаться всю жизнь чернорабочим.

Шекель увидел, что Флорин потирает свои щупальца.

— Как они у тебя? — спросил Шекель.

Флорин в ответ улыбнулся и сосредоточился; один из эластичных отростков чуть сжался и потянулся — словно умирающая змея — к хлебу в руке Шекеля. Мальчишка одобрительно захлопал.

На краю пристани, где выходил на поверхность крей, стоял высокий какт; его голая грудь была испещрена волокнистыми растительными шрамами. На его спине висел массивный дискомет.

— Ты его знаешь? — спросил Флорин. — Его зовут Хедригалл.

— Что-то не похоже на кактское имя, — сказал Шекель, а Флорин в ответ покачал головой.

— Он не из Нью-Кробюзона, — объяснил Флорин. — И даже не из Шанкелла. Он, как и мы, попал сюда не по своей воле. Оказался в городе больше двадцати лет назад. Он из Дрир-Самхера. А это почти две тысячи миль от Нью-Кробюзона… И знаешь, что я тебе скажу? Он просто ходячее собрание всяких историй. С ним не нужны никакие книги… Он пиратствовал на торговом судне, а потом его захватили и привезли в город. Он видел, наверное, всех, кто живет в море. А из этого дискомета он тебе волос может перерубить — классный стрелок. Он видел керагори, и людей-комаров, и неразмещенных, — да кого ни спроси. И, о боги, он умеет о них рассказать. Они в Дрир-Самхере такие рассказчики — это там настоящая профессия. Хед — один из них. Он, если захочет, может гипнотизировать голосом, ты от него будешь как пьяный и будешь слушать его истории.

Какт стоял совершенно неподвижно, дождь хлестал по его коже.

— А теперь он — аэронавт, — добавил Флорин. — Он много лет пилотировал летательные аппараты "Гранд-Оста" — разведчики и боевые суда. Он один из самых важных людей у Любовников и вообще хороший мужик. Теперь он проводит время по большей части наверху — на "Высокомерии".

Флорин и Шекель оглянулись и подняли головы. На высоте более тысячи футов над палубой "Гранд-Оста" парило в воздухе привязанное "Высокомерие" — большой искалеченный аэростат с искривленными хвостовыми стабилизаторами и двигателем, который не работал уже несколько лет. Аэростат держался на просмоленном канате, закрепленном на огромном корабле внизу, и служил для города "вороньим гнездом".

— Этому Хедригаллу нравится там, — сказал Флорин. — Он мне сказал, что в последнее время все больше любит тишину.

— Флорин, — медленно произнес Шекель, — как тебе Любовники? Я хочу сказать — ты ведь на них работаешь, слышишь, как они говорят, знаешь, кто они такие. Что ты о них думаешь? Почему ты делаешь то, что им нужно?

Флорин попытался объяснить, хотя и знал, что Шекель до конца не поймет его. Но вопрос был таким важным, что он повернулся и внимательно посмотрел на парня, с которым делил комнату (на левом борту старого железного корабля). Этот парень раньше был его тюремщиком, слушателем и другом, а теперь становился кем-то другим — вроде члена семьи.

— Я должен был стать рабом в колониях, — тихо сказал Флорин. — Любовники с "Гранд-Оста" приняли меня к себе, дали работу, платят деньги и сказали: им плевать, что я — переделанный. Любовники дали мне жизнь, Шекель, они дали мне город и дом. И я тебе скажу: что бы они мне ни поручили, у меня к ним не будет претензий. А Нью-Кробюзон пусть поцелует меня в жопу. Я гражданин Армады, житель Саргановых вод. Я учу соль. Я подчиняюсь их законам.

Шекель недоуменно смотрел на него. Флорин был человеком медлительным, спокойным, и Шекель прежде ни разу не видел его таким возбужденным.

На Шекеля это произвело сильное впечатление.

Дождь продолжался. Пассажиры "Терпсихории" по всей Армаде — те, которые не были задержаны, — пытались наладить новую жизнь.

Они спорили на цветастых яликах и баркентинах, покупали и продавали, учили соль, кое-кто плакал, кое-кто изучал городские карты, прикидывая расстояние до Нью-Кробюзона или Нова-Эспериума. Они скорбели о своей прошлой жизни, разглядывали гелиотипы друзей и любимых.

В перевоспитательной тюрьме между Саргановыми водами и Шаддлером находились несколько десятков моряков с "Терпсихории". Некоторые кричали на своих охранников-воспитателей, пытавшихся утихомирить их, все время прикидывали, может ли тот или иной охранник помочь им бежать, размышляли, ослабнет ли их тяга к Нью-Кробюзону, привыкнут ли они к Армаде.

"А если нет, то что с нами сделают?" — спрашивали они себя.

Когда Беллис прибыла в "Нереализованное время", ее прическа и макияж были сильно попорчены дождем. Она стояла, мокрая, в дверях, слушая приветствия официанта, и смотрела на него, удивленная таким приемом. Она поймала себя на такой мысли: "Словно он настоящий официант, в настоящем ресторане, в настоящем городе".

"Красноязыкий" был большим и старинным кораблем. Он был до такой степени застроен зданиями, переоборудован и переделан, что определить его тип было невозможно. Уже несколько веков он был частью Армады. На полубаке корабля остались одни руины — старые храмы белого камня, почти целиком превратившегося в прах. Они поросли плющом и крапивой, которая ничуть не отпугивала городских детей.

На улицах "Красноязыкого" можно было увидеть всякие странности — там и сям лежали горы каких-то отбросов, извлеченных из моря и словно забытых.

Ресторан был небольшим, теплым и полупустым; на стенах — панели темного дерева. Окна выходили на ряд кетчей и каноэ у пристаней Ежового хребта — второй гавани Армады.

У Беллис потеплело на сердце, когда она увидела, что с потолка на шнурках свешиваются бумажные фонарики. В последний раз она видела такие в "Часах и петухе", что на Салакусских полях в Нью-Кробюзоне.

Тряхнув головой, она попыталась прогнать горькую тоску. Иоганнес поднимался из-за столика в углу, делая ей знаки рукой.

Какое-то время они сидели, не говоря ни слова, — Иоганнес, похоже, робел, а Беллис поняла, что негодует на него — почему он так долго не давал о себе знать. Однако подозревая, что она несправедлива к нему, Беллис погрузилась в молчание.

Она с удивлением обнаружила, что красное вино на столе — галаджи, торгового дома Предикус, урожая 1768 года. Она посмотрела на Иоганнеса широко распахнутыми глазами. Губы у нее были плотно сжаты, а потому казалось, что смотрит она неодобрительно.

— Я подумал, почему бы нам не отпраздновать, — сказал Иоганнес. — Я имею в виду, отпраздновать нашу встречу.

Вино было превосходным.

— Ну почему они предоставили меня… нас… самим себе? Выживи или сдохни? — спросила Беллис. Она без энтузиазма клевала поданное ей рыбное блюдо и горькую зелень, выращенную на палубах. — Я думала… я бы сказала, что это против здравого смысла — выхватить несколько сотен людей из привычной им жизни и бросить вот так на произвол судьбы…

— Нет, они не так сделали, — сказал Иоганнес. — Сколько пассажиров с "Терпсихории" вы видели? Сколько членов экипажа? Вы что, забыли все эти собеседования, все вопросы, что нам задавали по прибытии? Это были тесты, — тихо сказал он. — Они выясняли, от кого можно ждать неприятностей, от кого — нет. Если они обнаруживают, что от вас одни беспокойства или вы слишком привязаны к Нью-Кробюзону… — Он оборвал предложение.

— Что тогда? — спросила Беллис. — Поступают с тобой как с капитаном?..

— Нет-нет, — тут же сказал Иоганнес. — Я думаю, они… работают с вами, пытаются переубедить. Ну вот, вы, скажем, знаете о насильной вербовке. Во флоте Нью-Кробюзона много моряков, чей морской опыт ограничивается тем, что в ночь "вербовки" они пьянствовали в прибрежной таверне. Но тем не менее, оказавшись на корабле, они становятся моряками.

— На какое-то время, — сказала Беллис.

— Верно. Я же не говорю, что это в точности то же самое. Разница огромная: попав в Армаду, вы остаетесь здесь навсегда.

— Я это слышала уже тысячу раз, — медленно проговорила Беллис. — Но что вы скажете о флоте Армады? О креях внизу? Вы думаете, они тоже обречены оставаться здесь навсегда? Если бы так оно и было на самом деле, если бы никто отсюда не мог вырваться, то жить здесь могли бы только местные.

— По всей видимости, да, — сказал Иоганнес. — Городские пираты уходят в плавание на несколько месяцев, может, даже на год. Во время своих путешествий они заходят в другие порты, и наверняка кто-нибудь пользуется этим, чтобы сбежать. Уверен, в мире можно встретить немало бывших обитателей Армады… Но дело в том, что в команды набирают частично людей преданных, а частично — тех, кого будет не жалко, если они убегут. Они почти все уроженцы Армады, и редко кому из насильно завербованных удается получить разрешение. Нам с вами и надеяться нечего попасть на такое судно. Таким, как мы, суждено всю жизнь провести в городе… Но черт бы их драл, Беллис, вы только посмотрите, кого они набирают! Ну да, моряков, конечно, пиратов-"конкурентов", порой торговцев. Но вы что думаете, Армада захватывает все суда, с которыми сталкивается? На большинстве захваченных ими судов, как на "Терпсихории", перевозили рабов. Или же это были корабли с переделанными, которых везли в колонии. Или корабли-тюрьмы. Или корабли с военнопленными… Большинство переделанных с "Терпсихории" давно поняли, что они никогда не вернутся домой. Двадцать лет… боги милосердные, да это же пожизненный приговор, и им это известно. А тут им, пожалуйста, и работа, и деньги, и уважение… Неудивительно, что они соглашаются на это. Насколько мне известно, только семь переделанных с "Терпсихории" подвергаются обработке в связи с отказом, причем двое уже давно страдают слабоумием.

"А с каких это херов, — подумала Беллис, — ты вдруг стал так осведомлен, Джаббер тебя забери?"

— Что же касается таких, как мы с вами, — продолжал Иоганнес, — то все мы уже знали, что уезжаем из дома, из Нью-Кробюзона, никак не меньше чем на пять лет, а то и больше. Вы посмотрите, что за разнородная компания была у нас на корабле. Думаю, лишь немногие пассажиры были неразрывно связаны с городом. Конечно, прибывая сюда, люди чувствуют неустроенность, удивление, замешательство, испуг. Но они понимают, что это не конец. Разве это не "новая жизнь", которую обещают колонистам Нова-Эспериума? Разве не этого искало большинство из нас?

"Может быть, и большинство, — подумала Беллис, — но не все. И если, прежде чем дать нам здесь полную свободу, местные власти захотят убедиться, что мы тут пообвыклись и смирились, то, боги знают — я знаю, — они ведь могут ошибиться в своих оценках".

— Вряд ли они настолько наивны, что оставят нас тут без присмотра. Я удивлюсь, если они не ведут за нами пристального наблюдения и не отмечают все наши действия. Но что мы можем поделать? Это целый город, а мы в нем никто… Серьезной проблемой для них может стать только команда. Многих ждут семьи. Есть такие, кто, скорее всего, никогда не согласится признать Армаду своим новым домом.

"Только команда?" — подумала Беллис, ощущая горечь в горле.

— И что же с ними будет? То же, что и с капитаном? — сказала она глухим голосом. — Или с Камбершамом?

Иоганнес вздрогнул.

— Мне… мне сказали, что это только капитан и его первые помощники на всех кораблях, что им попадаются… Потому что этим приходится терять слишком многое и они особенно привязаны к своему родному порту…

В выражении его лица было что-то заискивающее и извиняющееся. Беллис с нарастающим раздражением осознавала, что она одна.

Она пришла сегодня сюда, рассчитывая, что ей удастся поговорить с Иоганнесом о Нью-Кробюзоне, что он разделит с ней ее тоску, что она сможет дотронуться до своих кровоточащих ран и поговорить о людях и улицах, которых ей так не хватает. А может быть, думала она, они смогут коснуться того, что все эти недели не давало ей покоя: побега.

Но Иоганнес понемногу привыкал к новым обстоятельствам. Говорил он совершенно ровным голосом, словно сообщал о вещах, которые его не касаются. Он старался прийти к соглашению с городскими властями. Он что-то нашел для себя в Армаде и даже был готов признать ее своим домом.

"Как у них это получилось? — подумала Беллис. — Чем он занимается?"

Последовало холодное молчание, потом она спросила:

— А как другие — вы что-нибудь о них знаете?

— Печальное известие — одним из тех, кто не выдержал испытания в первые дни, был Моллификат, — сказал Иоганнес, и на его лице появилась искренняя печаль.

Население в Армаде смешанное, постоянно меняется, поэтому город превратился в источник множества болезней. Местные уроженцы были народом выносливым, но в каждой партии захваченных оказывались заболевшие, и сколько-то человек непременно умирали.

— До меня дошли слухи, — продолжал Иоганнес, — что наш новенький, мистер Фенек, работает где-то в Саргановых водах или в Ты-и-твой. Сестра Мериопа… — Глаза его вдруг широко раскрылись, он покачал головой. — Сестра Мериопа… Ее держат где-то ради ее же безопасности. Она постоянно угрожает самоубийством. Беллис, — прошептал он, — она беременна.

Беллис закатила глаза.

"Я не могу это слушать", — подумала Беллис. Она говорила ровно столько, чтобы создавать видимость разговора. Ей было одиноко. "Претенциозные тайны и клише. Что дальше? — презрительно подумала она, слушая, как Иоганнес перебирает имена пассажиров и офицеров "Терпсихории". — Вызывавший полное доверие моряк оказался переодетой женщиной, желавшей отправиться в море? Любовь и содомия среди рядовых?"

В тот вечер в Иоганнесе было что-то жалкое — прежде Беллис в нем ничего такого не замечала.

— Откуда вы знаете все это, Иоганнес? — осторожно спросила наконец она. — Где вы были все это время? И чем занимаетесь?

Иоганнес откашлялся и надолго уставился в свой стакан.

— Беллис… — начал он. Тихие ресторанные звуки вокруг него казались очень громкими. — Беллис, я вам могу доверять? — Иоганнес вздохнул и поднял на нее глаза. — Я работаю на Любовников, — сказал он. — Я не хочу сказать, что работаю в квартале Саргановы воды. Я работаю непосредственно на них. У них есть группа исследователей, работающих над весьма… — Он покачал головой, и на лице его появилась довольная улыбка. — Над весьма неординарным проектом. Неординарная возможность. И они пригласили меня, потому что им известны мои прежние работы… Они читали некоторые мои труды и решили, что я мог бы… что они хотят работать со мной.

Беллис поняла, что его переполняет радость. Он был похож на ребенка — ну вылитый ребенок.

— У них есть маги, океанологи, морские биологи. Тот человек — я говорю о том, кто командовал захватом "Терпсихории", об Утере Доуле — тоже в этой команде. Он там центральная фигура. Он философ. Там сейчас работают над несколькими проектами. Это исследования в области криптогеографии и теории вероятностей, а еще… исследование, которое провожу я. Тот, кто руководит этим, обаятельнейший человек. Когда мы тут появились, он был с Любовниками — высокий старик с бородой.

— Я его помню, — сказала Беллис. — Он поздоровался с вами.

На лице Иоганнеса отразилось что-то среднее между раскаянием и удовольствием.

— Верно, — сказал он. — Это Тинтиннабулум. Охотник. Он не местный — город нанимает его. Живет он на "Касторе" с семью другими людьми. Это на границе Саргановых вод, Шаддлера и Книжного города… Мы занимаемся просто восхитительной работой, — сказал он, и, видя искреннее блаженство Иоганнеса, Беллис поняла, как Армада завоевала его. — Оборудование старое и ненадежное, аналитические машины — сплошная древность, но тем поразительнее работа. Мне еще несколько месяцев придется догонять их — они ушли далеко вперед, и я учу соль. Эта работа… она подразумевает чтение самых разных вещей.

Он улыбнулся ей с плохо скрываемой гордостью.

— Мой проект опирается на несколько ключевых научных трудов. Один из них — мой собственный. Можете поверить? Разве это не поразительно? Они собрались со всех уголков света. Из Нью-Кробюзона, из Хадоха. Есть несколько таинственных книг, которых мы не можем найти. Они написаны на рагамоле, соли и луннике… Говорят, что одна из самых важных — на верхнекеттайском. Мы составили список этих книг по ссылкам, найденным в тех публикациях, которые у нас есть. Не могу понять, как им удалось собрать здесь такую фантастическую библиотеку. Половины из этих книг я не мог найти дома…

— Они их воруют, Иоганнес, — сказала Беллис, и он замолчал. — Вот так они и собирают эту библиотеку. Каждый том в ней — украденный. С кораблей, из прибрежных городов во время набегов, у людей вроде меня. Мои книги, те, что написала я, у меня украдены. Вот откуда все эти книги.

Беллис чувствовала, как в ней зреет ненависть.

— Скажите мне, — начала было она, но остановилась, затем отпила немного вина, глубоко вздохнула и продолжила: — Скажите мне, Иоганнес, это все очень интересно, разве нет? Во всем этом огромном океане — во всем этом необозримом вонючем океане, — из всего этого огромного числа кораблей они находят один — именно тот, на котором плывет их высокоинтеллектуальный герой…

И снова она увидела в его глазах виноватое выражение вперемешку с восторгом.

— Да, — сказал Иоганнес, тщательно подбирая слова. — Именно так, Беллис. Именно об этом я и хотел с вами поговорить.

Ей вдруг стало ясно, что он сейчас скажет, и от этой уверенности тошнота и отвращение подступили к ее горлу, и тем не менее она все еще симпатизировала ему, искренно симпатизировала и так хотела ошибиться, что не встала и не ушла. Она ждала: вот сейчас он развеет ее опасения, но в то же время была уверена, что этого не случится.

— Это не было совпадением, Беллис, — услышала она. — Не было. У них есть агент в Салкрикалторе. Они получают список пассажиров, едущих в колонии. Они знали о нас. Они знали обо мне.

Дверь открылась и закрылась, закачались бумажные фонарики. С соседнего столика послышался переливчатый смех. Запах тушеного мяса был восхитителен.

— Поэтому-то они и захватили наш корабль. Им нужен был я, — тихо сказал Иоганнес, и Беллис закрыла глаза в знак поражения.

— Ах, Иоганнес, — сказала она срывающимся голосом.

— Беллис… — Он встревоженно протянул к ней руку, но она резким движением пресекла этот порыв.

"Ты что, думаешь, я расплачусь?" — сердито подумала она.

— Позвольте мне сказать вам, Иоганнес, что есть огромная разница между пятилетним, десятилетним и пожизненным сроком. — Она не могла заставить себя посмотреть на него. — Вполне возможно, для Мериопы, для Кардомиумов, еще для кого-нибудь Нова-Эспериум означал новую жизнь. Но не для меня… Не для меня. Для меня это было бегство, вынужденное и временное. Я родилась в Хнуме, Иоганнес. Образование получила в Мафатоне. Предложение мне сделали в Эховой трясине. А развелась я на Салакусских полях. Нью-Кробюзон — мой дом, и он всегда будет моим домом.

Иоганнес поглядывал на нее с нарастающим беспокойством.

— Меня не интересуют никакие колонии. Никакой этот ваш долбаный Нова-Эспериум. Никакой. Я не хочу жить среди продажных недоумков, неудавшихся спекулянтов, обесчещенных монахинь, чиновников, чья некомпетентность или слабость закрывает им дорогу домой, негодующих запуганных аборигенов… Дерьмо небесное, Иоганнес, меня абсолютно не интересует море. Холодное, мерзкое, грязное, однообразное, вонючее… Меня совершенно не интересует этот город. Я не хочу жить в лавке диковинок. Это какая-то глупая постановка, страшилка для детей. "Плавучий пиратский город"! Мне этого не надо! Я не хочу жить на этом огромном, вечно бултыхающемся в воде паразите, на этом водяном жуке, высасывающем соки из своей жертвы. Это не город, Иоганнес. Это глухая деревушка меньше мили в поперечнике, и мне она не нужна… Я всегда собиралась вернуться в Нью-Кробюзон. Я не могу себе представить жизни вне него. Он грязный, жестокий, суровый, опасный (в особенности для меня и в особенности теперь), но он — мой дом. Нигде в мире нет того, что есть там: культура, промышленность, население, магия, языки, искусство, книги, политика, история… Нью-Кробюзон, — медленно произнесла она, — величайший город в Бас-Лаге.

Этот панегирик из ее уст, из уст человека, который отдавал себе отчет во всей жестокости Нью-Кробюзона, в его убожестве, в его насилии, звучал намного убедительнее, чем если бы его произнес краснобай из парламента.

— И вы хотите мне сказать, — завершила Беллис свою речь, — что я навсегда лишилась моего города из-за вас?

Иоганнес смотрел на нее как побитый.

— Беллис, — медленно проговорил он. — Я не знаю, что вам ответить. Могу только сказать, что… мне очень жаль. Это был не мой выбор. Любовники знали, что я среди пассажиров, и… Это не единственная причина. Им нужны пушки, так что, возможно, они все равно захватили бы "Терпсихорию", но… — Голос его сорвался. — Хотя, возможно, это не так. Прежде всего им нужен был я. Но, Беллис, послушайте меня. — Он взволнованно наклонился к ней. — Это был не мой выбор. Не я все это устроил. Я понятия ни о чем не имел.

— Но вы согласились с этим, Иоганнес, — сказала Беллис. Наконец она встала. — Согласились. Вам повезло, вы здесь нашли себя, Иоганнес. Я понимаю, это был не ваш выбор, но, надеюсь, вы понимаете, что я не могу сидеть здесь и делать вид, будто все в порядке, вести с вами светскую беседу, когда по вашей вине я лишилась дома… И не называйте этих двух, будь они прокляты, Любовниками, словно это какой-то титул или, там, небесное созвездие. Вы просто в восторге от них. А они ничем не отличаются от нас, у них есть имена. Вы могли сказать "нет", Иоганнес. Вы могли отказаться.

Беллис повернулась, чтобы идти, но он ее окликнул. Она и не подозревала, что его голос может быть таким — холодным, яростным. Это потрясло ее.

Иоганнес поднял на нее взгляд, руки его вцепились в столешницу.

— Беллис, — повторил он тем же голосом. — Мне жаль, очень жаль, что вы чувствуете себя похищенной. Я понятия не имел. Но против чего вы возражаете? Против того, чтобы жить в городе-паразите? Сомневаюсь. Может быть, Нью-Кробюзон и утонченнее Армады, но попробуйте-ка сказать жителям разрушенного Суроша, что Нью-Кробюзон — не пиратское государство… Культура? Наука? Искусство? Беллис, вы даже не понимаете, где вы оказались. Этот город — сумма сотен культур. Любой народ, живущий на берегах моря, терял корабли — они терпели поражения в боях, их захватывали пираты, угоняли дезертиры. И вот теперь они здесь. Они — то, из чего состоит Армада. Этот город — сумма потерянных за всю историю мира кораблей. Они бродяги и парии, а их потомки принадлежат к цивилизациям, о которых Нью-Кробюзон даже не слышал. Вы это понимаете? Вы понимаете, что это означает? Те, кто отринул свое прошлое, встречаются здесь, они переплавляются, как в котле, образуя нечто новое. Армада бороздит воды Вздувшегося океана практически с незапамятных времен, она отовсюду подбирает изгнанников и беженцев. Беллис, дерьмо небесное, да вы хоть что-нибудь о них знаете?.. История? Об этом народе мореплавателей многие века ходят легенды. Вы об этом знали? Вы знаете, о чем рассказывают моряки? Самому старому из судов Армады больше тысячи лет. Корабли могут меняться, но Армада ведет свою историю по меньшей мере от Людоедских войн, а некоторые говорят, что и от империи Призрачников, черт бы ее драл… Вы говорите — деревня? Никто не подсчитывал населения Армады, но это несколько сотен тысяч, никак не меньше. Пересчитайте все эти бесчисленные палубы. Длина улиц в общей сложности здесь ничуть не меньше, чем в Нью-Кробюзоне… Нет, Беллис, я вам не верю. Я не думаю, что у вас есть объективные причины не желать оставаться здесь и предпочитать Армаде Нью-Кробюзон. Я думаю, вы просто скучаете по дому. Поймите меня правильно. Я не прошу от вас объяснений. Ваша любовь к Нью-Кробюзону вполне понятна. Но вот что вы сейчас говорите: "Мне здесь не нравится. Я хочу домой".

Впервые он посмотрел на нее с чувством, похожим на неприязнь:

— А если положить на одну чашу весов ваше желание вернуться, а на другую — желания нескольких сотен переделанных с "Терпсихории", которым теперь позволено жить не как животным, то, думаю, ваши затруднения покажутся не такими уж существенными.

Беллис не сводила с него глаз:

— Если бы кому-нибудь пришло в голову сообщить властям, что я — подходящая кандидатура для заключения и перевоспитания, то, клянусь вам, я покончила бы с собой.

Эта угроза была глупой и не имела под собой почвы, и Беллис не сомневалась — Иоганнес чувствует это, но опуститься до прямой просьбы к нему она не могла. Она знала, что в его силах устроить ей крупные неприятности.

Он был коллаборационистом.

Она повернулась и вышла в дождь, который все еще хлестал Армаду. Она столько всего хотела сказать ему, о стольком попросить. Она хотела поговорить с ним о платформе "Сорго", об этой огромной огнедышащей загадке, оказавшейся теперь в небольшой бухте, образованной кораблями. Она хотела знать, зачем Любовники похитили эту установку, для чего она предназначена и что они собираются с ней делать. Где теперь команда с установки? Где геоэмпат, которого никто не видел? Беллис была уверена, что у Иоганнеса есть ответы на все эти вопросы. Но теперь она ни за что не стала бы с ним говорить.

Она не могла отделаться от его слов и только надеялась, что и ее слова все еще не дают ему покоя.

Глава 8

Когда Беллис на следующее утро выглянула в свое окно, она по крышам и трубам увидела, что город движется.

Ночью сотни буксиров, которые постоянно мельтешили вокруг Армады, как пчелы вокруг улья, впряглись в город. К бортам судов, образующих внешний периметр города, были прикреплены толстые цепи. Выбрав их, буксиры начали свою работу.

Беллис уже привыкла к переменчивости города. Сегодня солнце всходило слева от ее трубы, а завтра — справа. Это означало, что Армада за ночь развернулась. Такие штуки сбивали с толку. В отсутствие видимой земли определять местонахождение можно было только по звездам, а глазеть на небеса — нет, это занятие было не для Беллис. Она не принадлежала к тем, кто в мгновение ока мог узнать Треуголку, Детку или другие созвездия. Ночное небо ничего ей не говорило.

Сегодня солнце встало почти прямо над ее окном. Корабли, тащившие Армаду за натянутые цепи, были на одной линии с солнцем, и Беллис, подумав немного, решила, что они направляются на юг.

Такая чудовищная затея внушала ей благоговейный трепет. Множество судов, тащивших город, казались рядом с ним карликами. Оценить скорость хода Армады было нелегко, но по воде, перемещавшейся между судами, и по волнам, ударявшим в кромки города, Беллис сделала вывод, что движутся они удручающе медленно.

"Куда это мы направляемся"? — беспомощно спрашивала она себя.

Странным образом она чувствовала что-то вроде стыда. Прошло уже несколько недель после ее прибытия в Армаду, а она только теперь поняла, что ни разу не задавалась вопросом о движении города, о его переходах по морю, его маршруте, о том, как его пиратские суда, бороздящие морские просторы, находят путь к дому, если дом не стоит на месте. Она с неожиданным содроганием вспомнила разнос, который учинил ей Иоганнес предыдущим вечером.

Отчасти он был прав.

Но конечно же, во многом была права и Беллис, и она до сих пор злилась на него. Она не хотела жить в Армаде, и при мысли о том, что ей придется прожить всю жизнь на этих гниющих лоханках, губы кривились от гнева такого неистового, что она сама чуть не пугалась. И все же…

И все же она и в самом деле замкнулась в своем несчастье. Она не хотела знать ничего — ни своего положения, ни истории Армады, ни ее политики, понимая при этом, что такое неведение опасно. Она не понимала экономики города, не знала, откуда приходят корабли в гавани Базилио и Ежовый хребет. Она не знала, где был город вчера и куда направляется сегодня.

Стоя в ночной рубашке и глядя на солнце перед корабельными носами — перед медленно двигающимся городом, — Беллис задумалась о происходящем вокруг. Она чувствовала, как в ней просыпается любопытство.

"Любовники, — с отвращением подумала она. — Начнем отсюда. Дерьмо господне эти Любовники. Кто они есть, Джаббер милостивый?"

Беллис и Шекель пили кофе на верхней палубе библиотеки.

Он был все время чем-то увлечен. Он сказал Беллис, что занят одним делом с одним человеком, а кое-чем еще — с другим, что подрался с третьим, что такой-то — четвертый — живет в квартале Сухая осень, и ей оставалось только удивляться его знанию города. Беллис снова испытала стыд за свое невежество и внимательно слушала его болтовню.

Шекель рассказал ей о Хедригалле — летчике-какте, поведал о его пиратском прошлом на службе Дрир-Самхера, описал путешествия Хедригалла на жуткий остров к югу от Гнурр-Кетта и его торговые сделки с анофелесами.

Беллис расспрашивала Шекеля о частях города, о Заколдованном квартале, о маршруте, по которому движется Армада, о платформе "Сорго", о Тинтиннабулуме. Она переворачивала свои вопросы, как карты.

— Да, — неторопливо отвечал он. — Я знаю Тиннабола. И его дружков тоже. Странные ребята. Маклер, Мецгер, Промус, Тиннабол. Одного из ихних зовут Аргентариус. Он совсем дурной, его никто никогда не видит. Других мне что-то не вспомнить. А внутри "Кастора" полным-полно всяких трофеев. Жуткое дело. Морские трофеи. На всех стенах. Набитые паклей головы молот-рыб и касаток, всякая живность с клешнями и щупальцами. Черепа. И гарпуны. И гелиотипы — команды стоят на телах таких тварей, каких я в жизни не хотел бы увидеть… Они охотники. Они подолгу не бывают в городе. И вообще они не местные. Чем они занимаются, зачем они здесь, — об этом ходит много всяких рассказов и слухов. Вроде как они ждут чего-то.

Беллис понять не могла, откуда Шекелю столько известно о Тинтиннабулуме. Парень ухмыльнулся и продолжил:

— У Тинтиннабулума есть… помощница, — сказал он. — Ее зовут Анжевина. Такая интересная дама.

Он снова усмехнулся, и Беллис отвернулась, смущенная его неловким энтузиазмом.

В Армаде была своя типография, свои авторы, редакторы и переводчики, выпускались новые книги и переводы классических текстов на соль. Вот только бумага была редкостью, и тиражи получались крошечными, а книги — дорогими. Все кварталы зависели от библиотеки "Большие шестерни" Книжного города и платили деньги за доступ к фондам.

Библиотека пополнялась главным образом за счет пиратов Саргановых вод. Уже много веков самый могущественный квартал Армады дарил все добытые ими книги Зубцу часовой башни. Кто бы ни стоял во главе Книжного города, эти дары обеспечивали Саргановым водам дружбу с Зубцом. Другие кварталы пытались подражать, хотя, вероятно, действовали не так систематично. Они иногда оставляли своим пленникам том-другой, а могли и выменять захваченную инкунабулу на что-нибудь ценное. Но в Саргановых водах дела обстояли иначе — махинации с книгами там рассматривались как серьезное преступление.

Иногда корабли Саргановых вод нападали на прибрежные поселения Бас-Лага и устраивали охоту за словами. Пираты обыскивали дом за домом и уносили все найденные книги и рукописи. Все для Книжного города, для Зубца часовой башни.

Поток добычи не ослабевал, и у Беллис с коллегами хватало работы.

Новички-хепри, которых раньше вместе с их Кораблями милосердия захватывала Армада, больше века назад совершили тихий переворот и захватили власть в Книжном городе. У них хватило ума понять, что, несмотря на врожденное отсутствие у хепри интереса к книгам (их фасеточные глаза мало годились для чтения), главное в их квартале — это библиотека. И они продолжили заботиться об этом заведении.

Беллис не могла определить количество книг. На библиотечных кораблях было столько маленьких закоулков, столько переоборудованных труб и кают, столько снятых перегородок, столько всевозможных переходов — и все они были набиты книгами. Многие принадлежали седой древности, бессчетное множество давно лежало без движения. Армада вот уже много столетий подряд похищала книги.

Каталоги были далеко не полными. За последние века образовалась своего рода бюрократия, ответственная за проверку библиотечных фондов, но при одних правителях она подходила к своим обязанностям тщательно, при других — не очень. Ошибки случались постоянно. Новоприобретенные тома стояли на полках как придется, не проверенные. Оплошности вкрадывались в систему учета и порождали новые оплошности. В недрах библиотеки накопились многолетние поступления — их так никто и не просмотрел. Ходило множество слухов и легенд о содержании тех или иных книг — могущественном, утраченном, скрытом или запретном.

Впервые попав в темные коридоры, Беллис, читая на ходу названия, пошла вдоль полок, растянувшихся на много миль. Она остановилась, вытащила книгу, открыла ее и замерла, увидев имя, написанное от руки на первой странице выцветшими от времени чернилами. Взяла другой том — в нем было другое имя, написанное каллиграфическим почерком: чернила выглядели чуть посвежее. Третья книга была без подписи, а в четвертой опять стояло имя давно умершего владельца.

Беллис стояла, читая все новые и новые имена, и вдруг ею овладел приступ клаустрофобии. Она была окружена украденными книгами, похоронена среди них, словно в куче отбросов. При мысли о бесчисленном множестве окружающих ее имен, тщеславно вычерченных в правом верхнем углу страницы, — о грузе никому не нужных чернил, о бесконечном изъявлении прав собственности (мое, мое), коротком, высокомерном, — у Беллис перехватило дыхание. С какой же легкостью были нарушены эти права!

Ей вдруг показалось, что вокруг нее толпятся мрачные призраки и никак не могут согласиться с тем, что книги больше им не принадлежат.

В тот день, перебирая новые поступления, Беллис нашла одну из собственных книг.

Она долго сидела на полу, раскинув ноги, прислонившись спиной к стеллажу, и разглядывала экземпляр "Свитков пустоши Глаз Дракона". Она трогала знакомый потертый корешок, рельефные буквы: "Б. Хладовин". Это был ее собственный экземпляр, судя по потертостям. Беллис внимательно рассматривала его, словно готовилась к экзамену, который могла провалить.

В тележке не оказалось другой ее работы — "Грамматология верхнекеттайского", но учебник салкрикалтора, который был с ней на "Терпсихории", она тоже нашла.

"Так, значит, уже и наши вещички прибывают", — подумала Беллис.

Это подействовало на нее как удар.

"Это принадлежало мне, — подумала она. — Это у меня отняли".

Что еще тут было с "Терпсихории"? Вот этот экземпляр "Будущих времен" — уж не доктора ли Моллификата? А эта "Орфография и иероглифы" — уж не вдовы ли Кардомиум?

Она не могла успокоиться. Она поднялась и побрела по библиотеке — взбудораженная, недоумевающая, с расстроенными мыслями. Прижимая к себе свою книгу, Беллис выбралась на воздух, прошлась по мосткам, связывавшим библиотечные суда, а потом вернулась в темноту, к полкам.

— Беллис?

Вздрогнув, она подняла глаза. Перед ней стояла Каррианна со слегка поджатыми — то ли недоуменно, то ли озабоченно — губами. Она была смертельно бледна, но говорила громко, как всегда.

Книга чуть не выпала у Беллис из рук, дыхание ее замедлилось. Не зная, что сказать, она постаралась прогнать испуг со своего лица, снова придать ему нормальное выражение. Каррианна взяла ее под руку и отвела в сторону.

— Беллис, — повторила она, и, хотя на ее лице играла хитрая улыбка, голос звучал по-доброму. — Пора нам познакомиться поближе. Ты уже завтракала?

Каррианна повлекла ее за собой по коридорам "Танцующей твари", потом наверх, по полузатопленным мосткам, на "Пинчермарн". "На меня это не похоже, — думала Беллис, следуя за Каррианной. — Чтобы я позволила кому-то себя тащить? Нет, это совсем на меня не похоже". Но она пребывала в каком-то ступоре и поэтому сдалась, покорно поплетясь за Каррианной.

У выхода Беллис с удивлением осознала, что все еще держит в руке свой экземпляр "Свитков пустоши Глаз Дракона". Она вцепилась в книгу так, что пальцы побелели.

Сердце ее забилось сильнее, когда она поняла, что под защитой Каррианны может пройти мимо охранника, надежно спрятав книгу, может уйти из библиотеки с контрабандным товаром.

Но чем ближе она подходила к двери, тем меньше понимала свои мотивы, тем сильнее становились ее сомнения и страх быть пойманной. Наконец с неожиданным протяжным вздохом она положила свой труд в ячейку рядом со столом. Каррианна с непроницаемым лицом смотрела на нее. Оказавшись за дверью, на свету, Беллис оглянулась на оставленную книгу и почувствовала прилив каких-то щемящих чувств.

Она так и не поняла, что это было — торжество или поражение.

"Псайр" был крупнейшим кораблем Зубца часовой башни — большим пароходом давно устаревшей конструкции, переоснащенным под всевозможные мастерские и дешевое жилье. На задней палубе громоздились небольшие бетонные блоки — все в птичьем клее. Веревки с бельем были протянуты между окнами, высунувшись из которых люди и хепри общались между собой. Беллис спустилась по канатному трапу следом за Каррианной к морю, где царили запахи соли и влаги, а оттуда — на галеру, прилепившуюся к борту "Псайра".

Под палубой галеры размещался ресторан, битком набитый шумными посетителями, которых обслуживали официанты, — люди, хепри и даже пара заржавелых конструктов. Беллис и Каррианна прошли по узкому проходу между двумя рядами столов, на которых стояли миски с кашей, тарелки с хлебом, салатом, сыром.

Каррианна сделала заказ, потом повернулась к Беллис с искренней озабоченностью на лице.

— Ну, — сказала она, — так что с тобой такое?

Беллис подняла на нее глаза, и на протяжении невыносимо долгого мгновения ей казалось, что она сейчас расплачется. Это ощущение быстро прошло, и она взяла себя в руки. Беллис отвернулась от Каррианны, скользнула взглядом по другим посетителям — людям, хепри, кактам. Через два столика от нее сидели два ллоргисса: их тройные тела, казалось, были обращены сразу во все стороны. Сзади расположилось какое-то поблескивающее земноводное из квартала Баск — Беллис понятия не имела, к какому роду оно принадлежит.

Она чувствовала, слышала, как снаружи по ресторану хлещут волны, чувствовала, как он движется.

— Я прекрасно понимаю, что у тебя на душе, — сказала Каррианна. — Я ведь тоже из насильно завербованных.

Беллис внимательно взглянула на нее.

— Когда?

— Почти двадцать лет назад, — ответила Каррианна, глядя в окно на гавань Базилио и трудолюбивые буксиры, продолжающие тащить город. Затем медленно, с расстановкой произнесла что-то на языке, показавшемся Беллис знакомым. Ее аналитический мозг лингвиста начал работу, классифицируя отрывистые фрикативные звуки, но Каррианна опередила ее. — Так у меня на родине говорили тем, кто чувствовал себя несчастным. Что-то избитое, глупое, вроде как "Могло быть и хуже". Буквально это значит: "У тебя остались твои глаза, и очки целы". — Она наклонилась и улыбнулась. — Но если это тебя не утешит, я не обижусь. Я куда как дальше от моего первого дома, чем ты, кробюзонка. Больше чем на две тысячи миль. Я с пролива Огненная вода.

Она рассмеялась, увидев приподнятые брови и недоуменный взгляд Беллис.

— С острова Гешен, где правит ведьмократия. — Она положила в рот кусочек карликового армадского цыпленка. — Эта ведьмократия больше известна под названием Шудзар-Мирион-зар-Кони. — Каррианна насмешливо-таинственно махнула рукой. — Город Ратджинн, Рой Черной Печали и так далее. Я знаю, что вы в Нью-Кробюзоне думаете обо всем этом. Но все, что вы думаете, ерунда.

— И как же тебя захватили? — спросила Беллис.

— Меня захватывали дважды, — сказала Каррианна. — Я была похищена, потом похищена еще раз. Мы шли на нашем траулере в Кохнид, что в Гнурр-Кетте. Долгое, нелегкое путешествие. Мне было семнадцать. Мне достался выигрыш в лотерею — я стала ростральным украшением и наложницей. Целыми днями я оставалась привязанной к бушприту и разбрасывала перед кораблем лепестки орхидеи, а ночи проводила, гадая мужчинам по картам и лежа в их постелях. Ночами была скука смертная, но днем мне нравилось. Я раскачивалась там, пела, спала, смотрела на море… Но нас захватил военный корабль из Дрир-Самхера. Самхерийцы были недовольны, что мы ведем торговлю с Кохнидом. У них была монополия… Она еще сохранилась? — вдруг спросила она, но Беллис в ответ могла только неуверенно покачать головой — не знаю, мол. — Так вот, вместо меня они привязали к бушприту нашего капитана и затопили корабль. Большинство мужчин и женщин пересадили на спасательные лодки, дали кое-какие припасы и показали, где берег. До него было далеко, и не думаю, что они добрались… Некоторых из нас взяли на борт. Обращались с нами, в общем-то, неплохо, если не считать наручников и грубых слов. Я изводила себя глупым вопросом: что собираются делать со мной, но тут случился второй захват. Кварталу Сухая осень понадобились корабли, и они послали в рейд своих пиратов. Тогда Армада располагалась гораздо южнее, и корабли Дрир-Самхера были идеальной жертвой.

— И… и как же ты?.. Тяжело тебе было, когда ты попала сюда? — спросила Беллис.

Каррианна некоторое время молча смотрела на нее.

— Некоторые какты так и не смогли приспособиться, — сказала она. — Отказывались, пытались бежать, нападали на стражников. Наверно, их убили. Ну а что до меня и моих товарищей… — Она пожала плечами. — Нас ведь спасли, так что с нами все обстояло иначе… Но все-таки и в самом деле было тяжело, и я чувствовала себя несчастной, тосковала по своему брату. Но, понимаешь, я сделала выбор. Я выбрала жизнь… Прошло какое-то время, и некоторые из моих попутчиков переехали из Сухой осени. Один теперь живет в Шаддлере, другой — в Ты-и-твой. Но по большей части мы остались в квартале, который нас принял первым. — Каррианна занялась едой, потом снова подняла глаза. — Знаешь, это вполне возможно. И для тебя это место тоже станет домом.

Она хотела приободрить Беллис. Она старалась быть доброй. Но для Беллис ее слова прозвучали как угроза.

Каррианна рассказывала ей о кварталах.

— Ну, Саргановы воды тебе знакомы, — сказала Каррианна бесстрастным голосом. — Любовники. Любовники в шрамах. Сукины дети. Зубец часовой башни — о нем тебе тоже известно.

"Кварталы интеллектуалов, — подумала Беллис. — Как Барсучья топь в Нью-Кробюзоне".

— Шаддлер — тут обитают струподелы. Баск. Ты-и-твой. — Каррианна пересчитывала кварталы по пальцам. — Джхур. Дворняжник с его Демократическим советом. Этот отважный оплот. И Сухая осень, где живу я, — заключила она.

— Почему ты уехала из Нью-Кробюзона, Беллис? — неожиданно спросила она. — Что-то ты не похожа на колонизатора.

Беллис опустила глаза.

— Я была вынуждена уехать, — сказала она. — Неприятности.

— С законом?

— Так, случилось кое-что… — Она вздохнула. — Но я ничего не совершила. Совсем ничего. — Против воли она сказала это с горечью. — Несколько месяцев назад в городе началась эпидемия. И… пошли слухи, что к этому причастен один человек, которого я знала. Милиция начала интересоваться всеми его связями, всеми знакомыми. Конечно, они добрались бы и до меня. Я не хотела уезжать. — Она осторожно выбирала слова. — У меня не было выбора.

Завтрак, компания Каррианны, даже пустой разговор, обычно вызывавший у Беллис презрение, успокоили ее. Когда они поднялись, Беллис спросила Каррианну, как та себя чувствует.

— Я еще в библиотеке обратила внимание… — сказала она. — Надеюсь, ты на меня не в обиде, но мне показалось, что ты слишком бледная.

Каррианна лукаво улыбнулась.

— Ты в первый раз задала мне личный вопрос, — сказала она. — Значит, ты хочешь знать. Я могу подумать, что у тебя ко мне особый интерес. — За дружеским тоном скрывалась язвительность. — Я в порядке. Просто вчера ночью была сдача налога.

Беллис ждала, анализируя уже впитанную ею информацию, — может быть, все как-то прояснится само собой. Не прояснилось.

— Не понимаю, — сказала она, утомленная поисками смысла.

— Беллис, я живу в квартале Сухая осень, — сказала Каррианна. — Время от времени мы должны сдавать налог. Понятно? Беллис, ты же знаешь, что наш правитель — Бруколак? Знаешь его?

— Я слышала о нем…

— Бруколак. Он — аупир. Лоанго. Каталкана. — Каррианна одно за другим произносила эзотерические слова, глядя в глаза Беллис, но понимания в них не видела. — Он гемофаг, Беллис. Немертвый…

Вампир.

Беллис, которая несколько недель жила среди слухов и намеков, назойливых, как комариная туча, уже знала кое-что о городских кварталах, обо всех этих странных микрогосударствах, соединенных в нездоровый союз, ненавидящих друг друга, плетущих друг против друга интриги.

Но она каким-то невообразимым образом упустила самое поразительное, или невероятное, или ужасающее. В конце дня она задумалась о том мгновении, когда ей дали понять, насколько она невежественна: когда Каррианна объяснила ей причину своей бледности, Беллис стало понятно, как же далека она от дома.

Она осталась довольна тем, что, выслушав объяснения Каррианны, почти ничем не выдала своих чувств — только кровь отлила от лица. Она почувствовала какое-то ожесточение при слове вампир — одинаково звучавшем что на рагамоле, что на соли. В то мгновение, слушая Каррианну, она поняла, что нельзя быть дальше, чем сейчас, от своего дома.

Обитатели Армады говорили на понятном ей языке. Беллис узнавала корабли, хотя они и были переоборудованы и перестроены. Здесь были деньги и правительство. Что касается нового календаря и терминологии, это она могла выучить. Новообретенная, паразитическая архитектура была странноватой, но понятной. В этом городе вампирам не было нужды прятаться и кормиться тайно — они могли свободно выходить по ночам, могли властвовать.

Беллис осознала, что ее культурные ориентиры здесь неприменимы, и не уставала корить себя за собственное невежество.

В каталоге научных трудов Беллис принялась быстро перебирать расставленные в алфавитном порядке карточки и наконец нашла имя Иоганнеса Тиарфлая. Некоторые его книги имелись в нескольких экземплярах.

"Если Любовникам, в чьей власти я нахожусь, так уж понадобился Иоганнес, — думала она, переписывая шифры его книг, — то я должна проникнуть в их мысли. Постараемся понять, что же их так взволновало".

Одна из книг была выдана, зато другие имелись в наличии. Будучи работником библиотеки, Беллис имела право брать книги на дом.

Было холодно, и она направилась прямиком домой, минуя людские толпы, под скоплениями шумливых армадских обезьян на мачтах, по раскачивающимся мосткам и палубам, по приподнятым улицам города, над волнами, что полоскались внизу, между судами. Было очень холодно, и небеса осипли от свиста. В сумочке Беллис лежали "Хищничество в прибрежных водах Железного залива", "Анатомия сардула", "Записки о животных", "Теории мегафауны" и "Транспланная жизнь — проблема для натуралиста" — творения Иоганнеса Тиарфлая.

Она допоздна просидела у печки, свернувшись калачиком, а за окном холодные облака гасили лунный свет. Беллис читала при свете лампады, переходя от книги к книге.

В час ночи она посмотрела в окно, на темное скопление кораблей.

Кольцо буксиров вокруг города продолжало свой труд.

Беллис думала обо всех кораблях Армады, находящихся в море, об ее посланцах, пиратах, облагавших данью встреченные по пути корабли и земли. Они проходили по морям тысячи миль и наконец возвращались, нагруженные трофеями: несмотря на перемещение города, они какими-то загадочными способами находили его.

Наускописты Армады следили за небом и по незначительным переменам в нем получали данные о приближении кораблей, так что буксиры могли оттащить город в сторону, чтобы его не увидели. Случалось, этот метод не срабатывал, тогда иностранные корабли перехватывались. Затем их либо приглашали совершить торговый обмен, либо уничтожали. Правители владели некой тайной наукой, которая позволяла им всегда знать, чьи корабли приближаются, и приветствовать своих.

Несмотря на позднее время, из некоторых кварталов еще доносились звуки работающих мастерских, заглушающие биение волн и ночной зов животных. Сквозь переплетение канатов, сквозь деревянные планки, мешавшие видеть (словно царапины на гелиотипе), Беллис все же различала очертания судов в кормовой части Армады, где покачивалась платформа "Сорго". На протяжении нескольких недель из ее вершины вырывались пламя и облака магических выбросов. Каждую ночь звезды вокруг нее меркли на своих местах в лучах сероватого, тусклого света.

Теперь это закончилось. Облака над "Сорго" были темны. Пламя погасло.

Впервые со дня прибытия в Армаду Беллис перебрала свои вещи и вытащила забытое письмо. Она уселась у печки и на какое-то время замерла в нерешительности с авторучкой перед сложенным листом бумаги. А потом, рассердившись на собственную неуверенность, начала писать.

Хотя Армада двигалась, пусть и медленно, на юг, в теплые воды, несколько дней стоял лютый холод. С севера задували ледяные ветра. Деревья и плющ, миниатюрные сады, украшавшие корабельные палубы, стали хрупкими и почернели.

Перед самым началом холодов Беллис увидела, как на границе акватории порта резвятся киты. Прошло несколько минут, и они внезапно приблизились к Армаде, потом ударили по воде огромными хвостами и исчезли. Почти сразу же после этого стало холодно.

В городе не было ни зимы, ни лета, ни весны — вообще никаких сезонов, одна только погода. В Армаде погода зависела не от времени года, а от местоположения города. Если Нью-Кробюзон в конце года бывал засыпан снегом, то армадцы в это время могли наслаждаться теплом в Жарком море или же спать, закутавшись в одеяло, пока моряки в теплых куртках медленно буксировали их к Немому океану, где температуры кробюзонцам показались бы мягкими.

Маршруты Армады определялись соображениями пиратства, торговли, сельского хозяйства, безопасности и другими, более туманными. Город не выбирал погоду.

Постоянные перемены климата плохо сказывались на растительности. Флора Армады выживала благодаря магии, удаче, случаю, а также породе. Многовековая селекция позволила вывести быстрорастущие и погодоустойчивые сорта, способные выживать в широком диапазоне температур. Урожаи собирались нерегулярно.

Посевные площади на палубах укрывались от непогоды и искусственно освещались. В старых влажных трюмах располагались плантации грибов и шумные вонючие стойла, набитые поколениями выносливых животных — порождений инбридинга. Под городом были подвешены проволочные клетки, наполненные ракообразными и рыбами, а также плоты — на них выращивались всевозможные водоросли, в том числе целебные.

С каждым днем Флорин все лучше и лучше говорил на соли и вскоре стал проводить больше времени с коллегами. Они заходили в таверны, игровые залы в глубине гавани Базилио. Иногда к ним присоединялся Шекель, который был рад разделить компанию со взрослыми, но чаще он в одиночестве отправлялся на "Кастор".

Флорин знал, что Шекель ходит к женщине по имени Анжевина. Она была служанкой или телохранителем капитана Тинтиннабулума, и Флорин еще ни разу не видел ее. Шекель, по-мальчишески запинаясь, рассказал о ней Флорину; тот слушал увлеченно и снисходительно, с грустью вспоминая собственную юность.

Шекель все больше и больше времени проводил со странными, увлеченными чем-то охотниками, которые жили на "Касторе". Как-то раз Флорин решил проведать его там.

Спустившись под палубу, Флорин оказался в чистом темном коридоре, куда выходили двери кают, — на каждой имелась табличка с именем обитателя. Флорин принялся читать: МОДИСТ, ФАБЕР, АРГЕНТАРИУС. Жилища товарищей Тинтиннабулума.

Шекеля он увидел в столовой вместе с Анжевиной.

Флорин был потрясен.

По его прикидке, Анжевине перевалило за тридцать, и, кроме того, она оказалась переделанной.

Шекель не говорил ему об этом.

Ноги Анжевины кончались бедрами. Она возвышалась наподобие удивительной ростральной фигуры над тележкой на паровой тяге. То был тяжелый гусеничный возок, наполненный углем и дровами.

Флорин сразу же понял, что она — не уроженка Армады. Переделки такого рода были слишком грубыми, причудливыми, неэффективными и жестокими, а потому осуществлялись только в виде наказания.

Он почувствовал расположение к Анжевине за то, что она мирится с капризами парнишки. Потом он увидел, с какой любовью она разговаривает с Шекелем, как наклоняется к нему (под странным — из-за повозки — углом), как заглядывает ему в глаза. И Флорин, потрясенный вновь, замер.

Флорин оставил Шекеля его Анжевине. Он не спрашивал, что происходит. Шекель, попавший в водоворот новых для него чувств, вел себя как мальчик и мужчина одновременно — то становился хвастливым и самодовольным, то, охваченный сильными чувствами, был тише воды ниже травы. Из немногословных рассказов Шекеля Флорину стало известно, что Анжевина попала в плен около десяти лет назад. Корабль, на котором она находилась, как и "Терпсихория", держал путь в Нова-Эспериум, и Анжевина тоже была кробюзонкой.

Когда Шекель возвращался домой в маленькие комнатки на левом борту старого судна, превращенного в мастерские, Флорин поначалу испытывал уколы ревности, а потом — раскаяние. Он исполнился решимости, насколько возможно, держаться за Шекеля, но не ограничивать его свободу.

Образовавшуюся пустоту он пытался заполнить, находя новых друзей. Он стал больше времени проводить с коллегами. Среди портовиков царил дух товарищества. Флорин участвовал в их непристойных шутках и играх.

Они открылись ему, приняли его в свой круг, рассказывая самые разные истории.

Он был новеньким, что давало им повод вернуться к старым историям и слухам, которые они слышали уже тысячу раз. Кто-нибудь упоминал про мертвые моря, кипящие приливы или короля мурен и обращался к Флорину: "А ведь ты, наверно, не слышал еще про мертвые моря, Флорин, — говорил он (или она). — Так вот, я сейчас тебе расскажу…"

Флорин Сак выслушивал самые необыкновенные истории морей Бас-Лага, легенды пиратского города и Саргановых вод. Он узнал о чудовищных штормах, пережитых Армадой, узнал, откуда взялись шрамы на лицах Любовников, как Утер Доул расшифровал код вероятности и нашел свой непобедимый меч.

Он был рядом с ними, когда случались счастливые события, — свадьбы, рождения, карточные выигрыши. И когда беды — тоже. Однажды после несчастного случая у женщины-какта отрезало полруки куском стекла: все сбросились, и Флорин отдал, сколько мог, флагов и глаз. В другой раз весь квартал погрузился в скорбь, узнав, что один из кораблей Саргановых вод, "Угроза Магды", затонул около пролива Огненная вода. Флорин горевал вместе со всеми, и его печаль не была притворной.

И хотя ему нравились новые товарищи, а таверны и дружеские застолья были приятным времяпрепровождением (и к тому же позволяли совершенствоваться в языке), его донимала постоянная атмосфера полупризнанной секретности. Он никак не мог понять — для чего все это.

Работе подводных механиков сопутствовали определенные тайны. Что это были, например, за очертания, время от времени видневшиеся позади рядов цепных акул, — очертания, неясные из-за магических (судя по всему) завес? Какова была цель тех ремонтных работ, что он ежедневно выполнял вместе со своими товарищами? Что за субстанцию выкачивала из морского дна на глубине в несколько тысяч футов похищенная установка "Сорго", которую так тщательно стерегли? Флорин не раз устремлял взгляд на ее толстые сегментированные трубы, и от той безмерной глубины, на которую они уходили, начинала кружиться голова.

Что это был за проект, о котором говорили полунамеками и загадочными замечаниями? План, который определял всю их деятельность? О нем никто не говорил открыто, но многие, видимо, что-то знали, а кое-кто — при помощи недомолвок или намеков — давал знать, что понимает его суть.

За всей этой деятельностью Саргановых вод скрывалось что-то крупное и важное, но Флорин все еще не знал, что же это такое. Он подозревал, что не знает об этом и никто из его товарищей, но все равно чувствовал себя не допущенным в некое сообщество, основанное на лжи, лицемерии и обмане.

Время от времени до него доходили слухи о пассажирах, членах команды или других заключенных "Терпсихории".

Шекель рассказал ему о Хладовин, которая работала в библиотеке. Иоганнеса Тиарфлая он видел собственными глазами — тот приходил в гавань с какой-то таинственной группкой. Все делали записи в блокнотиках, вполголоса о чем-то переговаривались. Какая-то часть Флорина с горечью думала, что всякий чиновный люд довольно быстро нашел себя, и, пока он, Флорин, надрывался на тяжелой работе внизу, этот джентльмен тут посматривал, рисовал что-то в блокнотике, шарил у себя в карманах жилетки.

Хедригалл, бесстрастный какт с "Высокомерия", рассказал Флорину о некоем Фенче, тоже с "Терпсихории", который довольно часто приходил к причалам ("Ты его знаешь?" — спросил Хедригалл, но Флорин только покачал головой — объяснять, что он знал только узников трюма и тюремщиков, было довольно неблагодарным занятием). Хедригалл сказал, что Фенч — хороший парень, с которым можно поболтать: он, кажется, уже знаком со всеми в городе и со знанием дела рассуждает и о короле Фридрихе, и о Бруколаке.

Говоря о таких вещах, Хедригалл напускал на лицо этакое небрежное выражение, чем напоминал Флорину Тинтиннабулума. Хедригалл был из тех, кто всегда делает вид, будто знает кое-что о том или об этом, но предпочитает помалкивать. Флорину казалось, что их только начавшейся дружбе придет конец, если он задаст Хедригаллу прямой вопрос.

Флорин пристрастился к вечерним прогулкам по городу.

Он бродил, слыша вокруг звуки воды и кораблей, вдыхая запах моря. В свете луны и ее мерцающих дочерей, свет которых растворялся в тонких облаках, Флорин шел по краю бухты, в которой находилось бездействующее теперь "Сорго". Он шел мимо жилища креев — полузатопленного клипера, бушприт и нос которого, точно айсберг, торчали над водой. Он шел по крытому мостику на корму гигантского "Гранд-Оста" и опускал голову, видя других жертв бессонницы и работающих в ночную смену.

По канатному мостику он перебрался на правый борт Саргановых вод. Над его головой медленно плыл освещенный дирижабль, где-то неподалеку свистел гудок, стучал паровой молот (ночные работы), и этот звук на мгновение так отчетливо напомнил Флорину Нью-Кробюзон, что от невыразимого чувства у него перехватило дыхание.

Флорин потерялся в лабиринте старых судов и строений.

Ему казалось, что внизу, под водой, он видит движение и неясные пятна света — встревоженный биолюминесцентный планктон. Казалось, что на звуки города вдалеке иногда откликается эхом что-то огромное и живое.

Он повернул в сторону Дворняжника и гавани Ежовый хребет. Внизу под ним волны с обеих сторон накатывались на полуразрушенную кирпичную стену, разъедаемую солью и плесенью. Высокие фасады и окна — многие с разбитыми стеклами, — переулки между главными улицами, петляющими между старыми переборками и кожухами. Мусор на заброшенных дау. Перила и гакаборты, на которые холодный ветер намотал старые драные плакаты. Сделанные украденными чернилами или яркими красками из кальмара и моллюска надписи извещали о политических событиях и развлечениях.

Мимо неслышно пробегали кошки.

Город двигался, уточнял свое направление; неутомимый флот пароходов перед Армадой, натянув цепи, тащил свою базу.

Флорин постоял в тишине, глядя на старые башни, силуэты коньков, дымоходов, фабричных крыш и деревьев. За узкой полоской воды, в которой разместилось несколько десятков джонок, горел свет в каютах кораблей, построенных на берегах, о которых Флорину Саку ничего не было ведомо. Другие тоже вглядывались в ночь.

("А ты уже трахался?" — спросила она, и Шекель помимо своего желания вспомнил о том, о чем хотел бы забыть. За пару лишних ломтей хлеба женщины-переделанные в зловонной тьме "Терпсихории" принимали в себя его неловкий член. Вспомнил он и тех, которых держали матросы, не спрашивая об их желаниях (все мужчины свистели ему — мол, присоединяйся); дважды он поучаствовал (правда, однажды только сделал вид, что кончил, и почти сразу же вскочил — уж больно она визжала), и один раз даже вошел и пролился, хотя женщина плакала и сопротивлялась. А до них — девчонки на задворках Дымной излучины и мальчишки (вроде него), выставляющие напоказ срам, — их совокупление было чем-то средним между меновой торговлей, сексом, дракой и игрой. Шекель открыл было рот, чтобы ответить, но слова правды застряли у него в горле, и она увидела это и остановила его (и это было милосердием с ее стороны) и сказала: "Нет, я не о том, когда это было игрой, или за деньги, или когда ты брал или тебя брали силой, я о том, когда ты трахал того, кто хотел тебя и кого хотел ты, когда вы были на равных, как люди". И конечно же, после того как она сказала это, ответ, конечно же, был "нет", и он ответил, благодарный ей за то, что вот теперь у него будет этот первый раз (незаслуженный дар, который он принял смиренно и страстно).

Он смотрел, как она снимает свою блузку, и дыхание у него участилось при виде женского тела и ответной страсти в ее глазах. Он ощутил тепло ее котла (она сказала ему, что должна постоянно поддерживать в нем огонь, что он, старый, поломанный и страшно ненасытный, все время требует топлива) и увидел темную оловянную подставку под ней, как прилив наплывавшую на одутловатую плоть бедер. Он легко скинул с себя одежду и стоял, дрожа, худой и костлявый, со вздернутым, покачивающимся членом подростка. Желание и страсть переполняли его так, что он еле сдерживался.

Она была переделанной, и ничем другим (отбросом из переделанных), он знал это, видел это и тем не менее ощущал в себе жар страсти; и он вдруг почувствовал, как покинул его весь этот налет привычек и предрассудков, как вышло через его поры все то наносное, кробюзонское, чем он был пропитан до самого мозга костей.

"Исцели меня", — подумал он, не отдавая себе отчета в своих мыслях, надеясь на обновление. Он испытал жгучую боль, когда сорвал с себя коросту прежней жизни, предстал открытым и неуверенным в себе перед этой женщиной, перед волной нового. Дыхание снова участилось. Чувства выплеснулись наружу, смешались (прекратили гноиться) и начали рассасываться, залечиваться, обретая новую форму — форму шрама.

"Моя переделанная девчонка", — недоуменно сказал он, но она тут же простила ему это, потому что знала: больше он так уже не подумает.

Это оказалось непросто, ведь ее ножные обрубки были вделаны в металл V-образно, под острым углом, раздвигались едва-едва, и бедра ее с внутренней стороны лишь на несколько дюймов были из плоти. Она не могла развести ноги для него или лечь на спину, и все оказалось ох как непросто.

Но они проявили настойчивость, и их труды увенчались успехом.)

Глава 9

Шекель пришел к Беллис и попросил научить его читать.

Он сказал ей, что знает, как выглядят рагамольские буквы, и примерно представляет себе, какой звук стоит за какой буквой, но что буквы все же остаются для него загадкой. Он никогда не пытался соединить их, чтобы составить слова.

Шекель выглядел подавленным, словно его мысли гуляли за пределами коридоров библиотеки. Улыбка появлялась на его лице реже обычного. Он не рассказывал ни о Флорине Саке, ни об Анжевине, чье имя не сходило в последнее время с его языка. Он хотел знать одно — поможет ли Беллис ему.

Она осталась на два часа после работы и начала учить с ним алфавит. Шекель знал, как называются буквы, но имел о них лишь отвлеченное представление. Беллис попросила его написать свое имя, и он написал — неумело, каракулями, начертал вторую букву до половины, потом перешел к четвертой, потом вернулся к пропущенным.

Он знал, как выглядит его имя на письме, но видел в буквах только отдельные росчерки пера.

Беллис сказала ему, что буквы — это инструкции, приказы воспроизвести звук, с которого обычно начинается их название. Она написала свое собственное имя, отделив каждую букву от соседней пространством в дюйм или больше. Потом она заставила его выполнить содержащиеся в буквах приказы.

Она ждала, пока он с трудом продирался через б, е, л, второе л, и, с. Потом она свела буквы вместе и заставила Шекеля им подчиниться — все еще медленно — еще раз. А потом еще раз.

Наконец она свела знаки в слово и сказала, что теперь он должен повторить упражнение быстро, сделать то, что говорят ему буквы ("Посмотри, как близко друг к дружке они стоят"), в один присест.

Б-е-л-л-и-с.

(Как она и предполагала, двойной альвеолярный сбил его с толку.)

Он попытался еще раз и, дойдя до половины, остановился и начал улыбаться этому слову. Он посмотрел на Беллис таким довольным взглядом, что она резко вскочила на ноги. Он произнес ее имя.

Беллис объяснила Шекелю основы пунктуации, и тут ей в голову пришла одна мысль. Она прошла с ним по коридорам и комнатам, мимо разделов, отданных точным и гуманитарным наукам, где ученые читали, притулившись поближе к лампам и маленьким окошкам, потом они вышли на улицу, под моросящий дождь, и по мостику перешли на "Губительную память" — галеон на границе библиотеки. Здесь находились детские книги.

На детской палубе было совсем немного читателей. Окружавшие их полки были выкрашены в яркие цвета. Беллис на ходу вела пальцем по корешкам; Шекель смотрел на них с нескрываемым любопытством. Они остановились на самой корме судна, стены которой были сплошь усеяны иллюминаторами, а пол резко уходил вниз.

— Смотри, — сказала Беллис. — Видишь? — Она указала на медную табличку. — Раг. А. Моль. Рагамоль. Эти книги на нашем языке. Большинство — из Нью-Кробюзона.

Она сняла с полки две книги, раскрыла их. На долю мгновения — слишком короткую, чтобы мог заметить Шекель, — она замерла. С первой страницы на нее смотрели написанные от руки имена, только теперь это были детские каракули цветным карандашом.

Беллис быстро перелистала страницы. Первая книга была для самых маленьких, большая, тщательно раскрашенная от руки, с множеством картинок в примитивистском стиле, модном лет так шестьдесят назад. Это была история о яйце, которое поссорилось с человеком, сделанным из ложек. Одержав победу, яйцо стало мэром мира.

Вторая книга была для детей постарше — история Нью-Кробюзона. Беллис резко остановилась, увидев травленые картинки Ребер, Штыря и вокзала на Затерянной улице. Она быстро пролистала книгу, и на ее лице появилась удивленно-презрительная гримаса — история была сильно переврана. Из написанных на фальшиво-детском языке рассказов о Денежном круге, Неделе пыли и, — самый постыдный эпизод — о Пиратских войнах выходило, что Нью-Кробюзон — цитадель свободы, сумевшая выстоять несмотря на почти непреодолимые и несправедливые обстоятельства.

Шекель зачарованно смотрел на нее.

— Попробуй-ка вот эту, — сказала она ему, протягивая "Отважное яйцо"; он почтительно взял книгу. — Она детская, — сказала Беллис. — Саму историю можешь не брать в голову — она тебе покажется глупой и к тому же ничего не значит. Но я хочу знать, сможешь ли ты сообразить, о чем идет речь, если будешь разбирать слова, как я тебе показала. Подчиняйся приказам букв, произноси слова. Тут наверняка встретятся те, которых ты не сможешь понять. Когда встретишь их — запиши, а список принесешь мне.

Шекель недоуменно посмотрел на нее.

— Записать? — спросил он.

Беллис поняла, что творится с ним. Шекель все еще считал, что слова существуют сами по себе — некие неясные символы, смысл которых только-только начал до него доходить. Он пока не представлял себе, что может сам их создавать, вкладывать в них смысл. Он еще не осознал, что, научившись читать, научился и писать.

Беллис нашла у себя в кармане карандаш и наполовину исписанный листок и протянула ему.

— Скопируй слова, которых не понимаешь, чтобы буквы стояли точно в том порядке, в каком они стоят в книге. И принеси мне, — сказала она.

Шекель посмотрел на нее, и на его лице снова мелькнула блаженная улыбка.

— Завтра, — сказала она, — приходи ко мне в пять часов, и я буду спрашивать тебя, что написано в этой книге. А потом будешь читать мне отрывки.

Шекель взял книгу, не сводя глаз с Беллис, и понятливо кивнул, словно они достигли делового соглашения где-то посреди Собачьего болота.

Когда они вышли из галеона, манеры Шекеля переменились — он снова напустил на себя нагловатый, чуть высокомерный вид и даже начал рассказывать Беллис о своей портовой шайке. Но при этом он крепко держал "Отважное яйцо". Беллис записала книгу на себя, даже не задумавшись, но Шекеля такое доверие глубоко тронуло.

Тем вечером снова было холодно, и Беллис уселась поближе к печке.

Неумолимая необходимость готовить пищу и есть стала вызывать у нее раздражение. Она сделала и то и другое без всякого удовольствия и как можно скорее, а потом села за книги Тиарфлая и принялась читать, делая заметки. В девять она оставила это занятие и, вытащив свое письмо, начала писать.

Синьдень, 27-го пыля 1779 г.

(Хотя здесь это и лишено всякого смысла.

Здесь сегодня 4-е седьменя, кварто морской черепахи, 6/317). Труба "Хромолита".

Я буду продолжать поиски разгадки. Поначалу, читая книги Иоганнеса, я открывала их наугад и наугад листала страницы, собирала воедино те разрозненные сведения, что находила, и ждала вдохновения. Но теперь я поняла, что толку от этого мало.

Иоганнес сказал мне, что его работа — это одна из движущих сил города. По его книгам наверняка можно определить сущность того замысла, частью которого он является и о котором не желает распространяться; но замысла настолько важного, что Армада пошла на акт неприкрытого пиратства в отношении самой мощной державы Бас-Лага. Ведь в конечном счете Любовники возжелали заполучить к себе Иоганнеса, познакомившись с одной из его книг. Но я никак не могу сообразить, какая из его книг — то самое "нужное чтение", которое может вывести на его секретный проект.

И потому теперь я читаю их все по очереди, внимательно, начиная с предисловия и заканчивая указателем. Собираю информацию по крупицам. Пытаюсь уловить, какие замыслы могут стоять за его работами.

Конечно же, я — не ученый. Книг такого рода я прежде не читала. Большая часть написанного для меня — тайна за семью печатями.

"Вертлюжная впадина — это углубление на внешней стороне тазовой кости в том месте, где сходятся подвздошная и седалищная кости".

Это читается как описание фантастического существа: подвздошная, седалищная, тазовая, клиновидная и большая берцовая кости, тромбоциты и тромбины, келоид, рубец. Меньше всего мне пока понравилась книга "Анатомия сардул". Как-то раз молодой сардул боднул Иоганнеса; наверно, в то время он и работал над этой книгой. Могу себе представить, как эта зверюга носилась туда-сюда по клетке, чувствуя воздействие паров усыпляющего средства, и как она взбрыкнула в последний момент. А потом сдохла и была перенесена на страницы мертвой книги, которая лишает Иоганнеса страстей, а сардула — шкуры. Скучное перечисление костей, вен и сухожилий.

Совершенно неожиданно у меня среди его книг появилась одна любимая. И это не "Теории мегафауны", и не "Транспланная жизнь", и не философия зоологии, которая прежде представлялась мне ближе, чем другие. Содержащиеся в этих томах невразумительные размышления кажутся мне любопытными, но туманными.

Нет, внимательнее всего я читаю опус, который кажется мне понятным и зачаровывает меня. Это "Хищничество в прибрежных водах Железного залива".

Хитроумное переплетение сюжетов. Взаимосвязи жестокости и метаморфоза. Мне все это понятно. Крабы-дьяволы и известняковые черви. Устрица-бур, прогрызающая смертельный глазок в панцире своей жертвы. Длительное, замедленное вскрытие гребешка голодной звездой. Морской анемон, резким движением заглатывающий молодого бычка.

Подаренная мне Иоганнесом яркая картинка подводной жизни, в которой есть и пылераковины, и морские ежи, и безжалостные приливы.

Но о планах города я из этой книги так ничего и не узнала. Не знаю, что там на уме у правителей Армады, но придется продолжить поиски. Буду и дальше читать его книги. Других подсказок у меня нет. Но мои поиски ключа к Армаде ведутся вовсе не ради счастливой жизни в этой ржавеющей трубе. Найдя то, что мне нужно, я буду знать, куда мы направляемся и зачем, и таким образом смогу подготовиться к побегу.

В дверь Беллис неожиданно постучали. Она встревоженно подняла голову. Было почти одиннадцать часов.

Беллис встала и спустилась по крутой винтовой лестнице в центре ее круглой комнаты. Кроме Иоганнеса, в Армаде никто не знал, где она живет, а с ним она после той ссоры в ресторане ни разу не говорила.

Беллис медленно дошлепала до двери, подождала. Настойчивый стук раздался снова. Может, он пришел извиниться? Или снова накричать на нее? А хочет ли она его видеть, заново открывать двери для их дружбы?

Она поняла, что все еще сердится на него и в то же время немного стыдится.

Стук повторился, и Беллис сделала шаг вперед, напустив строгое выражение на лицо, готовая выслушать и выпроводить его. Но, распахнув дверь, она остановилась как вкопанная, челюсть у нее удивленно отвисла, подготовленная холодная отповедь замерла на ее губах.

На пороге, съежившись от холода и настороженно глядя на нее, стоял Сайлас Фенек.

Некоторое время они просидели в молчании, попивая принесенное Фенекем вино.

— Вам повезло, мисс Хладовин, — сказал он наконец, оглядывая убогий металлический цилиндр, ставший для нее домом. — Многие из нас, новеньких, обитают в гораздо худших условиях.

Она удивленно подняла брови, глядя на него, но он кивнул еще раз:

— Клянусь вам, так оно и есть. Разве вы не видели?

Конечно же, она ничего не видела.

— А где живете вы? — спросила она.

— Вблизи квартала Ты-и-твой, — сказал он. — В трюме клипера. Без окон. — Фенек пожал плечами. — Это ваши? — Он показал на книги, лежащие на кровати.

— Нет, — ответила Беллис и поспешила убрать их, чтобы не лежали на виду. — Мне оставили только мой блокнот. Забрали даже те книги, что я сама довольно-таки неплохо накорябала.

— У меня такая же история, — сказал он. — Оставили только мои записки — вахтенный журнал за долгие годы странствий. Очень не хотелось бы его потерять. — Он улыбнулся.

— И чем вы у них занимаетесь? — спросила Беллис.

Фенек в ответ снова пожал плечами.

— Мне удалось избежать всего этого, — сказал он. — Делаю то, что мне нравится. А вы работаете в библиотеке?

— Как? — резко спросила она. — Как вам удалось от них отделаться? И на что вы живете?

Некоторое время он молча смотрел на нее.

— Я получил три или четыре предложения… как и вы, вероятно. На первое я сказал, что принял второе, на второе — что уже согласился на третье, и так далее. Им все равно. На что я живу?.. Понимаете, сделать себя незаменимым гораздо проще, чем вы думаете, мисс Хладовин. Предоставлять услуги, предлагать людям то, за что они готовы платить. Главным образом, информацию… — Голос его стих.

Беллис, которая постоянно опасалась всяких заговоров и козней, была поражена его прямотой.

— Знаете, — сказал вдруг Фенек, — я вам благодарен, мисс Хладовин. Искренне благодарен.

Беллис ждала.

— Вы были в столице Салкрикалтора, мисс Хладовин. Вы слышали разговор между мной и капитаном Мизовичем. Вы, видимо, задавались вопросом: что же было в том письме, что так вывело капитана из себя и заставило его повернуть корабль? Но вы помалкивали. Уверен, вы понимали, что, когда Армада нас захватила, дело для меня могло обернуться крупными неприятностями. Но вы ничего не сказали. И я благодарен вам.

— Ведь вы ничего не сказали им, да? — добавил он с нескрываемой тревогой. — Как я уже сказал, я вам благодарен.

— Когда мы в последний раз говорили на "Терпсихории", — сказала Беллис, — вы мне сообщили, что для вас жизненно необходимо срочно вернуться в Нью-Кробюзон. И что же теперь?

Он неловко покачал головой.

— Преувеличение и… дерьмо собачье, — сказал он, подняв на нее взгляд, но грубое слово не вызвало у нее неодобрительной реакции. — У меня такая привычка — все утрировать.

Он махнул рукой, закрывая эту тему. Последовала неловкая пауза.

— Вы можете говорить на соли? — спросила Беллис. — Я так думаю, что для вашей работы это необходимо, мистер Фенек.

— У меня была возможность в течение нескольких лет совершенствовать свои познания в соли, — сказал он на этом языке. Говорил он легко и быстро, с непритворной улыбкой. Потом продолжил на рагамоле: — Да, кстати, у меня здесь другое имя. Вы меня очень обяжете, если будете величать Саймоном Фенчем — под таким именем меня здесь и знают.

— И где же вы выучили соль, мистер Фенч? — спросила она. — Вы говорили о своих путешествиях…

— Проклятье! — Вид у него был веселый и смущенный. — В ваших устах это имя звучит как ругательство. В этих комнатах называйте меня как хотите, мисс Хладовин, но снаружи прошу вас постараться. Рин-Лор. Я научился соли в Рин-Лоре и на границе Пиратских островов.

— И что же вы там делали?

— То же самое, что и везде, — сказал он. — Покупал и продавал. Я торгую.

— Мне тридцать восемь лет, — сказал он, когда они выпили еще немного, а Беллис подбросила топлива в печь. — Торговцем я стал, когда мне не было еще и двадцати. Я, чтобы вам было известно, уроженец Нью-Кробюзона. Родился и рос под сенью Ребер. Но за последние двадцать лет и пятисот дней не провел в этом городе.

— И чем вы торгуете?

— Чем угодно. — Он пожал плечами. — Мехами, вином, машинами, скотом, книгами, рабочей силой. Чем угодно. Меняю спиртное на шкурки в тундре к северу от Джангсаха, шкурки на секреты в Хинтере, секреты и предметы искусства — на рабочую силу и специи в Великом Кромлехе…

Голос Фенека смолк, когда Беллис поймала его взгляд.

— Никто не знает, где находится Великий Кромлех, — сказала она, но он покачал головой.

— Кое-кто из нас знает, — спокойно ответил он. — Я хочу сказать — сейчас. Некоторые из нас сейчас знают. И добраться туда, конечно, ох как нелегко. На север через руины Суроша пути нет, а пойдешь на юг, добавится несколько сотен лишних миль через Вадонок или Какотопическое пятно. Поэтому приходится идти через перевал Кающихся на пустошь Глаз Дракона в обход Дыбящихся вод, огибая королевство Кар-Торрер, затем через море Холодный Коготь… — Голос его замер, но Беллис не шелохнулась, желая услышать, куда лежит путь дальше.

— А потом — Шаттерджекс, — тихо сказал он. — А после уже Великий Кромлех.

Он приложился к стакану с вином.

— Они не любят чужаков. Тех, что живые. Но, боги, вид у нас был довольно жалкий. Мы провели в пути несколько месяцев и потеряли четырнадцать человек. Мы добирались туда на дирижабле, на барже, на вьючных животных, на птераптицах, многие мили шли пешком. Я провел там несколько месяцев и привез в Нью-Кробюзон много всяких… диковинок. Вы уж мне поверьте, я повидал кое-что еще удивительнее этого города.

Беллис нечего было сказать. Она пыталась переварить то, что сказал Фенек. Некоторые из упомянутых им мест на самом деле были мифологией чистой воды. Мысль о том, что он побывал там (жил там, Джаббер его раздери), была сама по себе из ряда вон выходящей, но ей не показалось, что он лжет.

— Большинство из тех, кто пытается добраться туда, погибают, — сказал он обыденным тоном. — Но если вам это удастся, если вы доберетесь до Холодного Когтя, особенно дальних его берегов… считайте, что вам уже повезло. Вы попадаете к копям Шаттерджекс, на пастбищные угодья к северу от Хинтера, на остров Янни-Секкили в море Холодный Коготь… а они так и рвутся торговать, уж вы мне поверьте. Я там провел сорок дней. Единственные, с кем они торгуют, это дикари с севера, которые раз в год приходят на рыбацких лодках и везут вяленое мясо, которого тоже далеко не на всех хватает. — Он ухмыльнулся. — Но главная их проблема в том, что Дженгрис отрезает их от юга, а потому там не бывает никого из внешнего мира. Любого, кому удается пройти этим путем с юга, они принимают как потерянного брата… Если вы доберетесь туда, то получите доступ к самой разнообразной информации, местам, товарам и услугам, которых больше ни у кого нет. Вот почему я заключил соглашение… с парламентом. Вот откуда этот документ, который позволяет мне при некоторых обстоятельствах реквизировать суда, дает мне определенные права. Я имею возможность обеспечивать город информацией, которую он ниоткуда больше не получит.

Итак, он был шпионом.

— Когда Симли пересек Вздувшийся океан и обнаружил Беред-Каи-Нев шесть с половиной веков назад, что, по-вашему, он вез в трюме? — спросил он. — "Страстный богомол" был большим кораблем, Беллис… — Фенек помолчал — она не приглашала его называть ее по имени, однако недовольства своего никак не проявила, и он продолжил: — Там были спирт и шелка, мечи и золото. Симли хотел торговать. Именно торговля и была ключом, который открыл восточный континент. Все известные вам землепроходцы: Симли, Донлеон, Брубенн, возможно, Либинтос вместе с этим чертовым Джаббером — все они были купцами. — Говорил он по-детски, со смаком. — Карты и информацию привозят домой люди вроде меня. Мы, как никто другой, можем давать необходимые советы. Можем продавать их правительству — в этом и состоит мое задание. Ни исследований, ни науки не существует — есть только торговля. Именно торговцы добрались до Суроша, именно они привезли карты, которыми пользовался в Пиратских войнах Дагман Бейн.

Он увидел выражение лица Беллис и понял, что в свете этой истории он со своими товарищами выглядит далеко не лучшим образом.

— Плохой пример, — пробормотал он, и Беллис не смогла сдержать смеха, видя его искреннее раскаяние.

— Я здесь жить не буду, — сказала Беллис.

Было уже почти два часа ночи, и она смотрела в окно на звезды. Буксиры тащили Армаду, и звезды мучительно медленно двигались за стеклом.

— Мне здесь не нравится. Ненавижу, когда меня похищают. Я могу понять, почему не возражают некоторые другие похищенные пассажиры "Терпсихории"… — Эти слова были скупой подачкой тому чувству вины, которое внушил ей Иоганнес, но Беллис встревожила мысль о том, что этого было слишком мало, что это принижало свободу, дарованную человеческому грузу "Терпсихории". — Но я не собираюсь жить здесь. Я вернусь в Нью-Кробюзон.

Говорила она с твердой уверенностью, которой вовсе не чувствовала.

— А я нет, — сказал Сайлас. — То есть я хочу сказать, что хотел бы вернуться и пожить в свое удовольствие после очередного путешествия — обеды в Хнуме и все такое, — но осесть там я бы не смог. Хотя я и понимаю, почему вам там нравится. Я видел много городов, и ни один из них не может сравниться с Нью-Кробюзоном. Но стоит мне провести в нем больше двух недель, как меня одолевает клаустрофобия. Этому способствуют грязь, попрошайничество, люди и… тот жаргон, на котором говорят в парламенте… Даже когда я в центре города. На площади Биль-Сантум, или на Плитняковом Холме, или в Хнуме, я все равно чувствую себя так, словно оказался в Собачьем болоте или на Худой стороне. Я не могу их не замечать. Я рвусь прочь оттуда. А что до негодяев, которые там верховодят…

Беллис с интересом наблюдала за этим проявлением открытой неприязни к властям. Ведь он же получал деньги от этого треклятого кробюзонского правительства, и даже сквозь легкий винный хмель Беллис ясно отдавала себе отчет в том, что именно они, его хозяева, были причиной ее бегства.

Но Фенек не демонстрировал к ним ни малейшей преданности. Он ругал кробюзонские власти с бесшабашным добродушием.

— Они настоящие змеи, — продолжал он. — Рудгуттер и все остальные. Да я им ни на йоту не верю, в гробу я всех их видел. Ну да, деньги я у них буду брать. Если они хотят платить мне за информацию, я буду рад сообщать им то, что знаю. Зачем мне отказываться? Но дружить с ними не собираюсь. Не могу я торчать в их городе.

— Так, значит, для вас все это… — Беллис тщательно подбирала слова, пытаясь понять, что же он собой представляет. — Значит, у вас пребывание здесь не вызывает никаких неприятных эмоций? Вы не питаете особой любви к Нью-Кробюзону…

— Нет, — грубовато прервал он ее, что резко контрастировало с его прежней обходительностью. — Я этого не говорил. Я — кробюзонец, Беллис. Я хочу, чтобы мне было куда возвращаться домой… если в очередной раз отправлюсь странствовать по свету. У меня есть корни. Я не какой-нибудь бродяга. Я предприниматель, торговец, у которого есть штаб-квартира и дом в Восточном Гидде, друзья, связи, и я всегда возвращаюсь в Нью-Кробюзон. А здесь… здесь я пленник… Вовсе не такие странствия были у меня на уме. Будь я проклят, если я здесь останусь.

Услышав это, Беллис откупорила еще одну бутылку вина и налила ему.

— А что вы делали в Салкрикалторе? — спросила она. — Тоже занимались предпринимательством?

Фенек покачал головой.

— Меня подобрали, — сказал он. — Салкрикалторцы иногда патрулируют воды за сотни миль от острова. Проверяют краали. Один из их кораблей подобрал меня вблизи канала Василиск. Я шел курсом на юг в разбитой подлодке-раковине — она дала течь и двигалась еле-еле. Креи с мелководья к востоку от Солса сообщили им об этом сомнительного вида корыте, которое едва не затонуло у их деревушки. — Он пожал плечами. — Я был зол, как сто чертей, когда они меня подобрали, но все же, думаю, они оказали мне большую услугу. Вряд ли я сам добрался бы до дома. Когда я встретил креев, которые могли меня понимать, мы были уже в Салкрикалторе.

— И откуда вы шли? — спросила Беллис. — С островов Джесхалл?

Фенек покачал головой, глядя на нее. Несколько секунд он молчал.

— Ничего похожего, — сказал он. — Я пересек горы. Я был в море Холодный Коготь. В Дженгрисе.

Беллис резко подняла на него взгляд, готовая рассмеяться или недоверчиво фыркнуть, но тут она увидела лицо Фенека. Он неторопливо кивнул.

— Да-да, в Дженгрисе, — повторил он.

Более чем в тысяче миль от Нью-Кробюзона располагается огромное озеро шириной в четыре сотни миль — Холодный Коготь. На северной его оконечности находится пролив Холодный Коготь — коридор пресной воды шириной в сотню миль и длиной в восемь сотен. На севере пролив неожиданно и сильно разливается, уходя на восток почти на глубину континента, а потом сужается, образуя море Холодный Коготь с кривыми, изрезанными берегами.

Вот что такое Холодные Когти: водное пространство, такое громадное, что иначе как океаном его не назвать. Огромное пресное внутреннее море, окруженное горами, пустынями, болотами и немногими суровыми народами, знакомыми Фенеку — по его словам.

На восточной своей оконечности море Холодный Коготь отделяется от Вздувшегося океана узкой полоской земли — горным хребтом не более чем тридцатимильной ширины. Отросток на юге моря — острие Когтя — расположен почти точно к северу от Нью-Кробюзона и более чем в семистах милях от него. Но те немногие путники, что шли из города этим маршрутом, всегда забирали слегка на запад, чтобы добраться до моря Холодный Коготь сотнях в двух миль от его южной верхушки, потому что в этом остром выступе моря, словно какое-то постороннее тело, присутствовало нечто необычное и опасное — среднее между островом, полузатопленным городом и мифом. Пользующаяся дурной славой земля амфибий, о которой цивилизованному миру не было известно почти ничего, кроме того, что она существует и представляет опасность.

Место это называлось Дженгрис.

Говорили, что там обитают гриндилоу — водные демоны, или монстры, или выродившиеся люди, в зависимости от того, в какую историю вы предпочитали верить. Говорили также, что место это заколдовано.

Гриндилоу, или Дженгрис (различие между местом и обитателями оставалось неясным), с избирательным изоляционизмом, властно и безжалостно правили на юге моря Холодный Коготь. Воды эти были смертельно опасными и неисследованными.

И вот перед ней сидел Фенек, заявлявший — что? — что он жил там?

— Неправда, что там нет чужих, — говорил он; Беллис уже сумела успокоиться настолько, что могла его слушать. — Там даже есть некоторое количество людей, которые вывелись на Дженгрисе… — Губы его скривились. — Вывелись — именно то слово, а вот насчет людей я уже не уверен. Их вполне устраивает, что все считают, будто те воды — как частичка преисподней, край света. Но, будь я проклят, они, как и все, принимают торговцев. Там есть несколько водяных, пара людей… и другие. Я провел там больше полугода. Поймите меня правильно: там опаснее, чем во всех других местах, где я побывал. Если торгуешь на Дженгрисе, то правила… правила там ни на что не похожи. Вы их никогда не выучите и никогда не поймете. Я был там шесть недель, когда мой лучший тамошний друг, водяной из Джангсаха, который торговал там уже семь лет, был арестован. Я так никогда и не узнал, что с ним случилось и почему, — ровным голосом сказал Фенек. — Может быть, он оскорбил одного из богов гриндилоу, а может быть, ткань, что он привез, оказалась недостаточно прочной.

— Так почему же вы там оставались?

— Потому что если вы сможете там продержаться, — с неожиданным возбуждением сказал он, — то оно того стоит. Их торговля необъяснима, навязывать им обмен или пытаться переубедить их бессмысленно. Они просят доставить им бушель соли или стеклянные бусы равными частями — пожалуйста. Никаких вопросов, никаких уточнений. Вам надо — я поставляю. Фруктовое ассорти? Получите. Треска, опилки, смола, грибок — мне все равно. Потому что, клянусь Джаббером, когда они платили, когда они были довольны… Оно того стоило.

— И все же вы оттуда уехали.

— Да. — Фенек вздохнул, встал и заглянул в буфет.

Беллис промолчала.

— Я несколько месяцев провел там — покупал, продавал, исследовал Дженгрис и его окрестности — подводные, вы понимаете, — и вел свой журнал. — Он говорил, стоя к ней спиной, — возился с чайником. — Потом до меня дошли слухи, что я… что я согрешил. Что гриндилоу сердиты на меня и если я не уберусь поскорее, то мне конец.

— И что же вы такого сделали? — неторопливо спросила Беллис.

— Понятия не имею, — ответил Фенек. — Совершенно не представляю. Может, те подшипники, что я поставил, оказались не из того металла, а может, луна была не в том доме, или умер кто-то из их магов, и они сочли, что по моей вине. Не знаю. Мне только и было известно, что я должен торопиться… Я оставил кое-что, чтобы они взяли ложный след. Понимаете, я неплохо изучил южный зубец Холодного Когтя. Они окутали все это тайной, но я там ориентировался гораздо лучше, чем положено чужим. Там есть туннели. Трещины в горах, которые лежат между морем Холодный Коготь и Вздувшимся океаном. Вот по этим норам я и добрался до побережья.

Он замолчал и поднял взгляд в небо. Шел пятый час.

— Добравшись до океана, я пытался держаться южного направления, но меня снесло к краю пролива. Там-то меня и нашли креи.

— И вы ждали корабля из Нью-Кробюзона, чтобы попасть домой? — спросила Беллис; он кивнул в ответ. — Наш корабль шел не в том направлении, и вы решили — властью, данной вам согласно той бумаге, — реквизировать его.

Фенек лгал или недоговаривал чего-то важного. Это было совершенно очевидно, но Беллис ничего не сказала на этот счет. Если он захочет восполнить пробелы в этой истории, то сделает это. Она не собиралась на него давить.

Она сидела на стуле, поставив на неровный пол недопитую чашку чая, и вдруг почувствовала такую усталость, что даже слова стали даваться ей с огромным трудом. Увидев первые проблески восхода, она поняла, что ложиться в постель уже поздно.

Фенек наблюдал за ней, чувствуя себя бодрее, чем Беллис, от изнеможения едва владевшая собой. Он приготовил себе еще чашку чая, а Беллис не противилась дремоте, волнами накатывавшей на нее. Она заигрывала со сновидениями.

Фенек начал рассказывать о своем пребывании в Великом Кромлехе.

Он поведал о запахах города, о кремниевой пыли, гнили, озоне, мирре и бальзамирующих специях. Он рассказал о всепроникающей тишине, дуэлях, людях высшей расы с зашитыми губами. Он описал спуск Бонештрассе, великолепные дома, высящиеся по обеим сторонам разукрашенных катафалков и тянущиеся на много миль, Шаттерджекс, видимый в конце проезда. Фенек говорил еще почти час.

Беллис сидела с открытыми глазами и даже смотрела время от времени, когда вспоминала, что не спит. А когда истории Фенека пересекли пространство в полтысячи миль, направившись на восток, и он начал рассказывать ей о малахитовых часовнях Дженгриса, она услышала, как внизу все чаще и громче раздаются крики и стуки, как Армада просыпается. Она встала, разгладила на себе одежду и волосы и сказала, что ему пора уходить.

— Беллис, — сказал он с лестницы.

До этого он обращался к ней по имени лишь в обманчивой интимности ночи. Теперь, когда солнце встало и проснулись люди вокруг, это обращение прозвучало для нее по-иному. Но она ничего не сказала, как бы поощряя его продолжать.

— Беллис, спасибо вам еще раз. За… за то, что вы защитили меня, когда ничего не сказали о том документе. — (Она сурово и молча смотрела на него.) — Я скоро увижусь с вами еще. Надеюсь, вы не против.

И снова она промолчала, осознавая, что при дневном свете между ними возникло отчуждение, что Фенек много недосказывает. И все же Беллис была не против — пусть приходит. Давно она уже не общалась так, как нынешней ночью.

Глава 10

В то утро небо было почти безоблачным, суровым и пустым.

Флорин Сак не пошел в порт. Минуя окружавшие его дом промышленные корпуса, он направился к небольшому скоплению припортовых судов, облепленных тавернами и пересеченных множеством улочек. Его ноги моряка независимо от сознания выравнивали туловище при каждом качке мостовой.

Вокруг были кирпичные сооружения и просмоленные брусья. Чем дальше Флорин шел, тем слабее становились звуки с производственных судов и платформы "Сорго". Щупальца его легонько покачивались и шевелились. Они были обмотаны бинтами, пропитанными благотворной морской водой.

Прошлой ночью — уже в третий раз подряд — Шекель не пришел домой.

Он снова был с Анжевиной.

Флорин думал о Шекеле и об этой женщине, немного стыдясь собственной ревности. Ревности к Шекелю или Анжевине — то был узел обид, который ему никак не удавалось развязать. Он старался не чувствовать себя брошенным, хотя и понимал, что брошен. Он решил во что бы то ни стало разыскать парнишку, решил, что двери дома будут открыты, когда бы тот ни вернулся, что он, Флорин, отпустит Шекеля со всем благородством, на какое способен.

Он просто был расстроен тем, что это произошло так скоро.

Уже виднелись мачты "Гранд-Оста", возвышающиеся чуть ли не до самого неба. Аэростаты плыли, как подводные лодки, лавируя между рангоутами города. Он спустился на Сенной рынок и прошел по его малым судам. Его окликали лавочники, толкали ранние торговцы.

Здесь вода была совсем рядом, прямо у него под ногами. Вместе со всевозможным мусором она, издавая сильные запахи и звуки, плескалась в промежутках между судами.

Он на мгновение закрыл глаза и представил, что парит в прохладной соленой воде. Спускаясь, он чувствует, как растет давление, как море ласкает его. Его щупальца хватают проплывающих рыб. Он проникает в тайны подводного города: неотчетливые темные формы вдалеке, сады пульпы, фукуса, водорослей.

Флорин почувствовал, как решимость его слабеет, и пошел быстрее.

Оказавшись в незнакомом ему квартале Зубца часовой башни, он чуть не заблудился. Сверившись с нацарапанной на клочке бумаги картой, он направился по петляющим мосткам, перекинутым над судами внизу, затем через пышно перестроенную каравеллу к "Дюнроллеру" — округлому старому военному судну. На корме корабля покачивалась неустойчивая с виду башня, прикрученная канатами к мачтам.

Местечко было тихое. Даже вода, колыхавшаяся между судов, казалась какой-то сонной. Это были задворки, населенные магами и аптекарями, учеными Книжного города.

Оказавшись в кабинете на самом верху башни, Флорин выглянул в неровно прорезанное окно. Он увидел беспокойное море до самого горизонта, которое мерно наклонялось из стороны в сторону в оконной раме "Дюнроллера", покачивающегося на волнах.

На соли не было слова для обозначения переделки. Серьезные приращения или изменения были редкостью. Все существенные работы (улучшение сделанного на кробюзонских пенитенциарных фабриках, редко что-то совсем новое) проводились горсткой практикующих врачей: магами-самоучками, врачами-специалистами, хирургами и — по слухам — несколькими беглецами из Нью-Кробюзона, чье мастерство было отшлифовано за многие годы, проведенные на государственной пенитенциарной службе.

Чтобы обозначить серьезную операцию, слово позаимствовали из рагамоля. Именно это рагамольское слово и вертелось на языке у Флорина.

Он снова перевел глаза на терпеливо ждущего человека за столом.

— Мне нужна ваша помощь, — нерешительно сказал Флорин. — Я хочу подвергнуться переделке.

Флорин давно уже думал об этом.

Его привыкание к морю воспринималось им как долгое, затянувшееся рождение. Каждый день он все больше времени проводил внизу, и вода относилась к нему все лучше. Его новые конечности полностью адаптировались, стали такими же сильными и почти такими же цепкими, как руки.

Он с завистью смотрел, как дельфин Сукин Джон надзирает за работой его вахты, совершая необыкновенно изящные движения в морской воде (как-то раз он подплыл, чтобы наказать какого-то ленивого работягу, и больно боднул того), он наблюдал, как креи из своих полузатопленных кораблей, рискованно висящих в воде, засоленных во времени, или странные рыболюди из квартала Баск свободно, без всякой оснастки бросаются в воду.

Выйдя из воды, Флорин ощущал, как тяжелеют и неловко повисают щупальца. Но, находясь внизу в водолазной оснастке, одетый в кожу и медь, он чувствовал, что ограничен в своих движениях. Он хотел плыть свободно — горизонтально, вверх — к свету, и даже… о да, даже вниз, в холодную и безмолвную темноту.

Оставалось только одно. Он думал попросить портовое начальство субсидировать его, и они наверняка согласились бы, поскольку были заинтересованы в повышении его эффективности как работника. Со временем решимость Флорина только возрастала, но он отказался от этого плана и начал копить глаза и флаги.

В то утро, когда Шекеля не было дома, а ясное небо исходило соленым ветром, Флорин вдруг понял, что хочет сделать именно это, и ничто другое. Он исполнился великого счастья, осознав: дело вовсе не в его гордыне и не в том, что ему стыдно просить деньги, а всего лишь в том, что процесс и решение целиком, полностью, без малейших сомнений зависят только от него.

Когда Шекель не был с Анжевиной (эти часы оставались в его памяти как сновидения), он проводил время в библиотеке, бродя среди кип детских книг.

Он одолел "Отважное яйцо". В первый раз для этого понадобилось несколько часов. Он снова и снова возвращался к началу, увеличивая, насколько мог, скорость чтения, переписывал слова, которые сперва не мог прочесть, и медленно, по порядку произносил звуки, пока за отдельными формами не начинал брезжить смысл.

Поначалу шло трудно и неестественно, но понемногу становилось легче. Шекель постоянно перечитывал книгу, с каждым разом все быстрее, не интересуясь рассказанной историей, он лишь жаждал этого необыкновенного ощущения, возникавшего, когда буквы на странице начинали наливаться смыслом и ему удавалось поймать беглеца — слово. Ощущение это было таким сильным, таким обескураживающим, что тошнота подступала к горлу, возникали рвотные спазмы. Шекель применял этот метод и к другим словам.

Они окружали его повсюду — знаки за стеклами витрин, знаки в библиотеке, знаки повсюду в городе и на медных табличках в его родном Нью-Кробюзоне, безмолвный крик, который теперь будет звучать для него всегда.

Закончив "Отважное яйцо", Шекель исполнился гнева.

"Как это мне до сих пор ничего не сказали? — со злостью думал он. — Что за хер скрывал от меня все это?"

Беллис поразилась манерам Шекеля, когда он нашел ее в маленьком кабинете рядом с читальным залом.

После вчерашнего визита Фенека ее одолевала усталость, но она заставила себя сосредоточиться и спросила Шекеля, как продвигается чтение. К ее удивлению, он вложил в ответ немало чувства.

— Как поживает Анжевина? — спросила она, и Шекель попытался заговорить, но не смог.

Беллис внимательно смотрела на него. Она ждала мальчишеского хвастовства и преувеличений, но непривычные для Шекеля эмоции явно ошеломили его. Внезапно она прониклась к нему теплым чувством.

— Меня немного беспокоит Флорин, — неторопливо сказал он. — Он мой лучший друг, и мне кажется, что ему теперь немного… одиноко. Не хочу, чтобы он думал, будто я от него отделался. Он мой лучший друг.

И он стал рассказывать о своем приятеле Флорине и между делом, стесняясь, сообщил, как у него идут дела с Анжевиной.

Беллис внутренне улыбнулась — взрослый прием, который хорошо ему удался.

Он рассказал ей об их с Флорином доме на кораблефабрике. Он рассказал об очертаниях каких-то больших предметов, которые Флорин видел под водой. Он начал зачитывать слова, написанные на коробках и книгах, лежавших в комнате. Он громко произносил их и записывал на клочке бумаги, разбивая на слоги, подходя к каждому слову с одинаковым аналитическим безразличием, будь то причастие, глагол, существительное или имя собственное.

Когда они принялись передвигать коробку с трудами по ботанике, дверь кабинета открылась и вошел пожилой человек с женщиной-переделанной.

— Андже… — начал было Шекель, но женщина, катившаяся на неустойчивом металлическом приспособлении, начинавшемся там, где должны были быть ее ноги, поспешно покачала головой и сложила руки на груди.

Седой человек дождался, когда безмолвная сцена между Шекелем и Анжевиной закончится. Беллис, настороженно поглядывавшая на него, вдруг поняла, что именно он и приветствовал Иоганнеса, когда они прибыли в Армаду. Тинтиннабулум.

Он был мускулист и, несмотря на возраст, держался прямо. Казалось, что его старое бородатое лицо и ниспадающие на плечи седые волокнообразные волосы пересажены на более молодое тело. Он повернулся к Беллис.

— Шекель, будь добр, оставь нас на пару минут, — тихо сказала Беллис, но тут вмешался Тинтиннабулум.

— В этом нет нужды, — сказал он. Говорил он словно бы издалека — с чувством собственного достоинства, печально. Он перешел на хороший, хотя и с акцентом, рагамоль. — Ведь вы кробюзонка, да? — Беллис промолчала, но он легонько кивнул, словно бы услышав ее ответ. — Я говорю со всеми библиотекарями, в особенности с теми, кто, подобно вам, каталогизирует новые поступления.

"Что тебе известно обо мне? — пыталась понять она. — Что тебе наговорил Иоганнес? Или он, несмотря на нашу размолвку, оберегает меня?"

— У меня здесь… — Тинтиннабулум вытащил лист бумаги. — У меня здесь список авторов, чьи книги для нас особенно важны. Эти авторы очень полезны в нашей работе. Мы просим вас о помощи. Отдельные работы некоторых авторов у нас есть, но мы хотели бы найти еще. О других нам известно, что они написали труды, которые важны для нас. О третьих у нас нет достоверных сведений — только слухи. Как вы увидите, трое из них присутствуют в каталоге, и об этих книгах нам уже известно, но мы заинтересованы и в любых других… Возможно, какое-нибудь из этих имен всплывет в следующей партии книг. А может быть, их работы уже не один век хранятся в библиотеке, но затерялись на стеллажах. Мы тщательно проверили соответствующие разделы — биология, философия, магия, океанология, — но ничего не нашли. Но мы могли что-то пропустить. Каждый раз, когда вы заносите в каталог книги, будь то новые или старые, завалявшиеся за стеллажами, мы просим вас быть начеку. Две из них — те, что не из Нью-Кробюзона, — старые.

Беллис взяла список, полагая, что он длинный, и просмотрела его. Но в центре листа были аккуратно напечатаны лишь четыре имени, и ни одно ничего не говорило Беллис.

— Это самые главные, — сказал Тинтиннабулум. — Есть и другие. Вы получите более обширный список. Но этих четырех мы просим вас запомнить и искать их книги с особым усердием.

Маркус Халприн. Кробюзонское имя. Анжевина, неторопливо направившись к выходу вслед за Тинтиннабулумом, делала Шекелю тайные знаки.

Ул-Хагд-Шаджер (транслитерация), прочла Беллис. Рядом стояло оригинальное начертание имени — рукописные пиктограммы, в которых Беллис узнала лунную каллиграфию Хадоха.

Ниже стояло третье имя — А. М. Фетчпоу. Опять кробюзонец.

— Халприн и Фетчпоу — относительно недавние авторы, — сказал Тинтиннабулум от дверей. — Два других постарше. Мы полагаем, что они жили лет сто назад. Не будем больше вам мешать, мисс Хладовин. Если вы найдете что-нибудь из этого списка, любую работу этих авторов, отсутствующую в каталоге, прошу вас явиться ко мне на корабль. Он в носовой части Саргановых вод, называется "Кастор". Заверяю вас: если вы поможете нам, то получите вознаграждение.

"Что тебе известно обо мне?" — с тревогой подумала Беллис, когда дверь закрылась.

Она вздохнула и снова взглянула на бумагу. Шекель заглянул в список через ее плечо и начал неуверенно читать вслух имена.

Круах Аум, произнесла наконец Беллис, не обращая внимания на Шекеля, который с трудом продирался от одного слога к другому. "Ну и экзотика, — иронически подумала она, глядя на это имя, записанное архаичной разновидностью рагамоля. — Иоганнес упоминал тебя. Это кеттайское имя".

Книги Халприна и Фетчпоу наличествовали в каталоге. Перу Фетчпоу принадлежал двухтомный труд "Анти-Бенчамбург: Радикальная теория воды". Книги Халприна назывались "Морская экология" и "Биопсия морской воды".

На имя Ул-Хагд-Шаджера в каталоге отыскалось довольно большое число книг на хадохе, каждая объемом не больше сорока страниц. Беллис была достаточно знакома с лунным алфавитом, чтобы разобрать, как произносятся названия, но понятия не имела, что они означают.

Книг Круаха Аума не обнаружилось. Ни одной.

Беллис наблюдала за Шекелем — он учился читать, пробегая глазами по листам бумаги, на которых записывал трудные слова, произносил их, делал дополнительные пометы, копировал слова с бумаг, лежащих вокруг, с папок, из списка, врученного ей Тинтиннабулумом. Возникало впечатление, будто парнишка когда-то умел читать, потом растерял навыки, а теперь восстанавливал их.

В пять часов он сел рядом с Беллис, и они прочли "Отважное яйцо". Шекель отвечал на вопросы о приключениях яйца с таким старанием, что ее едва не разобрал смех. Беллис читала вслух, по слогам, незнакомые ему слова, помогая справляться с немыми или неправильными буквами. Шекель сказал, что приготовил для нее еще одну книгу, которую успел прочесть в тот день в библиотеке.

Тем вечером Беллис впервые назвала в своем письме имя Сайласа Фенека. Она посмеялась над его псевдонимом, но признала, что его компания, его самоуверенность принесли ей облегчение после долгих дней одиночества. Она продолжила чтение иоганнесовских "Эссе о животных", спрашивая себя — появится ли Фенек сегодня, а когда поняла, что нет, ее охватил приступ скуки и раздражения, и она отправилась спать.

Ей уже не в первый раз приснилось, как она плывет по реке к Железному заливу.

Флорину снилось, что он подвергается переделке.

Он снова был на пенитенциарной фабрике в Нью-Кробюзоне, где ему привили дополнительные конечности и где он пережил мучительные смутные минуты боли и унижения. Воздух вокруг снова был полон фабричного шума и криков, а он лежал, привязанный к влажной грязной доске, только на сей раз над ним склонялся не биомаг в маске, а армадский хирург.

Снова, точно так же, как днем, хирург показывал Флорину схему его тела с красными метками в местах, где будет проводиться коррекция, а предполагаемые улучшения были показаны наподобие поправок в ученической тетради.

— Будет больно? — спросил Флорин, и тут пенитенциарная фабрика рассеялась, и рассеялся сон, но вопрос остался.

"Больно будет?" — думал он, лежа в своей недавно опустевшей комнате.

Но после спуска под воду желание снова одолело его, и он понял, что меньше боится боли, чем такого вот томления — изо дня в день.

Анжевина объяснила Шекелю — строгим голосом, — как он должен себя вести, когда она исполняет служебные обязанности.

— Ты не должен вот так болтать со мной, — сказала она ему. — Я много лет работаю с Тинтиннабулумом. Саргановы воды платят мне за то, что я опекаю его с самого того дня, как он здесь появился. Он хорошо меня обучил, и я предана ему. Не суйся ко мне, когда я на работе. Понял?

Теперь Анжевина почти все время говорила с ним на соли, чтобы он осваивал язык; она не давала ему спуску, желая, чтобы Шекель поскорее сделался своим в ее городе. Она уже повернулась, чтобы идти, но Шекель остановил ее и, запинаясь, сказал, что, видимо, не придет в ее каюту сегодня. Он чувствует, что должен провести ночь с Флорином, который, наверно, здорово расстраивается.

— Это хорошо, что ты думаешь о нем, — сказала Анжевина.

Мальчик так быстро взрослел, с какой стороны ни посмотри. Преданности, желания и любви для нее было недостаточно. Он сбрасывал с себя детство, как старую кожу, и благодаря таким вот, довольно уже нередким, проявлениям мужского характера Анжевина воспламенялась к нему истинной страстью, а к ее смутному родительскому чувству примешивалось что-то более жесткое и низменное, отчего перехватывало дыхание.

— Проведи с ним вечерок, — сказала она. — А завтра приходи к девяти, любовник.

Последнее слово она произнесла мягко. Он научился принимать такие подарки должным образом.

Шекель проводил долгие часы в библиотеке, среди деревянных стеллажей, пергамента, слегка подпорченной кожи и бумажной пыли. Он держался рагамольской секции: осторожно снимал с полок книги, открывал и раскладывал их вокруг себя. Текст и картинки, как бутоны, расцветали на полу. Он медленно впитывал в себя рассказы про уток и бедных мальчиков, которые становились королями, про битвы против плоскодонок, впитывал историю Нью-Кробюзона.

Он записывал все непонятные слова, которые не удавалось произнести: человек, лестница, солнце, Джесхалл, Круах. Он постоянно повторял их.

Бродя от полки к полке, он переносил с собой и отобранные книги, а в конце дня возвращал их на место — но не согласно шифру хранения, который был ему непонятен, а благодаря изобретенному им мнемоническому методу. Шекель запоминал: вот эта книга стоит между большой красной и маленькой синей, а эта — в конце полки, рядом с той, на которой нарисован воздушный корабль.

Как-то раз он страшно запаниковал: снял с полки книгу — картинки внутри и все буквы были хорошо знакомы ему, но когда он принялся их произносить, полагая, что сейчас в голове начнут складываться слова, получалась сплошная тарабарщина. Шекель жутко испугался, решив, что забыл все, чему успел научиться.

Но потом он понял, что взял книгу из соседней секции, что хотя она и написана рагамольскими буквами, но совсем на другом языке. Шекель был поражен, поняв, что значки, которыми он овладел, могут выполнять одну и ту же работу для разных людей, не умеющих объясняться друг с другом. Он усмехнулся, подумав об этом и радуясь такой многозначности.

Он стал открывать другие иностранные тома, производя или пытаясь воспроизвести звуки, обозначаемые буквами, смеялся над выходившей бессмыслицей. Он внимательно разглядывал картинки и сверял их с тем, что написано. Методом проб он приходил к выводу, что на данном языке эта вот группа букв означает "лодка", а эта — "луна".

Шекель медленно удалялся от рагамольской секции, беря наугад тома и пытаясь понять их непостижимый смысл. Он шел по длинным коридорам, полным детскими книгами, наконец оказался перед новыми стеллажами и снял с полки книгу, алфавит которой был не похож ни на что известное ему. Он рассмеялся, глядя на странные кривые.

Он пошел еще дальше и обнаружил еще один алфавит. А чуть подальше — еще один.

Несколько часов он с удивлением и любопытством исследовал нерагамольские книги. Бессмысленные слова и непонятные алфавиты вызывали у него не только трепет перед миром, но и некое подобие прежнего фетишизма, когда все книги для него были вот такими — всего лишь немыми предметами, имеющими вес, размер и цвет, но лишенными содержания.

Правда, разница все же была. Теперь Шекель, глядя на эти непонятные страницы, знал, что они исполнены смысла для какого-нибудь иностранного ребенка, как открыли свой смысл ему "Отважное яйцо", "История Нью-Кробюзона" и "Оса в парике".

Он разглядывал книги на основном и верхнекеттайском, на сунглари, луббоке, хадохе, с завороженной грустью вспоминая свою прежнюю безграмотность, но ни на долю секунды не желая вернуться к ней.

Глава 11

Сайлас ждал Беллис, которая появилась из "Пинчер-марна", когда солнце уже склонялось к горизонту. Она увидела его — он стоял, в ожидании прислонившись к перилам.

Увидев ее, он улыбнулся.

Они вместе поели, беседуя, уклончиво отвечая на вопросы друг друга. Беллис не могла понять, рада ли она видеть именно его или просто устала от одиночества, но, так или иначе, она была совсем не против его компании.

Он выступил с предложением. Был четвертый книжди морской черепахи — кроведень струподелов, и в квартале Ты-и-твой проводились крупные бойцовские соревнования. Продемонстрировать свое мастерство собирались несколько лучших бойцов из квартала Шаддлер. Она видела когда-нибудь "морту крутт" или бой ногами?

Сайласу пришлось уговаривать Беллис. В Нью-Кробюзоне она ни разу не посещала ни цирк гладиаторов Каднебара, ни заведения помельче. Мысль посмотреть такой бой вовсе не привлекала ее, а скорее наводила скуку, но Сайлас настаивал. Поглядывая на него, она поняла, что его желание увидеть эти бои обусловлено не садизмом или вуайеризмом. Беллис не знала причин, но они были не столь низменными. Или, может быть, низменными, но на свой манер.

И еще она знала: он хочет, чтобы она пошла с ним.

Чтобы попасть в Ты-и-твой, они прошли через Шаддлер, обиталище струподелов. Взятое ими воздушное такси проплыло над балками, торчавшими на корме огромного металлического "Териантропа", а потом направилось к правому борту.

Беллис еще ни разу не была в Ты-и-твой. "Пора уже", — сказала она себе, испытывая стыд. Она вознамерилась понять этот город, но ее решимость грозила увянуть и снова превратиться в смутное беспокойство.

Площадка для боев располагалась ближе к носу от флагмана Ты-и-твой — большого клипера с парусами, превращенными в декоративные ленты, — на самых задворках торгового квартала. Арена представляла собой круг из небольших судов со скамейками, расставленными амфитеатром на палубах, — так, что зрители были обращены лицом к водному кольцу. По краям арены с дирижаблей свисали роскошные гондолы — частные ложи для богатых.

В центре была закреплена сама арена — деревянная площадка, по краям которой стояли деревянные газовые лампы и были привязаны бочки, держащие ее на плаву. Так был устроен цирк гладиаторов: стянутые в круг переоснащенные суденышки и воздушные шары, а в центре — плавучая платформа.

Раскошелившись и шепнув словечко-другое, Сайлас освободил два места в первом ряду. Он не переставая говорил вполголоса — рассказывал о политике города и людях, сидящих поблизости.

— Это визирь Ты-и-твой, — рассказывал он. — Пришел вернуть денежки, что потерял в начале кварто. А эта женщина в вуали никогда не показывает своего лица. Говорят, что она член совета Дворняжника. — Глаза его не переставали рыскать по толпе.

Уличные торговцы продавали еду и ароматные вина, букмекеры выкрикивали ставки. Зрелище это, как и большинство из того, что происходило в Ты-и-твой, было невзыскательным и вульгарным.

В толпе были не только люди.

— А где струподелы? — спросила Беллис, и Сайлас начал, как ей показалось, наугад тыкать пальцем в разных направлениях.

Беллис попыталась увидеть то, что было видно ему. Судя по всему, он указывал на людей с землисто-белым цветом кожи, коренастых и сильных на вид. Их лица были изуродованы шрамами.

Зазвучали трубы, и благодаря какому-то химическому трюку огни вокруг арены внезапно вспыхнули красным светом. Толпа восторженно заревела. Через два места от себя Беллис увидела женщину, по лицу которой можно было догадаться, что она — струподел. Та никак не выражала своего энтузиазма — сидела тихо среди бушующих зрителей. Беллис видела и других струподелов — они вели себя так же, флегматично ожидая боев в свой святой день.

По крайней мере, презрительно подумала Беллис, всеобщая жажда крови здесь откровенная. А букмекеров-струподелов столько, что совершенно ясно — что бы там ни говорили старейшины Шаддлера, здесь это целая отрасль.

Беллис недовольно подумала, что она напряженно ждет начала зрелища. Возбужденно.

Когда на арену доставили трех первых бойцов, толпа замолкла. На мужчинах-струподелах, поднявшихся на платформу, не было ничего, кроме набедренных повязок. Они встали в центре, прижавшись друг к другу спинами.

Они держались спокойно, были хорошо сложены, их сероватая кожа в свете газовых ламп отливала мертвенной белизной.

Один из них, казалось, смотрел прямо в глаза Беллис. Видимо, его ослепил свет, но она все же тешила себя мыслью, что он выступает только для нее.

Бойцы встали на колени и ополоснулись из чанов с разогретой жидкостью цвета зеленого чая. Беллис видела в жидкости листья и почки.

Потом она вздрогнула. Каждый достал из своего чана по ножу и замер — с лезвий капала жидкость. Ножи были изогнутыми, их режущая кромка имела вид крюка или когтя. Ножи для свежевания. Для того, чтобы вспарывать, разрезать плоть.

— Они что — дерутся этими штуками? — спросила Беллис, повернувшись к Сайласу, но неожиданный всеобщий вскрик снова заставил ее обратить взор на платформу. Ее крик последовал с запозданием на мгновение.

Струподелы сами вспарывали себе кожу.

Боец, стоявший лицом к Беллис, рваными движениями ножа очерчивал свою мускулатуру. Он всунул нож под кожу на плече, потом с хирургической точностью провел красную кривую линию, связав ею дельтовидную мышцу и бицепс.

Кровь, казалось, сначала помедлила мгновение, а потом хлынула из раны, как кипящая вода, принялась бить фонтаном из разреза, словно давление в его жилах было неизмеримо больше, чем у Беллис. Кровь заливала его кожу, образуя на ней жуткую пленку, а он деловито поворачивал руку из стороны в сторону, направляя поток по непонятной для Беллис схеме. Она смотрела, полагая, что фонтаны крови зальют площадку, но этого не случилось, и дыхание ее замерло, когда она увидела, что кровь свертывается.

Жидкость обильно сочилась из ран, материя крови наползала сама на себя, утолщалась. Беллис видела, как края раны зарубцовываются, зарастают свернувшейся кровью, как образуются большие ее скопления, как красное быстро коричневеет, потом переходит в синее и черное и затвердевает, образуя кристаллическую корку в несколько дюймов поверх кожи.

Кровь, сочившаяся по руке, тоже свертывалась, вырастая в объеме с невероятной скоростью и изменяя цвет, так что становилась похожей на яркую плесень. Куски струпьев врастали в кожу, образуя вкрапления, похожие на кристаллы льда или соли.

Боец снова погрузил свой нож в зеленую жидкость и продолжил делать надрез. Тем же самым занимались и другие у него за спиной. Лицо его искажала гримаса боли. Из надреза вырывалась кровь, текла по выемкам на его мускулатуре и затвердевала как некое подобие панциря.

— Эта жидкость замедляет коагуляцию и позволяет им соорудить что-то вроде доспехов, — прошептал Сайлас на ухо Беллис. — Каждый из бойцов выбирает форму надрезов по своему усмотрению. Это часть их искусства. Легкие и подвижные так направляют кровь из порезов, чтобы она не сковывала суставы, им не нужен слишком тяжелый панцирь. Неторопливые, мощные бойцы наращивают струпья до такой степени, что покрываются броней как конструкты.

Беллис не хотелось говорить.

На эти жуткие, тщательные приготовления у бойцов ушло довольно много времени. Каждый из них по очереди вспарывал себе лицо, грудь, бедра, наращивая покров из засохшей крови, которая образовывала кирасы, наголенники, наручники и шлемы с неровными кромками и небывалой окраской. Произвольные надрезы вели к образованию потоков, напоминающих вулканическую лаву — органическую и минеральную одновременно.

Беллис смотрела на это деловитое полосование, и ее желудок грозил вывернуться наизнанку. Вид этих панцирей, столь усердно взращенных через боль, потряс ее.

После жестокой и красивой подготовки сама схватка, как и предполагала Беллис, оказалась скучной и неприятной.

Три струподела двигались вокруг друг друга, вооружившись каждый двумя здоровенными кривыми саблями. В своих странных доспехах они были похожи на животных в каком-то нездешнем оперении. Но их панцирь был тверже вываренной в воске кожи и неплохо отражал удары тяжелых сабель. После долгой изнурительной борьбы корка отвалилась с предплечья одного из бойцов, и самый юркий из троих нанес ему удар в незащищенное место.

Однако кровь струподелов давала им еще одну защиту. Как только плоть оказалась рассеченной, из раны хлынула кровь, которая обволокла оружие врага. В отсутствие антикоагулянтов она свернулась на воздухе почти мгновенно, образовав уродливый, бесформенный узел, который вязко ухватил металл сабли. Раненый закричал и сделал разворот на месте — оружие оказалось выдернутым из руки противника. Оно несуразно подергивалось в ране.

Тут в дело вмешался третий — он резанул раненого по горлу. Двигался он с такой скоростью и удар нанес под таким углом, что хотя и на его оружие попала быстро затвердевающая кровь из рваной раны, обволочь саблю она не успела.

Обескураженная Беллис затаила дыхание, но побежденный не умирал. Он упал на колени, явно мучаясь от боли, но застывшая кровь запечатала его рану и спасла его.

— Видите, как нелегко им умереть на этой арене? — пробормотал Сайлас. — Если хотите убить струподела, возьмите дубинку или булаву. Только не нож. — Он оглянулся, а потом заговорил взволнованно, но тихо, голос его заглушался криками зрителей: — Вам нужно многому научиться, Беллис. Ведь вы хотите победить Армаду, да? Хотите вырваться отсюда? Тогда вы должны понять, где оказались. Вы накапливаете знания? Боги милостивые, верьте мне, Беллис, — именно этим я и занят. Теперь вы знаете, как не нужно пытаться убить струподела, верно?

Она смотрела на него расширившимися от удивления глазами, но в его грубой логике был смысл. Он ничем не утруждал себя — он лишь во все вникал. Она подумала, что тем же самым он занимался и в Великом Кромлехе, и в Дженгрисе, и в Йоракетче: собирал деньги и информацию, идею и контакты — сырой материал, который мог стать оружием или товаром.

Она с горечью подумала, что Сайлас серьезнее, гораздо серьезнее, чем она. Он постоянно готовился и строил планы.

— Вы должны знать, — сказал он. — Впереди много чего еще. Вы должны познакомиться с кое-какими людьми.

Состоялись и другие схватки струподелов — все они проходили с той же странно-показной дикостью: самые разные конфигурации панцирей-струпьев, всевозможные боевые стили, исполняемые в манере "морту крутт".

Проводились и другие состязания — между людьми и кактами и всеми неводными обитателями города; то были как демонстрационные, так и настоящие бои.

Участники наносили друг другу удары торцами своих кулаков, словно ударяли по столешнице. Этот удар назывался "молот". Если они и били ногой, то не носком, а пяткой. Они прыгали, тащили, делали ложные выпады, наносили удары, совершая быстрые, резкие и сложные движения.

Беллис долгие минуты смотрела на сломанные носы, царапины, синяки. Все схватки для нее смешались в одну. Она пыталась во всем увидеть свой шанс, пыталась накапливать знания — она чувствовала, что это же делает и Сайлас.

Невысокие волны набегали на края платформы. Беллис хотела, чтобы все это поскорее закончилось.

Она услышала ритмические хлопки в толпе.

Поначалу это было биение, синхронное биение, различимое за шелестом, висящим над зрителями, и похожее на удары сердца. Постепенно оно набирало силу, становилось громче, настойчивее, люди начали оглядываться и улыбаться, присоединять к этому звуку свои голоса. Возбуждение зрителей росло.

— Да… — сказал Сайлас, с удовольствием растягивая это короткое слово. — Наконец-то. Именно это я и хотел увидеть.

Поначалу Беллис казалось, что этот звук похож на барабанный бой, производимый сотнями ртов. Потом внезапно — восклицания: Ух! Ух! Ух! — произносимые синхронно и сопровождаемые хлопками ладоней и стуком подошв о пол.

И только когда безумие докатилось до суденышка, на котором сидели они, Беллис разобрала слово.

"До-ул, — раздавалось отовсюду. — До-ул! До-ул! До-ул!"

Имя.

— Что они кричат? — шепотом спросила она у Сайласа.

— Зовут кое-кого, — сказал он, шаря по толпе взглядом. — Они хотят увидеть главный бой. Хотят увидеть Утера Доула. — Он улыбнулся ей холодной, мимолетной улыбкой. — Вы его узнаете, — сказал он. — Как только увидите, сразу узнаете.

А потом детонация от этого имени рассыпалась на радостные вскрики и аплодисменты, слившиеся в восторженную волну, которая все нарастала, по мере того как один маленький дирижабль, отцепившись от корабельной мачты, начал приближаться к платформе. На его гребне красовался пароход на фоне красной луны — символ Саргановых вод. Гондола внизу была из полированного дерева.

— Это дирижабль Любовников, — сказал Сайлас. — Они ненадолго расстаются со своим помощником — сейчас будет еще одна "импровизированная" схватка. Я знал, что он не удержится.

Дирижабль остановился в шестидесяти футах над платформой, и вниз полетела веревка. Зрители разразились безумными вскриками. С удивительной ловкостью и быстротой из гондолы выбрался человек и, перебирая веревку руками, спустился на забрызганную кровью площадку.

Он стоял босой, с обнаженной грудью, в одних только кожаных штанах. Руки его свободно висели по бокам, а он медленно поворачивался, чтобы обозреть всю толпу, которая теперь, когда он спустился, замерла в ужасе. Когда наконец его лицо повернулось к Беллис, она ухватилась за перила перед собой, а дыхание ее тут же перехватило: она узнала его — тот самый коротко стриженный человек в сером, убийца, захвативший "Терпсихорию".

Непонятно каким образом, но нескольких бойцов уговорили сражаться против него.

Доул (печальнолицый убийца капитана Мизовича) стоял не шевелясь, он не потянулся, не расправил мышцы. Он просто стоял и ждал.

Четыре его противника на краю платформы заметно волновались. Их воодушевлял энтузиазм толпы, которая кричала и бесилась, подбадривая бойцов, а они, переминаясь с ноги на ногу, договаривались о тактике боя.

Лицо Доула было абсолютно непроницаемым. Когда его соперники выстроились против него полукругом, он неторопливо принял бойцовскую стойку: чуть приподнял руки, подогнул колени — вид совершенно расслабленный.

В течение первых жестоких, удивительных секунд Беллис даже не дышала — одна рука прижата ко рту, губы стиснуты. Потом она изумленно вздохнула вместе с остальной толпой.

Казалось, что Утер Доул, по сравнению с остальными, живет в другом времени. Он был словно гость в этом мире, гораздо более грубом и медлительном, чем его собственный. Несмотря на свое массивное тело, двигался он с такой скоростью, что возникало впечатление, будто сила тяжести действует на него не так, как на других.

В его движениях не было ничего лишнего. Он наносил удары то ногой, то рукой, осуществлял блокировку, его конечности меняли положение крайне плавно и экономно, словно действовала машина.

Доул нанес удар открытой рукой, и один из его противников свалился без чувств. Доул сделал шаг в сторону, замер на одной ноге, а другой два раза ударил в солнечное сплетение второго, потом той же ногой отразил нападение третьего. Он делал развороты и бил без замаха, жестоко и точно, с поразительной легкостью побивая противников.

Последнего он уложил броском — схватил за руку, потащил ее на себя, а вместе с рукой и самого бойца. Казалось, что Доул переворачивается в воздухе, готовя свое тело к приземлению, и наконец он оказался на спине поверженного противника, которого обездвижил, вывернув ему руку.

Зрители сначала погрузились в долгое молчание, а потом из толпы, словно кровь из струподелов, хлынули аплодисменты и одобрительные выкрики.

Беллис смотрела. Внутри нее все похолодело, дыхание перехватило.

Сбитые с ног поднялись сами или их унесли с арены, а Утер Доул стоял, дыша тяжело, но ритмично. Руки его свободно свисали вниз, на мускулах сверкали капельки пота и крови побежденных.

— Телохранитель Любовников, — сказал Сайлас; публика вокруг безумствовала. — Утер Доул. Ученый, беглец, солдат. Специалист по теории вероятностей, истории Призрачников и боевым искусствам. Телохранитель Любовников, их помощник, убийца и пират у них на службе, отважный воин. Вот это-то вы и должны были увидеть, Беллис. Вот это-то и станет препятствием для нашего бегства.

Они направились в ночи по извилистым закоулкам квартала Ты-и-твой через Шаддлер в Саргановы воды, на "Хромолит".

Шли они молча.

Когда бой Доула подходил к концу, Беллис увидела кое-что, поразившее и напугавшее ее. Когда он повернулся — пальцы растопырены, грудь напряжена и дыбится, — она увидела его лицо.

Все его мускулы были напряжены, натянуты, отчего на лице появилось выражение дикой жестокости — ничего подобного ей еще не доводилось видеть.

Потом, мгновение спустя, когда Доул, одержав победу, раскланивался с толпой, он снова стал похож на задумчивого священника.

Беллис могла представить себе некий непостижимый и мистический свод бойцовских правил, который позволял драться без ожесточения — так, словно ты святой. Равным образом могла она вообразить, как человек впадает в дикость, как в нем с первобытной яростью берут верх атавистические инстинкты. Но то, что она увидела в Доуле, поразило ее.

Она размышляла об этом позднее, лежа в кровати и прислушиваясь к звуку дождя. Доул готовился и восстанавливался, как монах, сражался, как машина, а чувствовал себя, похоже, хищным животным. Эта неистовость испугала ее гораздо сильнее всех знакомых ему боевых искусств. Искусствам можно научиться.

Беллис помогала Шекелю читать книги, которые становились все более сложными. Она оставила парня в детском отделе, а сама вернулась в комнату, где ее ждал Сайлас.

Они выпили чаю, поговорили о Нью-Кробюзоне. Сайлас показался ей печальнее, спокойнее, чем обычно. Она спросила, в чем причина, но в ответ тот лишь покачал головой. Впервые со дня их знакомства Беллис испытала к нему что-то вроде жалости или сострадания. Сайлас хотел что-то сказать или спросить, и она не торопила его.

Она передала ему то, что сообщил ей Иоганнес. Она показала книги этого натуралиста и объяснила, каким образом пытается добыть тайну Армады из этих томов, не зная даже, какие из них по-настоящему важны и что в них нужно искать.

В половине двенадцатого, после затянувшегося молчания, Сайлас повернулся к ней.

— Беллис, почему вы оставили Нью-Кробюзон? — спросил он.

Она открыла рот, готовая ответить обычными своими экивоками, но не произнесла ни слова.

— Вы любите Нью-Кробюзон, — продолжал он. — Или, может быть, лучше сказать иначе? Вам необходим Нью-Кробюзон. Вы не можете расстаться с ним, так что ваш поступок совершенно непонятен. Почему вы уехали?

Беллис вздохнула, но вопрос повис в воздухе.

— Когда вы в последний раз были в Нью-Кробюзоне? — спросила она.

— Более двух лет назад, — сказал Сайлас, задумавшись ненадолго. — А что?

— Там, в Дженгрисе, до вас не доходили никакие слухи?.. Вы ничего не знаете о Летнем кошмаре? Проклятии сна? Сонной болезни? Полуночном синдроме?

Он неопределенно покачивал головой, роясь в памяти.

— Я слышал кое-что от одного купца несколько месяцев назад.

— Это случилось шесть месяцев назад, — сказала она. — Тэтис, синн… Лето. Что-то произошло. Что-то сталось с… с ночами. — Она неопределенно покачала головой. Сайлас доверчиво слушал. — Я до сих пор понятия не имею, что это было. Мне важно, чтобы вы это знали. Произошли две вещи. Первое — это ночные кошмары. Людей стали мучить кошмары. То есть кошмары начались у всех. Словно все мы… дышали каким-то зараженным воздухом или что-нибудь в этом роде.

Беллис ничего толком не могла объяснить. Она помнила тот мучительный страх, когда она неделями боялась уснуть, потому что просыпалась с криками и истерическими рыданиями.

— А второе… это была болезнь или что-то такое. Люди повсюду начали заболевать. Все расы. Эта болезнь… Она убивала разум так, что не оставалось ничего, кроме тела. Людей по утрам находили на улицах или в своей постели — живых, но безумных.

— И здесь была какая-то связь?

Беллис скользнула по нему взглядом и кивнула, потом покачала головой.

— Не знаю. Никто не знает. Но похоже, что так. А потом все это прекратилось. Внезапно. Люди уже говорили о введении военно-полевых судов, об открытом выходе милиции на улицы… Это был кризис. Настоящий ужас. И все без видимых причин. Наш сон был нарушен, сотни людей сошли с ума — они так никогда и не поправились… А потом вдруг все кончилось. И тоже без каких-либо причин. — Она продолжила после небольшой паузы: — Когда все улеглось, пошли слухи… Каких только слухов об этом не шло. Демоны, Вихревой поток, неудачные биологические эксперименты, новая разновидность вампиризма… Никто ничего толком не знал. Но некоторые имена повторялись все чаще и чаще. А потом, в начале октуария, начали исчезать знакомые мне люди… Поначалу до меня дошла история об одном общем приятеле, которого никак не могут найти. Потом, немного спустя, пропал еще один, потом еще. Я пока что не беспокоилась. Никто не беспокоился. Но пропавшие так и не вернулись. А власти подбирались ко мне все ближе и ближе. Первого исчезнувшего я едва знала. Второго видела на вечеринке за несколько месяцев до этого. Третий работал со мной в университете, и мы с ним встречались время от времени за бокалом вина. А слухи о Летнем кошмаре становились все настойчивее, все громче произносились имена, я слышала их снова и снова… наконец громче всех стало называться одно имя. Во всем винили одного человека — он был связующим звеном между теми, кто исчезал, и мной… Звали его дер Гримнебулин. Он — ученый и… и, видимо, предатель. За поимку его объявили вознаграждение… вы ведь знаете, как милиция распускает такие слухи — все полунамеки да недомолвки, а поэтому точной суммы никто не знал. Но все были убеждены, что он исчез и правительство жаждет его разыскать… И вот стали арестовывать людей, которые знали его, — коллег, знакомых, друзей, любовниц. — Она с мрачным видом выдержала взгляд Сайласа. — Мы были любовниками. Дерьмо господне, это было четыре или пять лет назад. А к тому времени уже два года как не общались. До меня доходили слухи, что он завязал роман с одной хеприянкой. — Она пожала плечами. — Куда уж он там исчез, неизвестно, но люди мэра пытались его разыскать. И я чувствовала, что скоро настанет и мой черед исчезнуть… Это у меня превратилось в манию, но для того были все основания. Я перестала ходить на работу, я стала избегать знакомых, я поняла, что жду ареста. Милиция, — в голосе ее послышалась неожиданная страсть, — суки, стали хуже волков… Мы с Айзеком были близки. Мы жили вместе. Я знала, что милиция захочет поговорить со мной. И если они и выпускали тех людей, которых забирали, то я никого из них не видела. А на те вопросы, которые они могли задать, у меня не было ответов. Одним богам известно, что в милиции могли бы сделать со мной.

Ах, какое страшное, отчаянное время тогда началось для Беллис. У нее всегда было мало близких друзей, а к тем, что были, она боялась обращаться, опасаясь повредить им или стать жертвой доноса. Она помнила свои безумные приготовления, покупки и продажи украдкой, на бегу, помнила ненадежные убежища. Нью-Кробюзон стал для нее жутким местом, гнетущим, жестоким, тираническим.

— И вот я составила план. Я поняла… поняла, что должна бежать. У меня не было ни денег, ни знакомых в Миршоке или Шанкелле. Времени, чтобы все толком организовать, тоже не было. Но правительство платит тем, кто отправляется в Нова-Эспериум.

Сайлас начал неторопливо кивать. Беллис с неожиданным смехом вскинула голову:

— Так вот, один правительственный орган искал меня, а другой тем временем оформлял документы на мой отъезд и обговаривал со мной условия оплаты. Вот вам положительная сторона бюрократии. Но долго в такие игры играть с ними я не могла, а потому села на первый подвернувшийся корабль. Для этого мне пришлось выучить салкрикалтор… Я не знала, сколько лет должно пройти, пока опасность не минует, — два, три. — Она пожала плечами. — Корабли приходят из Нью-Кробюзона в Нова-Эспериум не реже раза в год. Контракт я заключила на пять лет, но мне и раньше случалось разрывать контракты. Я думала остаться там, пока эта история не забудется, пока они не переключатся на нового врага или какой-нибудь кризис. Пока мне не сообщат, что я могу вернуться… там есть люди, которые знают… куда я собиралась. — Она чуть было не сказала "где я нахожусь". — Вот почему… — заключила она.

Они с Сайласом долго смотрели друг на друга.

— Вот почему я убежала.

Беллис вспоминала людей, которых оставила, тех немногих людей, которым она доверяла, и внезапно ее захлестнули чувства. Как она скучала без них!

В странных обстоятельствах она оказалась: беглянка, отчаянно жаждущая вернуться туда, откуда бежала. Беллис подумала, что, несмотря на все ее планы, обстоятельства оказались сильнее. Она улыбнулась с равнодушным юмором. "Я собиралась покинуть город на год или два, но тут вмешались обстоятельства, произошло нечто, превратившее меня в пленницу на всю оставшуюся жизнь, в библиотекаря из плавучего пиратского города".

Сайлас погрустнел. Его, казалось, тронуло услышанное, а Беллис, глядя на него, поняла, что он размышляет о своей собственной истории. Никто из двоих не был склонен сетовать на судьбу, но они оказались здесь не по своей вине и не по своему желанию и оставаться не хотели.

В комнате еще несколько минут царило молчание. Но снаружи, конечно, доносилось приглушенное тарахтение сотен двигателей, которые тащили их на юг. Не смолкали и хрипловатые звуки волн и другие шумы — городские, ночные.

Когда Сайлас поднялся, собираясь уходить, Беллис дошла с ним до двери, держась совсем рядом, но не прикасаясь к нему и не глядя на него. Он помедлил у порога, поймал ее печальный взгляд. После мучительно долгого мгновения они наклонились друг к другу. Сайлас стоял спиной к двери, опираясь на нее руками. Руки Беллис безвольно висели вдоль боков.

Они целовались, но двигались при этом только губы и языки. Оба тщательно сохраняли равновесие, не дышали, чтобы не слишком посягать на свободу друг друга звуком или касанием, но в конце концов с облегчением соединились.

Когда их долгий страстный поцелуй прервался, Сайлас в последний момент рискнул и, вытянув губы, снова нашел ее рот — так они и разъединились несколькими короткими касаниями. И Беллис позволила ему это, хотя то первое мгновение уже прошло, и эти маленькие дополнения происходили уже в реальном времени.

Беллис, медленно дыша, посмотрела на него, не отрывая глаз, а он — на нее, и продолжалось это столько, как если бы они и не целовались. Потом он открыл дверь и вышел в ночную прохладу, тихо произнеся "спокойной ночи" и даже не услышав ее ответа.

Глава 12

Следующий день был кануном Нового года.

Но конечно, не для армадцев, для которых он ознаменовался только внезапным потеплением и стал всего лишь похожим на осенний. Они не могли пройти мимо зимнего солнцестояния, мимо того, что настал самый короткий день в году, но не придавали этому особого значения. Кроме нескольких беззаботных замечаний по поводу длинных ночей, день этот ничем другим отмечен не был.

Но Беллис не сомневалась, что из похищенных кробюзонцев не одна она считает дни по домашнему календарю. Она полагала, что этой ночью в квартале кое-где состоятся неафишируемые вечеринки. Тихие, чтобы не выделяться и не насторожить обывателей, или надзирателей, или то начальство, которое заправляет в данном квартале, не выдать, что среди тесных улочек и жилищ Армады есть те, кто живет по своим календарям.

Беллис понимала, что сама она, в общем, лицемерит: канун Нового года для нее никогда ничего не значил.

У армадцев этот день назывался рогди, он открывал новую девятидневную неделю и для Беллис был выходным. Она встретила Сайласа на пустой палубе "Гранд-Оста". Сайлас повел ее в кормовую часть правобортной стороны Саргановых вод — в Крум-парк, удивляясь тому, что она еще не бывала здесь, а когда они вошли и прогулялись по тропинкам, ей стала ясна причина такого удивления.

Парк представлял собой длинную — шириной около ста футов и длиной около шестисот — полосу земли, насыпанной на огромной палубе древнего парохода, название которого стерлось за давностью лет. Растительность покрывала широкие раскачивающиеся мостки, перекинутые на две старые шхуны: они стояли кормой друг к другу и были причалены почти параллельно к борту громадного судна. С носа парохода парк переходил на приземистый небольшой шлюп с давно не стрелявшими пушками — шлюп принадлежал кварталу Дворняжник, делившему эти зеленые насаждения с Саргановыми водами.

Беллис и Сайлас, идя по петляющим дорожкам, миновали гранитную статую Крума — героя-пирата из армадского прошлого. На Беллис все это произвело сильное впечатление.

Много столетий назад создатели Крум-парка вознамерились покрыть палубы побитого войной парохода мульчей и суглинком. Армадцам, бороздившим океанические просторы, негде было возделывать землю и собирать урожай, и им приходилось отбирать почву силой, как книги и деньги. И эта их земля, их почва привозилась на протяжении многих лет — ее выкапывали на прибрежных фермах и в лесах, умыкали с полей изумленных крестьян и везли по волнам в город.

Старый пароход гнил и ржавел, а его пустующий корпус заполнялся украденной землей, начиная с форпика, машинного отделения и находящихся в самом чреве угольных ям (так и не использованный уголь лежал спрессованным под многотонным слоем почвы). Земля заполнила полости вокруг вала ходового винта, часть больших топочных котлов, тогда как другие остались наполовину пустыми, но были обложены землей со всех сторон, образовав этакие металлические пузыри в прожилках глины и мела.

Оттуда устроители парка перешли к пассажирским палубам с их каютами. Там, где потолки и стены оставались неповрежденными, в них без всякой системы проделывались отверстия, что нарушало целостность помещений, но открывало проходы корням, кротам и червям. Все клочки пространства были заполнены землей.

Корабль сидел в воде низко, на плаву его поддерживали хитроумные воздушные карманы и соседи, к которым он был причален.

Над водой, на главной палубе, под открытым воздухом были слоями навалены торф и почва. Поднятые мостки, ют, прогулочные палубы, места отдыха превратились в покрытые землей крутые холмики. Они горками поднимались над окружающим плато, образуя причудливые кривые.

Неизвестные проектировщики проделали то же самое на трех деревянных судах поменьше, причаленных к большому пароходу. Это было намного проще, чем работать с металлическим корпусом.

А потом посадили растения, и вот — зазеленел парк.

По всему пароходу росло множество деревьев — старые, посаженные чуть ли не вплотную друг к другу: получались крохотные леса, раздолье заговорщикам. Были молодые посадки и множество деревьев средних размеров, возрастом сто — двести лет. Но попадались и великаны, древние и громадные: их, вероятно, вырвали с корнями из какого-нибудь прибрежного леска и пересадили много лет назад на этот корабль, где они и состарились. На боевом корабле, принадлежащем Дворняжнику, были ухоженные клумбы, а вот здесь, на мертвом пароходе в Крум-парке, все было диким — леса и луга.

Не все растения были знакомы Беллис. В своих неторопливых странствиях по Бас-Лагу Армада заходила в неизвестные ученым Нью-Кробюзона места, откуда вывозились всевозможные экзотические экземпляры. На кораблях поменьше имелись небольшие участки, поросшие грибком в человеческий рост, — эти растения колыхались и шуршали, когда вы проходили через их заросли. Была в Армаде и башня, покрытая ползучими растениями: ярко-красные и колючие, они жалили, как гниловидные розы. Вход на длинный ют корабля на правом борту Армады был запрещен, и Сайлас сказал Беллис, что за прихотливым плетением шиповниковых зарослей, служивших оградой, находятся опасные образцы флоры: растения с ловчими листами необычной и неизученной силы, неспящие деревья, наподобие хищных плакучих ив.

Но на старом пароходе и ландшафт и растения были ей знакомы. Внутренности одной из палуб-горок были выстланы мхом и дерном и представляли собой внутренний сад, который освещался яркими газовыми горелками и малой толикой дневного света, проникавшего из полузаваленных землей иллюминаторов. Самые разные растения заполняли бывшие каюты. Здесь можно было увидеть низкорослых представителей тундры, сады камней и алый кустарник. Были здесь и пустыни с мясистыми суккулентами, лесные и луговые цветы. И все это практически в одном месте — все каюты соединялись тускло освещенным коридором, где трава доходила до колен. В коричневатом свете под яркой боевой раскраской и ползучими растениями все еще можно было разглядеть таблички: "столовая", "котельное отделение". Таблички были испещрены следами лесных вшей и божьих коровок.

Недалеко от входа в сад (двери в склоне холма) в сырых сумерках неторопливо прогуливались Беллис и Сайлас.

Они побывали на каждом из четырех судов парка. Народу среди лесной зелени почти не было. Беллис, потрясенная, остановилась на носовом судне и указала вдаль — за границы садов и восстановленные ограждения палубы, туда, где в сотне футов от них проходили границы города. Там она увидела причаленную "Терпсихорию". Канаты и цепи, державшие ее, были совсем новыми. Свеженаведенные мостки соединяли ее с остальной частью города. На главной палубе виднелась деревянная платформа — строительная площадка для будущих домов.

Так вот и расширялась Армада, принимая новых жителей, — захватывала добычу, переоборудовала ее, перестраивала по своему образу и подобию, как это делает безмозглый планктон.

Беллис не испытывала никаких чувств к "Терпсихории", презирая тех, кто мог привязываться к кораблям. Но, увидев, что последнее звено, связывающее ее с Нью-Кробюзоном, так беззастенчиво и просто ассимилируется Армадой, Беллис погрустнела.

Их окружала странная смесь вечнозеленых деревьев с лиственными. Беллис и Сайлас шли мимо сосен, мимо черных и корявых дубовых и ясеневых ветвей, сбросивших листву. Старые мачты воспаряли над кронами, словно древнейшие из деревьев леса, одетые в кору из ржавчины и размахивающие косматой листвой оборванных проводов. Беллис и Сайлас шли под их сенью, под сенью леса, мимо поросших травой неровностей, в которых мелькали маленькие иллюминаторы и двери, где каюты были погребены под землей. Черви и норные животные двигались под битым стеклом.

Увитые плющом трубы парохода исчезли из виду, когда Беллис и Сайлас вошли в самую гущу деревьев, невидимую с окружающих кораблей. Они шли по петляющим тропинкам, которые неизменно возвращались к своему началу, что зрительно увеличивало пространство парка. Горбатые обтекатели выглядывали из травы, рядом с ними выросли кустики куманики; корни и ветки обволакивали лебедки и замысловато обвивались вокруг перил трапов, поросших мхом и ведущих в пустые холмы. Под стрелой грузового крана, превратившегося в бесформенный каркас, Беллис и Сайлас присели среди зимнего пейзажа и выпили вина. Пока он рылся в своей маленькой сумке в поисках штопора, Беллис увидела торчащий из его кармана блокнот. Она вытащила его и вопросительно посмотрела на Сайласа, а когда тот утвердительно кивнул, открыла страницы.

Она увидела список слов — наброски человека, изучающего чужой язык.

— Большая часть здесь из Дженгриса, — сказал он.

Она медленно переворачивала страницы, испещренные существительными и глаголами, и наконец добралась до раздела, похожего на дневник, где датированные записи были сделаны скорописью, которую она не могла разобрать, — слова здесь сводились к двум-трем буквам, а пунктуация вообще отсутствовала. Она увидела цены на товары, неразборчивые описания самих гриндилоу, производящие неприятное впечатление карандашные наброски существ с громадными глазами и зубами и неясной формы конечностями, а также плоскими угреобразными хвостами. Она увидела прикрепленные к страничкам гелиотипы, сделанные наспех и, видимо, при плохом освещении, — нечеткие коричневатые пятна, обесцвеченные и испачканные водой. Изображенные на них чудовищные фигуры выглядели еще более ужасающе из-за шероховатости и посторонних примесей на бумаге.

Она увидела сделанную от руки карту Дженгриса, испещренную стрелами и подписями, а также другие карты — окружающего Дженгрис моря Холодный Коготь, погруженных под воду гор и долин. Несколько страниц было занято тщательно выправленными изображениями крепостей Гриндилоу: они были выполнены в разных цветах в зависимости от материала — гранита, кварца, известняка. Увидела Беллис и наводящие на размышления наброски машин, оборонительных сооружений.

Сайлас наклонился над ней, давая пояснения по ходу дела.

— Это вот ущелье к югу от города, — сказал он. — Оно ведет к горам, за которыми находится море. А вот эта башня, — какой-то мазок неправильной формы, — библиотека кож, а это — емкости с сальпами.

На следующих страницах были нацарапаны схемы пещер, туннелей, каких-то когтистых устройств, механизмов, напоминающих замки и шлюзы.

— А это что такое? — спросила Беллис, и Сайлас, увидев, на что она смотрит, рассмеялся.

— Это зачатки гениальных идей… Что-то в этом роде, — сказал он и улыбнулся.

Они сидели спиной к высоким пням, а может быть, это были полуприсыпанные землей компасные нактоузы. Беллис убрала блокнот обратно. Ей все еще было не по себе, но она наклонилась и поцеловала Сайласа.

Он мягко ответил ей, и тут в ней проснулась страсть, и она сильнее прижалась к нему. На мгновение она отпрянула и с мрачным выражением на лице посмотрела на Сайласа, их взгляды встретились — в его глазах читались удовольствие и неуверенность. Беллис пыталась понять его, проникнуть в подоплеку его действий и реакций, но не смогла.

И хотя она была раздосадована, но в глубине души понимала, что его противоречия — отражения ее противоречий. Его и ее озлобление (на Армаду, на это нелепое существование) соединились. И она испытывала необычайное облегчение и удовольствие от того, что они разделяют это чувство, пусть и холодное.

Она взяла его лицо в ладони и крепко поцеловала. Он страстно ответил. Когда его руки обхватили ее, а пальцы начали гладить и ласкать волосы, она отодвинулась, взяла его за руку, потащила за собой по извилистым тропинкам парка на левый борт, к ее дому.

Они оказались в ее комнате, и Сайлас молча и недвижно смотрел, как Беллис раздевается.

Она набросила свою юбку, блузку, жакет и трусики на спинку стула и, распустив волосы, осталась голой в слабом свете из окна. Сайлас вышел из оцепенения. Его одежды полетели на пол как попало. Он снова улыбнулся Беллис, та вздохнула и тоже наконец улыбнулась, хотя и неодобрительно, но, кажется, впервые за несколько месяцев. С этой улыбкой она неожиданно ощутила укол стыда, но с той же улыбкой это чувство быстро прошло.

Они уже давно перестали быть детьми — любовь была для них не в новинку. Они не стеснялись и не суетились. Она подошла и оседлала его со страстью и заученной грацией. И когда она сделала это, когда приняла в себя его плоть, когда он освободил руки от ее хватки, он знал, как управлять ею.

Пылкие, без любви, но не без радости, умелые, нетерпеливые. Беллис снова улыбнулась, дыхание ее участилось, а потом она кончила, испытав нестерпимое облегчение и наслаждение. Когда она улеглась на свою узкую кровать, показав Сайласу, как именно ей нравится заниматься любовью и узнав о его предпочтениях, она скосила на него взгляд. Глаза его были закрыты, на коже выступил пот. Беллис заглянула внутрь себя и убедилась, что по-прежнему одинока, что по-прежнему ненавидит это место. Она удивилась бы, почувствовав что-то иное.

И все же, все же. При всем том. Она снова улыбнулась. Ей стало лучше.

Три дня Флорин провел в кабинете хирурга, привязанный к деревянному столу; он чувствовал, как башня и корабль медленно двигаются под ним.

Три дня. Он совершал едва заметные движения, шевелясь в своих путах, легонько раскачиваясь направо и налево.

Большую часть времени он пребывал в вязких эфирных снах.

Хирург был добр к нему, давал ему максимально безопасные порции наркоза, и потому Флорин находился на грани сознания. Он бредил, обращаясь к себе и к хирургу, который кормил его и утирал, как ребенка. Когда выдавалась свободная минута или час, врач сидел с ним, разговаривал, не подавая виду, что нелепые и пугающие ответы Флорина бессмысленны. Флорин выплевывал слова или молчал, плакал или посмеивался — накачанный наркотиками, горячечный, вялый, безразличный, погружающийся в глубокий сон.

Когда хирург сказал Флорину, как все будет, тот побледнел. Снова лежать обездвиженным, привязанным, пока будут перестраивать его тело. Его преследовали воспоминания о пенитенциарной фабрике — мучительные, подернутые наркотическим бредом.

Но хирург мягко объяснил ему, что некоторые операции абсолютно необходимы: потребуется перепланировка его внутренностей на уровне мельчайших блоков. Ему нельзя будет двигаться, пока атомы и частицы его крови, легких, мозгов не найдут своего нового места и не зафиксируются в альтернативных комбинациях. Пока что он должен оставаться неподвижным и проявлять терпение.

Флорин согласился — он заранее знал, что согласится.

В первый день, когда Флорин погрузился в глубокий химический и магический сон, хирург вскрыл его.

Он сделал глубокие прорези по сторонам шеи Флорина, потом сдвинул кожу и наружные ткани, отер кровь, которая потекла из обнаженной плоти. Пока сочились кровью обнаженные куски мяса, хирург переключился на рот Флорина. Он сунул в него металлический инструмент, похожий на долото, и вонзил инструмент в ткань горла. Вращая и подавая его вперед, хирург проделал отверстия в стенках.

Следя, чтобы Флорин не захлебнулся кровью, которая бежала у него изо рта и горла, хирург создал в его теле новые проходы. Канавки связали заднюю часть ротовой полости Флорина с отверстиями в его шее. В тех местах, где за его зубами и чуть ниже были проделаны прорези, хирург окольцевал их мышцами, загоняя ткани на нужное место с помощью магии, стимулируя связки малыми иликтрическими разрядами.

Он поддерживал огонь, который приводил в действие громоздкое аналитическое устройство, и заправлял в него перфокарты, собирая информацию. Наконец он прикатил и поставил рядом с операционным столом емкость, в которой находилась накормленная снотворным треска, и с помощью загадочного здоровенного аппарата, напичканного клапанами, гуттаперчевыми трубками и проводами, подключил обездвиженную рыбу к телу Флорина.

Гомеоморфные химикалии, введенные в морскую воду, подаваемую в жабры трески, направлялись затем в рваные порезы, проделанные в теле Флорина. Рыбу и человека связывали провода. Хирург, приборматывая заговоры, поколдовал над вибрирующим аппаратом (он не любил биомагию, но методику и осторожность соблюдал), а потом принялся массировать кровоточащую шею Флорина. Через отверстия и в местах, где кожа была снята, начала сочиться вода.

В течение большей части ночи процедура повторялась, между тем как операционная легонько раскачивалась на воде. Хирург время от времени засыпал, периодически проверяя, как продвигаются дела у Флорина и у медленно умирающей трески, подвешенной на пучке магических нитей, которые продлевали ее жизнь. При необходимости он повышал давление, менял установки мелко откалиброванных приборов, добавлял химикалии в подкачиваемую воду.

В эти часы Флорину снилось, что он задыхается (и, не понимая, что происходит, он открывал и закрывал глаза).

С восходом солнца хирург отключил рыбу и Флорина от установки (треска мгновенно умерла, тело ее высохло и сморщилось). Врач вернул на место отогнутые куски кожи на шее Флорина, осклизлые от сгустков крови. Он разгладил их, и пальцы его наливались мощью по мере того, как раны закрывались.

Флорин оставался без сознания (опасности, что он придет в себя, не было благодаря наркотикам), а хирург надел на его рот маску, прищипнул нос пальцами и начал осторожно закачивать в пациента морскую воду. Прошло несколько секунд, но никакой реакции не было. Потом Флорин зашелся в сильном приступе кашля, разбрызгивая воду. Хирург замер над ним, готовый в случае чего отпустить нос пациента.

Потом Флорин затих. Он все еще не пробуждался, а его надгортанник и трахея сузились, препятствуя проникновению морской воды в легкие. Хирург улыбнулся, когда увидел, что вода начала течь из приделанных Флорину жабр.

Поначалу она сочилась неторопливо, в ней виднелись кровавые сгустки, струпья. Но потом стала чистой, жабры задвигались, регулируя поток, и вода полилась на пол равномерными струйками.

Он пришел в себя позднее, в голове был туман, и он не понимал, что произошло, но энтузиазм хирурга передался и ему. Горло ужасно болело, и он уснул снова.

Но самое трудное уже было позади.

Хирург подрезал веки Флорина, вживил ему прозрачные мигательные перепонки, взятые у каймана, питомца одной из городских ферм, и соответствующим образом измененные. Он ввел Флорину клеточные жизнеформы, которые, не причиняя вреда, стали в нем разрастаться, взаимодействовать с организмом, делая потовые выделения более маслянистыми, чтобы Флорин мог согреваться в воде и свободнее в ней скользить. В основании ноздрей хирург привил небольшой узел мышц и нити сухожилий, чтобы можно было перекрывать нос.

И наконец, хирург проделал самую простую часть операции, хотя ее результаты и бросались в глаза более всего. Между пальцами Флорина он натянул перемычки — кожистые ткани, которые он вживил ему под кожу. Он удалил пальцы на ногах и привил вместо них пальцы рук, взятые у мертвеца, отчего Флорин стал похож на обезьяну. Потом он натянул перемычки между этими вновь ожившими пальцами, так что Флорин стал меньше похож на обезьяну и больше — на амфибию.

Врач искупал Флорина, омыл его морской водой, отчего тот стал чистым и прохладным; Флорин спал, а щупальца его шевелились во сне.

На четвертый день Флорин пришел в себя полностью и окончательно. Он больше не был привязан, мог свободно двигаться, действие химикалий закончилось.

Он медленно сел.

Тело его болело. Не то слово — агонизировало. На него накатывались волны боли, которые отдавались в его сердце. Его шея, его ноги, его глаза — проклятье! Он увидел свои новые пальцы на ногах и на мгновение отвернулся — воспоминание об ужасе, пережитом на пенитенциарной фабрике, вернулось к нему, но вскоре ушло, и он снова посмотрел на свои ноги ("Опять гной", — не без юмора подумал он).

Он сцепил свои новые пальцы, потом медленно моргнул и увидел, что перед глазами, прежде чем они закрылись веками, мелькнуло что-то прозрачное. Он втянул больше воздуха в саднящие от воды легкие и закашлялся. Легкие откликнулись болью — хирург предупреждал об этом.

Флорин, невзирая на боль, слабость, голод и нервное возбуждение, улыбнулся.

Подошел хирург, а Флорин продолжал ухмыляться, что-то бормотал себе под нос и легонько потирал себя.

— Мистер Сак, — сказал хирург, и Флорин повернулся к нему, протянул к нему трясущиеся руки, словно пытаясь обнять его, обменяться с ним рукопожатием.

Щупальца Флорина тоже зашевелились, пытаясь синхронно с руками вытянуться в воздухе, слишком разреженном для них. Хирург улыбнулся.

— Поздравляю, мистер Сак, — сказал он. — Операция прошла успешно. Теперь вы — земноводное.

И тут (они не смогли сдержаться, да и не пытались) оба громко расхохотались, хотя смех отдавался болью в груди Флорина, а хирург толком не понимал, что же здесь смешного.

Осторожно ступая, он прошел по Книжному городу и Саргановым водам и оказался у себя дома, где обнаружил Шекеля: тот ждал его в чистых, как никогда прежде, комнатах.

— Ну, ты и молодец, — сказал он, стесняясь Шекеля. — Здорово постарался.

Шекель хотел обнять его на радостях, но Флорин добродушно отстранился — тело его все еще болело. Они тихо проговорили до позднего вечера. Флорин осторожно расспросил об Анжевине. Шекель рассказал, что читает с каждым днем все лучше и лучше, ничего особенного больше не случилось, вот только потеплело — разве Флорин не почувствовал?

Да, почувствовал. Они двигались на юг почти с такой же скоростью, с какой дрейфуют континенты, но буксиры тащили их непрерывно вот уже две недели, и они, вероятно, ушли миль на пятьсот к югу (пока что они шли так медленно, что перемещение было незаметно), и по мере приближения к умеренным широтам зима понемногу отступала.

Флорин показал Шекелю, что прибавилось к его телу, что изменилось, и Шекель поморщился, глядя на эти странные, воспаленные штуковины, но в то же время исполнился благоговения. Флорин пересказал ему все, что объяснил хирург.

— Вы будете уязвимы, мистер Сак, — говорил он. — И хочу вас предупредить: даже когда все будет в порядке, некоторые из надрезов и отверстий могут, заживая, затвердеть. Они могут превратиться в шрамы. Я вас прошу в этом случае не огорчаться и не разочаровываться. Шрамы — это не раны, Флорин Сак. Шрам — это зажившее место. После ранения шрам восстанавливает ваше тело.

— Он говорит, что я смогу вернуться на работу через пару недель, — сказал Флорин. — Если буду тренироваться и все такое.

Но у Флорина было преимущество, о котором не знал доктор: он никогда не учился плавать, а значит, ему не нужно было переучиваться — с неловких и неэффективных махов-гребков переходить на волнообразные движения обитателя подводного мира.

Он сел у пристани, где коллеги приветствовали его. Они были удивлены, но вместе с тем по-приятельски заботливы. Дельфин Сукин Джон всплыл неподалеку, посмотрел на Флорина светлыми поросячьими глазами и издал на своем китовом языке идиотское верещание — явно оскорбительное. Но Флорина тем утром было ничем не запугать. Он приветствовал товарищей, как король, благодарил их за внимание к себе.

На границе кварталов Саргановы воды и Джхур в ткани города имелось пространство между кораблями — клочок моря, используемый как плавательный бассейн; в нем вполне уместилось бы небольшое суденышко. Лишь немногие из армадских пиратов умели плавать, а при таких температурах желающих почти не было. Лишь несколько человек купались в этом кусочке открытого моря — смельчаки либо мазохисты.

Час за часом, в этот и последующие дни, Флорин, погрузившись под воду, медленно, еще не доверяя новообретенной плавучести и свободе, раскидывал ноги и руки, раздвигал перемычки между пальцами и толкал себя вперед, совершая неловкие гребки. Он делал движения в стиле брасс, но пальцы на ногах еще толком не зажили, и он ощущал в них боль и силу. Маленькие существа под кожей, которых он не видел и не чувствовал, стимулировали крохотные железы, добавлявшие смазку в его потовые выделения.

Он держал глаза открытыми, научившись закрывать только внутренние веки, — необыкновенное ощущение. Он научился смотреть в воде — теперь для этого ему не нужны были ни громоздкий шлем, ни железо, ни медь, ни стекло. Не нужно было теперь и выглядывать сквозь окошко в шлеме: Флорин смотрел свободно, пользуясь всеми преимуществами периферийного зрения.

Труднее всего давался навык дышать под водой. Он осваивал эту способность, испытывая страх, в одиночестве. И в самом деле, кто мог научить его?

Когда вода в первый раз хлынула в рот, трахея инстинктивно закрылась, язык собрался комком, а горло сузилось и заблокировало проход в желудок. Морская вода проложила себе путь по новым, еще не окрепшим каналам и открыла Флорина. Он всем своим организмом ощутил вкус соли, отчего она вскоре стала для него безвкусной. Он чувствовал, как струйки воды проходят через него, по его шее, жабрам, и: "Мать моя, боги милостивые, и ни хера себе", — думал он, потому что не испытывал потребности дышать.

Прежде чем погрузиться, он по привычке набрал воздуха в легкие, но оказалось, что в таком состоянии плавучесть слишком высока. Он медленно, испытывая благостный ужас, выдохнул через нос, и пузыри воздуха устремились вверх.

Он ничего не почувствовал — ни головокружения, ни боли, ни страха. Кислород по-прежнему попадал в кровь, сердце продолжало работать.

Над ним по поверхности воды плавали небольшие бледные тела его сограждан, привязанных к воздуху, которым они дышали. Флорин крутился под ними; он еще был неловок, но быстро учился, вкручивался в воду винтом, смотрел вверх — на свет, на пловцов, на массивное, раздавшееся вширь плетеное тело города, смотрел вниз, в синеватую бескрайнюю тьму.

Глава 13

Сайлас и Беллис провели вместе две ночи.

Днем Беллис приходовала книги в библиотеке, помогала Шекелю учиться читать, рассказывала ему о Крум-парке, иногда обедала с Каррианной. Потом она возвращалась к Сайласу. Они разговаривали, но о том, как он проводит свое время, он не сказал ей ни слова. У Беллис было такое ощущение, что он полон всяких тайных замыслов. Несколько раз они занимались любовью.

После второй ночи Сайлас исчез. Беллис была этому рада. Она за эти дни совсем забросила книги Иоганнеса, а теперь вернулась к изложенной в них непонятной науке.

Сайласа не было три дня.

Беллис превратилась в исследовательницу.

Наконец она оказалась в самых отдаленных уголках города. Она увидела обожженные храмы квартала Баск и его статуи-триптихи, стоящие на корпусах нескольких судов. В Ты-и-твой (этот квартал оказался вовсе не таким суровым и пугающим, как ей представлялось по рассказам, и был, по сути дела, разросшимся, шумным рынком) она увидела сумасшедший дом Армады — массивное сооружение, возвышавшееся над палубой парохода. Беллис показалось, что его разместили рядом с Заколдованным кварталом не без злого умысла.

Между Дворняжником и Баском находилось несколько судов, принадлежащих Саргановым водам и отделенных от основной части квартала по какому-то капризу истории. Там Беллис нашла Лицей. Его мастерские и классы, неустойчиво нависая над бортами кораблей, напоминали поселок, расположенный террасами на склоне горы.

В Армаде имелись все те же институты, что и в обычном наземном городе с его системой образования, политикой и религией, только функционировали они жестче и эффективнее. И хотя ученые города были непохожи на своих коллег, обитающих на земле, и выглядели скорее как мошенники и пираты, а не доктора наук, это не отражалось на их профессиональных качествах. В каждом квартале была своя полиция — от облаченных в форму надзирателей Баска до стражников Саргановых вод, которых внешне отличали одни лишь ленты: знак не только служебной принадлежности, но и преданности властям. Законы разнились в зависимости от квартала. В Дворняжнике существовали суд и арбитраж, тогда как неписаный, насильственный, пиратский порядок в Саргановых водах поддерживался с помощью кнута.

Армада была языческим светским городом, и ее запущенные капища вызывали у граждан не больше почтения, чем пекарни. В городе были храмы обожествленного Крума, храмы Луны и ее дочерей, которых благодарили за приливы, святилища морских богов.

Беллис случалось заблудиться в скитаниях по городу, и тогда, чтобы сориентироваться, ей достаточно было поднять голову и среди аэростатов, причаленных к мачтам, найти "Высокомерие", величественно парящее над "Гранд-Остом". Это был маяк, по которому она находила путь к дому.

В центральной части города располагались плоты — деревянные плавучие платформы, сбитые в четырехугольник со сторонами в несколько десятков ярдов. На них ютились нелепые домишки. Были в Армаде тонкие, как игла, субмарины, покачивавшиеся на привязи между баркентинами, и корабли-колесницы, пронизанные норами, — обиталищами хотчи. Всевозможные развалюхи теснились на палубах, опасно громоздились на десятках крохотных суденышек в бедняцких кварталах. Были здесь игральни, тюрьмы и заброшенные суда.

Поднимая глаза к горизонту, Беллис наблюдала непонятные явления в море — буруны, кильватерные волны, возникающие без каких-либо видимых причин. Обычно их вызывали ветер или перемена погоды, но иногда Беллис мельком видела стаю морских свиней, или плезиавра, или шею морского змея, или спину большого и быстрого животного, неизвестного ей. Жизнь бурлила под городом и вокруг него.

Беллис видела, как возвращаются по вечерам рыбацкие лодки. Иногда появлялись и причаливали в гаванях Базилио и Ежовый хребет пиратские корабли, эти двигатели армадской экономики, неизвестно как находившие путь домой.

Армада была полна ростральных фигур. Они торчали в самых невероятных местах, вычурные и не замечаемые обитателями — так жители Нью-Кробюзона не замечали резных дверных молотков. Идя между плотными рядами кирпичных домиков, в конце прохода можно было столкнуться лицом к лицу с великолепной, траченной временем фигурой женщины: изъеденный плесенью нагрудник, рассеянно смотрящие глаза с облупившейся краской. Женщина, словно призрак, висела в воздухе под бушпритом корабля, который торчал над палубой соседа, указывая на проулок.

Они были повсюду. Выдры, драгоны, рыбы, воины, женщины. Больше всего — женщин. Беллис питала ненависть к этим пустоглазым, пышногрудым фигурам, монотонно раскачивающимся на волнах, наводняющим город как самые обыкновенные призраки.

Беллис прочла "Эссе о животных", но тайный проект Армады оставался ей неведом.

Она спрашивала себя, куда девался Сайлас и чем он занимается. Не то чтобы она расстраивалась или злилась на него, просто его отсутствие вызывало любопытство и некоторое разочарование. Ведь в конечном счете, другого кандидата в союзники у нее не было.

Он вернулся вечером пятого лунуария.

Беллис впустила его, не прикоснувшись к нему, как и он — к ней.

Выглядел он усталым и подавленным: пыльная одежда, всклокоченные волосы. Он сел на стул и закрыл лицо руками, бормоча что-то неразборчивое, какие-то приветствия. Беллис приготовила ему чай. Она ждала, что Сайлас заговорит, но тот все молчал, и тогда она вернулась к своей сигарке и книге.

Она успела покрыть заметками еще несколько страниц, прежде чем он что-то сказал.

— Беллис, Беллис. — Он потер глаза и посмотрел на нее. — Я должен сказать тебе кое-что. Я должен сообщить тебе правду. Я кое-что от тебя утаил.

Кивнув, она повернулась к нему — с закрытыми глазами.

— Давай-ка… порассуждаем, — медленно произнес он. — Город движется на юг. "Сорго"… Ты знаешь, зачем оно здесь? "Сорго" и другие установки, которые, видимо, инспектировала "Терпсихория", — добывают топливо со дна моря.

Сайлас широко развел руками, намекая на масштаб этих работ.

— Под землей есть залежи нефти, горного молока и ртуси. Ты видела шнекобуры, с помощью которых эти ископаемые добываются на земле. Так вот, геоэмпаты и прочие вроде них обнаружили огромные залежи этих веществ на морском дне. Залежи нефти есть под южным Салкрикалтором. Вот почему там были установлены и работали вот уже тридцать лет "Маникин", "Гипермусорщик" и "Сорго". Опоры "Маникина" и "Гипермусорщика" стоят на дне, на глубине четыреста футов. Но вот "Сорго"… "Сорго" устроено по-другому. — Говорил он так, словно получал какое-то извращенное удовольствие от своих слов. — Так вот, кто-то в Армаде узнал, чем занимаются на этой установке. "Сорго" покоится на двух металлических погружных каркасах. "Сорго" не прикреплено ко дну. Это глубоководная установка, она может двигаться… Можно наращивать буровой ствол и уходить на такие глубины, что Джаббер только диву будет даваться. На многие мили. Ведь нефть и минералы есть не везде. Поэтому-то мы так долго и стояли на одном месте. Армада располагалась над залежами, до которых могло добраться "Сорго", и мы не могли двинуться с места, пока она не набрала запасов, достаточных для запланированного перехода.

"Откуда тебе все это известно? — подумала Беллис. — И что это за правда, о которой ты хочешь мне рассказать?"

— Не думаю, что они качали нефть, — продолжал Сайлас. — Я разглядывал пламя над установкой. Думаю, они добывали горное молоко.

Горное молоко. Лактус сакси. Вязкое и тяжелое, как магма, но холодное, как труп. И насыщенное магонами — заряженными частицами. Стоит в несколько раз больше золота, алмазов, нефти или крови.

— Это треклятое горное молоко не используется как топливо для пароходных двигателей, — сказал Сайлас. — И запаслись они им явно не для украшения. Ты только посмотри, что происходит. Мы направляемся на юг, в более глубокие и теплые воды. Голову даю на отсечение, мы приближаемся к подводным складкам, в которых есть месторождения. Там они начнут бурение при помощи "Сорго". А когда мы приблизимся к месту назначения, твой друг Иоганнес и его новые хозяева воспользуются — чем? — несколькими тоннами горного молока, и один Джаббер знает, каким количеством нефти, чтобы сделать… кое-что. А к тому времени… — Он помолчал, выдерживая ее взгляд. — А к тому времени будет уже слишком поздно.

"Так рассказывай же", — подумала Беллис, и Сайлас кивнул, словно услышал ее.

— Когда мы встретились на "Терпсихории", я, насколько помню, был в сильном волнении. Я сказал тебе, что должен немедленно вернуться в Нью-Кробюзон. Ты недавно напомнила мне об этом. А я тебе ответил, что соврал. Но я не врал. То, что я сказал тебе на "Терпсихории", было правдой: мне нужно вернуться. Проклятье, ты, возможно, все это поняла.

Беллис ничего не ответила.

— Я не знал, как… Я не знал, могу ли тебе доверять, важно ли это для тебя, — продолжал он. — Извини, что я не был честен с тобой, но я не знал, насколько далеко могу зайти. Но будь я проклят, Беллис, теперь я верю тебе. И мне нужна твоя помощь… Я тебя не обманывал, когда говорил, что гриндилоу нередко, по видимости беспричинно, ополчаются против какого-нибудь бедняги, и тогда этот человек исчезает по их прихоти. По прихоти гриндилоу, этих ныряшек. Но я солгал, когда сказал тебе, будто именно это и должно было случиться со мной, — я-то точно знал, за что грин-дилоу собираются меня убить… Гриндилоу при желании могут заплыть вверх по реке до Бежека, где сливаются воедино все реки, а оттуда попадать в Ржавчину и по нему, уже с другой стороны гор, спускаться до самого Нью-Кробюзона… Другие могут по туннелям добраться до океана и до города на берегу. У них, у этих гриндилоу, высокая приспособляемость, и они одинаково хорошо чувствуют себя и в морской, и в пресной воде. Они могут добраться до Железного залива, до Большого Вара и Нью-Кробюзона. Чтобы добраться до города, им нужно только желание. И я знаю, оно у них есть.

Беллис никогда еще не видела Сайласа таким взволнованным.

— Когда я там был, пошли слухи о том, что собираются привести в действие какой-то большой план. Один из моих клиентов — маг, что-то вроде жреца-бандита, его имя повторяли снова и снова. Я распахнул глаза и уши пошире. Поэтому-то они и решили меня убить. Я узнал кое-что… У гриндилоу нет секретности, нет полиции в нашем понимании. У меня на руках эти данные были уже несколько недель, но вот разобрался я в них не сразу. Разрозненные сведения, кальки, сценарии и тому подобное. Ох, не сразу я все это понял.

— Так что же это было? — спросила Беллис.

— Планы, — ответил он. — Планы вторжения.

— Ты себе и представить не можешь, — сказал он. — Боги знают, наша история полна предательств, крови и всякого такого говна, но… это все игрушки, Беллис… Ты не знаешь, что такое Дженгрис. — В его голосе звучало отчаяние, какого Беллис не слышала раньше. — Ты никогда не видела фермы, на которых выращиваются конечности. А лаборатории, где они получают желчь, чтоб им пропасть? Ты никогда не слышала этой музыки… Если гриндилоу захватят Нью-Кробюзон, то они не превратят нас в рабов, не убьют и не съедят нас. Они не сделают ничего такого вот… понятного.

— Так в чем дело? — спросила Беллис. — Чего же они хотят? И ты считаешь, они смогут сделать то, что хотят?

— Хер его знает. Гриндилоу — тайна за ста печатями. Я так думаю, что у правительства Нью-Кробюзона есть планы действий на случай вторжения каких-нибудь чертовых тешей, но никак не гриндилоу. У нас никогда не было причин их опасаться. Но у гриндилоу есть свои… методы, своя собственная наука и магия. Да, я думаю, шанс у них есть… Им нужен Нью-Кробюзон по тем же причинам, по каким он нужен любому другому государству или варварскому племени. Это самый богатый, самый большой и сильный город. Наша промышленность, наши ресурсы, наша милиция — посмотри, сколько у нас всего. Вот только в отличие от Шанкелла, или Дрир-Самхера, или Неовадана, или Иоракетча, у Дженгриса… у Дженгриса шанс есть… Они могут придумать что-нибудь из ряда вон… Отравить воду, пробраться по канализационным стокам. Любая щель, любая трещина или емкость с водой — все может стать плацдармом для этих сукиных сынов. Они могут обрушиться на нас с оружием, действие которого мы не разгадаем, они могут бесконечно вести против нас партизанскую войну… Я видел, что могут делать гриндилоу. — В голосе Сайласа слышалось отчаяние. — Я видел, и я боюсь.

Снаружи, откуда-то издалека, донесся звук — ссорились между собой сонные обезьяны.

— Поэтому-то ты и бежал оттуда, — сказала Беллис в наступившем молчании.

— Поэтому-то я и бежал. Я не мог поверить тому, что обнаружил. Но я впал в прострацию… попусту потратил уйму времени, мудак. — Внезапно он закипел гневом. — А когда я понял, что это не ошибка, что так оно и есть, что эти суки и в самом деле готовятся устроить моему городу невиданный ужасающий апокалипсис… тогда я бежал. Я украл подлодку и бежал.

— И они знают, что ты… знаешь? — спросила она.

Он покачал головой.

— Не думаю. Я прихватил с собой кое-что. Им должно было показаться, что я бежал с украденным.

Беллис видела, что Сайласа трясет от возбуждения. Она вспомнила некоторые гелиотипы из его блокнота. Сердце у нее екнуло, и в душу через кровь, словно тошнота, закралась тревога. Беллис пыталась осознать то, что он ей рассказал. Услышанное было для нее слишком громадным, она не могла его осмыслить, не могла вместить в себя. Нью-Кробюзон… Неужели кто-то может ему угрожать?

— И когда это может случиться? — прошептала она.

— Им придется ждать чета, когда созреет их оружие, — сказал Сайлас. — Так что, может быть, месяцев через шесть. Мы должны выяснить, что планирует Армада, — нам нужно знать, куда мы направляемся с этим чертовым горным молоком… Потому что мы… мы должны доставить эти сведения в Нью-Кробюзон.

— Но почему ты не сказал мне об этом раньше? — выдохнула Беллис.

Он глухо рассмеялся.

— Я не знал, кому здесь можно доверять. Пытался сам бежать отсюда, найти способ добраться до дома. Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять — такого способа нет. Я думал, что смогу сам доставить сообщение в Нью-Кробюзон. А что, если бы ты мне не поверила? Или оказалась бы шпионкой? Что, если бы ты рассказала нашим новым правителям, чтоб им сдохнуть…

— А что наши новые правители? — прервала его Беллис. — Может, стоит об этом подумать? Может, они помогут нам доставить это сообщение…

Сайлас недоверчиво и недоброжелательно смотрел на нее.

— Ты с ума сошла? — сказал он. — Ты полагаешь, они нам помогут? Да им наплевать, что там будет с Нью-Кробюзоном. Да они только рады будут, если его разрушат к херам собачьим, — одним конкурентом на море меньше. Ты думаешь, они отпустят нас с этой миссией спасения? Да эти мерзавцы, скорее всего, станут еще надежнее нас сторожить, чтобы гриндилоу могли разгуляться вовсю. И потом, ты ведь видела, как они обращаются с официальными представителями и агентами Нью-Кробюзона. Джаббер всемогущий, Беллис, ты что, забыла, что они сделали с капитаном? Ты понимаешь, что они сделают со мной?

Наступило долгое молчание.

— Мне был нужен… и сейчас нужен помощник. У нас нет друзей в городе. У нас нет союзников. И мы в тысяче миль от нашего дома, которому грозит опасность. И мы никому не можем доверять. Так что, кроме нас, это послание никто не доставит.

Последовала пауза, перешедшая в молчание. Оно затягивалось и затягивалось и наконец стало жутким, потому что они оба знали: его необходимо заполнить. Нужно заняться составлением планов.

Оба чувствовали усталость. Беллис несколько раз открывала рот, но слова замирали у нее на языке.

"Давай похитим какое-нибудь судно, — хотела было сказать она, но не сказала — глупость этой идеи потрясла ее. — Мы вдвоем можем бежать на лодке, проберемся мимо катеров охраны, поставим парус и будем грести к дому". Она попыталась было сказать это, попыталась непредвзято обдумать эту мысль и чуть не застонала от собственного бессилия. "Мы угоним аэростат. Для этого понадобятся только пистолеты и газ. А еще уголь и вода для двигателя. А еще еда и питье для путешествия в две тысячи миль. А еще какая-нибудь карта — надо же знать, в какую часть этого вонючего океана нас на хрен занесло, Джаббер милостивый…"

Ничего. Она ничего не могла предложить, ничего не могла придумать.

Она сидела, пытаясь что-то сказать, пытаясь придумать, как спасти Нью-Кробюзон, ее город, который она любила яростной, неромантической любовью и которому грозила страшная опасность. Мгновения шли одно за другим, все ближе становился чет, лето, для гриндилоу приближалось время улова, а Беллис ничего не могла сказать.

Беллис представила себе тела, похожие на жирных угрей, глаза, крупные загнутые зубы — все это устремлялось под водой к ее городу.

— О боги милостивые, Джаббер милостивый… — услышала она собственный голос, и глаза ее встретились с встревоженным взглядом Сайласа. — Боги милостивые, что же нам делать?

Глава 14

Медленно, как некое огромное, распухшее существо, Армада перебиралась в более теплые воды.

Граждане и стражники скинули зимнюю одежду. Похищенные с "Терпсихории" были сбиты с толку — их бесконечно встревожила сама мысль о том, что времена года можно менять по своему усмотрению, что от них можно просто убегать.

Времена года определялись только тем, где ты находился, откуда смотрел. Когда в Нью-Кробюзоне была зима, в Беред-Каи-Неве (как говорили) стояло лето, а дни и ночи у них убывали и прибывали в противофазе. Рассвет оставался рассветом во всем мире. На восточном континенте летние дни были короткими.

Птиц в Армаде стало больше. Стайка местных вьюрков, воробьев и голубей, кружившая в небе города, куда бы он ни двигался, пополнилась гостями — перелетными птицами, пересекавшими Вздувшийся океан вдогонку за теплым сезоном. Часть из них оторвалась от своих гигантских стай — их привлекала возможность отдохнуть, напиться, побыть на Армаде.

Они в замешательстве летали над увенчанными колесиками шпилями Дворняжника, где после внеочередной сессии Демократического совета проводилась очередная, на которой яростно и безрезультатно обсуждалось направление движения Армады. Сошлись на том, что секретные планы Любовников не пойдут на пользу городу и нужно предпринять что-нибудь. А когда бессилие совета стало очевидным, перешли к перебранкам.

Саргановы воды всегда были самым влиятельным кварталом, а теперь, когда он обзавелся еще и "Сорго", Демократический совет Дворняжника поделать совершенно ничего не мог.

(И тем не менее Дворняжник начал предварительные консультации с Бруколаком.)

Самым трудным для Флорина было не дышать жабрами и не двигать руками и ногами по примеру лягушки или водяного, а видеть внизу под собой неизмеримо громадную толщу воды. Пытаться смотреть туда во все глаза и не бояться.

Прежде, надевая свой подводный костюм, он становился в океане незваным гостем. Он бросал вызов морю и надевал доспехи. Он цеплялся за ступеньки веревочных лестниц и натянутые тросы, держался за них изо всех сил, зная, что бесконечная толща воды внизу, напоминающая хищную пасть, и есть эта пасть — огромный рот размером с целый мир, пытающийся проглотить его.

Теперь он плыл свободно, спускаясь в темноту, которая, похоже, больше не хотела пожрать его. Флорин погружался все ниже и ниже. Поначалу ему казалось, что стоит только протянуть руку, и он коснется ног пловцов над ним. Он получал вуайеристское удовольствие, видя их смешные гребки, их маленькие тела наверху. Но стоило повернуть лицо к мрачной бездне под ним, и в животе словно образовывалась пустота при мысли об этой невообразимой глубине, и тогда Флорин быстро поворачивался и плыл к свету.

Каждый день он опускался все глубже.

Он погружался ниже уровня корабельных килей, рулей и трубопроводов. К нему тянулись длинные руки часовых — водорослей, растущих вокруг всего этого хозяйства и окаймляющих город снизу. Он пробирался мимо них, как вор, глядя в бездну.

Флорин миновал стайку мелких рыбешек, подбиравших городские отходы, потом оказался в чистой воде. Теперь вокруг не было ничего от Армады. Он был под городом. Глубоко под городом.

Он по-прежнему висел в воде. Это было нетрудно.

Давление плотно обволакивало, словно пеленало его.

Корабли Армады растянулись в воде почти на милю, закрывая свет. Сверху, как надоедливая муха, выписывал зигзаги под причалами Сукин Джон. В царящей вокруг полутьме Флорин увидел густо взвешенные в воде частицы — одна крохотная жизнь цеплялась за другую. А за планктоном и крилем он разглядел неясные очертания морских змеев Армады и ее подлодки — десяток темных силуэтов вокруг нижних границ города.

Он пытался преодолеть головокружение, он превратил его во что-то новое. Благоговение не убыло; убыл страх. Он взял изнутри себя то, что было похоже на страх, и сделал его смирением.

"Я такой маленький, — думал он, вися, как мотылек в пыли бездвижного воздуха, — в таком огромном море. Но я не против. Я смогу".

С Анжевиной он испытывал неловкость и слегка негодовал на нее, но ради Шекеля был готов на все.

Она пришла перекусить с ними. Флорин попытался поболтать с ней, но женщина ушла в себя и помалкивала. Некоторое время они сидели молча, жуя водорослевый хлеб. Через полчаса Анжевина сделала знак Шекелю, и он встал, заученно подошел к ней сзади и, взяв несколько совков угля в контейнере за спиной у Анжевины, подбросил в ее котел.

Анжевина без всякого смущения встретила взгляд Флорина.

— Что, подбрасываем уголек в топку? — спросил он.

— Расход великоват, — медленно ответила она (ответила на соли — с презрением отвергнув рагамоль, на котором Флорин обратился к ней, хотя именно рагамоль был ее родным языком).

Флорин кивнул. Он вспомнил старика в трюме "Терпсихории" и не сразу нашел, что сказать. Флорин смущался в присутствии этой суровой переделанной.

— А что у вас за двигатель? — спросил он наконец на соли.

Анжевина с ужасом уставилась на него, и он с удивлением понял, что устройство собственного тела после переделки остается для нее тайной.

— Вероятно, это старая предобменная модель, — медленно произнес он. — У нее только один ряд поршней и нет рекомбинационной коробки. Такие всегда были не ахти. — Он помолчал немного. "Давай, не останавливайся, — подумал он. — Может, она согласится, и мальчишка будет рад". — Если хотите, я могу взглянуть. Я всю жизнь работал с двигателями. Я мог бы… Я мог бы даже… — Ему было трудно произнести глагол, который звучал неприлично в отношении человека. — Я мог бы даже переоснастить вас.

Он отошел от стола — якобы желая добавить себе еще тушенки, а на самом деле чтобы не слышать смущенного монолога Шекеля: благодарности в адрес Флорина перемежались в нем с уговорами сомневающейся Анжевины. Бесконечным рефреном доносилось: "…давай, Анжи, соглашайся, лучший мой кореш, Флорин, ты мой лучший корешок". Он видел, что Анжевина пребывает в неуверенности. Она не привыкла получать подобные предложения, если они не влекли за собой платы.

"Это не ради тебя, — лихорадочно думал он, жалея, что не может сказать об этом вслух. — Это ради парнишки".

Флорин отошел подальше, чтобы не слышать, как она перешептывается с Шекелем, вежливо повернулся к ним спиной, скинул с себя одежду и, оставшись в одних кальсонах, нырнул в тонкую ванну, наполненную морской водой, которая успокоила его. Он наслаждался, испытывая такое же чувство, какое прежде возникало при погружении в горячую ванну, и надеялся, что Анжевина поймет, что двигает им.

Она была женщиной неглупой. Немного спустя она с достоинством произнесла что-то вроде: спасибо, Флорин, наверное, мне это пойдет на пользу. Она согласилась, и Флорин не без удивления обнаружил, что рад этому.

Шекеля все еще очаровывали те безмолвные звуки, что подарило ему чтение, но с укреплением привычки это чувство проходило. Он больше уже не останавливался в коридоре, открыв от изумления рот при виде слов, кричавших ему с сохранившихся корабельных табличек.

За первую неделю или около того Шекель переболел граффити. Он останавливался перед переборкой или напротив борта и разглядывал вязь посланий, процарапанных либо выведенных краской на боках города. Какое многообразие стилей! Одна и та же буква могла изображаться десятками способов, но всегда означала одно и то же. Шекель не переставал восхищаться этому.

В большинстве своем эти надписи были ругательствами, или политическими лозунгами, или непристойностями. "В жопу Сухую осень", — прочел он. Десятки имен. Кто-то кого-то любит — это повторялось снова и снова. Обвинения — связанные с сексуальным поведением или нет. Барсум (Питер, Оливер) — звездюк (сучара, пидор или что угодно в этом роде). Разница почерков придавала каждому из этих заявлений особое звучание.

В библиотеке Шекель уже не шарил по полкам с прежним неистовством, он был уже не так, как прежде, опьянен своей спешкой и возбуждением, хотя и теперь снимал книги со стеллажей, складывал их в огромные кипы, медленно читал, записывал слова, значения которых не понимал.

Иногда он открывал книги и находил там слова, которые прежде, при первом столкновении, сражали его наповал, но потом были записаны и выучены. Это доставляло ему радость. Шекель чувствовал себя лисой, выследившей их. Так было со словами "бухгалтер" и "агентство". При второй встрече слова сдавались ему, и он читал их без запинки.

Шекель отдыхал у полок с иностранными книгами. Его зачаровывали иностранные алфавиты, непонятная орфография, удивительные изображения иностранных детей. Когда нужно было успокоить мысли, он приходил сюда и рылся в этих книгах. Он мог не сомневаться, что они будут молчать.

Но вот однажды он взял одну из таких книг, повертел ее в руках — и она заговорила с ним.

В сумерках что-то неспешно выплыло из глубины и приблизилось к Армаде.

Это случилось в последнюю дневную смену подводных инженеров. Они медленно поднимались, перебирая руками ступеньки лестниц или цепляясь за щербины в поверхностях подводного города. Они тяжело дышали в своих шлемах и не смотрели вниз, а потому не видели того, что приближалось к ним.

Флорин Сак сидел с Хедригаллом неподалеку от причалов гавани Базилио. Они расположились в маленькой лодчонке и, глядя, как краны перемещают грузы, болтали ногами, свесив их за борт, словно малые дети.

Хедригалл говорил экивоками. Он намекал на что-то, изъяснялся уклончиво, недоговаривал, и Флорин в конце концов догадался, что тот имеет в виду тайный проект, некое запретное знание, доступное многим его коллегам. Не имея ни малейшего представления о проекте, Флорин никак не мог понять, о чем говорит Хедригалл. Он только видел, что его друг несчастен и чего-то боится.

Они увидели, как чуть в стороне, заставляя поверхность воды колыхаться, появляется смена инженеров. Они поднимались по трапам на плоты и траченные временем корабли, где тарахтели двигатели, где суетились их коллеги и конструкты, нагнетая воздух для машин.

Вода в этом уголке гавани вдруг забурлила, точно в котле. Флорин дотронулся до руки Хедригалла, призывая его замолчать, и встал, изогнув шею.

У кромки воды возникла суета. Несколько рабочих бросились помогать подводникам, вылезающим из воды. Наверх, поднимая фонтаны брызг, всплывали все больше людей. Они тут же отчаянно принимались сдергивать шлемы, карабкаться по лестницам, чтобы поскорее оказаться на воздухе. На воде появился бурун, который быстро увеличивался в размерах и наконец прорвался, когда на поверхность вынырнул Сукин Джон. Дельфин бешено замахал хвостом, отчего неустойчиво встал над водой, и заверещал, как обезьяна.

Один из людей, повиснув на лестнице над зеленым морем, наконец сдернул с себя шлем и закричал, взывая о помощи.

— Костерыба! — завопил он. — Там еще остались люди!

Из окон стали в тревоге выглядывать армадцы. Многие бросили свои дела и устремились к воде; другие на маленьких рыболовных судах, покачивающихся в середине гавани, свешивались за борт, показывали на воду и кричали что-то своим товарищам на причалах.

Сердце у Флорина замерло, когда на поверхности стали расходиться красные круги.

— Нож! — закричал он Хедригаллу. — Дай твой нож! — Он без колебаний сбросил с себя рубашку.

Флорин подпрыгнул и нырнул — его щупальца развернулись, Хедригалл проревел ему вслед что-то неразборчивое. Потом длинные перепончатые ноги Флорина разорвали поверхность моря и он, всем телом ощутив холод, оказался в воде, а потом под водой.

Флорин отчаянно заморгал, переводя внутренние веки в рабочее положение, и принялся вглядываться вниз. Неподалеку, под городом, вырисовывались неясные в воде очертания подлодки.

Он увидел остатки смены: ужасающе медлительные и неуклюжие в своих костюмах, люди изо всех сил рвались наверх, к свету. Он увидел несколько мест, где вода изменила цвет из-за кровавых пятен. В одном месте в бездну погружались куски хрящей — вместе с ломтями плоти, но быстрее их. Здесь была разорвана в клочья одна из сторожевых акул Армады.

Флорин, вильнув ногами, быстро пошел вниз. У основания огромной трубы, на глубине около шестидесяти футов, он увидел оцепеневшего от страха человека — тот держался за трубу. А под ним в водной мгле, мелькая, как языки пламени, виднелось чье-то темное тело.

Флорин остановился, охваченный ужасом. Тело было довольно массивным.

Он слышал приглушенные хлопки наверху — в воду плюхались пловцы. В толщу моря направлялись люди, вооруженные гарпунами и пиками. Их спускали в клетках при помощи кранов, но медленно — лебедки наверху стравливали тросы дюйм за дюймом.

Мимо Флорина, напугав его, пронесся Сукин Джон, а из-за невидимых углов подводного основания города вынырнули рыболюди квартала Баск и беззвучно направились к хищнику под ними.

Флорин, к которому вернулось мужество, снова вильнул ногами и пошел вниз.

Мысли его метались. Он знал, что под водой может напасть крупный хищник (красная акула, зубатка, крю-кальмар и другие, кто врывался в рыбные садки и атаковал рабочих), но ни разу не встречался ни с кем из них. Он никогда не видел динихтиса, или костерыбы.

Он взвесил в руке нож Хедригалла.

Вдруг с внезапным чувством отвращения Флорин понял, что проплывает сквозь кровяное облако — во рту и жабрах он ощутил вкус крови. Его чуть не вывернуло наизнанку, когда он увидел, как рядом с ним медленно погружаются рваные остатки водолазного костюма с неясными очертаниями кусков плоти внутри.

Потом он добрался до конца трубы, находившейся на расстоянии в два-три человеческих роста от растерзанного, неподвижного водолаза, и тут существо стало подниматься ему навстречу.

Флорин услышал, как пульсирует вода, и почувствовал, как увеличилось давление, а затем посмотрел вниз и издал безмолвный крик.

К нему мчалась огромная тупорылая рыба. Голова ее была защищена черепной броней, гладкой и округлой, как пушечное ядро, и разделена огромными челюстями, в которых Флорин увидел не зубы, а две костные кромки, перемалывающие воду. Из пасти вылетали непережеванные куски плоти. Тело рыбы имело вид удлиненного конуса с неясными очертаниями и без рыбьего хвоста. Спинной плавник был низким и обтекаемым, он сливался с хвостовым оперением, как у разжиревшего угря.

В длину рыба была больше тридцати футов. Она приближалась к Флорину, открыв пасть, которая могла без всяких усилий перекусить его пополам. Глаза-бусины, глупые и злобные, смотрели из-под защитной складки.

Флорин, размахивая своим ножичком, испустил идиотский бесшабашный вопль.

В поле зрения Флорина мелькнул появившийся из-за динихтиса Сукин Джон, который сильно боднул рыбу в глаз. Огромный хищник крутанулся с пугающей скоростью и грацией и щелкнул челюстями, пытаясь ухватить дельфина. Костные плиты в его пасти схлопнулись и потерлись друг о дружку.

Рыба резко развернулась и бросилась вслед за Сукиным Джоном. Поднимая волны в толще воды, маленькие стрелы слоновой кости пролетели мимо него — тритонолюди выстрелили из своего странного оружия в динихтиса, который, даже не заметив их, устремился за дельфином.

Флорин сделал такой бешеный гребок, что ноги его свело судорогой, и пустился к цепляющемуся за трубу водолазу. Он плыл, оглядываясь, и, к своему ужасу, видел, что огромная, защищенная костной оболочкой рыба, несмотря на все попытки Сукина Джона раздразнить ее, ушла на глубину, а теперь с сумасшедшей скоростью поднимается оттуда прямо на Флорина.

С последним гребком Флорин прикоснулся к неровному металлу трубы и схватил водолаза. Сердце Флорина бешено застучало, когда он посмотрел на динихтиса, — огромная тварь неслась прямо на него. Присосками щупалец Флорин закрепился на трубе, взмахнул правой рукой с ножом, молясь, чтобы ему на помощь пришел кто-нибудь — Сукин Джон, тритонолюди или вооруженные водолазы. Левой рукой он потянулся к неподвижному человеку.

Флорин нащупал что-то теплое и мягкое, что-то жутко подавшееся под его пальцами и отдернул руку. Он бросил быстрый взгляд на человека рядом с ним.

Он увидел, что под стеклом шлема полно воды, лицо человека белым-бело, глаза чуть не вылезли из орбит, раскрытый рот застыл в жуткой гримасе. Кожа в центре костюма была разодрана, желудок вырван — кишки болтались в воде, как лепестки анемонов.

Флорин застонал и рванулся в сторону, чувствуя под собой динихтиса. Он в ужасе заработал ногами, полоснул ножом по пустоте, и тут неожиданно, обдав его зловещей волной, мимо пронеслись огромная пасть, покрытое чешуей тело, тонны могучих мускулов, хруст костей в воде. Труба вздрогнула, когда труп оторвался от нее. Тупоголовый охотник запетлял в перевернутом лесу армадских килей; в его пасти болталось мертвое тело.

За ним поспешили Сукин Джон и рыболюди из Баска, но догнать хищника, еще даже не набравшего предельную скорость, им было не по силам. Потрясенный Флорин, сам не зная зачем, поплыл в их сторону. Воспоминания о чудовищной рыбе заставляли плыть медленнее, леденили сердце. Он смутно осознавал, что пора выбраться на поверхность, согреться, выпить сладкого чаю, что его одолевают тошнота и испуг.

Теперь динихтис направился вниз, в область сокрушительного давления, недоступную для его преследователей. Флорин следил за ним, двигаясь медленно и стараясь не заглатывать воду с кровавой взвесью. Он остался один.

Он двигался в воде, как сгусток нефти, и, поплыв вверх, оказался под неизвестными ему днищами, потерял ориентацию и заблудился. Перед его мысленным взглядом все еще стояло лицо и скользкие внутренности мертвеца. Когда Флорин наконец понял, где он, когда повернулся и увидел незакрепленные суда у причалов Базилио, разбросанные там и сям лодки Сенного рынка, похожие на клопов, — тогда в холодной, пронзительной тени судна обнаружилась одна из громадных, неотчетливых форм, словно подвешенных к городу снизу. Все они были закамуфлированы при помощи магии и тщательно охранялись, а Флорину запрещалось приближаться к ним. Он видел, что этот предмет соединен с другими такими же, и поднялся выше — теперь он мог не опасаться, поскольку сторожевая акула погибла. Форма приобретала все более четкие очертания. Внезапно Флорин понял, что она совсем близко, всего в нескольких ярдах от него. И когда он преодолел темноту и магический камуфляж, предмет предстал перед ним совершенно отчетливо, и Флорин понял, что это такое.

На следующий день несколько коллег потчевали Беллис жуткими подробностями вчерашнего нападения монстра.

— Боги и трах небесный, — в ужасе сказала Каррианна. — Ты можешь себе представить — эта тварь разорвала их на куски. — Ее описания становились все более преувеличенными, с омерзительными подробностями.

Беллис не слушала Каррианну. Она размышляла над тем, что узнала от Сайласа, подходя к проблеме с обычной своей рассудительностью, пытаясь решить ее при помощи интеллекта. Она принялась искать книги о Дженгрисе и гриндилоу, но нашла в основном детские сказочки или нелепые измышления. Она никак — абсолютно никак — не могла представить себе размер опасности, угрожающей Нью-Кробюзону. Всю ее сознательную жизнь этот город галдел вокруг нее — огромный, цветастый и вечный. Мысль о том, что ему кто-то может угрожать, казалась ей почти невероятной.

Но, с другой стороны, гриндилоу тоже были невероятны.

Описания Сайласа, его очевидные страхи сильно встревожили ее. Беллис во всех отвратительных подробностях пыталась представить себе последствия вторжения в Нью-Кробюзон. Руины, разрушения. Началось это как игра, своего рода вызов, — она заполняла воображение ужасающими картинами. Но потом эти картинки просто бесконечно мелькали перед Беллис, словно слайды в волшебном фонаре, вызывая у нее страх.

Она видела, как бурлят реки, заполненные телами плывущих под водой гриндилоу. Она видела пепел лепестков, извергаемый развалинами Дома фуксий, растрескавшиеся камни Горгульева парка, раскроенную, словно череп, и заваленную мертвыми кактами Оранжерею. Она представила себе руины вокзала на Затерянной улице, перекрученные, переломанные нити рельсов, обвалившийся фасад, обнаживший сложное плетение дорог.

Беллис представила себе, как складываются древние Ребра, огромной аркой перекрывавшие город, как их кривые обводы превращаются в костную пыль.

Эти видения навевали на нее хандру. Но сделать она ничего не могла. Никого здесь, никого из власть имущих этого города нимало не заботила эта проблема. Они с Сайласом были в одиночестве, и, пока они не поймут, что происходит в Армаде, не узнают, что здесь творится, Беллис не могла составить план бегства.

Беллис услышала, как открылась дверь, и подняла глаза над стопкой книг. На пороге стоял Шекель, держа что-то в руках. Она хотела было поздороваться с ним, но, когда увидела выражение его лица, слова замерли на языке.

Он смотрел на нее встревоженно и неуверенно, словно пытаясь понять, не оплошал ли он в чем-нибудь.

— Я должен вам кое-что показать, — медленно произнес он. — Вы знаете, что я записываю все слова, которые мне не даются сразу. А потом, когда я встречаю их снова в другой книге, мне они уже известны. Так вот… — Он опустил глаза на книгу в его руках. — Так вот, одно такое слово я нашел вчера. Только книга была не на рагамоле, а это слово… ну, оно не глагол, не существительное и ничего в таком роде. — Он акцентировал термины, которым она его научила, но делал это не бравируя, а чтобы обратить ее внимание. — Я говорю об имени.

Он протянул ей книжечку.

Беллис посмотрела на нее. На обложке потускневшей фольгой было вытиснено имя автора.

Круах Аум.

Книга, которую искал Тинтиннабулум, одна из важнейших для проекта Любовников. Ее-то и нашел Шекель.

Он подобрал ее среди детских книг. Беллис села и принялась листать страницы. Вскоре она поняла, почему книга оказалась на детской полке. В ней было множество примитивных картинок, выполненных простыми толстыми линиями, с детским неумением изобразить перспективу, отчего пропорции оставались неясными и человек мог оказаться ростом со стоящую рядом с ним башню. На всех лицевых страницах был текст, а на оборотной стороне — картинка, отчего казалось, будто ты держишь в руках иллюстрированную книгу притчей.

Тот, кто приходовал ее, видимо, взглянул мельком, ничего не понял и поставил, не озаботившись дальнейшими выяснениями, рядом с другими иллюстрированными книгами — детскими. В каталог она не попала и пролежала без движения несколько лет.

Шекель что-то говорил Беллис, но та почти не слышала его. "Не знаю, что мне делать, — стесняясь, говорил он, — думал, что вы поможете, Тинтиннабулум ее и ищет, я уж постарался, как мог". Она рассматривала томик, чувствуя возбуждение, прилив адреналина. Названия у книги не было. Она вернулась к первой странице, сердце у нее учащенно забилось, словно собираясь выскочить из груди, когда она поняла, что не ошиблась относительно имени Аума. Книга была написана на верхнекеттайском.

Это был тайный классический язык Гнурр-Кетта, островного народа, обитавшего в тысячах миль к югу от Нью-Кробюзона, на краю Вздувшегося океана, где теплые воды переходили в море Черной косы. То был странный и очень трудный язык, использовавший рагамольскую графику, но совершенно другого происхождения. Нижнекеттайский, повседневный язык, был гораздо легче, но древние связи между двумя этими языками ослабли. Беглое владение одним языком давало лишь очень относительное понимание другого. Верхнекеттайский даже в самом Гнурр-Кетте был достоянием певчих и немногих интеллектуалов.

Беллис изучала этот язык. Очарованная структурой его сложных глаголов, именно ему посвятила она свое первое исследование. Пятнадцать лет прошло с того времени, когда Беллис опубликовала "Грамматологию верхнекеттайского", но, несмотря на все ее познания, она долго разглядывала начальные слова первой главы, прежде чем смысл стал доходить до нее.

"Я солгал бы, сказав, что не испытываю гордости, выводя эти строки", — молча прочла Беллис и оторвала глаза от текста, пытаясь успокоиться и чуть ли не боясь читать дальше.

Она быстро переворачивала страницы, бросая взгляд на картинки. Человек в башне у моря. Человек на берегу, на песке — уродливые остовы огромных двигателей. Человек делает вычисления по солнцу и по теням странных деревьев. Беллис обратилась к четвертой картинке, и у нее перехватило дыхание. Она с ног до головы покрылась гусиной кожей.

На четвертой странице человек снова стоял на берегу (на его лице не было ничего, кроме пустых стилизованных глаз, которым художник придал коровью безмятежность), а над морем к приближающемуся судну несся рой черных фигур. Картина была нечеткая, но Беллис разглядела болтающиеся тонкие руки и ноги и пятна крыльев.

Это вызвало у нее тревогу.

Беллис листала книгу, пытаясь вспомнить язык. В этой книге было что-то странное. Абсолютно непохоже ни на одну другую книгу на верхнекеттайском из тех, что попадались Беллис. Была какая-то несообразность в тоне автора, расходившемся с поэтикой, характерной для старого гнурр-кеттского канона.

"Он обратился бы за помощью к чужакам, — неуверенно прочла она, — но все остальные избегали нашего острова, боясь наших голодных женщин".

Беллис подняла глаза. "Один только Джаббер знает, что такое попало мне в руки", — подумала она.

Она лихорадочно пыталась сообразить, что делать. Руки продолжали машинально переворачивать страницы, и когда она снова опустила взгляд, то книжка была перелистана до половины, а ее герой плыл по морю на маленьком суденышке. Художник изобразил человека и суденышко очень маленькими. Человек спускал в море цепь с массивным кривым крюком на конце.

Глубоко внизу, в гуще волнистых линий, изображающих воду, были нарисованы концентрические круги, отчего судно казалось совсем крошечным.

Эта картинка привлекла внимание Беллис.

Она смотрела на нее во все глаза, и тут что-то в ней шевельнулось. Она задержала дыхание. Словно волна, нахлынуло понимание, и одновременно иллюстрация изменила очертания, будто Беллис смотрела на детскую волшебную картинку. Она увидела, что это такое на самом деле (зная теперь, на что смотрит), и под ложечкой у нее так засосало, что ей показалось — вот сейчас она упадет.

Она теперь знала суть секретного проекта Саргановых вод. Она знала, куда направляется Армада, знала, чем занимается Иоганнес.

Шекель все говорил. Теперь он рассказывал о нападении динихтиса.

— Флорин бросился туда вниз. — (Беллис послышалась гордость в его словах.) — Флорин хотел им помочь, только не успел. Но я вам скажу одну смешную вещь. Помните, я вам как-то говорил, что под городом есть всякие штуки, какие-то предметы — он никак не мог понять, что это такое? А ему еще не разрешалось подойти поближе. Ну так вот, когда костерыба вчера убралась, бедняга Флорин оказался прямо под одной из этих штуковин. Он ее как следует разглядел и теперь знает, что у нас такое там, внизу. Догадайтесь — что?..

Он сделал театральную паузу, давая возможность Беллис догадаться. Она по-прежнему смотрела на картинку.

— Уздечка, — почти неслышно сказал Шекель. На его лице отразилось смятение. Вдруг он заговорил в полный голос: — Огромная уздечка, удила, вожжи — упряжь размером с целый дом.

— Цепи, Шекель. Это цепи размером с корабль, — сказала она. Он уставился на нее, недоуменно кивая ее последним словам. — Флорин видел цепи.

Она никак не могла оторвать глаз от картинки: крошечный человечек на крошечном суденышке в море застывших волн, набегающих друг на дружку в строгой последовательности, как рыбья чешуя; под ними — глубины, переданные плотно закрученными, пересекающимися штрихами; а на дне… намного больше суденышка, круг в кругу, в кругу, круги огромные, даже с учетом непонятной перспективы, невероятно большие, с черным пятном в центре. Смотрит, смотрит на рыболова, выслеживающего добычу.

Склера, сетчатка и зрачок.

Глаз.

Интерлюдия III

В другом месте

В Салкрикалтор нагрянули чужаки. Они сидят неподвижно, разглядывая город и креев, методичные и неумолимые, как штепсельные гнезда.

Они оставили за собой след из пропавших фермеров, подводных искателей приключений, бродяг, мелких чиновников. Они получали информацию с помощью заискиваний, магии и пыток.

Пришельцы смотрят масляными глазами.

Они провели разведку. Они видели храмы, акульи ямы, галереи, аркады, крейские трущобы, архитектуру отмелей. Темнеет; начинают сиять шары Салкрикалтора, движение становится гуще. Молодые щеголи-креи дерутся и принимают всевозможные позы на спиральных дорожках наверху (их действия отражаются в глазах спрятавшихся наблюдателей).

Идет время. Улицы пустеют. В предрассветные часы тускнеют шары.

И тогда наступает тишина. И темнота. И холод.

Пришельцы двигаются.

Они проходят по пустым улицам, закутавшись в темноту.

Пришельцы двигаются, как ленты, сотканные из пустоты, словно они — ничто, словно их влекут случайные приливы и отливы. Они обследуют закоулки, на которых сверкают шрамы анемонов.

Канавы улиц вымерли, здесь можно увидеть только ночных рыб, улиток, крабов, замирающих от ужаса при приближении пришельцев. Они минуют нищих в скелетах зданий. Они проникают сквозь дыру в стене склада, готового превратиться в прах. Они выбираются наружу по нижнему уровню траченной временем крыши, похожей на коралл, и прячутся в тени, слишком небольшой для них. Они стремительны, как мурены.

Среди спиралей крови они услышали произнесенное шепотом имя, наводку, которую они приняли, выследили, обнаружили.

Они поднимаются и смотрят поверх крыш, в морскую даль.

Он спит там, сложив под собой ноги, тело слегка колеблется в потоке, глаза закрыты — крей-самец, загнанный ими. Пришельцы нагнулись. Они гладят его, прикасаются к нему, производят горловые звуки, и его глаза медленно открываются, он начинает отчаянно биться в вервиях, которыми они опутали его (они сделали это тихо и нежно, как нянюшки, чтобы не разбудить его), рот его раскрывается во всю ширь, словно вот-вот разорвется и изойдет кровью. Он будет вопить и вопить на креевом вибрато, если только на него не наденут костный ошейник, который, не причиняя боли, сдавливает определенные нервы на шее и спине, убирая звук.

Из горла крея бьют фонтанчики крови. Пришельцы с любопытством смотрят на него. И вот он обессилен от ужаса. Один из пленивших его выступает с нездешним изяществом и говорит.

"…Тебе известно кое-что, — говорит он, — мы тоже хотим это знать".

Они начинают свою работу, задают шепотом вопросы, снова и снова с немыслимым умением управляясь с переводчиком на крейский, и пленник закидывает голову и снова начинает кричать.

И снова без звука.

Пришельцы продолжают.

И позже.

Дно океана, перепаханное червями, теряется вдали, вода без конца, и темные фигуры (вдалеке от дома) сидят неподвижно, подвешенные в темноте, и размышляют.

След взорвался.

От них отрываются клочки слухов, изгибаются и дразнятся. Южный корабль исчез. Со скалистых кромок континента, где земля поднимается, чтобы разделить пресную и соленую воду, они проложили путь к каналу Василиск, к торчащим пальцам Салкрикалтора, к кораблю, курсирующему между морем и Нью-Кробюзоном, оседлавшим реку. Но корабль исчез, оставив за собой водоворот лжи и историй.

Рты из глубины. Пираты-призраки. Вихревой поток. Скрытые шторма. Плавучий город.

Снова и снова плавучий город.

Охотники исследуют платформы, возвышающиеся над южными водами Салкрикалтора, — опоры, похожие на громадные деревья, на ноги толстокожего животного, — гигантские бетонные столбы, утопленные в морское дно и присыпанные илом, словно ступни великана, ступившего в грязь.

Буровые установки терзают мягкую породу, высасывая из нее соки. Установки кормятся на мелководье, как болотные обитатели.

Люди в оболочках из кожи и воздуха спускаются на цепях, чтобы обслуживать этих рокочущих исполинов, и охотники с легкостью хищников уносят их. Они снимают с них маски, и люди бьются в судорогах, и жизнь уходит из них пузырящимися воплями. Но похитители поддерживают в них жизнь заклинаниями, кислородными поцелуями, массажем, замедляющим биение сердец, и в подводных пещерах люди молят о милосердии, по требованию похитителей рассказывая им всякие истории.

Прежде всего — истории о плавучем городе, который захватил "Терпсихорию".

Опускается ночь, и дневные тени исчезают.

Теперь в распоряжении этих неясных фигур все воды мира. Океаны: Райм, Боксаш, Вассили, Таррибор и Тьюхор, Немой и Вздувшийся. А еще Господское море, Спиральное море, Часы, Тайное и другие. А еще все проливы, протоки и каналы. А еще все бухты и шхеры.

Как им обследовать все это? С чего начать?

Они спрашивают у моря.

Они направляются на глубоководье.

"…Где плавучий город?" — спрашивают они.

Король акул-гоблинов не знает или не хочет знать. Корокант отказывается говорить. Охотники спрашивают в других местах: "…Где плавучий город?"

Они находят разведчиков из числа морских чертей, замаскированных под треску или угрей. Те заявляют о своем полном неведении и уплывают, чтобы еще подумать. Охотники спрашивают у салиний — элементалов соленых вод, но никак не могут разобрать их ответы — жидкие выплески информации.

Поднявшись вместе с солнцем и всплыв на поверхность, охотники раскачиваются на волнах и снова начинают думать.

Они спрашивают у китов.

"…Где плавучий город?" — спрашивают они у громадных глупых пожирателей криля, у серых, горбатых, голубых. Они садятся на них, как всадники, и воздействуют на центры удовольствий в их тяжелых мозгах. Они подкупают их, направляя тонны планктона, этого паникующего супа, в ухмыляющиеся китовые пасти.

Вопрос охотников превращается в требование.

"…Найдите плавучий город", — осторожно говорят они словами достаточно простыми, чтобы киты могли понять.

И киты понимают. Огромные животные погружаются в задумчивость, их мозги так неповоротливы, что охотники начинают проявлять нетерпение (но они знают, что должны ждать). Наконец, после нескольких минут, в течение которых слышен только один звук — китовые челюсти перемалывают воду, — ударив одновременно хвостами по воде, они нарушают молчание.

Они, кряхтя, направляются за тысячи миль, посылают сигналы с эхолокаторов, зондируют, обмениваются дурашливыми посланиями, делают то, что им было сказано: ищут Армаду.

Часть третья

Фабрика компасов

Глава 15

— Они хотят поднять аванка.

На лице Сайласа появилось выражение недоумения, несогласия, целая гамма оттенков сомнения.

— Это невозможно, — сказал он, тряхнув головой.

Беллис скривила губы.

— Потому что аванки — легенда? — резким тоном спросила она. — Вымерли? Детские сказочки? — Она сложила губы трубочкой и потрясла томиком Круаха Аума. — Тот, кто приходовал эту книгу, решил, что здесь детские историйки. Я знаю верхнекеттайский. — Голос ее зазвучал взволнованно. — Это не детская книга.

День сходил на нет, но городские звуки снаружи еще не стихали. Беллис выглянула в окно — напластования ярких цветов обесцвечивались. Она протянула Сайласу книгу и снова заговорила.

— Я больше почти ничего не делала эти два дня — только рыскала по библиотечным полкам, как свихнувшийся призрак, и читала книгу Аума.

Сайлас, одну за другой, неторопливо переворачивал страницы, глаза его пробегали по тексту, словно он понимал, что там написано, но Беллис знала — не понимает.

— Это верхнекеттайский, — сказала она. — Но книга не старая и не из Гнурр-Кетта. Круах Аум — анофелес.

Сайлас в ужасе поднял на нее глаза. Последовала долгая пауза.

— Можешь мне верить, — сказала Беллис. Она чувствовала себя опустошенной, и голос у нее звучал соответственно. — Я понимаю, как к этому можно относиться. Два последних дня я провела, пытаясь выяснить все, что только можно… Я тоже думала, что они вымерли, но на самом деле они еще только вымирают. Вымирают вот уже две тысячи лет. Когда погибло Малярийное женоцарство, их уничтожили в Шотеке, Рохаги, в большей части Шарда. Но им удалось выжить… Они обосновались на малюсеньком скалистом островке к югу от Гнурр-Кетта. Можешь верить или нет, но даже после женоцарства остались люди, которые поддерживают с ними торговые отношения. — Она мрачно покивала. — У них есть какие-то договоренности с Дрир-Самхером, или Гнурр-Кеттом, или с обоими. Не могу разобраться… И похоже, они пишут книги. — Она указала на томик в руках Сайласа. — Только богам известно, почему это написано на верхнекеттайском. Может быть, они на нем теперь и говорят; тогда это единственный народ в мире, говорящий на этом языке. Проклятие, Сайлас. Может, все это чушь собачья, — вдруг раздраженно сказала она. — Может, все это мошенничество, вранье или — ну да — детская сказочка. Но Тинтиннабулум приказал мне искать все, что написал Круах Аум, так неужели ты думаешь, что тема этой книги случайна?

— И о чем здесь говорится?

Беллис взяла у него книгу и медленно перевела первые строки.

— "Я солгал бы, сказав, что не испытываю гордости, выводя эти строки. Я наполнен этим чувством, как пищей, потому что… нашел историю о том, что не делалось со времен империи Призрачников и было совершено еще раз тысячу лет назад. Один из наших предков, после падения наших королев и нашего бегства сюда, с помощью специальных устройств и магии… направился по воде… к темному месту… и послал заклинания в зев воды, и после двадцати одного дня жары, жажды и голода… он извлек великую и таинственную вещь". — Она посмотрела на Сайласа, а потом закончила: — "Плавучую гору, царь-кита, самое большое животное, когда-либо существовавшее в нашем мире, аванка". — Она тихонько закрыла книгу. — Он вызвал аванка, Сайлас.

— И что же случилось дальше? — спросил он. — Ты ведь уже все прочла. Что случилось?

Беллис вздохнула.

— Здесь не сказано, как или где, но Аум нашел кипу древних рукописей, излагающих старую историю, и собрал их воедино, чтобы они обрели смысл, и пересказал их. История анофелеса, так и не названного по имени. Она случилось много веков назад. На десяти страницах рассказывается, как он готовился. Человек голодает, проводит исследования, он долго смотрит в морские воды, собирает вещи, которые ему понадобятся: бочки, спиртное, старые машины, ржавевшие на берегу. Он выходит в море. Один. Пытается управлять суденышком, которое слишком велико для одного человека, но никто не хочет присоединиться к нему. Он ищет конкретное место, какой-то… глубокий, глубокий колодец, отверстие в дне океана. Там-то он и начинает охоту. Там-то он и забрасывает удочку. Там-то он и ждет… появления аванка оттуда, где они обычно живут… Потом идут двадцать довольно скучных страниц о лишениях, которые он терпит в море. Голод, жажда, усталость, сырость, жара и все такое. Он знает, что добрался до нужного места. Он уверен, что его крючок попадает в другое измерение, проникает в иной мир. Но ему никак не удается приманить аванка. Не найти такого большого червя… И вот на третий день, когда сил уже не остается, а судно увлекают по кругу странные водные течения, небеса темнеют. Приближается гроза. И тут он решает, что недостаточно находиться в нужном месте — ему еще нужна энергия, чтобы заманить добычу в западню. Его хлещут дождь и град, море бушует. Суденышко окатывают огромные волны, лупят так, что оно грозит треснуть по всем швам.

Сайлас слушал ее, широко распахнув глаза, и Беллис неожиданно представила себя в идиотской роли учителя, рассказывающего детишкам сказочку.

— Шторм бушует все сильнее, а наш герой привязывает к вершине мачты конец провода, обворачивает его вокруг оснастки и подсоединяет к чему-то вроде генератора. И вот тогда…

Беллис вздохнула.

— Я так толком не поняла, что тогда. Некая магия или что-то в этом роде. Я думаю, он пытался вызвать фулменов, иликтрических элементалей, может, принести им что-то в жертву, но из книги это понять невозможно. Так вот… — Она пожала плечами. — Добивается он успеха или нет, отвечают ему элементали или это всего лишь следствие удара молнии по медной обмотке стофутовой мачты — понять невозможно.

Она раскрыла книгу на соответствующей иллюстрации: контуры лодки, белые на темном фоне, коротенькая зигзагообразная молния пилой вгрызается в вершину мачты.

— Во всех двигателях происходит сильный выброс энергии. Регуляторы магических импульсов, с помощью которых он пытался приманить аванка и управлять им, вдруг тысячекратно усиливаются и мгновенно перегорают. Его судно кренится, скрипят лебедки, натягиваются тросы, на которых закреплены рыболовные крюки, что-то тянет его снизу… Он поймал аванка, говорит Аум. И аванк поднялся на поверхность.

Беллис замолчала. Перевернув несколько страниц, она зачитала слова Аума:

Океан вибрировал от вопля с глубины в пять миль, и вода поднялась, зарябила, заволновалась, мощно прихлынула, а потом волны замерли, их прилив сменился могучим толчком снизу, судно швырнуло как щепку, горизонт исчез, и на поверхность всплыл аванк.

И все. Никакого описания этого существа. Оборот страницы, на котором должно было быть изображение аванка, оказался пуст.

— Он видит его, — тихо сказала она. — Оценив размеры аванка, он понимает, что лишь слегка задел его своими крюками и заклинаниями. Он надеялся вытащить аванка как обычную рыбу… Невозможно. Аванк без труда разрывает цепи, а потом снова уходит на глубину, и море пустеет. Аум остается один, и ему приходится отправляться домой.

Беллис живо вообразила себе это, и картина тронула ее. Она представила жалкую фигурку человека, промокшего до костей посреди все еще бушующего океана. Он с трудом поднимается на ноги, бредет по палубе своего плохо подготовленного кораблика, приводит в действие заглохшие двигатели и, голодный, обессиленный, а самое главное, совсем один, направляет свое суденышко к дому.

— И ты думаешь, это правда? — спросил Сайлас.

Беллис открыла книгу на последнем разделе и показала Сайласу страницы, испещренные загадочными математическими выкладками.

— Последние двадцать страниц заняты математическими уравнениями, примечаниями касательно магии, ссылками на коллег. Аум называет эту часть информационным приложением. Перевести ее почти невозможно. Я этого не понимаю — высокая теория, криптоалгебра и всякое такое. Но сделано все с удивительным тщанием. Если это для отвода глаз, зачем такая сложность? А сделал он вот что. Аум проверил все детали: даты, методики, магию, науку… Он разобрался, как все было сделано. Эти последние страницы… Здесь толкование, научный анализ, объясняющий, как это делать. Как поднять аванка… Эта книга была написана и напечатана в последний кеттайский год Вулфинч, то есть двадцать три года назад. А из этого, кстати, вытекает, что Тинтиннабулум и его приспешники ошибаются — он полагал, что Аум писал в прошлом веке. Книга напечатана в Кохниде, в Гнурр-Кетте, один из соиздателей — "Мерцающая мудрость". В этой библиотеке не так уж много кеттайских книг. Большинство написано на нижнекеттайском. Но есть несколько и на верхнекеттайском, и я их все просмотрела: философия, наука, древние тексты, гностическая мехономия и все такое… В "Мерцающей мудрости" считают, что книга соответствует их уровню. Но если это мистификация, зачем нести ее в научное издательство? Я уж не говорю о том, на кой хер она сдалась лучшим умам Армады… Какие еще книги читают ученые на службе Любовников? Книгу моего друга Иоганнеса "Теории мегафауны". Или другую, его же, — о транспланной жизни. Фундаментальные теории природы воды, книги о морской экологии. И им позарез нужна эта маленькая книжечка. Вероятно, потому, что Тинтиннабулум и его охотники видели несколько ссылок на нее, но найти ее никак не могут. Джаббер милостивый, что ты обо всем этом думаешь?.. Сайлас, я прочла эту писанину. — Беллис заглянула ему в глаза. — Это все взаправду. Эта книга о том, как поднять аванка. И как управлять им. Анофелес Аум пишет о том, как легко вырвался аванк. — Она наклонилась к Сайласу. — Но если Аум был одиночкой, то Армада — это целый город. Он подбирал на свалках старые паровые движки, а в распоряжении Армады целые промышленные кварталы. Под городом висят громадные цепи — тебе это известно? Как ты думаешь, зачем они? А еще у Армады есть "Сорго". — Она замолчала, чтобы Сайлас осмыслил сказанное, и увидела, как постепенно меняется выражение его глаз. — Этот город, черт его побери, владеет сотнями галлонов горного молока и средствами, позволяющими добывать еще и еще. Один Джаббер знает, какого рода магия станет им по силам, когда у них будет вдоволь этого говна… Любовники считают, что им удастся сделать то, чего не сделал герой Аума, — сказала она. — Они направляются к той самой воронке и собираются вызвать аванка. Они хотят запрячь его и управлять им.

— Кто еще знает об этой книге? — спросил Сайлас.

Беллис помотала головой.

— Никто, — сказала она. — Только этот парнишка. Шекель. Но он понятия не имеет, что это за книга. О чем она.

"Ты правильно сделал, что принес ее мне, — сказала Беллис Шекелю. — Я посмотрю, что это такое, и передам прямо Тинтиннабулуму, если тут и в самом деле есть что-то стоящее".

Она помнила неуверенность Шекеля, его страх. Он частенько бывал на "Касторе" Тинтиннабулума — ведь там жила Анжевина. Не без сочувствия к Шекелю Беллис поняла, что парнишка не отнес книгу прямо Тинтиннабулуму, потому что сомневался — а вдруг он чего-то недопонял. Он еще только учился читать, а когда столкнулся с такой проблемой — видимо, очень важной, — совсем стушевался. Он разглядывал комбинацию букв, обозначающих "Круах", сравнивал с именем, которое он скопировал с записки Тинтиннабулума, видел, что это одно и то же, и все-таки, и все-таки…

И все-таки он не был уверен. Он не хотел выставить себя дураком. Он отнес книгу Беллис, своему другу и учителю, — пусть она проверит, рассеет сомнения. А она безжалостно забрала у него книгу, понимая, что этот том дает ей власть.

Любовники вели Армаду к трещине в морском дне, откуда мог подняться аванк. Они запаслись всем необходимым — специалистами, установкой для генерации заклинаний — и теперь приближались к месту назначения, пока их специалисты без отдыха и согласованно работали над расчетами, над решением задачи по вызову животного.

Как только Сайлас и Беллис поняли, что достигли своей цели и проникли в план Любовников, они догадались, что могут вычислить направление движения города. А догадавшись, пустились в рассуждения о том, как использовать это знание для побега.

"Что мы делаем? — думала в тишине Беллис. — Еще одну ночь просиживаем в этой идиотской маленькой комнате-трубе, причитаем вслух и про себя, о боги, о боги, потому что нам удалось лишь чуть-чуть приоткрыть завесу тайны, а там еще столько всякого дерьма, столько трудностей, с которыми нам не справиться. — Она готова была застонать от отчаяния. — Не хочу я больше размышлять о том, что делать дальше, — подумала она. — Я хочу уже сделать наконец что-нибудь".

Она барабанила пальцами по книге — по книге, которую могли прочесть лишь немногие, включая ее.

Она разглядывала буквы загадочного языка, и мрачные подозрения закрадывались ей в душу. Она испытывала те же чувства, что и в ресторане, когда Иоганнес сказал ей: Любовники интересуются его книгами.

Постоянное тарахтенье флотилии буксиров и других судов, тащивших город, стало привычным. Движение, пусть незаметное и не привлекающее внимания, продолжалось. Не было ни одного мгновения ни днем, ни ночью, когда Армада не продвинулась бы хоть на дюйм к югу. Усилия прикладывались громадные, а скорость оставалась мизерной, как у улитки.

Дни проходили в мучительном напряжении, но город двигался. Горожане сбросили теплые пальто и шерстяные штаны. Дни все еще были коротки, но без особой суеты и шума Армада переместилась в зону умеренного климата и продолжала движение в более теплые воды.

Растения Армады (посевы пшеницы и ячменя, луга на верхних палубах, полчища сорняков, осваивающие старый камень и металл) почувствовали перемену. Постоянно испытывая нехватку тепла, они извлекли пользу из неожиданной смены времени года и пошли в рост, выпустив почки. Над парками повисли запахи свежести, среди однообразной зелени стали появляться цветы.

С каждым днем все больше становилось птиц. Пиратские корабли проплывали над новыми, цветастыми рыбами теплых вод. Во множестве маленьких храмов Армады проводились службы, благословляющие эту нежданную, неправильную весну.

Флорин, увидев цепи, довольно быстро догадался об их назначении.

Подробностей он, конечно же, не знал, но запомнил то, что видел, хотя, поднимаясь на поверхность, пребывал в шоковом состоянии как от пережитого, так и от холода. Он оказался под одним из кораблей запретной зоны, внутри защитного магического колпака, и увиденное поначалу повергло его в недоумение. Но вскоре ему стало ясно, что перед ним звено цепи — звено длиной в пятьдесят футов.

"Гранд-Ост" нависал над ним как зловещее облако. Цепь была закреплена на его днище старинными болтами размером больше человеческого роста. За вековыми наростами на корпусе судна Флорин разглядел второе звено, соединенное с первым заподлицо с корпусом. Что там было дальше, он не видел — мешали водоросли и магическая защита.

Под городом висели огромные цепи. И, зная об этом, он быстро понял их назначение. С почти скорбным удивлением Флорин уразумел, что теперь ему известна тайна, которая словно постоянно витала за недомолвками во время разговоров на причалах. Источник беспокойства, двусмысленных подмигиваний, обмена понимающими взглядами — этот неназываемый план, определявший всю их деятельность.

"Мы собираемся поднять что-то из моря, — спокойно подумал он. — Какую-то тварь? Мы что, хотим посадить на цепь каких-нибудь морских змей, или кракена, или Джаббер знает кого? А потом? Сможет этот зверь тащить Армаду? Как морской змей тащит корабль-колесницу?"

"Что ж, пожалуй, так оно и есть", — подумал он без страха или неодобрения; размеры цепи, или что уж это было, наводили на него ужас.

"Почему они скрывают это от таких, как я? — подумал он. — Может, они мне не доверяют?"

Лишь через несколько дней после атаки динихтиса Флорин пришел в себя. Спал он плохо, часто просыпался в холодном поту. Он помнил ощущение, когда его пальцы наткнулись на вывороченные внутренности мертвого водолаза, и, хотя он прежде видел и касался мертвецов, в глазах этого застыл такой ужас, что увиденное и несколько дней спустя преследовало Флорина. Не мог он отделаться и от воспоминания о преследующей его костерыбе, неумолимой, как землетрясение.

Его товарищи относились к нему уважительно.

— Ты ведь не побоялся, Флорин, дружище, — говорили они ему.

Через два дня Флорин пошел опять к бассейну между Саргановыми водами и Джухром — поплавать и смягчить свою потрескавшуюся кожу. Температура поднялась, желающих искупаться прибавилось. Прочие обитатели пиратского города смотрели со стороны, дивясь искусству плавания, доступному лишь избранным.

Флорин видел брызги, поднимаемые неумелыми пловцами, видел рваную поверхность воды, которую они оставляют за собой, и испытывал беспокойство, когда пловцы ныряли и исчезали из виду, погружаясь на глубину. Он подошел к краю, изготовился к прыжку, и вдруг у него засосало под ложечкой.

Он боялся.

"Теперь уже слишком поздно, — подумал он, чувствуя, как накатывает истерика. — Слишком поздно, приятель! Ты переделан под это! Ты должен жить в воде, будь ты проклят, и назад пути нет!"

Он был испуган вдвойне — боялся и моря, и своего собственного страха, который грозил навсегда привязать его к суше, превратить его в урода из тех, что показывают в цирках, — наделенного жабрами и перепонками, но страдающего водобоязнью, урода с шелудивой кожей, мучительно пересыхающими жабрами, воспаленными щупальцами, который при этом отказывается приближаться к воде. Поэтому он пересилил себя, и морская вода смягчила его кожу, успокоила его.

Он с трудом заставил себя открыть глаза и посмотреть в рассеянную голубоватую мглу под собой, зная, что он может никогда больше не увидеть донных скал — лишь бесконечную бездну, в которой, вильнув хвостом, исчезают хищники.

Это было страшно трудно, но он поплыл, и ему стало лучше.

По настоянию Шекеля Анжевина позволила Флорину поколдовать над ее металлической начинкой. Она все еще чувствовала неловкость. Чтобы дать Флорину возможность работать, пришлось загасить котел, обездвижив ее. Анжевина пошла на это — впервые за многие годы. Она жила в постоянном страхе, что ее топка погаснет.

Флорин возился с котлом, как делал бы это с любым обычным двигателем: постукивал по трубкам, азартно работал гаечным ключом, но потом поднял взгляд и увидел, как побелели костяшки пальцев женщины, вцепившейся в руку Шекеля.

В последний раз в ее нутро вот так залезали, когда подвергали переделке. Флорин стал помягче орудовать своим инструментом.

Как он и предполагал, Анжевина передвигалась благодаря старому, неэффективному двигателю, нуждавшемуся в ремонте. Вкратце объяснив все Анжевине, Флорин под ее испуганные вскрики занялся демонтажем.

Наконец она успокоилась (назад пути уже не было, сказал ей Флорин жестко: она больше никогда не сможет двигаться, если оставить ее в таком виде). И когда он закончил работу несколько часов спустя и вылез из-под нее, потный, в масляных пятнах, и поджег топливо в ее переоборудованном котле, она сразу же почувствовала разницу.

Они оба устали и были смущены. Когда давление в котле поднялось и Анжевина покатилась, почувствовав новые резервы мощности, когда она проверила топку и поняла, насколько меньше тратится теперь угля, ей стало ясно, сколь многим она обязана Флорину. Но Флорину было так же неловко выслушивать ее благодарности, как ей — произносить их, а потому с обеих сторон слышалось лишь неразборчивое бормотание.

Позднее Флорин, устроившись в своем чане с морской водой, принялся размышлять над тем, что он сделал. Теперь она может забыть о ежечасных поисках топлива. Ее разум освободится: ей больше не нужно постоянно думать о котле, не нужно просыпаться ни свет ни заря, чтобы подбросить угольку в топку.

Он усмехнулся.

Поднимаясь после ремонта, Флорин заметил свежую царапину на ее шасси — вероятно, задел ключом или отверткой. Он оставил след на испачканной им металлической поверхности. Анжевина неизменно следила за чистотой своих металлических деталей, а потому царапина была довольно заметна. Флорин поежился от неловкости.

Когда Анжевина увидела царапину, ее губы скривились от гнева. Но шли минуты, злость понемногу рассеялась, выражение ее лица переменилось. И перед уходом, пока Шекель стоял, дожидаясь ее в дверях, она подкатила к Флорину и спокойно сказала ему:

— Не переживайте из-за этой царапины. Вы просто чудо сотворили. А эта отметина… Ну, это часть ремонта. Часть обновления. — Она улыбнулась ему и удалилась, не оборачиваясь.

— Я очень рад, — машинально пробормотал Флорин, довольный и смущенный. Он устроился поудобнее в своем чане. — Вообще-то это ради парнишки. Ради Шекеля.

В Заколдованном квартале Армады было всего десять более или менее крупных кораблей, упрятанных в одном из носовых уголков города, на границе с кварталами Сухая осень и Ты-и-твой короля Фридриха.

Подданные энергичного торгаша Фридриха по большей части игнорировали призрачные корабли рядом с их кварталом, интересуясь в первую очередь своими базарами, цирками гладиаторов и ростовщиками. А вот в Сухой осени близость Заколдованного квартала ощущалась даже через узкую кромку разделявшей их воды, пагубно влияя на владения Бруколака. Там, где Сухая осень соседствовала с заброшенными кораблями, его собственные суда имели жалкий и неприглядный вид.

Возможно, жители квартала обладали обостренной чувствительностью к мертвецам и неживым из-за присутствия в Сухой осени Бруколака и его приближенных-вампиров. Может быть, именно поэтому в Сухой осени, в отличие от Ты-и-твой, постоянно помнили о близости проклятого Заколдованного квартала.

Оттуда исходили жуткие звуки, бормотания, разносимые ветром, слабое тарахтение двигателей, трение чего-то о что-то. Некоторые утверждали, что все это — иллюзия, порождаемая ветром и странной архитектурой древних кораблей. Но верили в это лишь немногие. Иногда какая-нибудь группка (неизменно из недавнего пополнения) отваживалась отправиться на эти корабли, но все возвращались несколько часов спустя с перекошенными лицами, бледные, и отказывались говорить об увиденном. А случалось, конечно, что смельчаки и не возвращались.

Ходили слухи, что попытки отделить эти десять кораблей от остального города (затопить их, стереть Заколдованный квартал с карты Армады) заканчивались пугающими неудачами. Большинство армадцев питали суеверия насчет этого тихого места, но, несмотря на все свои страхи, против уничтожения квартала они категорически возражали.

На заколдованные корабли не садились птицы. Эти указующие в небеса старые мачты и их обрубки, эти покрытые грибком просмоленные остовы и драные паруса имели безлюдный, заброшенный вид.

Если кто-то хотел побыть в одиночестве, он отправлялся на границу Сухой осени и Заколдованного квартала.

Под холодной ночной моросью стояли двое людей. Кроме них, на палубе клипера больше не было никого.

Перед ними в тридцати футах находилось длинное узкое судно — древняя галера, пустая и неосвещенная, корпус которой потрескивал в непрестанном движении на непрекращающемся ветру. Мостки, соединявшие ее с клипером, прогнили и были перегорожены цепями. То было носовое судно Заколдованного квартала.

За спинами этих двоих шумела центральная часть города — хаотичные торговые галереи, переходившие, петляя, с судна на судно, игральни, танцевальные залы. На самом же клипере царила тишина. Несколько палаток на его палубе были необитаемы. Те немногие, кто жил здесь, уже поняли, кто стоит на палубе корабля, и старались не попадаться им на глаза.

— Ничего не понимаю, — тихо сказал Бруколак, не глядя на своего собеседника. Его спокойный хрипловатый голос был едва слышен. Ветер и дождь откинули с лица гриву его волос, и он уставил взгляд в черную воду моря за галерой. — Объясни. — Он повернулся к Утеру Доулу и поднял брови с выражением легкого испуга на лице.

В отсутствие телохранителей, стражников, случайных свидетелей яростная напряженность в их отношениях пропадала. Их жесты почти не выдавали предосторожности, характерной для первой встречи.

— Я ведь тебя хорошо знаю, Утер, — сказал Бруколак. — И мы на одной стороне. Я искренне тебе доверяю. Я доверяю твоему чутью. Я знаю, что ты думаешь. И мы оба знаем, что ты лишь по идиотской случайности оказался с ними, а не со мной. — В его голосе послышалось сожаление, легкая нотка сожаления.

Бруколак водянистыми глазами смотрел на Утера Доула. Его длинный раздвоенный язык попробовал воздух, потом Бруколак заговорил снова.

— Скажи мне, дружище, скажи мне, что происходит. Сиськи лунные! Не могу поверить, что ты поддерживаешь эту дурацкую идею. Ты что, чувствуешь себя виноватым? Да? Из-за того, что подсказал им эту мысль? Если бы не ты, они сами никогда бы до такого не додумались. — Он чуть наклонился, не прерывая речи. — Дело ведь не во власти, Утер. Ты это знаешь. Да мне насрать, кто возглавляет Армаду. Мне, кроме Сухой осени, ничего не нужно. Саргановы воды всегда были сильнее других, и меня это устраивает. И не в этом вонючем аванке дело. Проклятье, да будь у меня надежда, что из этого что-нибудь получится, я был бы с вами. Я же не похож на этих жопоголовых из Дворняжника, которые несут всякую чушь, мол, это "против природы", "нельзя заигрывать с потусторонними силами", и всякую такую херню. Слушай, Утер, если бы я думал, что сделки с демонами помогут усилению города, я первый пошел бы на это.

Утер Доул смерил его взглядом, и только теперь мускулы на его лице шевельнулись и оно выразило сдержанное удивление.

— Ведь ты немертвый, Бруколак, — сказал он своим певучим голосом. — Ты же знаешь, многие считают, что ты и без того имел дело с адским племенем.

Бруколак пропустил это замечание мимо ушей и продолжил:

— Я возражаю потому, что, как нам обоим ясно, это не кончится с аванком. — Голос его звучал холодно.

Доул отвернулся. Ночь стояла беззвездная, горизонта тоже не было видно — море и небо, оба чернильного цвета, сливались друг с другом.

— А скоро и другие это просекут, — продолжал Бруколак. — Шаддлер будет делать, что ему скажут, пока это сраное море не начнет кипеть, но неужели ты думаешь, что Джхур и Книжный город станут поддерживать Любовников, когда поймут, в чем суть их плана? Утер, вы напрашиваетесь на мятеж.

— Мертвяк… — начал Доул и тяжело замолчал. Доул единственный во всем городе употреблял это почетное иностранное обращение, ходившее в его отечестве. — Мертвяк Бруколак, я — человек Любовников. Ты это знаешь, и ты знаешь почему. Все могло сложиться и по-другому, но не сложилось. Я — солдат, Бруколак. Хороший солдат. Если бы я думал, что у них ничего не получится, — если бы я думал, что из этого ничего не выйдет, — то я бы не поддерживал этот план.

— Дерьмо это собачье. — Голос Бруколака звучал жестко и глухо. — Божья сперма, Утер, это же… ложь. Неужели ты… неужели ты не помнишь, как я узнал, что они собираются делать с аванком?

— Шпионы, — ровным голосом сказал Доул, снова встречаясь с ним взглядом.

Бруколак ответил уклончиво:

— Шпионам известно только всякое вранье и намеки. Не обманывай себя. Я знаю, потому что ты мне сказал.

Взгляд Доула стал холодным, пронзительным.

— Это клевета, и я не позволю тебе ее повторять, — сказал он, но Бруколак оборвал его смехом.

— Да ты посмотри на себя, — изумленно сказал он. — С кем, по-твоему, ты говоришь? Брось ты к херам важничать. Ты знаешь, что я имею в виду. Конечно же, ты не поделился со мной этой информацией добровольно и даже признавать того, что это случилось, не желаешь. Но хватит, Утер. Я пришел к тебе с предложением, а ты… Ты слишком хороший профессионал и не выдашь ничего такого, что может потом обернуться против тебя, но пожелай ты ввести меня в заблуждение или внушить мне, что я ошибаюсь, ты вполне мог бы это сделать. Но ты этого не сделал, и я тебе благодарен. И конечно, я не против, играй себе, если хочешь, в эту дурацкую игру, не признавай того, что нам обоим хорошо известно. Ты не подтверждаешь моих подозрений… хотя и не опровергаешь их; что ж, я не против. Можешь и дальше просто молчать… Факт остается фактом, Утер. — Бруколак рассеянно сбросил с перил щепки, и те поплыли в темноту. — Факт остается фактом: ты сам поставил меня в известность. И ты знаешь, что руководители других кварталов мне не поверят, если я им сообщу. Ты дал мне то, что я должен нести в одиночестве. А причина, думаю, в том, что ты знаешь: план этот глуп и опасен, и ты не понимаешь, что делать с этим знанием, и хочешь заполучить союзника.

Доул улыбнулся.

— Неужели ты настолько самоуверен? — презрительно сказал он. — Неужели ты вовсе не сомневаешься в себе и считаешь, что можешь любой разговор, любое недопонимание обратить себе на пользу?

— Ты помнишь големов бритвы? — неожиданно спросил Бруколак, и Утер Доул тут же замолчал. — Долину парового ветра? — продолжал Бруколак. — Помнишь это место? Помнишь тех тварей, что мы там видели? Город перед нами в долгу. Ведь именно мы спасли его, хотят они это признавать или нет, знают они это или нет. Где тогда были эти треклятые Любовники? Был ты, и… был я.

Крики чаек. Звук ветра, гуляющего между кораблей, поскрипывание в Заколдованном квартале.

— Я тогда кое-чему научился, Утер. — Голос Бруколака звучал спокойно. — Я научился понимать тебя. Я тебя знаю.

— Божьи ветры! — Утер Доул повернулся к нему. — С какой это стати ты играешь в старого боевого товарища? Я не на твоей стороне, Бруколак! Я с тобой не согласен! Это ты можешь понять? Да, у наших отношений есть история, и, Кириад знает, я без особой нужды не буду с тобой ссориться, мертвяк. Я — лейтенант, а ты никогда не был моим капитаном. Я пришел сюда сегодня по твоей просьбе. И больше ничего.

Бруколак поднес руку ко рту и смерил Доула взглядом. Его длинный язык высунулся над пальцами. Он опустил руку, и лицо его было печальным.

— Шрама не существует, — сказал Бруколак.

Воцарилось молчание.

— Шрама не существует, — повторил он, — и если по какой-то случайности астролономы ошибаются и он все же есть, то мы его не найдем. А если каким-то чудом и найдем, то ты, ты, Утер, в первую очередь, знаешь, что это будет означать для нас всех. Смерть.

Он махнул рукой в сторону ножен с мечом, висящих на левом боку Доула. Затем указал пальцем на правый рукав своего собеседника, где, словно вены, топорщились переплетенные провода.

— Ты это знаешь, Утер, — сказал Бруколак. — Ты знаешь, какие силы можно разбудить, если иметь дело с подобными вещами. Ты знаешь, что встреча с этими силами для нас конец. Ты это знаешь лучше любого другого, что бы твои идиоты ни думали на сей счет. Для нас всех это будет значить гибель.

Утер Доул опустил глаза на свой меч.

— Не нашу гибель, — сказал он, и лицо его неожиданно осветилось прекрасной улыбкой. — Все не так уж однозначно.

Бруколак покачал головой.

— Ты самый храбрый из всех, кого я знаю. Во всех отношениях. — Говорил он задумчивым, исполненным сожаления голосом. — Поэтому-то я с таким удивлением и взираю на другую сторону твоей натуры — низкую, малодушную, трусливую, предательскую, робкую. — Доул не шелохнулся, ничем не выразил своего отношения к услышанному, а Бруколак говорил ровно, без всякой издевки. — Неужели ты, Утер, убедил себя, что самое лучшее — исполнять свой долг, а там будь что будет? — Он покачал головой, недоуменно глядя на Доула. — Ты, случайно, не мазохист, Утер Доул? А? Ты что, получаешь удовольствие, унижая себя подобным образом? Неужели у тебя встает, когда эти вонючие дырки отдают тебе такие вот идиотские приказания? Неужели ты кончаешь, возбужденно дрочишь, когда слепо подчиняешься им? О, божья сперма, на твоем хере теперь, наверно, нет живого места, потому что это самые безумные из всех приказов, которым ты старался подчиняться, сам же прекрасно знаешь… И я не позволю тебе выполнить их.

Доул остался стоять неподвижно, когда Бруколак развернулся и зашагал прочь.

Вампир на ходу закутался в тени и быстро исчез в магическом тумане, постепенно заглох и звук его шагов. В воздухе послышался шелест, наверху на мачте раздался резкий звук, словно что-то задело корабельные снасти, а потом все смолкло.

Доул проследил за направлением звука, и только когда вокруг настала тишина, он снова повернулся к морю и Заколдованному кварталу. Рука его легла на эфес меча.

Глава 16

Обложившись атласами и трудами землепроходцев, Беллис и Сайлас составляли карты Гнурр-Кетта, Цимека и Железного залива. Они пытались проложить маршрут домой.

Остров анофелесов нигде не был отмечен, но, судя по рассказам купцов-кактов, он должен был находиться в десятке-другом миль от южной оконечности Гнурр-Кетта и в тысяче или около того миль от цивилизованных северных берегов острова. А от Нью-Кробюзона эта северная оконечность находилась еще в двух тысячах миль.

Беллис знала, что кеттайские корабли у городских причалов Паутинного дерева — редкие гости. Она проштудировала несколько трудов по политической экономии и проследила пути движения товаров из Дрир-Самхера в Гнурр-Кетт, в Шанкелл, на Мандрагоровы острова, в Перрик-Най и Миршок и, наконец, каким-нибудь кружным путем — в Нью-Кробюзон.

— С комариного острова путь домой не ближе, чем из этих треклятых колоний, — горько сказала Беллис. — Тысячи миль неизвестных вод, заповедных земель, а между ними слухи да всякое дерьмо. Мы окажемся на другом конце длинной-длинной торговой цепочки.

Стоило у них выдаться свободной минутке, они проводили ее вот так — в цилиндрической комнатке Беллис, голова к голове, не замечая звуков и дневного или искусственного света снаружи. Беллис без конца курила, кляня отвратительный армадский табак местного производства, и оба они, перелистывая старые книги, делали одну заметку за другой. Они пытались извлечь хоть какую-нибудь выгоду из украденного ими знания. Пытались составить план побега.

Они упорно охотились за тайной города, и теперь, добыв ее, приходили в ужас от медленно наступавшего понимания: даже обладая этим знанием, они, вероятно, не доберутся до дома.

"Если вычислить, где мы будем находиться…" — нередко думала Беллис, и в ней росло тошнотворное понимание того, что даже если весь этот треклятый город причалит к берегу или проскрипит в пределах видимости Кохнида или другого порта, то это еще не значит, что она сможет выбраться из города на берег, на причал, сможет найти корабль, который доставит ее домой. Скорее всего, ей не удастся сделать это.

"Добраться до берега, — думала она. — Если бы я смогла добраться до берега и убедить кого-нибудь помочь мне, или угнать какой-нибудь корабль и бежать, или что-нибудь такое…"

Но на берег она попасть не могла. А даже если бы получилось, то все ее затеи могли обернуться пшиком, и она знала об этом.

— Сегодня ко мне приходил Шекель, — сказала Беллис. — Уже почти неделя прошла с того дня, когда он передал мне эту книгу. Он спросил меня, о чем она и не ее ли ищет Тинтиннабулум. Я ему сказала, что скоро буду точно знать… Скоро, — зловеще продолжила она, — очень скоро он преодолеет свою застенчивость и расскажет кому-нибудь. Он дружит с каким-то работягой в порту, а тот предан властям. Да Джаббер меня раздери, он ведь слуга этого сраного Тинтиннабулума… Нужно что-то придумать, Сайлас. Мы должны принять решение. Мы должны решить, что будем делать. Как только он скажет своим дружкам, что нашел книгу Круаха Аума, сюда сразу же заявятся стражники. И тогда они не только книгу отнимут, но еще и будут знать, что мы скрывали ее от них. Боги знают, я не хочу познакомиться с армадской тюрьмой изнутри.

Трудно было сказать, что на самом деле знали Любовники о том, как поднять аванка. Что-то, вероятно, знали — местоположение воронки, потребную мощность двигателей, количество магической энергии. В какой-то мере искусство поимки аванка было им знакомо. Но они искали именно эту книгу Круаха Аума.

"Единственное описание успешной попытки вызвать и поймать аванка, — думала Беллис. — Они знают, куда им нужно идти, но, могу поклясться, о многом понятия не имеют. Вероятно, они полагают, что со временем смогут во всем разобраться. Может, и так. И это наверняка приблизит их к осуществлению цели".

Беллис отсеивала всякие глупые идеи. Например, потребовать свободу в обмен на эту книгу — она прекрасно понимала, что ничего из этого не получится. Она теряла надежду, и душа леденела от этого.

Махнув рукой на всякую осторожность, она затеяла с Каррианной разговор о побеге. Она задавала вопросы, высказывала идеи, сопровождая их идиотской неубедительной присказкой "а что, если?", и наконец спросила, не хотелось ли Каррианне хоть раз покинуть Армаду.

Каррианна усмехнулась с дружеской жестокостью.

— Мне такое и в голову не приходило, — сказала она.

Они сидели в одной из пивнушек Сухой осени. Каррианна сначала нарочито оглянулась, потом посмотрела на Беллис и сказала уже потише:

— Конечно. Вот только куда мне было бежать? Ради чего подвергать себя такому риску? Некоторые из похищенных каждый год предпринимают попытки. Бегут на маленькой лодочке или на том, что подвернется. Но их всегда, всегда ловят.

"Ловят только тех, о которых ты знаешь", — подумала Беллис.

— И что с ними делают?

Каррианна некоторое время молча смотрела в свой стакан, потом подняла глаза на Беллис и еще раз улыбнулась невеселой улыбкой.

— Это, пожалуй, единственное, на чем сходятся все правители Армады, — сказала она. — Любовники, Бруколак, король Фридрих, Брагинод, совет и все остальные. Армада не может позволить, чтобы ее обнаружили. Конечно, есть моряки, которым известно, что мы где-то плаваем, и существуют сообщества вроде Дрир-Самхера, с которыми мы торгуем. Но чтобы нас обнаружила какая-нибудь мощная держава вроде Нью-Кробюзона? Держава, которая хочет очистить море от нас? Людей, которые пытаются бежать, останавливают, Беллис. Не ловят. Ты понимаешь: не ловят — останавливают.

Каррианна хлопнула Беллис по спине.

— Божья кара, Беллис, да не ужасайся ты так! — искренно сказала она. — Ты что, хочешь сказать, что тебя это удивляет? Ты же знаешь, что было бы, доберись они до дома и наговори там бес знает что. Армаде пришлось бы худо. А ты спроси у любого переделанного, освобожденного с кробюзонского корабля, и он тебе скажет, что думает про кробюзонский флот. Поговори с теми, кто побывал в Нова-Эспериуме и видел, что там делают с аборигенами. Или с моряками, сражавшимися с кробюзонскими пиратами, которые тычут тебе в нос своими каперскими свидетельствами. Ты думаешь, что это мы — морские разбойники? Хватит, Беллис, пей свое вино!

В ту ночь Беллис впервые задумалась вслух о том, что они с Сайласом будут делать, если не удастся вернуться домой. Она поставила этот вопрос неожиданно.

Но ее обуял тихий ужас, когда она поняла, что ее собственный побег — не единственная проблема. "А что, если мы не сможем бежать? — флегматично подумала она. — Неужели это конец? Неужели последнее слово?"

Сайлас наблюдал за ней с печальным и усталым выражением на лице. Глядя на него, Беллис неожиданно с мучительной ясностью увидела перед собой шпили, рынки и кирпичные трущобы ее родного города. Она вспомнила своих друзей. Она снова думала о Нью-Кробюзоне. Весной он пахнет просыпающейся землей, в конце года становится холодным и непроницаемым, на праздник Джабберова утра его освещают джимджу и светильники, наполняют поющие толпы, процессии людей в благочестивых одеяниях. В любое время года в полночь светят уличные фонари.

И все это будет уничтожено войной — войной с Дженгрисом.

— Мы должны отправить им послание, — спокойно сказала она. — Это самое важное. Сможем мы вернуться или нет — другой вопрос, но предупредить их мы должны.

И при этом Беллис понимала, что ничего у них не получится. И хотя от этой мысли она пришла в отчаяние, что-то внутри нее успокоилось. Планы, которые она обдумывала, стали теперь более обоснованными, более систематическими, имевшими больше шансов на успех.

Беллис поняла, что ключом к решению проблемы является Хедригалл.

Про великана-какта, самхерийского рассказчика и аэронавта, ходила тьма историй. Его окружал шлейф слухов, вранья и фактов. А из того, о чем с восторгом рассказал Шекель, в ее память особенно запала история о посещении Хедригаллом острова людей-комаров.

Это было похоже на правду. Он был пиратом-торговцем из Дрир-Самхера, а те поддерживали с анофелесами постоянные отношения. У них в жилах текла не кровь, а древесный сок, живица, непригодная для питья, и поэтому с анофелесами они могли торговать без опаски.

Возможно, он помнит что-нибудь.

День стоял облачный и теплый, и Беллис вспотела, как только вышла из своей комнаты, направляясь на работу. И хотя от природы она была худощава, к концу дня ей стало казаться, что ее тянут вниз излишки мяса. Дым сигарилл, словно пахучая шляпка, нежно обволакивал ее голову, и даже неутомимые ветры Армады не могли разогнать его и рассеять туман в ее мозгах.

Сайлас ждал Беллис перед ее дверью.

— Это правда, — сказал он с мрачным воодушевлением. — Хедригалл там был. Он помнит свое путешествие. Я знаю, как действуют торговцы Дрир-Самхера.

Им хотелось, чтобы их карты стали более точными, а знания об острове — менее скудными.

— Он предан Армаде, этот Хедригалл, — сказал Сайлас. — Так что мне нужно действовать осторожно. Он может соглашаться или не соглашаться с тем, что ему приказывают, но он законопослушный обитатель Саргановых вод. Правда, сведения у него выудить я смогу. Это моя работа.

Но даже выведав кое-что у Хедригалла, они имели на руках лишь несколько разрозненных фактов. Они перебирали эти факты так и сяк, играли ими, словно в бирюльки, роняли на пол и смотрели, как они падают. И когда Беллис освободилась от беспочвенного стремления обрести свободу, факты стали складываться перед ней в стройную систему.

Наконец им удалось составить план.

План этот был весьма неопределенным и расплывчатым, и им было трудно смириться с тем, что ничего больше у них нет.

Они сидели в беспокойном молчании. Беллис слышала ритмичное бормотание волн, посматривала на дым сигарилл, вьющийся перед окном и затеняющий ночное небо. На нее вдруг накатил приступ раздражения — она оказалась будто в ловушке. Жизнь ее теперь была сведена к последовательности ночей, бесконечному курению и поиску свежих идей. Но сейчас что-то изменилось.

Может быть, эта ночь была последней — больше делать это не потребуется.

— Вот черт, — сказал наконец Сайлас. — Вот черт, мне же совсем никак… Может, у тебя получится? Тебе и без того столько досталось.

— Придется попробовать, — ответила она. — Ты не знаешь верхнекеттайского. Есть еще какая-нибудь возможность убедить их взять тебя?

Сайлас заскрежетал зубами и покачал головой.

— А как насчет тебя? — спросил он. — Ведь твой друг Иоганнес знает, что ты не самая законопослушная армадская гражданка, да?

— Его я смогу убедить, — сказала Беллис. — В Армаде, похоже, не так уж много знатоков кеттайского. Но ты прав: он — единственное реальное препятствие. — На некоторое время оба погрузились в молчание, потом Беллис задумчиво продолжила: — Не думаю, что он меня заложил. Если бы он хотел устроить мне трудную жизнь, если бы он подозревал, что я могу быть… опасной, я бы уже знала об этом. Наверное, у него есть представление о чести или что-то такое, что не позволяет ему донести на меня.

"Дело вовсе не в этом, — одновременно думала она. — Ты прекрасно знаешь, почему он не донес на тебя. Нравится тебе или нет, что бы ты по этому поводу ни чувствовала, что бы ты о нем ни думала, он считает тебя своим другом".

— Когда они прочтут это, — сказал Сайлас, — когда поймут, что Круах Аум не из Кохнида и что он, может быть, еще жив, они ведь наизнанку вывернутся, чтобы его найти. Но… если нет? Надо вынудить их отправиться на этот остров, Беллис. Если не сделаем этого, у нас не останется вообще ничего. Дело, на которое мы хотим их подвигнуть, ох какое серьезное. Ты представляешь, куда мы пытаемся их направить. Ты знаешь, что там есть. Остальное можешь предоставить мне — я соберу все, что нам нужно. У меня есть печать, так что я могу писать послания. Все это я могу сделать. Но, черт меня побери, это все, что я могу, — с горечью сказал он. — А если нам не удастся направить их на этот вонючий остров, то у нас вообще ничего нет.

Он взял книгу Круаха Аума и принялся медленно переворачивать страницы. Дойдя до приложения, он протянул книгу Беллис.

— А это ты перевела? — спросил он.

— То, что смогла.

— Они не особо рассчитывают увидеть эту книгу, но все равно думают, что им удастся поднять аванка. Если мы дадим им это, — он потряс книгой, и страницы затрепетали, словно крылья, — может, им ничего другого и не понадобится. Может, они просмотрят эти страницы и дальше приложат все силы, чтобы разобраться в том, что здесь написано. Привлекут тебя, привлекут других переводчиков и ученых из Лицея и на "Гранд-Осте"… Может, все, что им нужно, чтобы поднять аванка, есть здесь. И мы дадим им последнюю деталь головоломки.

Он был прав. Если утверждения Аума верны, то эти страницы хранили все сведения, какими он пользовался, всю информацию, все варианты.

— Однако без этой книги, — продолжал Сайлас, — у нас нет ничего. Без нее мы не сможем продать им тебя, не сможем заманить их на этот остров. Они будут продолжать делать то, что запланировали, и работать над тем, что у них есть, и, возможно, так или иначе поднимут аванка. Если у них ничего нет, им все равно. Но если мы дадим им часть того, что им нужно, то им понадобится все. Мы должны этот дар превратить в наживку.

Спустя мгновение Беллис поняла. Она сложила губы трубочкой и кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Давай ее мне.

Она пролистала книгу до приложения и задумалась, решая, как начать.

Наконец она пожала плечами и просто вырвала несколько страниц.

В первый момент она испытала странную эйфорию, но, успокоившись, поняла, что нужно действовать аккуратнее. Все должно выглядеть естественно. Она вспомнила другие виденные ею поврежденные тома, представляла себе всевозможные случайности, какие могут происходить с книгами. Вода и огонь? Плесень? Воспроизвести все это было довольно затруднительно.

Значит, механическое повреждение.

Она открыла книгу на приложении, положила ее на удобно торчащий из пола гвоздь и потоптала, попрыгав. Гвоздь попал на уравнения и сноски и уничтожил их, выдрав целую полосу.

Превосходно. В книге оставались три страницы в начале приложения, где давались определения, потом несколько страниц было выдрано целиком, и только у самого корешка торчали обрывки, на которых видны были начальные буквы слов. Любой взявший книгу в руки решил бы, что она пострадала случайно, по-глупому.

Они сожгли приложение, перешептываясь, как напроказившие ребятишки. И скоро пепел и дым выдранных страниц ветром развеяло над Армадой.

"Завтра мы сделаем наш шаг, — подумала Беллис. — Завтра мы начнем".

Дул южный ветер. Клубы дыма из труб Армады уносило назад — туда, откуда приплыл город.

Стоя спиной к Армаде на палубе "Погонщика теней" и глядя в море, Беллис могла представить себе, что она стоит на обычном корабле.

Этот клипер располагался на окраине Саргановых вод, и люди жили внизу, в обычных корабельных каютах, а на палубе никаких построек не было. "Погонщик теней" был построен из дерева и отделан бронзой; повсюду — переплетения канатов и старой парусины. Здесь не было ни таверн, ни кафе, ни борделей, и люди обычно не задерживались на палубе клипера. Беллис смотрела на воду, как это делают пассажиры, путешествующие на корабле.

Она долго стояла там одна.

Море посверкивало в свете газовых фонарей.

Наконец в начале десятого вечера она услышала торопливые шаги.

Беллис увидела перед собой Иоганнеса Тиарфлая. Лицо его было непроницаемым. Она кивнула и неторопливо произнесла его имя.

— Беллис, извините, что опоздал, — сказал он. — Ваша записка прибыла так неожиданно, и я не мог отменить все дела. Пришел, как только смог.

"Так ли оно на самом деле? — холодно подумала Беллис. — А может, ты опоздал почти на час, чтобы меня наказать?"

Однако она чувствовала, что голос его звучит с искренним раскаянием, а улыбка выглядит неуверенной, но не холодной.

Они бесцельно пошли по палубе в направлении сужающегося носа, потом повернули обратно. Разговор не клеился — тяжелым грузом лежало воспоминание о недавней ссоре.

— Как идут ваши исследования, Иоганнес? — спросила наконец Беллис. — Мы уже почти пришли… туда, куда направляемся?

— Беллис… — Он раздраженно повел плечами. — Я думал, вы… Проклятье, если вы позвали меня только для того, чтобы…

Она жестом оборвала его. Последовало долгое молчание, Беллис закрыла глаза. Когда она открыла их, выражение ее лица и голос смягчились.

— Извините, — сказала она. — Извините. Дело, Иоганнес, в том, что я до сих пор чувствую боль от ваших слов. Потому что знаю — вы правы. — Он настороженно смотрел на нее, пока она выдавливала из себя эти слова. — Поймите меня правильно, — заторопилась она. — Это место никогда не станет для меня домом. Меня сюда привезли насильно, Иоганнес, как это делают пираты… Но… но вы были правы, когда говорили, что я замкнулась. Я ничего не знала об этом городе и теперь стыжусь этого. — Он хотел было вмешаться, но она не позволила. — И самое главное, я поняла, какой получаю шанс. — Она говорила бесстрастным голосом и вроде бы изрекала неприятные для себя истины. — Я здесь увидела кое-что, кое-чему научилась… Нью-Кробюзон по-прежнему остается моим домом, но вы правы, когда говорите, что мои связи с ним чисто случайны. Я больше не думаю о том, чтобы вернуться домой, — сказала она (и сразу же почувствовала пустоту в желудке, потому что эти слова были очень близки к истине), — а приняв такое решение, я поняла, что здесь мне есть чем заняться.

Внутри Иоганнеса словно бы что-то шевельнулось; что-то расцветало на его лице. Беллис подумала, что это от удовольствия, и быстро с этим покончила.

— Только не ждите, что я влюблюсь в это треклятое местечко, вы поняли? Но… но для большинства людей с "Терпсихории", для переделанных, это похищение — лучшее из того, что могло с ними случиться. Что же до остальных… что ж, мы должны смириться с этим, это справедливо. Вы помогли мне это понять, Иоганнес. И я хотела вас поблагодарить за это.

На лице Беллис застыло бесстрастное выражение — слова у нее на языке имели вкус свернувшегося молока (хотя она и понимала, что изрекает не полное вранье).

Временами Беллис подумывала — не сказать ли Иоганнесу всю правду об угрозе Нью-Кробюзону. Но она все еще не могла прийти в себя от того, насколько быстро он заключил союз с Армадой и Саргановыми водами. Сомнений не было: никакой любви к ее родному городу он не питал. Но тем не менее, думала она, он не останется безразличным (наверняка), когда узнает про Дженгрис. У него должны быть друзья, семья в Нью-Кробюзоне. Он не сможет остаться в стороне. Наверняка?

А если он не поверит? Если не поверит, если решит, что это изощренная попытка побега, если сообщит о ней и ее словах Любовникам, которым насрать на судьбу Нью-Кробюзона, то это будет означать, что она упустила единственную возможность предупредить город.

С какой стати правителей Армады должно волновать, что один далекий от них народ сделает с другим далеким народом? Может быть, они даже поддержат гриндилоу. У Нью-Кробюзона сильный военно-морской флот. Беллис понятия не имела, насколько Иоганнес предан новым хозяевам. Сказать ему правду? Нет, она не могла идти на такой риск.

Она осторожно выжидала, стоя на палубе "Погонщика теней" и ощущая сдержанную радость Иоганнеса.

— И вы думаете, у вас получится?

Он нахмурился:

— Что получится?

— Вы думаете, что сможете вызвать аванка?

Он был ошарашен. Беллис видела, как сменяются эмоции на его лице. Недоумение, гнев, страх. Она видела, что несколько мгновений Иоганнес взвешивал, не солгать ли ему — я, мол, не понимаю, о чем вы говорите, но это искушение схлынуло, унеся с собой все эмоции.

Несколько секунд спустя он снова овладел собой.

— Да, видимо, удивляться тут особо нечему, — спокойно сказал он. — Глупо считать, что такие вещи можно сохранить в тайне. — Он постучал пальцами по перилам. — Откровенно говоря, я не перестаю удивляться тому, что это пока известно только ограниченному кругу лиц. Словно те, кто не знает, вступили в заговор с теми, кто знает. Откуда вам это стало известно? Я полагаю, когда речь идет о такой крупной тайне, тут никакая магия, никакие меры предосторожности не помогут. Скоро им придется все раскрыть — слишком многие уже знают.

— А почему вы занимаетесь этим?

— Потому что это важно для города, — сказал он. — Поэтому-то Любовники и пошли на это. — Он презрительно стукнул ногой по ограждению и ткнул большим пальцем в сторону буксиров по правому борту, которые, изо всех сил натягивая цепи, тащили город на юг. — Вы посмотрите, это что, по-вашему, движение? Миля в час. Две, если сильный попутный ветер. А топлива расходуется столько, что лишь изредка можно позволить себе подобные переходы. Большую часть времени город просто болтается на волнах, кружит по океану. Но вы представьте себе, как все это переменится, если им удастся поднять аванка. Они смогут двигаться куда пожелают. Вы только представьте себе эту мощь. Они станут властелинами морей… Один раз такую попытку уже предприняли. — Он отвернулся, потер подбородок. — Так они думают. Свидетельство тому имеется под городом. Цепи, скрытые при помощи магии много столетий назад. Любовники… они не похожи ни на кого из прежних правителей. В особенности она. А когда Утер Доул больше десяти лет назад стал их телохранителем, что-то изменилось. С того времени они и осуществляют этот план. Они отправили послания Тиннаболу и его команде — лучшим охотникам. Нет, они вовсе не гарпунщики, они ученые: специалисты по биологии моря, координаторы. Они несколько лет вели поиски аванка. Им известно все о методах поимки. Если кто-то пытался сделать это раньше, то они наверняка знают об этом… Конечно, сами по себе поймать аванка они никогда бы не смогли. Но они накопили столько сведений об этом, сколько нет ни у кого в мире. Можете вы представить себе, что значит для охотника такая удача? Вот почему Любовники занимаются этим, и вот почему команда Тинтиннабулума делает то, что делает. — Он перехватил взгляд Беллис, и на его лице появилась улыбка. — Что же до меня, то я занимаюсь этим, потому что речь идет об аванке!

Его энтузиазм был неожиданным, раздражающим и заразительным, как у ребенка. Его страсть к работе была искренней.

— Я буду откровенной, — осторожно сказала она. — Никогда бы не поверила, что я стану думать или говорить это, но… но я понимаю. — Она спокойно посмотрела на него. — По правде говоря, отчасти именно это и смягчило мое отношение к Армаде. Когда я впервые догадалась о том, что здесь происходит, догадалась о планах насчет аванка, меня это так ошеломило, что я просто испугалась. — Она покачала головой в поисках слов. — Но теперь я думаю по-другому. Это самый… самый необычный проект, Иоганнес. И я поняла, что хочу, чтобы он увенчался успехом.

Беллис чувствовала, что играет убедительно.

— Мне это небезразлично, Иоганнес. Я раньше думала: все, что здесь происходит, меня ничуть не касается, но масштаб этого плана, такой размах… И мысль о том, что и я могу внести свою лепту…

Иоганнес смотрел на нее с осторожным одобрением.

— И все из-за того, как я узнала правду. Поэтому я и попросила вас прийти сюда, Иоганнес. У меня есть кое-что для вас.

Она залезла в свою сумочку и вытащила оттуда книгу.

Бедняга Иоганнес, сколько сегодня ему досталось потрясений, рассеянно подумала Беллис, просто одно за другим: от ее послания, от встречи с ней, от явных перемен в ее отношении к городу, от того, что ей известно об аванке, а теперь еще вот это.

Она молча глядела на Иоганнеса, — тот не верил своим глазам, раскрыв от изумления рот, и еле сдерживал радость.

Наконец он поднял на нее глаза.

— Где вы ее достали? — Он едва мог говорить.

Она рассказала ему о Шекеле, о его пристрастии к детским книгам, затем протянула руку к книге, которую держал Иоганнес, и перелистнула назад страницы.

— Посмотрите на иллюстрации. Понятно, почему она оказалась на детской полке. Вряд ли в городе есть кто-нибудь, знающий верхнекеттайский. А мороз у меня по коже побежал, когда я увидела вот это. — Она остановилась на картинке, изображающей огромный глаз под судном. Даже сейчас, когда Беллис вела свою игру и десятки раз видела эту простую картинку, она не могла смотреть на нее без удивления. — Но я догадалась о том, что происходит, не по картинке. — Из своей сумочки она вытащила кипу листов, испещренных ее записями. — Я владею верхнекеттайским, Иоганнес, — сказала она. — Я написала по этому языку целую монографию. — И снова что-то, связанное с этим, болезненно отозвалось в ней. Она постаралась не обращать внимания и пошелестела пачкой бумаг. — Я перевела Аума.

Для Иоганнеса это было еще одним потрясением, и отреагировал он так же, как прежде, — с дрожью и придыханием.

"Это последнее, — расчетливо подумала Беллис. Она смотрела, как Иоганнес от восторга протанцевал по палубе. — Больше потрясений не будет".

Когда он закончил свою дурацкую джигу, Беллис взяла его под руку и повела к городу, к тавернам.

"Давай-ка посидим и обсудим это, — невозмутимо подумала она. — Выпьем-ка вместе, а? Нет, посмотрите, как он радуется моему возвращению. В восторге от того, что заполучил назад своего друга. Давай-ка теперь сообразим, что мы можем сделать — ты и я.

Поможем тебе претворить в жизнь мой план".

Глава 17

В этих теплых водах вечерние огни и звук волн, бьющих по бокам города, были мягче, словно море впитало в себя воздух, а лучи рассеялись: и морская вода, и свет утратили свою свирепость. Армада закуталась в долгую благоуханную темноту, теперь уже определенно летнюю.

Вечером скверики у таверн (по соседству с парковой зоной, земли которой оставались под паром на ютах и главных палубах) полнились стрекотом цикад, заглушавшим шум волн и тарахтенье буксиров. Появились пчелы, шмели и мухи. Они жужжали у окон Беллис, разбивались насмерть о стекла.

Армадцы не были ни южанами, ни северянами, ни жителями умеренного (как кробюзонцы) климата. В любом другом месте годились бы расхожие штампы — холодостойкий северянин или горячий южанин, — но для армадцев они не подходили. В кочевом городе климат не был чем-то определенным и ускользал от обобщений. Город смягчился — вот единственное, что можно было сказать о нынешнем лете в данных обстоятельствах.

Народ на улицах задерживался дольше, повсюду слышался характерный говор на соли. Похоже, сезон намечался разговорчивый.

Встреча происходила в кают-компании "Кастора", корабля Тинтиннабулума.

Помещение было невелико. В нем с трудом разместились все собравшиеся. Они сидели в неудобных церемонных позах на жестких стульях вокруг побитого стола. Тинтиннабулум и его товарищи, Иоганнес и его коллеги, биоматематики, маги и другие, в основном люди, но не все.

И Любовники. За ними у двери стоял Утер Доул, сложив руки на груди.

Иоганнес, нервничая и запинаясь, говорил уже какое-то время. Дойдя до кульминации своего рассказа, он сделал эффектную паузу и хлопнул книгой Круаха Аума по столу. А когда после нескольких секунд молчания раздались первые восторженные ахи и охи, он сопроводил книгу переводом Беллис.

— Теперь вы понимаете, — сказал он дрожащим голосом, — почему я созвал это чрезвычайное заседание.

Любовница взяла два документа и принялись их тщательно сравнивать. Иоганнес молча следил за ней. Губы ее от напряжения искривились, а шрам на лице завился кольцом, скрывая истинное выражение ее лица. Иоганнес заметил на правой стороне ее подбородка сморщенную кожу — струп, образовавшийся на месте новой ранки. Он бросил мельком взгляд на Любовника рядом с ней и тоже увидел рану — слева ниже рта.

Иоганнес, как и всегда при взгляде на эти шрамы, испытал беспокойство. Он мог сколько угодно часто видеть Любовников, но его нервозность в их присутствии не уменьшалась. У них была необыкновенная наружность.

"Может быть, это властность, — подумал Иоганнес. — Может быть, это и есть властность".

— Кто здесь знает кеттайский? — спросила Любовница.

Напротив нее поднял руку ллоргисс.

— Турган, — сказала она.

— Я немного знаю, — сказал он — голос Тургана, как и всегда, звучал с придыханием. — Главным образом нижнекеттайский, но немного и верхне-. Но эта женщина гораздо более сведуща. Я заглянул в эту книгу, и большая ее часть для меня — тайна за семью печатями.

— Не забывайте, что хладовиновская "Грамматология верхнекеттайского" — общепринятый учебник, — сказал Иоганнес. — Учебники верхнекеттайского можно по пальцам перечесть. — Он покачал головой. — Очень необычный и трудный язык. Но из всех учебников это лучший. Если бы ее не было на борту и книгу переводил Турган или кто-нибудь другой, им все равно пришлось бы постоянно сверяться с ее "Грамматологией".

Руки его подергивались в резких, агрессивных движениях.

— Да, она перевела на рагамоль, но перевести с рагамоля на соль не составит труда. И вот на что нужно еще обратить внимание: перевод здесь еще не самое главное. Может, я неясно выразился… Аум — не кеттаец. Посетить кеттайского ученого мы, совершенно очевидно, не смогли бы. Кохнид лежит далеко в стороне от нашего маршрута, и пребывание Армады в тех местах было бы для нее небезопасно. Аум — анофелес. Их остров лежит в тысяче миль к югу. И высока вероятность, что Аум жив.

Это сообщение для всех было большой неожиданностью.

Иоганнес неторопливо кивнул.

— У нас в руках бесценная вещь, — продолжал он. — Мы имеем описание процесса, результаты, мы имеем указание на район действия — все, что нам надо. Но, к несчастью, отсутствуют примечания и расчеты Аума. Как я уже говорил, текст сильно поврежден, так что у нас фактически, кроме популяризированного описания, нет ничего. Научная часть отсутствует… Мы направляемся к воронке неподалеку от южного побережья Гнурр-Кетта. Так вот, я навел справки у нескольких кактов с Дрир-Самхера, которые имели дело с анофелесами, посещали их остров. — Он остановился, поняв, что в волнении говорит слишком быстро. — Очевидно, — продолжал он уже медленнее, — что мы можем двигаться в прежнюю сторону. Место нашего назначения известно нам лишь приблизительно. Мы более или менее осведомлены о том, какие виды энергии должны быть задействованы при вызове аванка. Мы имеем некоторое представление о магии, которую нужно применить… И мы могли бы рискнуть… Но мы могли бы и отправиться на остров. Высадить на него группу — Тинтиннабулум, несколько наших ученых, кто-нибудь из вас или вы оба. — Он посмотрел на Любовников. — Нам понадобится Беллис в качестве переводчика, — продолжал он. — От побывавших там кактов толку будет мало — когда они там торговали, то пользовались в основном жестами и кивками, но некоторые из анофелесов, несомненно, говорят на верхнекеттайском. Нам понадобятся стражники и инженеры, потому что пора начать думать о том, как и где мы будем держать аванка. И… мы найдем Аума.

Он откинулся к спинке стула, понимая, что все далеко не так просто, как он пытается представить, но все же испытывая радостное волнение.

— В худшем случае может оказаться, что Аум умер, — сказал он. — Но и тогда мы ничего не потеряем. Может быть, мы найдем тех, кто помнит его и захочет нам помочь.

— Это далеко не худший случай, — сказал Утер Доул, и сразу же в воздухе почувствовалось напряжение: перешептывания прекратились, и все лица обратились к нему, кроме Любовников, которые слушали с мрачным видом, не поворачиваясь. — Вы говорите так, словно речь идет об обычном месте, похожем на все другие, — продолжал Доул своим певучим голосом. — Но это не так. Вы даже не догадываетесь, о чем говорите. Понимаете хоть, что вы обнаружили? Вы знаете, что собой представляет раса Аума? Это остров людей-комаров. В худшем случае женщины-анофелесы набросятся на нас еще на берегу и высосут всю кровь — останется только оболочка, которая там и сгниет. В худшем случае нас убьют еще до того, как мы сойдем на землю.

Последовало молчание.

— Меня не убьют, — послышался чей-то голос.

Иоганнес едва заметно улыбнулся — голос принадлежал Брейатту, математику-какту. Иоганнес попытался поймать его взгляд. "Отлично сказано", — подумал он.

Любовники кивали.

— Мы учли сказанное тобой, Утер, — сказал Любовник, гладя свои маленькие усики. — Но не будем преувеличивать. Есть способы обойти проблему, как указал этот джентльмен.

— Этот джентльмен — какт, — сказал Доул. — Но для тех из нас, у кого в жилах течет кровь, проблема остается.

— И тем не менее, — властным голосом сказал Любовник, — я думаю, было бы глупо полагать, что сделать ничего нельзя. Мы действуем иначе — начинаем с того, что рассматриваем наши сильные стороны, составляем наилучший план, а уже потом находим пути обхода проблем. Похоже, что наш путь к успеху лежит через этот остров. Значит, туда мы и должны направиться.

Доул не шелохнулся. Выражение его лица было бесстрастным. Ни единым жестом не выдал он своих уязвленных чувств.

— Проклятье! — разочарованно выкрикнул Иоганнес, и все повернулись к нему. Он был и сам потрясен своей вспышкой эмоций, но продолжал с той же горячностью. — Конечно, тут есть и трудности и проблемы, — страстно сказал он, — конечно, мы должны будем немало потрудиться, от нас потребуются немалые усилия, возможно, нам понадобится защита и придется взять с собой бойцов-кактов, или конструктов, или еще боги знают кого… Но что здесь происходит? Вы меня слышите или нет? — Он почтительно, словно священную сутру, взял в руки книгу Аума. — У нас есть книга. У нас есть переводчик. Эта книга — свидетельство того, кто знает, как поднять аванка. Это меняет все… Какая разница, где он живет? Ну хорошо, его земля не очень гостеприимна. — Он бросил взгляд на Любовников. — Но ведь ради нашей цели мы готовы отправиться куда угодно. Мы даже не имеем права говорить об отказе от экспедиции.

Собрание двигалось к концу, а Любовники по-прежнему говорили довольно уклончиво. Но теперь атмосфера переменилась, и Иоганнес чувствовал: он не один это знает.

— Пожалуй, пришло время заявить о наших намерениях, — сказала Любовница, когда все уже собирали свои заметки.

В комнате находились люди, привычные к обстановке секретности, и ее предложение потрясло их. Но Иоганнес понял: в ее словах есть глубокий смысл.

— Мы знали, что однажды придется рассекретить эту тайну, — продолжила она.

Ее Любовник кивнул.

В проекте поднятия аванка участвовали ученые из Джхура, Шаддлера, Зубца часовой башни, и из вежливости с правителями этих кварталов были проведены консультации. Но внутренний круг целиком состоял из представителей Саргановых вод — из тех, кто (в отличие от самих Любовников) ни разу не отошел от традиции, кто никогда не лелеял мысли о бегстве. Доступ к информации о проекте был строго ограничен.

Но план такого масштаба невозможно было вечно хранить под спудом.

— У нас есть "Сорго", — сказала Любовница, — поэтому мы решаем, куда нам всем направляться. Но что будет думать остальная часть города, пока они, заякорившись неизвестно где, будут ждать возвращения экспедиции? Что они будут думать, когда мы доберемся до воронки и вызовем этого треклятого аванка? Их правители будут помалкивать, потому что те, кто в союзе с нами, прислушаются к нашей просьбе, а наши противники не пожелают, чтобы эта история всплыла на поверхность. Они не знают, за кем пойдут их подданные. Возможно, — заключила она, понизив голос, — пора привлекать граждан на нашу сторону. Заразить их энтузиазмом…

Она посмотрела на своего партнера. Как и всегда, они, казалось, понимали друг друга без слов.

— Нам нужны сведения на каждого, кто высадится на остров. Мы должны приглядеться к новоприбывшим — может, среди них есть нужные нам специалисты. И на всех кандидатов нам нужны данные с точки зрения безопасности. Кроме того, придется взять в экспедицию представителей всех кварталов. — Он улыбнулся — шрамы окаймляли его лицо — и взял перевод Беллис.

Когда Иоганнес подошел к двери, Любовники окликнули его.

— Идемте с нами, — сказал Любовник, и у Иоганнеса засосало под ложечкой.

"О Джаббер, — подумал он. — Что еще? Я уже наелся вашей компанией".

— Идемте, нам нужно поговорить, — повторил Любовник и замолчал, давая своей напарнице закончить за него.

— Мы хотим поговорить с вами об этой женщине, о Хладовин, — сказала она.

Было уже за полночь, когда Беллис разбудил сильный стук в дверь. Она встала, думая, что это Сайлас, но тут увидела его — он лежал неподвижно, с открытыми глазами, рядом с ней.

Оказалось, что это Иоганнес. Беллис откинула волосы с лица и моргнула, увидев его на пороге.

— Кажется, они ухватились за эту идею, — сказал он. Беллис даже рот открыла от изумления. — Послушайте, Беллис. Они заинтересовались вами. Они, конечно, понимают, что вы, так сказать, не их материал. Ничего страшного, чтобы вы знали, — поспешил он успокоить ее. — Нет-нет, ничего опасного… но и любви особой к вам не питают. Как к большинству похищенных: лучше не выпускать из Армады. Обычно проходит несколько лет, прежде чем новичкам дают пропуска.

"Неужели это все?" — крутилась в голове у Беллис мысль. Тоска и одиночество, ностальгия по Нью-Кробюзону. Ей казалось, что от нее отрезали часть ее самой. Неужели это свойственно тысячам таких, как она? Неужели все настолько банально?

— Но я передал им все, что вы мне говорили, — проговорил Иоганнес, улыбаясь. — И я ничего не могу обещать, но… я думаю, лучше вас кандидатуры не найти, и я им это сказал.

Беллис вернулась в кровать; Сайлас делал вид, что спит, но она все поняла по его неглубокому дыханию. Она наклонилась над ним, словно собираясь страстно поцеловать, но потом губы нашли его ухо, и она прошептала:

— Дело пошло.

За ней пришли на следующее утро.

Это случилось после того, как ушел Сайлас, отправившийся в подпольный мир Армады, чтобы вести свою тайную, незаконную деятельность, заниматься работой, ради которой ему приходилось проникать под кожу города. Сайлас был опасен для Армады, и ему не приходилось даже думать о высадке на остров анофелесов.

Двое стражников Саргановых вод с пистолетами, небрежно засунутыми за пояса, провели Беллис в кабину аэростата. Путь от "Хромолита" до "Гранд-Оста" был короток. Корпус огромного парохода возвышался над городом — шесть колоссальных мачт, трубы, пустые палубы без домов или башен.

В небе было полно аэростатов — десятки маленьких кабин висели в воздухе, как пчелы вокруг улья. Тут были и чужеземные аппараты, перевозившие тяжелые грузы между кварталами, и чисто армадские крохотные одноместные шары с висящими под ними пассажирами. Чуть поодаль находились военные аэростаты эллиптической формы, с орудиями. А над всеми ними — массивный, потрепанный воздушный корабль "Высокомерие".

Они сделали крюк над Армадой, летя ниже, чем привыкла Беллис, поднимаясь и опускаясь в соответствии с геометрией крыш и мачт. Внизу проплыли кирпичные муравейники, напоминающие трущобы Нью-Кробюзона. Построенные на тесном пространстве палуб, они выглядели довольно шаткими: наружные стены находились вплотную к воде, а из-за проулочков дома были до невозможности узкими.

Из-за дымки, стоящей над "Джигом", носовая часть которого была отдана под промышленные сооружения — литейни и химические цеха, — появилась громада "Гранд-Оста".

Беллис испытывала неуверенность: она еще ни разу не бывала внутри этого корабля.

Интерьер его был аскетичным — панели темного дерева, литографии и гелиотипы, витражи. И хотя все в этом лабиринте коридоров и кают было трачено временем, но содержалось в порядке. Беллис заперли в маленькой комнатке и оставили ждать.

Она подошла к окну с железной решеткой и посмотрела вниз — на пестроту армадских кораблей. Вдалеке виднелась зелень Крум-парка: словно плесень расползлась по палубам нескольких кораблей. Комната, в которой она находилась, возвышалась над всеми окружающими судами, далеко внизу обрывался борт "Гранд-Оста". На одном уровне с ней были дирижабли и множество тонких мачт.

— Вам известно, что это кробюзонский корабль?

Беллис узнала голос, еще не успев повернуться, — он принадлежал мужчине со шрамами, Любовнику, который без своей подруги стоял в дверях.

Беллис была потрясена. Она знала, что ее ждут допросы, проверки, но этого никак не предполагала — не думала, что следователем будет он. "Я перевела книгу, — подумала она. — Я заслуживаю особого обращения".

Любовник закрыл за собой дверь.

— Его построили больше двух с половиной веков назад, в конце Обильных лет, — продолжал он на рагамоле с едва заметным акцентом. Он сел и жестом пригласил ее сделать то же. — И есть сведения, что Обильные года закончились именно из-за строительства "Гранд-Оста", — сказал он ровным голосом. — Выдумки, конечно, но такое совпадение несет в себе полезную символику. Падение началось в конце тысяча четырехсотых, а лучшего символа заката науки, чем этот корабль, не придумать. Тщетно пытаясь доказать, что Нью-Кробюзон все еще переживает Золотой век, они решили соорудить вот это… Конструкция хуже некуда. Ради выигрыша в скорости они поставили эти дурацкие гребные колеса по бокам вместе с винтом. — Он покачал головой, не отрывая глаз от Беллис. — Невозможно привести в движение такую громаду с помощью колес. Поэтому они и торчали бесполезными наростами, нарушая форму обводов, тормозя корабль. А это означает, что винт не мог работать в полную силу и управлять кораблем было невозможно. Разве это не насмешка судьбы?.. Но одно им удалось. Они вознамерились построить самое большое судно в мире. Им пришлось спустить его на воду боком в устье у Железного залива. И в течение нескольких лет оно болталось там вблизи берега. Внушающее трепет, но… такое нескладное. Они пытались использовать его во Второй пиратской войне, но оно оказалось неповоротливым, как закованный в броню носорог, а корабли Суроша и Джесхалла легко танцевали вокруг него… В Нью-Кробюзоне вам скажут, что корабль затонул. Но на самом деле это не так — мы захватили его. Пиратские войны были замечательным временем для Армады. Реки крови, корабли исчезали каждый день, терялись грузы, матросы и солдаты были по уши сыты сражениями и смертями и думали только о том, как бы поскорее бежать. Мы похищали корабли, технологии и людей. Мы росли и росли… Мы захватили "Гранд-Ост", потому что могли это сделать. Вот тогда-то Саргановы воды и заняли лидирующее положение в Армаде и с тех пор не теряли его. Этот корабль — наше сердце. Наша фабрика, наш дворец. Как пароход он был ужасен, но как крепость — великолепен. То была последняя великая эпоха Армады.

Последовала долгая пауза.

— Но теперь все меняется, — сказал Любовник, улыбнувшись ей.

И начался допрос.

Когда все закончилось и Беллис, щурясь от солнца, вышла из каюты, оказалось, что ей не вспомнить в подробностях, о чем ее спрашивали.

Многие вопросы касались перевода. Трудно ли ей было переводить? Были ли пассажи, которые не давались? Может ли она говорить на верхнекеттайском или только читает? И так далее и тому подобное.

Были вопросы, призванные выявить ее душевное состояние, ее отношение к Армаде. Беллис отвечала с осторожностью, балансируя на грани лжи и правды. Она не пыталась скрыть свое недоверие, свое возмущение тем, как с ней поступили, свое негодование. Но при этом она слегка смягчала свои чувства, сдерживала, чтобы они не казались опасными.

Она пыталась делать вид, что не пытается делать вид.

Снаружи Беллис, конечно, никто не ждал, и это смутно обрадовало ее. Она сошла по крутым мосткам, спускавшимся с "Гранд-Оста" на корабли помельче.

Она направилась домой по сложному, запутанному лабиринту улочек и проулков. Путь ее пролегал под кирпичными арками, воздух был насыщен всегдашней армадской солоноватой влагой. Дети здесь и там играли во что-то вроде толкушек и поймаек — игр, которые Беллис помнила с детства, словно уличные забавы по всему миру восходили к одному источнику. Рядом с маленькими кафе в тени полубаков играли в свои игры родители — в триктрак и шатаранг.

В небесах, роняя помет, парили чайки. Проулки раскачивались в такт с волнующимся морем.

Беллис наслаждалась одиночеством. Она знала, что, будь здесь с ней Сайлас, это ощущение сообщничества испортило бы ей настроение.

Любовью они давно уже не занимались. Это случилось всего два раза.

После тех двух случаев они спали в одной кровати и раздевались друг перед другом без стыда или колебаний. Но обоих, казалось, не тянуло к любви, словно секс, которым они воспользовались, чтобы раскрыться друг перед другом, установить канал связи, стал ненужным.

И дело было не в том, что желание покинуло Беллис. Две или три последние ночи, проведенные ими вместе, она дожидалась, когда Сайлас уснет, а потом тихо мастурбировала. Она часто скрывала от него свои мысли и делилась только тем, что было необходимо для составления общих планов.

Не без удивления Беллис поняла, что Сайлас ей, в общем, безразличен.

Она была благодарна ему. Она находила его интересным и привлекательным, хотя и не столь обаятельным, каким он считал себя сам. У них оставалось немало общего: великая тайна, планы, которые не должны были провалиться. В этом деле они были товарищами. Беллис не возражала против того, что он спит в одной с ней кровати. "Возможно, я как-нибудь еще оседлаю его", — с непроизвольной ухмылкой думала она. Но близости не было.

При том, что́ их объединяло, все это казалось слегка странным, но Беллис оставалось только констатировать факт.

На следующее утро, между пятью и шестью, когда небеса еще оставались темны, над "Гранд-Остом" собралась флотилия дирижаблей с мужчинами и женщинами. Они таскали какие-то тюки с наспех отпечатанными листовками, запихивали их в кабины аэростатов, горячо обсуждали маршруты, сверялись с картами. Они разделили Армаду на сектора.

Когда свет начал заполнять город, они неторопливо поднялись в воздух.

Уличные торговцы, фабричные рабочие, стражники и тысячи других людей смотрели из своих кирпичных или деревянных обиталищ вокруг "Гранд-Оста", с немыслимой паутины лодок Сенного рынка, из возвышающихся над мачтами окрестных судов башен Книжного города, Джхура, Ты-и-твой. Видно было, как поднялась первая волна дирижаблей и рассеялась над кварталами города. Потом, стараясь удержаться в заранее определенных точках, аэростаты пролили на город бумажный дождь.

Словно конфетти, словно бутоны, которые уже начали распускаться на морозостойких деревьях Армады, листовки, описывая круги в воздухе, стали во множестве опускаться. Воздух наполнился шелестом листков, соприкасающихся друг с другом, и криками чаек и воробьев, в испуге устремившихся прочь. Армадцы поднимали головы, закрывая глаза от солнца козырьками ладоней, видели бегущие по синему теплому небу облака и под ними — летящие вниз кипы бумаг, рассыпавшихся в воздухе. Часть листков упала в трубы. Намного больше оказалось в воде, и они, попав в промежутки между судами, покачивались теперь на волнах, насыщались влагой. Краска на них расплывалась, текст становился нечитаемым, их пробовали на вкус рыбы, наконец бумажные волокна размокали, и они уходили вниз. Под водной поверхностью виднелся снежный настил из разлагающейся бумаги. Но много листков оказалось на палубах армадских кораблей.

Снова и снова облетали дирижабли пространство над городом, проходили над каждым кварталом, выискивали пути между высокими мачтами и башнями, разбрасывали листовки. Люди, любопытные и восхищенные, хватали листки прямо в воздухе. В городе, где бумага ценилась на вес золота, такое расточительство было совершенно необычным.

Известие о содержании листков распространялось быстро. Когда Беллис спустилась на "Хромолит" и пошла по ковру листовок, устилавшему палубу и шуршавшему, как шелушащаяся кожа, вокруг уже шли горячие споры. Люди стояли в дверях своих лавок и домов, перекрикивались, бормотали, смеялись, размахивая листовками; пальцы их были в типографской краске.

Беллис подняла голову и увидела один из последних аэростатов, движущийся к правому борту, — тот удалялся от нее в сторону Джхура, а за ним клубилось летящее вниз облако листовок. Она подобрала одну из бумажек, приземлившуюся у ее ног.

"Граждане Армады, — прочла она, — после длительного и кропотливого исследования мы близки к достижению, которое удивило бы наших предков. Недалек новый день. Наш город отныне и впредь будет двигаться не так, как раньше".

Беллис быстро пробежала страницу, пропуская пропагандистские измышления. Ее глаза остановились на ключевом слове, выделенном жирным шрифтом.

Аванк…

Беллис испытала прилив противоречивых чувств. "Я сделала это, — подумала она, одержимая странной гордостью. — Я привела это в действие".

— Великолепная работа, — задумчиво сказал Тинтиннабулум.

Он сидел на корточках перед Анжевиной, изучая ее нижнюю металлическую половину, разглядывая и трогая детали двигателя. Женщина чуть откинула назад свою верхнюю, телесную часть, — терпеливая и бесстрастная.

Уже несколько дней Тинтиннабулум отмечал перемены, произошедшие в его помощнице, слышал, что ее двигатель гудит по-новому. Двигаться она стала быстрее и точнее, могла закладывать крутые виражи и останавливалась быстро и бесшумно. Ей стало легче проезжать по качающимся мостикам Армады. Исчезло ее всегдашнее внутреннее беспокойство, прекратились постоянные поиски угля или дерева.

— Что случилось с твоим двигателем, Анжевина? — спросил Тинтиннабулум.

И она, улыбаясь от распиравшей ее робкой радости, показала ему.

Он стоически покопался в ее трубках, обжигая руки о котел, обследовал ее обновленные металлические внутренности.

Тинтиннабулум знал, что наука в Армаде пребывает в убогом состоянии. Она была такой же пиратской, как и экономика и политика города, — продукт воровства и случая, разномастная и непоследовательная. Инженеры и маги набирались опыта на полуразрушенном, устаревшем оборудовании и похищенных изделиях такой немыслимой конструкции, что разобраться в них было невозможно. Наука в Армаде представляла собой лоскутное одеяло.

— Этот человек, — пробормотал он, запустив по локоть руки в двигатель Анжевины и трогая пальцами трехступенчатый выключатель на спинке ее шасси, — этот человек, может, и обычный механик, но… работа великолепная. Немногие в Армаде смогли бы так. Почему он это сделал? — спросил он.

Ответить на это Анжевина могла лишь туманно.

— Ему можно доверять? — спросил Тинтиннабулум.

Тинтиннабулум и его команда не были уроженцами Армады, но их преданность Саргановым водам никто не ставил под сомнение. Рассказывали о том, как они попали на Армаду. Любовники нашли их неким эзотерическим способом и убедили работать в городе за жалованье, размера которого никто не знал. Для них были разведены канаты и цепи, связующие воедино ткань Саргановых вод. Квартал открылся перед ними, и Тинтиннабулум смог войти и прижиться в самом сердце города, который опять сомкнулся за ним.

В то утро Анжевина тоже подобрала одну из листовок, неожиданно заваливших улочки Армады, и узнала, в чем суть проекта Саргановых вод. Эта новость взволновала ее, но, как ей стало ясно, не особенно удивила. Она давно уже допускалась на официальные слушания, видела книги на столе Тинтиннабулума, ей попадались на глаза диаграммы и незавершенные расчеты. Узнав, в чем суть проекта, Анжевина сразу же поняла, что давно уже это знает. В конце концов, разве она не работала на Тинтиннабулума? А кто же он, как не охотник?

В его комнате было полно свидетельств. Книги — ни у кого другого книг за пределами библиотеки ей видеть не приходилось, — гравюры, бивни, украшенные резьбой, сломанные гарпуны. Кости, рога и шкуры. За годы ее работы Тинтиннабулум и его семерка отдавали все свои знания и опыт Саргановым водам. Рогатые акулы, киты и кети, костерыбы, шелларки — всех он выследил, загарпунил, поймал: кого на пищу, кого из самозащиты, кого ради удовольствия.

Порой, когда все восемь собирались вместе, Анжевина прикладывала ухо к деревянной панели, прижималась к ней изо всех сил, и, хотя до нее доносились лишь случайные слова, этого было достаточно, чтобы понять: здесь готовится что-то необыкновенное.

Она слышала, как корабельный сумасшедший по имени Аргентариус, которого никто никогда не видел, кричал на них и бранился, говоря, что боится. Анжевина догадывалась: он стал таким, потому что когда-то давно на него напала одна из их жертв. Но это не остановило его товарищей. Они утверждали свою власть над глубинами моря, пытались проникнуть в это жуткое царство.

Говоря об охоте, они приходили в небывалое возбуждение от всех этих левиафанов, лахаму, каразубиц.

Так почему бы не поймать аванка?

Ничего удивительного в этом на самом деле нет, думала Анжевина.

— Ему можно доверять? — повторил Тинтиннабулум.

— Можно, — сказала Анжевина. — Он хороший человек. Он благодарен за то, что его избавили от отправки в колонии, и зол на Нью-Кробюзон. Он по собственному почину подвергся переделке, чтобы лучше нырять, лучше работать в порту. Теперь он стал морским обитателем. Он предан Саргановым водам не меньше, чем любой местный уроженец.

Тинтиннабулум поднялся и закрыл котел Анжевины. Губы его задумчиво сложились в трубочку. У себя на столе он нашел длинный, написанный от руки список имен.

— Как его зовут? — спросил он, а услышав имя, кивнул и тщательно вывел: Флорин Сак.

Глава 18

Слухи и сплетни в Армаде имели куда больше силы, чем в Нью-Кробюзоне, но в Армаде существовали и средства массовой информации. Были в городе глашатаи, извещавшие о той или иной полуофициальной политической линии кварталов. Было несколько досок объявлений, выпускались и периодические издания. Печатались они на отвратительной бумаге, насквозь пропитанной типографской краской, — бумага многократно перерабатывалась.

Выходили эти издания нерегулярно, — когда находились писатели, печатники и ресурсы. В большинстве своем они раздавались бесплатно и были тонюсенькими — один-два листочка, плотно набитые буквами.

В залах Армады всегда шли представления с музыкой, простонародные и очень популярные, а потому публикации были полны рецензий. Иногда печатались всякие щекотливые и скандальные материалы, но Беллис находила их скучными и провинциальными. Самыми вызывающими и противоречивыми были споры насчет распределения добычи или насчет того, какой квартал что захватил. Таковы были новостные листки, которые, на взгляд Беллис, имели хоть какой-то смысл.

В гибридной культуре Армады были представлены все существовавшие в Бас-Лаге издательские традиции, а также и уникальные, родившиеся в пиратском городе. "Скорее часто, чем редко" — так называлось еженедельное издание, которое в стихах сообщало о смертях в городе. "Заботы Джухангирра" издавались в квартале Ты-и-твой и не содержали ни одного слова. Истории, которые (по непонятным для Беллис признакам) считались важными, рассказывались в примитивных картинках.

Иногда Беллис читала "Флаг" или "Зов совета" — оба издания выходили в Дворняжнике. "Флаг" был, вероятно, лучшим новостным изданием в городе. "Зов совета" был газетой политической, где помещались дебаты между сторонниками разных систем управления кварталами: демократии Дворняжника, солнечного женоцарства Джхура, "абсолютного добросердечия" Саргановых вод, протектората Бруколака и так далее.

Оба издания, невзирая на всю их хваленую терпимость к инакомыслящим, были более-менее преданы Демократическому совету Дворняжника. Поэтому Беллис, которая стала понемногу разбираться в хитросплетениях армадской политики, ничуть не удивилась, когда "Флаг" и "Зов совета" начали высказывать сомнения в целесообразности проекта "Аванк".

Поначалу они были весьма осторожны в своей критике.

"Поимка аванка стала бы триумфом науки, — вещала передовица "Флага", — но остаются вопросы. Возможность двигаться быстрее пойдет городу на пользу, но во что это обойдется?"

Вскоре возражения стали гораздо более резкими.

Но поскольку Армада все еще пребывала в приятном волнении после необычного заявления Саргановых вод, скептики и противники этого замысла оставались в подавляющем меньшинстве. В тавернах (даже в тавернах Дворняжника и Сухой осени) царило приподнятое настроение. Масштаб затеянного предприятия, обещанная поимка аванка, — боги милостивые, у кого угодно закружилась бы голова.

И тем не менее не верившие в успех выступали против проекта в своих листках, памфлетах, плакатах. На них не обращали внимания.

Начался набор людей.

На причалах гавани Базилио было созвано специальное собрание. Флорин Сак в ожидании потирал свои щупальца. Наконец вперед вышел сержант стражи.

— Тут у меня список, — прокричал он, — механиков и других, призванных Любовниками для выполнения специального задания.

Шепот и ропот взметнулись над толпой и тут же улеглись. Ни у кого не было ни малейших сомнений относительно того, что это за специальное задание.

Сержант зачитывал имена, а названные и их ближайшие соседи бурно реагировали. Эти имена совершенно не удивляли Флорина. Выкликали лучших его коллег — самых умелых рабочих, наиболее знающих инженеров, которые были хорошо знакомы с техникой кромкорезания. Некоторые были из недавно похищенных — большей частью из Нью-Кробюзона, в том числе несколько переделанных с "Терпсихории".

Флорин понял, что назвали и его имя, только когда кто-то из его восторженных коллег начал барабанить ему по спине. Он даже не подозревал, как велико было в нем напряжение, но теперь облегченно вздохнул и расслабился. Он понял, что ждал этого. Он это заслужил.

На "Гранд-Осте" уже собрались другие — рабочие из промышленных кварталов, из литеен и лабораторий. Они проходили собеседования. Металлургов отделили от механиков и химических рабочих. Их протестировали, проверили их профессиональные навыки. На них воздействовали убеждением, но не принуждением. При первом (неопределенном) упоминании об анофелесах, при первых обмолвках о том, что это за остров, несколько мужчин и женщин отказались участвовать в проекте. Флорин забеспокоился. "Но ты ни за что не откажешься, — сказал он себе, — и будь что будет".

С наступлением темноты тесты и опросы закончились и Флорина вместе с другими пригласили в одну из кают-компаний "Гранд-Оста". Помещение было большое и изысканное, отделанное медью и черным деревом. Всего отобрали человек тридцать. "Здорово нас обкорнали", — подумал Флорин.

Болтовня сразу же стихла, когда вошли Любовники. Как и в самый первый день, по обеим сторонам от них шли Утер Доул и Тинтиннабулум.

"Что-то ты скажешь мне сегодня? — лениво думал Флорин. — Новые чудеса? Новые перемены?"

Любовники поведали полную историю острова, сообщили о своих планах. Все присутствовавшие подтвердили, что согласны.

Флорин слушал, прислонясь спиной к стене. Он пытался заразиться скептицизмом (планы были такими абсурдными и могли рухнуть в любой момент), но понял, что у него не получается. Он слушал, а сердце его билось все чаще; Любовники и Тинтиннабулум рассказывали ему и его новым товарищам, что они собираются делать — отправиться к людям-комарам, искать ученого, который, возможно, еще жив, получить от него нужные сведения и построить машины, чтобы управлять самым необыкновенным существом, когда-либо обитавшим в морях Бас-Лага.

Мероприятия против подъема аванка тайно проводились в других местах.

В центре Сухой осени располагался "Юрок" — огромное старое судно, внушительное и неприветливое, длиной пять сотен футов и шириной в сотню, если брать по середине главной палубы. Его размеры, очертания и характеристики были единственными в своем роде. Никто в Армаде не знал, сколько лет "Юроку" и когда он появился в городе.

Ходили слухи, что "Юрок" — подделка, как кольцо с фальшивым бриллиантом. Не клипер, и не барк, и не колесница, и не любой другой из всем известных типов кораблей. Нередко можно было услышать, что такое судно вообще никогда не могло плавать — уж слишком у него необыкновенные формы. Скептики утверждали, что "Юрок" был построен в Армаде, прямо на том месте, где он теперь и находится. Они говорили, что он не был найден в море или захвачен, что это просто муляж из железа и дерева.

Но некоторые все же знали правду. В Армаде было несколько лиц, еще помнивших прибытие "Юрока". Среди них был и Бруколак, который в одиночестве привел это судно.

Он вставал каждый вечер с заходом солнца, когда можно было не бояться дневного света, и поднимался по вычурным мачтам-башням "Юрока". Он высовывал руку из узкого окна и гладил отростки и чешуйки на перекладинах разной длины. Его пальцы, во много раз более чувствительные, чем у людей, ощущали слабое биение энергии под этими тонкими пластинками из металла, керамики и дерева, словно кровь струилась по капиллярам. Бруколак знал, что "Юрок" все еще может плавать, если возникнет нужда.

Корабль этот был построен до его несмерти, или первого рождения, за много тысяч миль от Армады, в местах, которых не видел никто из живых армадцев. Прошли поколения со времени, когда плавучий город посетил те края, и Бруколак страстно надеялся, что город никогда туда не вернется.

"Юрок" был лунокораблем — он мог маневрировать и плыть, улавливая лунные лучи.

Палубы удивительных очертаний возвышались над корпусом корабля как геологические отложения. Этот корабль выделялся среди других замысловатыми сегментами многослойного мостика, расселиной в центре, причудливой формой иллюминаторов и кают. Из его широкого тела торчали шпили — некоторые напоминали мачты, другие походили на конус, упирающийся в пустоту. Как и на "Гранд-Осте", на "Юроке" не было никаких построек, хотя соседние суда были плотно заставлены кирпичными хибарами. Но если строительство на "Гранд-Осте" было запрещено, то строить на лунокорабле просто никому не приходило в голову. Его устройство не позволяло этого.

В дневное время "Юрок" выглядел болезненно-бесцветным. Но когда опускались сумерки, его поверхность начинала переливаться перламутровым блеском, словно сюда спускались цветопризраки. И тогда вид корабля вызывал трепет, и тогда Бруколак выходил на его палубы.

Иногда Бруколак созывал встречи в зловещих помещениях "Юрока". Он приглашал своих немертвых помощников, и они обсуждали всевозможные проблемы, например кровесбор, десятину с Сухой осени. "Вот что делает нас непохожими ни на кого, — говорил он им. — Вот что дает нам силы и обеспечивает нам преданность граждан".

В тот вечер, когда Флорин Сак и другие посвященные в план Саргановых вод спали или размышляли о своей миссии, Бруколак принимал гостей на борту "Юрока" — делегацию совета Дворняжника, члены которой наивно полагали, что встреча проводится тайно (у Бруколака заблуждений на сей счет не было: из звуков, доносившихся с соседних судов, он выделил шаги и безразлично отметил про себя, что это крадется шпион Саргановых вод).

Члены совета Дворняжника нервничали на лунокорабле. Они гурьбой следовали за Бруколаком, пытаясь не показывать своего беспокойства. Зная, что гостям необходим свет, Бруколак заранее зажег факелы в коридорах. Газовые горелки он предпочел не использовать, злорадно радуясь тому, что тени, отбрасываемые факелами, будут непредсказуемо и хищно, словно летучие мыши, плясать на стенах узких корабельных коридоров.

Круглая комната для встреч была расположена в самой широкой мачте-башне, на высоте в пятьдесят футов над палубой. Отделанная гагатом, оловом и тончайшей работы свинцом, она была роскошной и отталкивающей. Здесь не было ни свечей, ни факелов, но ледяной свет пронизывал все помещение со строгой четкостью: мачты корабля собирали лунный и звездный свет, усиливали его и по зеркальным трубоводам, словно кровь по венам, направляли в это помещение. При таком необычном освещении все предметы казались лишенными цвета.

— Дамы и господа, — сказал Бруколак своим горловым шепотом.

Он улыбнулся и, откинув назад волосы, попробовал воздух своим раздвоенным языком, а потом жестом пригласил гостей садиться. Он смотрел, как они, настороженно поглядывая на него, рассаживаются за столом темного дерева — люди, хотчи, ллоргиссы и другие.

— Нас обошли, — продолжил Бруколак. — Предлагаю обдумать контрмеры.

Сухая осень во многом казалась похожей на Сар-гановы воды. Палубы сотен челнов, барж, блокшивов светились в темноте и полнились звуками из таверн и игрален.

Но над всем этим мрачно нависал деформированный силуэт "Юрока". Он бесстрастно, не осуждая и не одобряя, присматривал за веселыми компаниями Сухой осени, и те отвечали, время от времени поглядывая на него с какой-то осторожной, беспокойной гордостью. Они напоминали себе, что у них больше свободы, есть право голоса, в отличие от жителей Саргановых вод, что они лучше защищены, чем в Ты-и-твой, что они вольны в своих решениях больше, чем обитатели Шаддлера.

Обитатели Сухой осени знали, что многие жители других кварталов считают кровесбор слишком высокой ценой, но объясняли это глупой чувствительностью. Жители Сухой осени указывали, что больше всех протестуют новички, насильно привезенные в Армаду, суеверные чужаки, еще не успевшие привыкнуть к армадским обычаям.

Местные напоминали новичкам, что телесные наказания в Сухой осени отсутствуют. Тем, у кого есть печать Сухой осени, власти частично оплачивают товары и развлечения. Если решаются важные вопросы, то Бруколак созывает общее собрание, на котором каждый имеет право высказаться. Он их защищает. Его власть ничуть не напоминает анархическое, непредсказуемое правление, существующее в других кварталах города. Сухая осень безопасный, цивилизованный квартал, улицы ухожены. Поэтому кровесбор — не такая уж высокая плата.

Они любили свой квартал, были привязаны к нему. "Юрок" стал для них талисманом, и каким бы шумным и сумбурным ни выдавался вечер, они время от времени поглядывали на очертания корабля, черпая в этом спокойствие.

В ту ночь, как и в любую другую, мачты-башни "Юрока" цвели нездешним свечением, известным как "огонь святого". Огонь этот в особых случаях светился на всех кораблях (например, во время грозы или при очень сухом воздухе), но на лунокорабле он вспыхивал с ритмичностью прилива.

На него летели ночные птицы, летучие мыши и мотыльки, танцевавшие в его сиянии. Они ударялись друг о друга, и некоторые из них опускались, привлеченные менее ярким светом из иллюминаторов. Члены совета Дворняжника в комнате заседаний Бруколака нервно поглядывали на окна, по которым непрестанно молотили маленькие крылышки.

Встреча проходила не очень гладко.

Бруколак столкнулся с сопротивлением. Ему крайне важно было заключить союз с членами совета, и он пытался работать с ними, предлагать стратегии, рассматривать варианты. Но ему, при его способности устрашать, никак не удавалось завладеть умами. Устрашение лежало в основе его власти и стратегии. Он не был уроженцем Армады — Бруколак в жизни и несмерти принадлежал десятку народов и городов и давно открыл для себя: если живые не хотят знать страха, то в страхе пребывают вампиры.

Обитая в городах, где им приходилось прятать свою истинную сущность, и выходя по ночам в поисках пропитания, они могли выглядеть безжалостными ночными охотниками, но и спали, и кормились они, пребывая в страхе. Живые не желали мириться с их присутствием и если обнаруживали вампира, то для него это означало настоящую смерть. Для Бруколака все это стало неприемлемым. Когда он два века назад принес гемофагию в Армаду, этот город был свободен от бессознательного, убийственного ужаса перед его племенем — здесь он мог жить открыто.

Но Бруколак всегда помнил о воздаянии. Он не боялся живых, а это означало, что они должны бояться его. А с этим он никогда не испытывал трудностей.

И теперь, когда он устал от интриг, жаждал вступить в соглашение, нуждался в помощи, но не имел никого, кроме этой разнородной группки бюрократов, инерция страха была слишком велика, непреодолима. Совет Дворняжника боялся сотрудничать с ним. Каждым своим взглядом, каждым щелчком зубов, каждым выдохом, каждым медленным сжатием кулака Бруколак напоминал им о своей природе.

Может, это и неважно, в ярости думал он. Какой от них прок? О Шраме он сказать не может. Станут спрашивать, откуда ему известно, а ответа не будет, и они просто не поверят ему. Он может попытаться объяснить все про Доула, но тогда его сочтут предателем, который обменивается секретами с одним из главарей Саргановых вод. Но и в этом случае ему, скорее всего, не поверят.

"Утер, — подумал он, — ты умная свинья, проклятый махинатор".

Сидя в этой комнате рядом с возможными союзниками, он думал только о том, насколько ему ближе Доул, сколько у них с Доулом общего. Он не мог отделаться от чувства (совершенно бессмысленного), что они действуют заодно.

Бруколак сидел и слушал разглагольствования и неубедительные построения членов совета, которые боялись перемен и думали лишь о сохранении баланса сил в городе. Он старался спокойно выслушивать пустые и нелепые рассуждения, оторванные от реальности. Члены совета устроили дискуссию об истинной природе правонарушения, совершаемого Любовниками. Кое-кто предлагал обратиться к чиновникам Саргановых вод через голову их правителей — беспочвенные, невыполнимые, бессвязные идеи.

И вот кто-то из присутствующих назвал имя Саймона Фенча. Никто не знал, кто это такой, но имя его повторялось все чаще и чаще среди меньшинства, возражавшего против подъема аванка. Бруколак ждал, надеясь услышать наконец конкретное предложение. Но спор опять быстро ушел в эмпиреи, в никуда. Вампир ждал и ждал, но ничего разумного сказано не было.

Он чувствовал, как солнце огибает мир с другой стороны. Чуть больше чем за час до рассвета он перестал сдерживаться.

— Боги и трах небесный, — зарычал он своим кладбищенским шепотом. Члены совета в испуге замолчали. Он встал и раскинул руки в стороны. — Я несколько часов слушал, как вы несете бессмысленную херню, — прошипел он. — Глупости и безрассудство. Вы — сплошная серость! — Последнее слово прозвучало как проклятие. — От вас никакого толку. Никакой пользы. Прочь с моего корабля!

На мгновение в комнате воцарилось молчание, а потом члены совета стали подниматься на ноги, тщетно пытаясь сохранить хотя бы видимость достоинства. Одна из них, Вордакин, одна из лучших, женщина, к которой Бруколак сохранил каплю уважения, открыла было рот, чтобы возразить ему. Лицо ее было белым, но она не сдавала позиций.

Бруколак распростер руки, как крылья, над головой и, открыв рот, выкатил язык и щелкнул ядовитыми клыками. Руки его были изогнуты, точно зловещие крюки.

Рот Вордакин тут же захлопнулся, и она с гневом и ужасом на лице пошла к двери вслед за своими коллегами.

Оставшись один, Бруколак опустился на свой стул. "Бегите скорей домой, ходячие кровяные мешки", — подумал он. На его лице внезапно появилась ледяная ухмылка — он вспомнил о заключительной пантомиме. "Сиськи лунные, — иронически подумал он, — они, видать, решили, что я сейчас превращусь в летучую мышь".

Когда он вспомнил объявший их ужас, ему на память пришло единственное другое место, где он жил открыто как немертвец. При этом воспоминании Бруколака передернуло. Исключение из его правила, единственное место, где воздаяние страха между живыми и вампиром оказалось недействующим.

"Слава лордам крови, слава прощенным, богам соли и огня, мне больше не придется возвращаться туда". В то место, где он был свободен, — принужден к свободе, — от любого притворства, от всех иллюзий. Там, где обнажалась истинная натура мертвых, живых и немертвецов.

Родина Утера Доула. В горах. Он вспомнил холодные горы, безжалостный кремневый камнепад, гораздо более склонный к прощению, чем этот вонючий город Доула.

Глава 19

В огромной мастерской квартала Джхур собралась чрезвычайная комиссия.

Одной из опор экономики Джхура было производство летательных аппаратов. Фабрики Джхура гарантировали качество своих изделий — жестких, полужестких и нежестких дирижаблей, аэрофлитов и двигателей.

"Высокомерие" было крупнейшим летательным аппаратом в небе Армады. Захваченный много десятилетий назад, он затем получил повреждения в каком-то забытом бою и был сохранен как диковинка и как средство наблюдения. Мобильные аэростаты города едва достигали половины его длины; самые крупные, двухсотфутовые, деловито тарахтевшие над городом, носили странные имена вроде "Барракуда". Возможности аэростроителей были ограничены: в Армаде не хватало места для огромных ангаров, где можно было бы строить громадные аппараты вроде нью-кробюзонских — разведчики и миршокские челноки, семьсот футов металла и кожи. Кроме того, у Армады не было потребности в таких аппаратах.

Но теперь, кажется, такая потребность возникла.

На следующее утро после разбрасывания листовок бригадир джхуровских аэромастерских, размещавшихся на пароходе "Опека", собрал весь наличный состав предприятия — строчильщиков, инженеров, конструкторов, металлургов и всяких других. Множество недостроенных корпусов дирижаблей остались на своих местах, а рабочие отправились слушать бригадира, который, запинаясь, принялся рассказывать о новом задании.

У них было две недели.

Сайлас оказался прав, подумала Беллис. У него не было ни малейшей возможности попасть в состав экспедиции, направляющейся на остров. Даже она, сторонившаяся всех городских интриг и скандалов, все чаще и чаще слышала о Саймоне Фенче.

Конечно, пока все это были лишь смутные слухи. Каррианна сказала что-то о человеке, который сомневается в проекте, и он, мол, читал какой-то памфлет, написанный неким Финком, или Фитчем, или Фенчем. Шекель сказал Беллис, что, на его взгляд, это замечательная идея, но он слышал, будто некто по имени Фенч говорит: мол, Любовники напрашиваются на неприятности.

Беллис по-прежнему удивлялась умению Сайласа проникать в самое чрево города. Опасно ли это? — спрашивала она. Не ищут ли его Любовники?

Она улыбнулась, подумав о Шекеле. Некоторое время ей не удавалось продолжать занятия с ним, но, заглянув недавно, парень не упустил случая с гордостью продемонстрировать ей свои успехи. В ее помощи больше не было нужды.

Он пришел спросить, о чем написано в книге Круаха Аума. Шекель был отнюдь не глуп. Он прекрасно понимал, что книга, которую он нашел, возможно, стала причиной неожиданных и бурных событий последней недели — лавины листовок, необычного плана, новой диковинной работы Флорина.

— Ты был прав, — сказала она ему. — Мне понадобилось некоторое время, чтобы перевести книгу, но когда я поняла, что она собой представляет — отчет об эксперименте…

— Они вызвали аванка, — прервал ее Шекель, и Беллис кивнула.

— Когда я поняла, что это за книга, — продолжала она, — я позаботилась, чтобы она попала к Тинтиннабулуму и Любовникам. Оказалось, что именно она им и нужна, часть их планов…

— Книга, которую нашел я, — сказал Шекель, и на его лице появилась самодовольная улыбка.

В аэромастерских на "Опеке" начал обретать форму объемистый остов из проводов и балок.

В углу огромного помещения лежал огромный покров из темно-желтой кожи. Сотня мужчин и женщин сидели по его краям и ловко работали толстыми, длиной в палец, иглами. Тут же стояли кадки с химикалиями, смолой и гуттаперчей для уплотнения огромных баллонов. Деревянные планки и кованые металлические брусья, соединяясь, приобретали контуры пилотской и пассажирской гондол.

Помещения аэромастерских на "Опеке", хотя и весьма внушительные, не могли вместить это изделие в окончательном его виде. Поэтому все готовые части поднимались на расчищенную палубу "Гранд-Оста", где закреплялись баллоны, склепывались воедино отдельные части корпуса, натягивался кожаный покров.

Единственным в Армаде судном, достаточно большим для таких работ, был "Гранд-Ост".

Было двадцатое, пяльница, или седьмой небди кварто морской черепахи: Беллис теперь было все равно, каким календарем пользоваться, — армадским или кробюзонским. Она не видела Сайласа уже четыре дня.

Теплый воздух полнился птичьим щебетом. Беллис стало тесно в замкнутом пространстве ее комнат, но, когда она вышла прогуляться на улицу, клаустрофобия не прошла. Дома́ и корабельные борта словно потели на влажной жаре. Беллис не изменила своего мнения о море — его размеры и однообразие вызывали у нее протест. Но в то утро она вдруг ощутила острую потребность убраться подальше от свесов городских крыш.

Беллис корила себя за часы, проведенные в ожидании Сайласа. Она понятия не имела, что с ним случилось, но чувство одиночества, боязнь, что он может никогда не вернуться, быстро закалили ее. Она поняла, насколько уязвимой стала, и вновь воздвигла вокруг себя непреодолимую стену. "Сижу и жду, как последняя идиотка", — яростно думала она.

Стражники приходили за ней ежедневно и отводили к Любовникам, к Тинтиннабулуму, к охотникам с "Кастора" или в комитеты, роль которых в поднятии аванка была ей совершенно неясна. Ее перевод тщательно изучался, разбирался по частям — ей пришлось иметь дело с человеком, который владел верхнекеттайским, хотя и не так хорошо, как она. Тот интересовался подробностями: почему вот здесь она употребила такое время? Почему выбрала эту часть речи? Почему перевела это слово так, а не иначе? Манера его общения была заносчивой, и Беллис доставляла себе маленькие радости, ставя его на место.

— А вот здесь, на этой странице, — в своем обычном нагловатом тоне спросил он. — Почему вы слово "моргхол" передали как "желание"? Оно имеет противоположное значение!

— Из-за времени и залога, — ровным голосом ответила Беллис. — Все придаточное предложение в иронично-продолженном. — Она чуть было не добавила: "Его нередко ошибочно принимают за плюсперфект", но сдержалась.

Беллис понятия не имела, к чему все эти допросы с пристрастием. Ощущение было такое, будто из нее выжимают все соки. Она втайне гордилась своим поступком. Порой она загоралась всем, что касалось проекта и острова, потом быстро брала себя в руки, будто в ней шла борьба между раздирающим ее желанием и мрачной, брюзгливой реакцией человека, попавшего сюда по принуждению.

Но пока еще никто не сказал ей, что она попадет в экспедицию, а ведь это было главным в ее плане. Может быть, что-то пошло не так? — спрашивала она себя. И Сайлас все равно исчез. Может быть, рассудительно говорила она себе, пора составить новый план? Если из прежнего ничего не получится, если они оставят ее в Армаде, а с собой возьмут другого переводчика, тогда, решила Беллис, придется сказать им правду. Она попросит их сжалиться над Нью-Кробюзоном, расскажет о нападении гриндилоу, чтобы они знали, чтобы могли отправить послание вместо нее.

Но она с неприятным страхом вспомнила слова Утера Доула, перед тем как тот пристрелил капитана Мизовича. "Державу, которую я представляю, ничуть не интересует Нью-Кробюзон, — сказал он. — Совершенно не интересует".

По Водочному мостику она перешла с "Черной метки", барка на границе Саргановых вод, на клипер "Заботы Дариоха".

Улицы в Шаддлере казались Беллис более мрачными, чем в Саргановых водах. Фасады здесь, если вообще были, выглядели попроще. Деревянные плитки тротуаров были выдраены и уложены в уныло-однообразном порядке. Парадная дорога — рыночная улочка, соседствующая как с Саргановыми водами, так и с Зубцом часовой башни, — была забита тележками, животными и покупателями из других кварталов. Все они — хепри, люди и другие — проталкивались через толпы струподелов, которые составляли добрую половину населения Шаддлера.

Беллис научилась узнавать струподелов даже без их панцирей — по характерным тяжелым чертам лица и пепельно-серой коже. Она прошла мимо храма: его выточенные из крови рожки молчали, а охранники красовались в затвердевших струпьях. За храмом располагался гербариум с пучками высушенных трав для ускорения свертывания крови. С потеплением травы стали испускать сильный запах.

Продавались тут и мешочки с характерной желтоватой сывороткой, из которой заваривали антикоагулянтный чай. Беллис видела мужчин и женщин, которые пили его из котла. Это было средство против приступов свертывания крови: струподелы были подвержены внезапному загустению всей крови в жилах, что означало быструю и болезненную смерть, превращавшую страдальцев в скорченные статуи.

Беллис стояла на проезжей части перед складом. Ей пришлось отскочить в сторону, уступая дорогу животному — малорослой лошади, которая тащила телегу к качающемуся мосту и дальше — в более тихую часть города. Беллис остановилась между двумя судами, обвела взглядом город — вон там кургузый корпус корабля-колесницы, а там кривые обводы рыбацкой шхуны, а вон пузатый колесный пароход. А за ними — много других. Каждое судно оплетено паутиной мостков, подвешено на слегка поскрипывающих переходах.

По ним постоянно сновали люди. На Беллис накатила тоска одиночества.

Сад скульптур занимал носовую часть двухсотфутового корвета. Пушки с него давно были сняты, а кожухи и мачты — сломаны.

Маленькая площадь со множеством кафе и таверн плавно переходила в сад, как берег переходит в море. Беллис почувствовала перемену ногами, перейдя с вымощенных деревом или гравием дорожек на мягкую землю сада.

Сад был во много раз меньше Крум-парка — несколько молодых деревьев, ухоженный газон, уставленный десятками статуй, выполненных в разных стилях и материалах. Под деревьями и скульптурами стояли кованые узорчатые скамьи, а дальше, за невысокой оградой, простиралось море.

У Беллис при виде его перехватило дыхание. Она ничего не могла с собой поделать.

Люди сидели за столиками, уставленными бокалами и чашками, или прогуливались по саду. Вид у них под солнцем был яркий и кричащий. Глядя, как они неспешно прохаживаются или попивают свой чай, Беллис едва не тряхнула головой, напоминая себе, что перед ней пираты, иссеченные шрамами бывалые морские волки, которые живут насилием и грабежом. Они были пиратами, все до единого.

Проходя мимо своих любимых скульптур, Беллис поднимала на них глаза — "Грозный соловей", "Куколка и зубы".

Беллис села и посмотрела вдаль, поверх "Предложения", невыразительной нефритовой плиты вроде надгробия, поверх деревянной стены. Там, в море, пыхтели пароходы и буксиры, упорно тащившие город. Она видела две канонерки и бронеаэростат над ними, патрулирующие море вдоль границ Армады.

На север, обогнув город, направлялся пиратский бриг. Беллис смотрела, как он уходит в свой охотничий поиск на месяц, два, три, а то и на четыре. Кому он подчиняется — воле капитана или важному плану, разработанному властями квартала?

С другой стороны, в нескольких милях от города, к Армаде приближался пароход. Наверняка это был армадский корабль или какой-нибудь пользующийся льготами купец — иначе он не подошел бы так близко. Беллис подумала, что, возможно, он проделал путь в тысячи миль. Когда он отчалил от города, Армада, скорее всего, была совсем в других краях. Но, выполнив свою задачу — грабеж, разбой, — он безошибочно выбрал путь к дому. Это была одна из непреходящих загадок Армады.

За спиной Беллис раздался взрыв птичьего щебета. Она понятия не имела (да и не интересовалась), что это за птицы, но слушала их с удовольствием невежды. И вдруг, словно птичья песня объявила о его прибытии, в поле ее зрения возник Сайлас.

Беллис вздрогнула и начала было подниматься, но он, проходя мимо нее, не замедлил шага.

— Сиди, — бросил он и, остановившись у перил, перегнулся через борт. Она ждала, замерев.

Сайлас стоял на некотором расстоянии, не глядя на нее. Так продолжалось довольно долго.

— Они следили за твоими комнатами, — сказал он наконец. — Поэтому я и не приходил. Держался подальше.

— Они наблюдают за мной? — спросила Беллис, проклиная себя за невнимательность.

— Это моя профессия, Беллис, — сказал Сайлас. — Я знаю, как делаются такие вещи. Собеседования не могут дать им всех нужных сведений. Они должны проверить тебя. Так что не удивляйся.

— И что… они следят и сейчас?

Сайлас неопределенно пожал плечами.

— Не думаю. — Он медленно повернулся. — Не думаю, но не уверен. — Он говорил, едва шевеля губами. — Они несколько дней не отходили от твоего дома. Они тебя вели по крайней мере до окраин Шаддлера, а там, видимо, потеряли интерес. Но я не хочу рисковать. Если они просекут нас, поймут, что их переводчица якшается с Саймоном Фенчем… то мы в заднице.

— Сайлас, — сказала Беллис с холодным смирением, — я не их переводчик. Они не просили меня сопровождать их. Думаю, они возьмут кого-нибудь другого…

— Завтра. Они предложат тебе это завтра.

— Точно? — спокойно спросила Беллис, хотя внутри у нее все похолодело от волнения, от предвкушения, от непонятно чего. Она сдержалась и не спросила: "Что это ты несешь?" или "Откуда ты знаешь?".

— Завтра, — повторил он. — Можешь мне верить.

И Беллис поверила, внезапно испытав приступ зависти к тому, с какой легкостью проникал он в городские тайны. Его щупальца уходили в самую глубь, давая ему влияние и информацию. Сайлас был похож на паразита, который питается информацией, высасываемой им из-под кожи города. Беллис посмотрела на него с подозрением и уважением.

— Они придут за тобой завтра, — продолжил он. — Тебя возьмут в экспедицию. Все идет по нашему плану. Они собираются провести на острове полмесяца, так что у тебя будет время, чтобы передать информацию на какой-нибудь корабль из Дрир-Самхера. У тебя будет все необходимое, чтобы заставить его отправиться в Нью-Кробюзон. Я все достану.

— Ты и правда думаешь, что сможешь их убедить? — спросила Беллис. — Они редко заходят севернее Шанкелла, а Нью-Кробюзон лежит в тысяче миль от их обычных путей.

— Джаббер милостивый… — Сайлас по-прежнему говорил вполголоса. — Нет, я не могу их убедить. Меня там не будет. Тебе придется их убеждать.

Беллис цокнула языком — она разозлилась на него, хотя и ничего не сказала.

— Я приготовлю то, что тебе понадобится, — сказал он. — Письмо на соли и рагамоле. Печати, авизо, документы и подтверждения. Этого достаточно, чтобы убедить купцов-кактов отправиться для нас на север. И достаточно, чтобы известить кробюзонское правительство о том, что происходит. Достаточно, чтобы защитить город.

Парк покачивался на волнах. Скульптуры потрескивали, слегка двигаясь. Беллис и Сайлас молчали. Некоторое время были слышны только звуки волн и щебет птиц.

"Они будут знать, что мы живы, — подумала Беллис. — Или, по меньшей мере, что жив он".

Она поскорее отогнала эту мысль.

— Мы можем отправить им эти сведения, — решительно сказала она.

— Тебе придется найти какой-нибудь способ, — ответил Сайлас. — Ты ведь понимаешь, что поставлено на карту?

"Не обращайся со мной как с каким-нибудь недоумком", — свирепо подумала Беллис, но он на мгновение перехватил ее взгляд и ничуть не смутился.

— Ты понимаешь, что тебе придется сделать? — повторил он. — Там будут стражники. Армадские. Тебе придется как-то ускользнуть от них. Тебе и от анофелесов придется как-то ускользнуть, боги милостивые! Ты сможешь?

— Я сделаю, — холодно сказала Беллис, и Сайлас неторопливо кивнул в ответ.

Он снова заговорил, и на кратчайший миг возникло ощущение, будто он не уверен в том, что хочет сказать.

— У меня… не будет возможности встречаться с тобой, — выговорил он. — Лучше мне держаться подальше.

— Конечно, — сказала Беллис. — Мы теперь не можем рисковать.

На его лице промелькнуло горькое выражение, сожаление о чем-то несбывшемся. Беллис сложила губы трубочкой.

— Извини за это и за… — сказал он, пожав плечами и отвернувшись. — Когда ты вернешься и с этим будет покончено, мы, наверно, сможем… — Он умолк.

Беллис, услышав печаль в его голосе, была немало удивлена. Лично она не чувствовала ничего. Даже разочарования. Они искали и что-то нашли друг в друге, у них было общее дело (до нелепости приниженное название для их плана), но не больше. Она не питала к нему недобрых чувств. Где-то на дне души тонким слоем лежали остатки привязанности к нему. Но не более того. Ее удивил его неуверенный тон, сожаление, извинения и намеки на глубокое чувство.

Беллис с растущим интересом обнаружила, что слова Сайласа не вполне убеждают ее. Она не верила его елейным речам, она даже не знала, верит ли им он сам, но вдруг поняла — нет, она им не верит.

Это успокоило ее. После его ухода она осталась сидеть, сложив руки, с неподвижным и бледным лицом, которое обдувал ветер.

К ней пришли, чтобы сообщить: нужны ее языковые познания, так что ее включат в состав экспедиции.

Беллис находилась на "Гранд-Осте", в одной из нижних кают надстройки, на этаж или два выше палубы. Она смотрела в иллюминатор на корабли Саргановых вод, на возвышающийся над ними бушприт "Гранд-Оста". Трубы корабля были надраены, мачты, словно оголенные мертвые деревья, на двести-триста футов устремлялись в небо, а их корни уходили вниз, разветвляясь на столовые и полуэтажи.

На палубе, словно расчлененное ископаемое, лежала начинка огромного летательного аппарата. Гнутые металлические брусья, похожие на бочарные обручи или ребра, винты и двигатели, объемистые, пухлые баллоны. Все это, огибая основания мачт, растянулось на сотни футов вдоль борта "Гранд-Оста". Бригады инженеров приклепывали детали друг к другу, собирая из отдельных частей огромный дирижабль. Шум и сверкание раскаленного металла доходили до Беллис через окна.

Наконец появились Любовники, и началось собеседование.

Ночью Беллис вдруг обнаружила, что не может уснуть. Она решила не пытаться и попробовать вновь взяться за письмо.

Ей казалось, что она находится чуть ли не в центре событий. Каждый день ее провожали на "Гранд-Ост". В кают-компании собирались около тридцати — сорока мужчин и женщин, принадлежащих к разным расам. Было и несколько переделанных. Один или два из них плыли с ней на "Терпсихории". Она узнала приятеля Шекеля — Флорина Сака и поняла, что он тоже узнал ее.

Внезапно пришла жара. Город, поскрипывая, плелся через новую полосу Мирового океана. Воздух стал сухим, солнце каждый день палило так, как никогда не делало в Нью-Кробюзоне в разгар лета. Но жара не радовала Беллис. Она часто сидела, уставясь в это новое, равнодушное небо и чувствуя, как оно ослабляет ее волю. Она потела, стала легче одеваться и меньше курить.

Люди ходили по пояс раздетыми, а небо полнилось стаями летних птиц. Вода вокруг города была чистой, и большие косяки цветастых рыб ходили у самой поверхности. Над переулками Саргановых вод стоял смрад.

Хедригалл и другие вроде него — похищенные какты, бывшие пираты-купцы — читали лекции. Хедригалл был блестящим оратором, и благодаря его опыту рассказчика приводимые им описания и объяснения превращались в экзотические, волнующие истории. Это была опасная черта.

Он рассказывал Беллис и ее новым товарищам об острове анофелесов. И, слушая его истории, Беллис спрашивала себя — уж не взялась ли она за дело, которое ей не по зубам.

Иногда на собрания приходил Тинтиннабулум. Всегда присутствовал кто-нибудь из Любовников, а то и оба. А иногда, к беспокойству Беллис, рядом оказывался Утер Доул — стоял, прислонившись к стене, положив руку на эфес своего меча.

Беллис не могла оторвать от него глаз.

На палубе обретал очертания аэростат, похожий на огромного округлого кита. Беллис видела лестницы, оборудуемые внутри. Сооружались хрупкие на вид кабины, натягивалась пропитанная смолой и живицей кожа.

Вначале летательный аппарат представлял собой массу разрозненных частей, потом стал единым скелетом, а по мере того, как шла работа, все больше походил на огромный дирижабль. Он лежал на палубе как огромное насекомое, только что рожденное из куколки: все еще не в силах взлететь, но уже ставшее тем, чем оно будет впредь.

Беллис в эти жаркие ночи сидела в одиночестве на своей кровати, потела и курила, жутко боясь того, что ей предстоит, и в то же время чуть не дрожа от возбуждения. Иногда она вставала и начинала ходить только для того, чтобы услышать, как шлепают ее ноги по металлическому полу. Ей нравилось, что, кроме нее, в комнате никто не производит ни звука.

Глава 20

Короткие, очень жаркие дни и бесконечные потные ночи. Шли недели, и дни становились длиннее, но свет по-прежнему пропадал ранним вечером, а долгая, липкая летняя ночь обессиливала город.

На границах кварталов происходили вялые стычки. Загулявшие головорезы из Саргановых вод могли оказаться в том же баре, что и компания из Сухой осени. Поначалу слышался только обмен любезностями: парни из Саргановых вод могли высказаться насчет любителей пиявок или громил демона, а ребята из Сухой осени громко шутили по поводу двух извращенцев у руля или, смеясь, придумывали плохие рифмы к словам "резать", "струп" и все в таком роде.

Несколько рюмок, понюшек или затяжек — и начинались тычки и пинки, но противники редко выплескивали всю свою энергию. Они делали только то, чего сами от себя ждали, и не больше.

К полуночи на улицах почти никого не оставалось, а к двум-трем часам они были практически пусты. Гул с соседних кораблей никогда не затихал. Там, в промышленных кварталах, на корме у старых кораблей, примостились фабрики и мастерские, отравлявшие воздух своими дымами. Работа в них никогда не прекращалась. По ночному городу двигались стражники — каждый в униформе своего квартала.

Армада не была похожа на Нью-Кробюзон. Здесь не существовало параллельной экономики отбросов, нищеты и выживания — здесь не было пустых подвалов, где ютились бездомные и попрошайки. Не было свалок, которые служили подспорьем для кробюзонских нищих, — из городских отходов извлекалось все, что можно было использовать вторично, а остаток выбрасывался в море вместе с телами мертвецов, и круги на воде за ними быстро исчезали.

На шлюпах и фрегатах были трущобы, где под действием морской воды и жары гнили дома, роняя капли влаги на своих обитателей. Рабочие-какты из Джхура спали стоя, набившись, как сельди в бочку, в дешевые ночлежки. Однако кробюзонцы чувствовали разницу. Нищета здесь была не такой убийственной, как у них дома. Драки по большей части вспыхивали по пьянке, а не от отчаяния. У всех была крыша над головой, пусть нередко и дырявая. Не было бродяг, которые подкарауливают в ночи припозднившихся граждан.

А потому глухой ночью человека, крадущегося к "Гранд-Осту", не видел никто.

Он неспешно шел по далеко не самым шикарным улочкам Саргановых вод — по Игле, Кровавому Лугу, лабиринту Ваттландауб на корабле "Подстрекатель"; потом он перебрался на баркентину "Плетенка", изъеденную плесенью, оттуда на подлодку "Пленгант". Он шел мимо люков на палубе лодки, держась в тени облупившейся перископной башни.

За его спиной, среди шпилей и мачт, темнела вышка "Сорго".

Рядом с "Пленгантом" раскачивался похожий на стену каньона высокий борт "Гранд-Оста". Из чрева гиганта, из-под его металлической шкуры доносились звуки непрекращающихся работ. На поверхности подлодки росли деревья: они вцепились в металл корнями, похожими на узловатые пальцы ног. Человек шел в их тени и слышал резкие звуки кожистых крыльев наверху, где носились летучие мыши.

Подлодку и борт-утес разделяли тридцать — сорок футов воды. Человек видел в небесах огни и тени припозднившихся дирижаблей. Слабые лучи фонарей в руках стражников, патрулирующих палубу, шарили по поручням "Гранд-Оста".

Он увидел перед собой плавные обводы огромного обтекателя, закрывающего колесо "Гранд-Оста". Под этим колоколообразным кожухом внизу были видны лопатки громадного колеса, торчащие, как коленки из-под юбки.

Человек вышел из тени хилых деревьев, снял ботинки, привязал их к своему ремню. Никто не появился, все вокруг было тихо, и он подошел к округлому борту "Плентгана" и внезапно почти беззвучно соскользнул в прохладную воду. До "Гранд-Оста" плыть было всего ничего, и вскоре человек оказался под кожухом колеса.

Промокший и исполненный решимости, человек поднялся в темноту по лопаткам шестидесятифутового колеса. Он был совершенно спокоен, хотя производимые им звуки эхом разносились в пространстве под кожухом. Он вскарабкался на огромную ось, подобрался к ее оконечности, а оттуда полез в давно заброшенный служебный люк, о существовании которого он знал.

Ему потребовалось несколько минут, чтобы снять вековой налет, но вот люк открылся, и человек сумел пролезть в громадный, ныне безмолвный моторный отсек, где давно уже царила пыль.

Он прополз мимо тридцатитонных цилиндров гигантских двигателей. Отсек представлял собой лабиринт из лазов и монолитных поршней, шестерен и маховиков, посаженных часто, как деревья в лесу.

Пыль и свет были неподвижны, и впечатление создавалось такое, словно время потеряло здесь силу и сдалось на милость победителя. Человек покопался в дверном замке и замер, держась за ручку. Он помнил план корабля и знал, куда направляется, минуя стражников.

Занятия человека были таковы, что он владел несколькими магическими приемами — умел специальными пассами погружать в сон собак, знал заклинания, позволяющие приклеиваться к тени, поднаторел в черной магии и всяких хитростях. Но он сильно сомневался, что все это защитит его здесь.

Вздохнув, человек взялся за тряпичный сверток, привязанный к поясу. Его охватили дурные предчувствия.

И трепетное волнение.

Разворачивая тяжелый предмет, он нервно подумал, что если бы и в самом деле умел им пользоваться, то заржавевший замок служебного люка и неприятное ночное погружение в воду могли бы рассеяться как дым. Он все еще оставался невеждой, действующим наугад.

Наконец материя была полностью развернута, и в его руке оказалась резная вещица.

Она была чуть больше кулака, вырезана из гладкого камня, то ли черного, то ли серого, то ли зеленого, и довольно уродлива. Формой своей камень напоминал зародыша со всеми морщинками и завитками, из которых разовьются то ли плавники, то ли щупальца, то ли складки кожи. Поделка была выполнена умело, но, словно намеренно, вызывала отвращение. Статуэтка смотрела на человека единственным глазом — идеальной черной полусферой над круглым ртом, усаженным крохотными зубами, как у миноги. Этот рот зиял чернотой, уходившей в невидимую глотку.

Вдоль спины фигурки шел неровный зубчатый гребень тонкой темной кожи. Кусок ткани. Плавник.

Плавник был вделан в камень. Человек провел пальцами по всей его длине. Лицо его сморщилось от отвращения, но он знал, что должен сделать.

Он поднес статуэтку к губам и принялся шептать что-то на языке, полном шипящих звуков, которые слабым эхом отдавались в большой комнате, проникали в укромные уголки безмолвной машины.

Человек читал статуэтке сильнодействующие строфы и гладил ее предписанным способом. Пальцы его начали неметь по мере того, как что-то выходило из него.

Наконец он проглотил слюну и повернул статуэтку лицом к себе. Он поднес ее ближе, помедлил и, чуть наклонив голову, имитируя тошнотворную страсть, принялся целовать ее в губы.

Затем он открыл рот, просунул язык в зоб фигурки, ощутил холодную колкость ее зубов и завел язык еще глубже. Глотка фигурки уходила глубоко внутрь, а язык человека, казалось, проник в самое ее чрево. Он ощущал сильный холод у себя во рту. Приходилось сдерживать тошноту — вкус был отвратительный, тухловатый, соленый, мыльный.

Втиснув свой язык в самые глубины фигурки, он вдруг почувствовал ответный поцелуй.

Он ждал этого поцелуя, надеялся, полагался на него и все же испытал новый приступ тошноты и отвращения. Он ощущал своим языком слабое дерганье языка статуэтки — холодного, влажного и неприятно живого, словно в чреве фигурки обитала жирная личинка.

Неприятный вкус усилился. Человек чувствовал, как содержимое желудка подступает к его горлу, но подавил спазм. Статуэтка присосалась к нему с дурацким сладострастием, и он смирял себя, принимая ее ласки. Он просил ее милости, и та осчастливила его поцелуем.

Он чувствовал, как обильно выделяется его слюна и — омерзительно — устремляется из статуэтки назад, в его пищевод. Язык его онемел от осклизлого прикосновения, он ощущал, как ледяной холод передается его зубам. Прошло еще несколько секунд, и рот стал почти нечувствительным. Человеку казалось, будто по нему бегут мурашки, словно от горла и дальше вниз растекался какой-то наркотик.

Статуэтка прервала поцелуй и убрала свой маленький язычок.

Человек слишком быстро втянул в себя собственный язык и поцарапал его об обсидиановые зубы. Он этого не почувствовал и понял, что произошло, только увидев капли крови у себя на руке.

Он снова тщательно завернул фигурку, а потом замер в ожидании — поцелуй распространялся по его телу. Его охватила дрожь, трепет. Он неуверенно улыбнулся и открыл дверь.

По обеим сторонам висели, теряясь вдали, подернутые грибком портреты маслом и гелиотипы. Он почувствовал приближение караула с собакой.

Он усмехнулся, поднял руки, потянулся и медленно наклонился вперед, будто падал с простреленными коленями. Он ощущал вкус собственной крови и тухловатый рыбный вкус статуэтки. Его язык увеличивался в размерах, заполняя рот; человек так и не ударился об пол.

Теперь он двигался по-новому.

Он видел мир глазами статуэтки, которая через поцелуй наделила его этой способностью, он скользил и сочился по пространству так, как хотела статуэтка. Он опровергал углы коридора, менял их форму.

Человек не шел и не плыл. Он прокладывал свой путь сквозь щели в возможных пространствах и без труда (а иногда и с трудом) проходил по каналам, которые стали ему видимы. Когда он увидел двух приближающихся стражников с их мастифами, путь его был свободен.

Он не стал невидимым и не перешел в другую плоскость бытия. Он просто прислонился к стене, стал разглядывать ее текстуру, по-новому взглянул на ее масштаб, увидел вблизи пылинки, заполнившие его поле зрения, а потом скользнул за них, спрятался — и караул прошел мимо, не заметив его.

В конце коридор поворачивал направо. Когда караул исчез, человек скосил взгляд за угол и без труда воспользовался им, чтобы повернуть не направо, а налево.

Так он перемещался по "Гранд-Осту", вспоминая виденные прежде планы корабля. Когда появлялись патрули, он разными способами использовал против них конфигурацию интерьеров и уходил от них. Если он оказывался за стражниками не в том конце длинного коридора, то мог обойти их — скосив взгляд и вытянув руку, он хватался за дальнюю стену и быстро подтягивал себя за угол. Поворачивался он так, что двери оказывались под ним, и устремлялся под воздействием силы тяжести по длинному коридору.

Несмотря на головокружение и тошноту от этой своеобразной морской болезни, вызванной такими движениями, человек быстро и неумолимо приближался к нижней части кормы.

К фабрике компасов.

Меры безопасности здесь были особенно строгими. Вокруг стояли стражники с кремневыми ружьями. Человеку, чтобы добраться до двери, пришлось медленно и осторожно проникать сквозь слои перепадов и перспектив. Он спрятался перед самыми стражниками, но он был не в фокусе, слишком велик, располагался прямо перед и над ними, — и те не заметили его. Он перегнулся через них и заглянул в замочную скважину на хитроумный механизм, на казавшиеся исполинскими шестеренки.

Он победил их и оказался внутри.

Помещение было пустым. Столы и скамьи стояли здесь рядами. Приводные ремни и двигатели станков были неподвижны.

Кое-где виднелись медные и латунные корпуса, похожие на большие карманные часы. В других местах лежали куски стекла и стояли приспособления для их шлифовки. Здесь же были стрелки с замысловатой гравировкой, цепочки, гравировальные иглы, туго взведенные пружины. И сотни тысяч шестеренок, от небольших до крошечных — словно тысячекратно уменьшенные копии зубчатых колес машинного отделения. Они были разбросаны повсюду, словно рифленые монетки, рыбья чешуя или пыль.

Это было ремесленное производство. За каждым рабочим местом сидел высококлассный специалист, умелец высокой квалификации. Выполнив свою часть работы, он или она передавали изделие следующему. Пришелец знал, насколько специализирована каждая операция, какие редкие минералы в ней используются, в какой мере важна точность при магических процедурах. Стоимость любой готовой детали многократно превышала стоимость золота равного веса.

Они лежали здесь, в запертом шкафу, похожем на сейф ювелира, позади стола в дальней части вытянутой в длину комнаты, — сами компасы.

Человек, приложив усилия, через несколько минут сумел открыть шкаф. Дар, сообщенный фигуркой, все еще был силен в нем, и он хорошо приспособился к своему новому состоянию. И все же у него ушло немало времени.

Здесь не было двух похожих компасов. Рука человека дрожала. Он вытащил один из самых мелких — простой, без особых изысков, отделанный полированным деревом, и открыл крышку. Костяной диск и несколько концентрических циферблатов — некоторые с цифрами, некоторые с неясными значками. Единственная черная стрелка свободно ходила вокруг центральной оси.

На тыльной стороне был выгравирован номер компаса. Человек запомнил его, и началась самая важная часть его миссии. Он принялся искать все записи, указывающие на существование этого компаса, — в журнале регистрации, который лежал за шкафом, в списке, составленном слесарем, который доводил корпуса, в перечнях запасных частей и дефектных деталей, которые ими заменяли.

Человек работал тщательно и полчаса спустя нашел все упоминания о компасе. Он выложил их все перед собой и проверил, сколько у него осталось времени.

Компас, собранный полтора года назад, до сих пор не был передан ни одному кораблю. На лице человека появилась осторожная улыбка.

Он нашел ручки и чернила и еще тщательнее обследовал регистрационную книгу. В подлогах он был мастер. Он начал — очень осторожно — делать добавления. В колонке "передано" он приписал дату годичной давности (быстро высчитав армадские кварто) и название "Угроза Магды".

Если кто-либо по каким-то причинам будет искать информацию о компасе модели СТМ4Е, то теперь найдет. И узнает, что годом ранее он был установлен на несчастной "Угрозе Магды" — корабле, который затонул несколько месяцев назад со всем экипажем и грузом, исчез без следа в тысяче миль от Армады.

Когда все было уложено по местам, человеку оставалось сделать только одно.

Он открыл крышку компаса и принялся рассматривать хитросплетение его металлической начинки — конструкция была похищена у хепри много столетий назад и приспособлена для нужд Армады. Он разглядывал крохотную площадку полированной поверхности камня, помещенного в самую сердцевину компаса, внедренного туда с помощью гомеотропной магии. Стрелка неуверенно покачивалась на своей оси.

Десятью короткими движениями человек завел прибор.

Он поднес его к уху и услышал слабое, почти неуловимое тиканье. Посмотрел на компас — циферблаты дернулись и поменяли свое положение.

Стрелка бешено закрутилась, а потом замерла, указывая в направлении центра "Гранд-Оста".

Конечно, это был необычный компас. Его стрелка не указывала на север.

Эта стрелка указывала на глыбу породы, обтесанную при помощи магии и оправленную в стекло, запертую в железной камере (в зависимости от того, каким слухам верить). Эта глыба упала с небес из самой сердцевины солнца, из ада.

Долгие годы, пока не износится механизм, этот компас будет показывать точно на городской магнит, божий камень, покоящийся где-то в чреве "Гранд-Оста".

Человек плотно завернул компас в промасленную тряпицу, потом в кожу, положил в карман и застегнул пуговицу.

Утро, видимо, было уже не за горами. Человек находился на грани изнеможения. Ему с трудом удавалось видеть комнату, ее углы и планы, стены, материалы, измерения не так, как обычно, — по-новому. Он вздохнул, внутри у него похолодело. Он терял способности, переданные ему статуэткой, но нужно еще было выбраться отсюда.

И потому, облизнув губы и поболтав языком, человек, стоявший в нескольких шагах от вооруженных стражников, которые могли его убить только за то, что он знает о существовании фабрики, начал снова разворачивать статуэтку.

Интерлюдия IV

В другом месте

Вперед и вперед.

Вода как пот, и нашим китам не нравится это.

И все же.

На юг.

Путь свободен.

В умеренные, а потом в теплые моря.

Подводный пейзаж был здесь живописным — зубцы и утесы в коре мира. Атоллы и рифы поднимались с глубин, словно сойдясь в красочной рукопашной схватке. Вода была сдобрена разлагающимися пальмовыми листьями, лотосами и телами необыкновенных существ: амфибий, обитающих в глинистых отложениях, рыб, которые дышат воздухом, водных летучих нетопырей.

На каждом острове были десятки экологических ниш, и в каждой обитали свои твари. Иногда в одной нише обитали два или больше видов, сражающихся за первенство.

Охотники пробирались на мелководье, в соленые лагуны и пещеры, и поедали то, что удавалось найти.

Киты стонали, хныкали и просили вернуть их в прохладные воды, но их хозяева не обращали внимания и наказывали китов, снова и снова объясняя им, что они ищут.

Охотники обсуждали температуру воды, новое качество света и кристаллическую окраску окружавших их рыб, но не жаловались. Они и подумать об этом не могли, пока их добыча оставалась на свободе.

На юг, приказывали они и не усомнились в правильности своих действий, даже когда киты начали один за другим умирать: их гигантские тела становились жертвой местных тепловодных вирусов, серая гниющая шкура отшелушивалась, трупы, раздавшиеся от газов, поднимались на поверхность, где раскачивались на волнах, воняя и разлагаясь, и их разрывали на части птицы-падальщики, объедая до костей, а остатки плоти падали в темную воду.

На юг, говорили охотники и шли в тропические воды.

Часть четвертая

Кровь

Глава 21

Вошькресенье, 29-го лунуария 1780 г., или 8-го книжди, кварто морской черепахи, 6/317, как тебе больше нравится. На "Трезубце".

Еще одно дополнение к моему письму. Я уже довольно давно ничего не писала. Я бы извинилась, но это лишено всякого смысла. Но я чувствую, хоть это и абсурдно, что все же должна извиниться. Словно я пишу, а ты читаешь и раздражаешься, если случаются задержки. Конечно, когда ты наконец получишь это письмо, то пропущенный день, неделя или даже год мало что изменят… Великое дело — строка без записей, полная звездочек. Месяцы у меня перепутаются. Но время и сейчас смущает меня.

Я отвлекаюсь от сути… несу всякую чушь. Извини меня.

Я взволнована и немного побаиваюсь.

Я сижу на унитазе и пишу эти слова. Рядом со мной окно, и на меня падают лучи утреннего солнца. Я в тысяче метров над морем.

Поначалу, признаюсь, было страшно. Красота необыкновенная. Но прошло время, и я уже вижу только однообразную рябь на воде, небо да время от времени проплывающее облачко. Тоска.

Море здесь абсолютно пустое. Я просматриваю его на шестьдесят, семьдесят, девяносто миль, до самого горизонта — и ни одного паруса, ни одного судна, ни одной рыбацкой лодки. Цвет воды меняется от зеленого до голубого и серого, смотря что там под поверхностью, а что — одни боги знают.

Наше движение почти незаметно. Конечно, мы чувствуем вибрации от паровых двигателей в носовой части, от огромных винтов, но ощущения скорости, движения, направления нет.

Этот "Трезубец" удивительный аппарат. Саргановы воды вкладывают немалые силы и деньги в эту экспедицию. Это и понятно.

Вот, наверно, было зрелище, когда "Трезубец" поднимался с "Гранд-Оста". Довольно долго он просто болтался над океаном, над палубой с ее крохотными лебедками и надстройками. Не сомневаюсь, кое-кто заключал пари — шарахнемся мы в воду или на город или нет.

Но мы поднялись без проблем. Это было во второй половине дня, и на горизонте уже появилась темная кромка. Могу себе представить висящий там "Трезубец", огромный как хер знает что, по размерам не уступающий большинству кораблей Армады, новый и начищенный до блеска.

Мы взяли с собой довольно необычный груз. Между двигателями висит клеть с овцами и свиньями.

У животных есть еда и вода на два дня — столько продлится путешествие. Сквозь щели в полу клети они, наверно, видят море воздуха. Я думала, что они впадут в панику, но они смотрят на облака под своими копытами без всякого интереса. Они слишком глупы, чтобы бояться. Головокружение — штука слишком сложная для них.

Я сижу здесь в маленьком закутке, в туалете, между скотом и пилотской кабиной, в которой располагаются капитан и его команда. Коридор ведет в главное помещение.

После взлета я несколько раз приходила сюда, чтобы продолжать мое письмо.

Другие проводят время сидя, перешептываясь или играя в карты. Некоторые, наверно, лежат на своих койках, на палубе — надо мной и под баллоном. Возможно, им еще раз объясняют их обязанности. Возможно, они тренируются.

Моя задача проста, и мне ее растолковали во всех подробностях. По прошествии всех этих недель и тысяч миль мне опять говорят, что я лишь сосуд, что мое назначение — только передавать информацию, что я не должна слышать, что говорится.

Это я смогу. А до тех пор мне делать нечего. Разве что писать.

Для этой миссии по возможности выбирались какты. По меньшей мере пятеро из находящихся на борту уже были на острове анофелесов раньше, много лет назад. Это, конечно, Хедригалл — и другие, кого я не знаю.

И в связи с этим возникает вопрос о дезертирстве. Похищенным армадцам редко позволяется вступать в контакт с соотечественниками, но на острове наверняка будут самхери. Успех моей миссии зависит от такой встречи. Насколько я понимаю, все какты, участвующие в экспедиции, по каким-то причинам не желают возвращаться на первую родину. Они, как Иоганнес, или Хедригалл, или приятель Шекеля Флорин, преданы своему новому дому.

Хедригалл, однако, вызывает у меня некоторое недоумение. Он знает Сайласа или, по крайней мере, знает Саймона Фенча.

Уж кому, как не мне, знать, что власти Саргановых вод могут ошибаться, доверяя тем, кому вовсе не следует доверять.

Жители Дрир-Самхера — прагматики. Встреча в море с кораблями Самхера, или Перрик-Ная, или Мандрагоровых островов вполне может закончиться сражением, но ради собственной безопасности они поддерживают с Армадой уважительные отношения. И потом, они ведь заходят в порты, а правило "мирный порт" имеет на море такую же силу, как торговое право на суше, — его придерживаются и приводят в действие те, кто ему подчиняется.

В экспедиции участвует Флорин Сак, и я не сомневаюсь: он знает, кто я. Он смотрит на меня то ли с отвращением, то ли с робостью, то ли еще с каким-то чувством. На борту дирижабля находится и Тинтиннабулум с несколькими членами своей команды. Иоганнеса нет, и я рада этому.

Здесь собралась довольно пестрая компания ученых. Похищенные выглядят так, как, по моему мнению, и должны выглядеть деятели науки. Армадцы похожи на пиратов. Мне говорят: вот этот — математик, этот — биолог, этот — океанолог. А по мне, все они пираты — все покрытые шрамами, драчливые, в потрепанной одежонке.

Есть тут и стражники — какты и струподелы. Я видела на борту их арсенал — дискометы, кремневые ружья, бердыши. Они взяли с собой порох и, кажется, какие-то военные машины. Я думаю, если анофелесы не захотят с нами сотрудничать, у нас найдутся средства, чтобы их убедить.

Во главе всех бойцов стоит Утер Доул. А подчиняется он половинке правящей в Саргановых водах пары — Любовнице.

Доул заглядывает то в одну, то в другую комнату. С Хедригаллом он разговаривает больше, чем с другими. Кажется, его что-то беспокоит. Я стараюсь не встречаться с ним взглядом.

У меня он вызывает интерес — его присутствие, его необычный голос. Он носит одежду из серой кожи. Это его форма — вся в царапинах и потертостях, но безукоризненно чистая. Правый рукав куртки оплетен проводами, которые идут к поясу. На левом боку у него висит меч, а пистолетов столько, что не сосчитать.

Он с вызывающим видом смотрит в окно, а потом шествует туда, где находится Любовница.

У меня покрытое шрамами лицо Любовницы вызывает отвращение. Я знала людей — общалась с ними, — которые находят сексуальное наслаждение в боли, и, хотя мне эта склонность представляется немного нелепой, меня она вовсе не беспокоит и не трогает. Не это меня смущает в Любовниках. Я испытываю гадливое чувство от чего-то более глубокого, что происходит между ними.

Я стараюсь избегать взгляда Любовницы, но ее отметины привлекают мое непреодолимое любопытство. Впечатление такое, будто они были нанесены по какой-то гипнотической схеме. Но, поглядывая на них украдкой, из-под сплетенных пальцев, я не вижу ничего романтического, тайного или откровенного — ничего, кроме свидетельства о старых ранах. Шрамы, только шрамы.

Позднее в тот же день.

Сайлас доставил то, что было нужно, в самый последний момент. Словно в театральной постановке.

Не могу не восхищаться его методами.

После нашего разговора в Саду скульптур я все время спрашивала себя, как он передаст мне материалы, чтобы наш план сработал. Комнаты мои охраняются, сама я под наблюдением. И что тут можно сделатъ?

Утром двадцать шестого лунуария я проснулась и увидела на полу пакет от него.

Да уж, показал, на что способен. Я не могла сдержать смех, когда подняла голову и увидела металлическую заплатку у меня на потолке — этой заплаткой была заделана дыра диаметром дюймов в шесть.

Сайлас забрался на тонкую металлическую крышу трубы "Хромолита" — эта крыша во время дождя что твой барабан — и прорезал в ней отверстие. Сбросив внутрь пакет, он заделал дыру, и все это совершенно беззвучно — и меня не разбудил, и наблюдатели ничего не заметили.

Когда он вынужден выкидывать такие штуки в целях самозащиты, я легко могу себе представить, как он действует, работая на правительство. Наверно, мне повезло, что он оказался на моей стороне. Да и Нью-Кробюзону тоже.

Я рада, что мы не увиделись. Чувствую себя такой далекой от него. Я на него не в обиде — я взяла у него то, что мне было необходимо, и, надеюсь, тоже дала ему кое-что. Но на этом нужно поставить точку. Мы случайные товарищи, только и всего.

В маленьком кожаном мешочке от Сайласа оказалось несколько предметов.

Он написал письмо, где все объяснялось. Я внимательно прочла его, прежде чем исследовать содержимое.

Были там и другие письма. Он написал послание пиратскому капитану, которого мы рассчитывали найти: две копии с одним и тем же текстом на рагамоле и соли. "Тому, кто согласится доставить это послание в Нью-Кробюзон" — так оно начинается.

Оно официальное, все по делу. Прочитавшему обещается вознаграждение, если он доставит послание адресату целым и невредимым. Сообщается, что властью, врученной бессрочно прокуратору Фенеку (номер патента приводится) мэром Бентамом Рудгуттером и канцелярией мэра, предъявитель этого письма объявляется почетным гостем Нью-Кробюзона, его корабль будет переоснащен по его пожеланию, а кроме того, он получит вознаграждение в три тысячи гиней. И самое главное — каперское свидетельство от правительства Нью-Кробюзона, освобождающее судно на годичный период от любых преследований за любые провинности по самопровозглашенному Нью-Кробюзоном морскому праву, кроме случая непосредственной самозащиты кробюзонского корабля.

Деньги, конечно, соблазнительные, но мы надеемся, что наших кактов привлечет обещанное освобождение от преследований. Сайлас предлагает им статус признанного пирата без налогообложения. Они смогут грабить кого пожелают и не платить за это ни гроша, а флот Нью-Кробюзона не будет их наказывать — напротив, станет даже защищать в течение срока действия контракта.

Могущественный стимул.

Сайлас подписал письма своим именем, а на едва видимые пароли наложил восковую печать кробюзонского парламента.

Я и не знала, что у него есть такая печать. Странно видеть ее здесь, так далеко от дома. Сработана она на удивление тонко: стилизованная стена, стул и всякие атрибуты власти, а внизу крохотные циферки его личного номера. Эта печать — чрезвычайно могущественный знак.

Мало того — он дал эту печать мне.

Но я заболталась. Возвращаюсь к главному.

Второе письмо намного длиннее. Оно написано на четырех страницах убористым замысловатым почерком. Я его внимательно прочла и пришла в ужас.

Оно адресовано мэру Рудгуттеру и описывает в общих чертах план вторжения, разработанный гриндилоу.

Большая часть письма остается для меня непонятной. Сайлас писал лаконичной скорописью, чуть ли не шифром. Здесь масса сокращений, которые я не могу распознать, и ссылки на совершенно неизвестные мне вещи. Но в смысле ошибиться трудно.

На верху листа я прочла: "Седьмой статус, код Стрелолист", и хотя слова эти мне непонятны, от них мурашки бегут по коже.

Насколько я понимаю, Сайлас не стал меня посвящать в детали (сомнительная, скажем прямо, услуга). Ему известен план вторжения, и он изложил его точными, выверенными словами. Он предупреждает о соединениях и дивизионах определенной численности, вооруженных какой-то непонятной техникой, обозначаемой в письме всего одной буквой или слогом, — но от этого лишь тревожнее.

"Полуполк слоновой кости Волхв/Гроац'х двигается на юг вдоль Ржавчины; вооружение: Е. И. Д., литраж P-T, квартал третьей луны", — читаю я, и масштаб грядущих событий приводит меня в ужас. Наши прежние мысли о побеге и предпринятые усилия вызывают у меня презрение — все это было таким мелким, таким незначительным.

Информации в этом письме достаточно для того, чтобы защитить город. Сайлас исполнил свой долг.

В конце этого письма тоже стоит печать города, подтверждающая, что, несмотря на всю сухость, на банальный язык, это послание до ужаса реально.

В мешочке обнаружилась коробочка.

В таких держат драгоценности — простая, надежная, из очень тяжелого темного дерева. А внутри на бархатистой, мягкой подушечке — цепочка с жетоном и перстень.

Перстень — для меня. Он с гагатом и зеркальной гравировкой — это печать. Сделано так, что дух захватывает. Внутрь кольцевой части Сайлас поместил немного воска.

Перстень этот мой. После того как я покажу нашему капитану письма и цепочку с жетоном, я спрячу их в коробочку с подушкой, запру на замок, уложу в кожаный мешочек, залью шнуровку горячим воском и прикоснусь к нему печаткой, которую оставлю себе. Так капитан будет знать, что там внутри, будет уверен, что мы не обманываем его, но в то же время, если он хочет, чтобы получатель поверил ему, не сможет ничего подделать.

(Должна признаться, что, когда я размышляю над этой цепочкой действий, у меня руки опускаются. Так все шатко. Я пишу эти слова и тяжело вздыхаю. Больше не хочу об этом думать.)

Этот жетон должен пересечь море. В отличие от перстня, он выполнен грубовато, простенько, совсем безыскусно. Тонкая железная цепочка, а на ней висит уродливая металлическая блямбочка с серийным номером, вычеканенным символом (две совы под полумесяцем) и тремя словами: Сайлас Фенек, прокуратор.

"Это мой знак, — сообщает мне в письме Сайлас. — Самое верное доказательство того, что письма подлинные. Что я потерян для Нью-Кробюзона и это мое прощальное слово".

Еще позднее в тот же день. Небо темнеет.

Я была выбита из колеи.

Со мной говорил Утер Доул.

Я была на спальной палубе над гондолой — вышла из гальюна. Меня немного веселила мысль о том, как наше дерьмо и моча падают с небес.

Немного впереди по коридору раздавался какой-то шелест. Потом я увидела свет из двери и заглянула внутрь.

Там переодевалась Любовница. У меня перехватило дыхание.

Спина у нее была иссечена шрамами не хуже лица. Большинство старые, зарубцевавшиеся, поврежденная кожа сереющая и бледная. Но один или два были совсем свежими. Отметины шли вдоль всей спины и по ягодицам. Она была словно клейменое животное.

Я стояла, разинув рот.

Любовница повернулась, услышав меня. Я увидела, что ее грудь и живот выглядят не лучше спины. Она смотрела на меня, натягивая на себя блузку. Лицо ее в замысловатых шрамах было бесстрастным.

Я пробормотала какие-то извинения, резко повернулась и пошла к лестнице, но тут с ужасом увидела, что из этой же комнаты появился Утер Доул — глаза устремлены на меня, рука на эфесе этого его чертова меча.

Мое письмо лежало в кармане и жгло меня. При мне было достаточно свидетельств, чтобы казнить меня и Сайласа за преступления против Саргановых вод, а это будет означать и конец Нью-Кробюзона. Я жутко испугалась.

Делая вид, что не вижу Доула, я спустилась в главную гондолу, встала у окна и принялась во все глаза рассматривать проплывающее мимо облако, надеясь, что Доул оставит меня в покое.

Ничего не вышло. Он подошел ко мне.

Я чувствовала, что он стал у моего столика, и долго ждала — может, он уйдет, не заговорив со мной, ведь его акт устрашения и без того увенчался успехом. Но он не ушел. В конце концов я против воли повернула голову и взглянула на него.

Некоторое время он молча смотрел на меня. Я дергалась все больше и больше, хотя ничем не выдавала этого. Наконец он заговорил. Я забыла, какой у него прекрасный голос.

— Они называются фреджо, — сказал он. — Шрамы, я имею в виду, называются фреджо. — Он указал на стул против меня и, наклонив голову, спросил: — Могу я присесть?

Что я могла на это сказать? Могла я сказать правой руке Любовников, их телохранителю, которого они используют как наемного убийцу, самому опасному человеку в Армаде: "Нет, я хочу побыть одна"? Я поджала губы и вежливо процедила:

— Я не могу указывать, где вам сидеть, сударь.

Он сложил руки на столе. Он говорил (изысканно), и я не прерывала его, никуда не уходила и не расхолаживала его демонстративным безразличием. Отчасти я делала это, опасаясь за свою жизнь и безопасность, — сердце мое бешено билось.

Но дело было и в его манере речи: он говорит, как книгу читает. Каждое предложение отточено, словно написанное поэтом. Я ничего подобного не слышала. Он смотрел мне прямо в глаза и, казалось, ни разу не моргнул.

Я была очарована тем, что он мне рассказал.

— Они оба — похищенные, — сказал он. — Любовники. — Рот у меня, наверно, раскрылся при этих словах. — Двадцать пять или тридцать лет назад… Он появился первым. Он был рыбаком — промышлял у северной конечности Шарда. Всю свою жизнь провел на одном из этих маленьких островков: ставил сети, удил, потрошил, чистил, резал, обдирал шкуры с китов. Тупая, скучная жизнь. — Он посмотрел на меня глазами чуть более серыми, чем его одеяние. — Как-то раз он заплыл слишком далеко, и его унесло течением. Разведчики из Саргановых вод засекли его, забрали груз и заспорили, убивать его или нет — испуганного, тощего мальчишку-рыбака.

Пальцы у него дрогнули, он начал мягко массировать себе руку.

— Обстоятельства делают, ломают и переделывают людей, — сказал он. — Через три года этот мальчик встал во главе Саргановых вод. — Он улыбнулся. — Прошло еще три кварто, и один из наших броненосцев перехватывает шлюп, этакое разукрашенное суденышко, направлявшееся из Перрик-Ная в Миршок. А на нем оказалась одна из знатнейших семей Фай-Вадисо: муж, жена и дочь с их вассалами. Они собирались перебраться на континент. Груз отобрали. Пассажиры ни для кого не представляли интереса, и я понятия не имею, что с ними сталось. Может, убили — не знаю. Известно лишь, что, когда слуг привезли в город и они стали гражданами, одна из девиц попалась на глаза новому правителю.

Он поднял взгляд в небеса.

— На борту "Гранд-Оста" остались люди, которые были при этом, — тихо сказал он. — Они рассказывают, что она стояла там, высокая, и лукаво улыбалась правителю. Но не как те, кто хочет снискать чье-то расположение или же перепуган. Впечатление было такое, будто ей нравится то, что она видит. Жизнь у женщин в северном Шарде не очень сладкая, — продолжал он. — На каждом острове свои традиции и порядки, и некоторые из них не самые приятные. — Он сцепил руки. — Кое-где женщин просто зашивают, — сказал он, сверля меня глазами. Я выдержала его взгляд — меня так просто не напугать. — Или вскрывают их и иссекают то, с чем они рождаются. Или сажают их на цепь, чтобы они прислуживали мужчинам. Нравы на острове, где родился наш правитель, не такие крутые, но… там склонны акцентировать некоторые черты, что вам, может быть, известно по другим культурам. По Нью-Кробюзону, например. Обожествление женщины, в какой-то мере. Презрение под маской восхищения. Уверен, вы понимаете, о чем я говорю. Вы публиковали свои книги не как Беллис Хладовин, а как Б. Хладовин. Наверняка понимаете.

Признаюсь, меня потрясло, что ему столько известно обо мне, что он знает причины, по которым мне приходилось прибегать к безобидному маленькому обману.

— На острове нашего шефа мужчины уходят в море, оставляя жен и любовниц на суше, и никакие обычаи или традиции не позволяют им прибегать к поясам невинности. Мужчина, который страстно любит женщину (или думает, что любит), оставляет ее с болью в душе. Уж он-то точно знает, как велико ее обаяние. Ведь и он сам поддался ему. А потому он должен сделать его не таким сильным. На острове шефа мужчина, который любит очень сильно, уезжая, режет лицо женщины…

Мы, не шелохнувшись, посмотрели друг на друга.

— Он оставляет на ней отметины, знак собственности, делает на ней насечки, как на дереве. Он портит ее настолько, чтобы никто другой ее не возжелал… Эти шрамы называются фреджо… И вот шефом овладела любовь, или похоть, или еще что-то, сочетание разных чувств. Он принялся ухаживать за новенькой и вскоре предъявил права на нее со всей мужской напористостью, которой его научили. И она, не колеблясь, приняла его знаки внимания и вернула их, став его наложницей. Но еще даже не решив, что она будет принадлежать ему безраздельно, он с неуклюжей бравадой после соития достал нож и порезал ей лицо. — Доул замолчал, потом улыбнулся с неожиданным и непритворным удовольствием. — Она не шелохнулась. Она позволила ему сделать это… А потом взяла нож и порезала его.

— Это было их обоюдное решение, — тихо сказал он. — Вы сразу найдете здесь противоречие. Он был, конечно, особенный молодой человек, сумевший подняться так быстро и так высоко, но в то же время оставался простолюдином, играющим в игры простолюдинов. У меня нет сомнений, он верил в то, что говорил, когда сказал, что порезал ее из любви и что боялся, как бы другие мужчины не подпали под ее чары. Но так или иначе это было ложью. Он метил территорию, как пес, поднимающий ногу. Он давал знать другим, где начинаются его владения. Но в то же время и она порезала его.

Доул снова улыбался мне.

— Это было неожиданно. Собственность не оставляет отметин на своем владельце. Она не сопротивлялась ему, пока он метил ее, она поверила ему на слово. Кровь, порезанная кожа, ткани и боль, струп и шрам были знаками любви, и она хотела не только их получать, но и давать… Делая вид, будто фреджо и есть то, что он подразумевает, она их изменила, вложила в них нечто гораздо большее. Изменив их, она изменила и его. Она испещрила шрамами не только его лицо, но и его культуру. Так они стали черпать друг в друге успокоение и силу. Эти раны придали их отношениям страстность и напряженность — раны вдруг сделались символом чистоты… Я не знаю, как он повел себя в первый раз. Но в ту ночь она перестала быть его куртизанкой и сделалась ровней ему. В ту ночь они потеряли свои имена и стали Любовниками. А у нас в Саргановых водах появились два правителя, которые вдвоем правили целеустремленнее, чем когда-либо правил один. И все для них открыто. В ту ночь она научила его, как менять законы, как идти всегда вперед. Она уподобила его себе. Она жаждала перемен… Она такой и осталась. Я знаю это лучше многих — я помню, как пылко она отнеслась ко мне и к моей работе, когда я впервые появился здесь. — Доул говорил тихо, задумчиво. — Она берет обрывки знаний, приносимых новичками, и делает их… переделывает с воодушевлением и упорством, сопротивляться которым невозможно… Эти двое каждый день подтверждают свое движение к назначенной цели. Фреджо появляются постоянно. Лица и тела этих двоих стали картой их любви. Это география, которая изменяется и с годами проявляется все явственней. Каждый раз шрам за шрам — знаки уважения и равенства.

Я ничего не сказала — я долго не открывала рта, — но монолог Доула подошел к концу, и теперь он ждал моей реакции.

— А вас, значит, тогда здесь не было? — спросила я наконец.

— Я появился позднее.

— Вас похитили? — удивленно спросила я, но он снова покачал головой.

— Я пришел по собственной воле, — сказал он. — Я нашел Армаду чуть больше десяти лет назад.

— Почему вы мне это рассказываете? — спросила я.

Он слегка пожал плечами.

— Это важно, — сказал он. — Важно, чтобы вы понимали. Я видел — вы боитесь этих шрамов. Вы должны понимать, что вы видите, понимать, кто правит нами, их мотивы, их страсти. Их стимулы. Их эмоции. Это их шрамы придают Саргановым водам силу, — сказал он.

Потом он кивнул, резко поднялся и ушел. Я ждала несколько минут, но он не вернулся.

Я сильно встревожена. Я не понимаю, что произошло, почему он говорил со мной. Может, его послала Любовница? Действует ли он по собственному разумению, или Любовница велела ему рассказать мне эту историю?

Сам-то он верит во все, что мне рассказал?

"Это их шрамы придают Саргановым водам силу", — говорит он мне, а я спрашиваю себя: неужели он не видит другой возможности? Неужели он не заметил? — спрашиваю я себя. Простое ли совпадение, что три самых могущественных человека в Саргановых водах, а значит, и в Армаде, а значит, и в океане — чужаки, не уроженцы Армады? Что их знания, их воля не были изначально ограничены пределами того, что, как ни посмотри, есть, остается и всегда будет всего лишь кучей старых посудин, маленьким городком (пусть и самым необычным в истории Бас-Лага), что они имеют поэтому представление о мире, который несоизмерим с их жалкими пиратскими налетами и гордой замкнутостью?

Они ничем не обязаны Армаде. Что для них важнее всего?

Я хочу знать, как зовут Любовников.

Лицо его почти бесстрастно, за исключением тех случаев, когда он сражается (я со страхом это вспоминаю). Оно властное и чуть трагическое, и по нему совершенно невозможно сказать, что он думает, во что верит. Что бы он мне ни говорил, но я видела шрамы Любовников — уродливые и отвратительные. И ничто не меняется от того, что они отражают какой-то мерзкий ритуал, какую-то игру, заменяющую проявление эмоций.

Они уродливые и отвратительные.

Глава 22

Через тридцать шесть часов после того, как аэростат поднялся над Армадой и направился на юго-запад, под ними показалась земля.

Беллис почти не спала. Усталости, однако, она не чувствовала и на второе утро поднялась еще до пяти, чтобы наблюдать за восходом из окна общей каюты.

Она вошла туда и увидела, что некоторые тоже встали и смотрят в окно: несколько человек команды, Тинтиннабулум и его коллеги, Утер Доул. Сердце ее немного екнуло, когда она увидела Доула. Его манеры (еще более сдержанные и выверенные, чем ее собственные) выбивали ее из колеи; к тому же интерес Доула к ней был ей непонятен.

Он увидел ее и беззвучно указал на окно.

В бессолнечном предутреннем свете вода под ними разбивалась о скалы. Трудно было сказать, что это за кусок суши, какое до него расстояние. Разбросанные там и сям каменистые кочки напоминали китовые спины размером не больше мили, некоторые чуть больше самой Армады. Беллис не видела ни птиц, ни животных — ничего, кроме мрачной коричневатой породы и зеленой растительности.

— Через час мы будем на острове, — сказал кто-то.

Воздушный корабль полнился звуками каких-то действий, приготовлений, вникать в которые Беллис не хотела. Она вернулась к своей койке и быстро собрала вещи, потом, одетая в черное, как обычно, вернулась в общую комнату и села, поставив у ног плотно набитый саквояж. В глубинах его, упрятанные в складки ее запасной юбки, лежали ее письмо и маленький кожаный мешочек, врученный Сайласом Фенеком.

Члены экипажа с деловым видом ходили туда-сюда, выкрикивая друг другу неразборчивые команды. Те, кто не был занят, столпились у окон.

Дирижабль успел значительно снизиться. От воды их отделяло не больше тысячи футов, и поверхность моря отсюда казалась более замысловатой. Прежние морщины превратились в волны, пену, потоки; теперь внизу были видны темные очертания и цвета рифов, водорослевых лесов и еще чего-то — может, остатков кораблекрушения?

Остров лежал впереди по курсу. Беллис вздрогнула, увидев его, — такие резкие очертания в теплом море. Он простирался миль на тридцать в длину и на двадцать в ширину. На его поверхности высились пепельного цвета пики и небольшие горы.

— Вот ведь дерьмосрань — уж никак не думал, что снова окажусь тут! — сказал Хедригалл на соли с сунгларским акцентом. Он указал на дальний берег острова. — До Гнурр-Кетта отсюда больше полутораста миль, — продолжил он. — Они не ахти какие летуны — анофелесы. Больше шестидесяти миль им не покрыть. Поэтому Кеттай позволил им жить и торгует с ними через таких, как я и мои товарищи, зная, что анофелесы не доберутся до материка. Это, — он выставил вверх свой зеленый большой палец, — настоящее гетто.

Дирижабль опускался, огибая береговую линию. Беллис во все глаза вглядывалась в остров. Кроме растений, она не видела там никакой жизни. Мороз подрал по коже, когда она вдруг поняла, что небеса пусты. Тут не было птиц. Все острова, что они видели прежде, являли собой настоящие птичьи базары, а торчащие из воды скалы были покрыты слоем помета. Чайки кружили над каждым клочком земли, время от времени ныряли в теплую воду, появляясь оттуда с рыбой, устраивали перебранки в потоках воздуха.

Но над вулканическим островом анофелесов воздух был мертвее мертвого.

Внизу проплывали безмолвные сероватые холмы. Внутренняя часть острова была окружена горным кряжем — хребтом, проходившим параллельно линии берега. В гондоле воцарилось долгое молчание, слышны были только шум двигателей и вой ветра. Наконец раздался чей-то крик: "Смотрите!" — неожиданный и испуганный. Голос принадлежал Флорину Саку, который указывал на лужок среди скал, поросший ползучим сорняком и защищенный от волн. Среди этой зелени виднелась горстка белых пятнышек. Они двигались.

— Овцы, — несколько мгновений спустя сказал Хедригалл. — Мы приближаемся к бухте. Вероятно, недавно была поставка. Несколько таких гуртов останутся еще на какое-то время.

Форма и характер береговой линии менялись. Торчащие зубцы скал переходили в более ровный ландшафт. Появлялись короткие отрезки выходов черного сланца на берегу; склоны, сложенные из твердой породы, поросшие папоротником; низкие побелевшие деревья. Раз или два Беллис попались на глаза бродившие с мрачным видом домашние животные — свиньи, овцы, козы, крупный скот. Но было их очень немного.

Милях в двух от берега виднелись полосы серой воды: неторопливые реки стекали с гор, пересекая остров вдоль и поперек. Водные потоки замедлялись, выходя на плато, размывали берега, расползались, становясь прудами и болотами, питали белые манговые деревья, виноградники, кусты, густые и противные, как блевотина. Вдали, на другой стороне острова, Беллис увидела резкие очертания — руин, как ей показалось.

Она заметила какое-то движение внизу, попыталась проследить за ним взглядом, но оно было слишком быстрым и хаотичным. Осталось лишь впечатление, что перед глазами промелькнуло что-то: пронеслось по воздуху, появившись из какой-то темной дыры в скалах и исчезнув в другой дыре.

— А чем они торгуют? — спросил Флорин Сак, не отрывая взгляда от пейзажа внизу. — Сюда привозят овец, свиней и так далее — твои соплеменники доставляют все это из Дрир-Самхера по заказу Кеттая. Но в чем кеттайцам выгода? Что они получают от анофелесов?

Хедригалл отвернулся от окна с резким смешком.

— Книги и разные сведения, дружище Флорин, — сказал он. — И всякую плавучую дрянь, которую прибивает к берегу.

Беллис почувствовала еще какое-то движение внизу под дирижаблем, но не успела сфокусировать на нем взгляд. Она прикусила губу, чувствуя волнение и разочарование. Она знала, что это не игра ее воображения. На самом деле такую форму могло иметь только одно. Ее беспокоило, что никто не обратил на них внимания. "Они что, не видят? — думала она. — Почему никто ничего не говорит? Почему молчу я?"

Дирижабль замедлил ход. Теперь он двигался против ветра, правда, слабого.

Их сильно качнуло, когда они пересекали горный кряж. Раздался взрыв охов и перешептываний, взволнованно-недоуменные возгласы. Внизу, в тени холмов, местами голых, а местами покрытых буйной растительностью, виднелась каменистая бухта. В ней стояли на якоре три корабля.

— Добрались, — прошептал Хедригалл. — Корабли из Дрир-Самхера. Это Машинный берег.

В бухте стояли разукрашенные золотом галеоны. Вокруг, словно нежно их обнимая, расположились скалы, выступающие из моря, образуя естественную гавань. Беллис вдруг осознала, что затаила дыхание.

Песок и сланец на берегу бухты были темно-красного цвета, буроватого, как засохшая кровь. Однообразие окраски нарушалось странной формы валунами размерами с человека, порой даже с дом. Глаза Беллис скользили по темной поверхности: она видела следы, дорожки, проложенные на берегу. За кромкой густой рощицы, опоясывающей берег, следы были отчетливее. Они шли по уходящему вверх склону, с вершины которого открывался вид на море. В воздухе плыли горячие волны, солнце нагревало камни, а на склонах там и сям росли оливки и тропические карликовые деревья.

Беллис проследила взглядом за следами, петляющими по выжженным солнцем холмам, и вдруг (дыхание у нее снова перехватило) ее взор остановился на нескольких выгоревших на свету домах, обиталищах, которые налипли на скалы, словно органические наросты: поселение анофелесов.

В бухте было безветренно. Небольшая группка облаков напоминала пятна белил вокруг солнца, но жар прорывался сквозь них и гулял среди скальных стен.

Ни одного живого звука не доносилось оттуда. Однообразные биения моря словно бы подчеркивали тишину, а не нарушали ее. Дирижабль тихо завис в воздухе, его двигатели сбросили обороты. Неподалеку покачивались, поскрипывая, самхерийские суда. Они были пусты. Никто не вышел встречать воздушный корабль.

Стражники струподелы в своих струпьях-доспехах вместе с кактами вели наблюдение, пока пассажиры спускались. Беллис сошла на землю, присела на корточки рядом с веревочным трапом и зачерпнула рукой песок. Ее дыхание участилось, громко отдаваясь в ушах.

Поначалу она не чувствовала ничего, кроме того, что под ногами твердая почва, которая не раскачивается в такт волнам. Она с удовольствием вспомнила, как должны вести себя ноги на земле, и только в этот момент поняла, что забыла об этом. Потом она переключила внимание на место высадки и внимательно осмотрела берег, впервые поняв, что выглядит он необычно.

Она вспомнила наивные гравюры в книге Аума. Стилизованное черно-белое изображение человека, стоящего в профиль на берегу, а вокруг него разбитые механизмы.

"Машинный берег", — подумала она и бросила взгляд дальше — за грязно-серый песок и гальку.

Чуть вдалеке она увидела то, что сверху приняла за валуны, — какие-то махины, нарушавшие однообразие берега. Это были двигатели. Приземистые и громадные, покрытые ржавчиной и патиной, давно выброшенные за ненадобностью, созданные в неизвестных целях, с поршнями, изъеденные временем и солью.

То, что выглядело камнями поменьше, оказалось частями более крупных машин, трубопроводами или более тонкими и замысловатыми узлами, манометрами, какими-то стеклянными штуковинами и компактными паровыми двигателями. Галька оказалась шестернями, зубцами, маховиками, болтами, винтами.

Беллис набрала в руки горсть — это был не песок, а тысячи крохотных храповичков, шестереночек, окаменевших пружинок — внутренности невообразимо маленьких часов. Каждая такая частица, свидетельствовавшая о разрушении, была как песчинка, твердая и нагретая солнцем, меньше крошки. Беллис пропустила их сквозь пальцы — руки покрылись темно-кровавым, цвета берега, налетом, окрасились ржавчиной.

Этот берег был настоящим муляжем — металлической скульптурой, подражанием природе с использованием материалов свалки. Каждый атом был взят из какой-то разбитой машины.

"Из какой это эпохи? Сколько всему этому лет? Что здесь произошло?" — думала Беллис. Она пребывала в прострации и потому была способна испытывать лишь какой-то усталый страх. "Что за катастрофа? Что за битва?" Она представила себе морское дно вокруг бухты — целый риф из ржавеющих машин, содержимое фабрик целого города, брошенное гнить, отданное во власть волн и солнца, изъеденное ржой, разваливающееся на части, которые затем распадались на еще более мелкие частицы, выброшенные морем назад на берег, чтобы создать этот уродливый пляж.

Беллис подобрала еще одну горсть машинного песка и пропустила его через пальцы, ощущая запах металла.

"Вот об этой плавучей дряни и говорил Хедригалл, — поняла она. — Это кладбище испорченного оборудования. Здесь миллионы секретов превращаются в ржавый прах. Местные жители, видимо, перебирают эти залежи, находят что-нибудь, драят, отчищают и предлагают самые привлекательные штуки на продажу — две-три детали из тысячесоставной головоломки. Маловероятно и ненадежно, но, если удастся увязать в одно целое, сообразить, что к чему, одни боги знают, что из этого может получиться".

Она отошла от канатной лестницы, прислушиваясь к хрусту древних устройств под ногами.

Спустились последние пассажиры. Охранники внимательно оглядывали горизонт, о чем-то перешептываясь. Рядом с Беллис опустили на землю клеть с животными: от нее пахло хлевом, а ее обитатели шумно и с глупым видом принюхивались к неподвижному воздуху.

— Подойдите поближе и слушайте меня, — резко сказала Любовница, и члены экспедиции окружили ее.

Подошли механики и ученые, сидевшие на корточках и пропускавшие железный песок сквозь пальцы. Некоторые, как Флорин Сак, направились к морю. (Он даже успел нырнуть, издав стон наслаждения.) Несколько мгновений не было слышно ничего, кроме бурунов, набегающих на ржавый берег.

— А теперь слушайте, если хотите остаться в живых, — продолжила Любовница. Люди тревожно зашевелились. — Отсюда до деревни в горах мили две. — Все подняли головы — склон горы казался пустым. — Держитесь вместе. Возьмите выданное вам оружие, но не пользуйтесь им, если только вашей жизни не будет грозить опасность. Нас здесь слишком много, и многие из нас плохо подготовлены. Мы не хотим в панике перестрелять друг друга. Нас будут охранять какты и струподелы, а они знают, как пользоваться тем, что у них есть, так что стрелять только в случае крайней необходимости… Анофелесы — твари быстрые, — сказала она, — голодные и опасные. Надеюсь, вы помните наши лекции, так что вам понятно, с чем можно столкнуться. Мужчины находятся где-то в деревне, и мы должны их найти. Чуть поодаль болота и вода, там живут женщины. И если они услышат или почуют нас, то заявятся сюда. Так что пошевеливайтесь. Все готовы?

Любовница сделала знак, и какты окружили их. Они открыли клеть с животными, которая все еще была прикреплена цепью к "Трезубцу", словно якорь. Беллис подняла брови, увидев ошейники на свиньях и овцах, которые рвались на свободу. Мускулистые какты удерживали их.

— Ну, пошли.

Переход от Машинного берега до поселка на склоне горы был настоящим кошмаром. Когда все осталось позади и Беллис вспоминала об этом переходе несколько дней или недель спустя, ей казалось, что сделать из тех событий нечто связное невозможно. В ее воспоминаниях не было ощущения времени, ничего, кроме отдельных образов, соединенных в какое-то подобие сна.

Жара стоит такая, что воздух вокруг Беллис свертывается, закупоривает ее поры, глаза, уши; она ощущает густой запах гниения и живицы, насекомых великое множество, они жалят и снуют в воздухе. Беллис вручили кремневое ружье, и она (это помнилось хорошо) держит его на расстоянии от себя, словно оружие воняет.

Она идет в толпе, плетется вместе с другими пассажирами — время от времени в волнении перед ней то щетинятся, то складываются шипы на спинах хотчи, извиваются головоноги хепри в окружении тех, чья физиология обеспечивает им безопасность, — кактов и струподелов. Они тащат за собой свиней и овец. В одной группе — бескровные, в другой — существа с кровью столь чувствительной, что она защищает их. Они вооружены пистолетами и дискометами. Единственный охранник из числа людей — Утер Доул. В каждой руке у него оружие, и Беллис готова поклясться, что всякий раз, когда она смотрит на него, набор оружия в его руках меняется: нож и нож, пистолет и нож, пистолет и пистолет.

Она смотрит вперед, а там, вдали от берега, — поросшие виноградником скалы, поляны, склоны с густыми зарослями, озера, наполненные тягучей, как сопли, жидкостью. Раздаются какие-то звуки. В листве какие-то движения, поначалу вовсе не угрожающие. Но потом ужасные вопли, источник которых определить невозможно.

Этот звук окружает их со всех сторон.

Беллис и ее спутники натыкаются друг на друга, став от страха неуклюжими, они выбиваются из сил, они взмокли от пота на этой жаре, пытаются смотреть во все стороны одновременно, заметить первые признаки движения, какие-то силуэты, мелькающие в кронах деревьев, словно сталкивающиеся пылинки, которые все время ближе и ближе: неустойчивая смесь хаотического движения и злобных намерений.

И наконец первая из самок анофелесов выскакивает из-под прикрытия деревьев и бежит.

Она похожа на женщину, согнувшуюся пополам, а потом еще раз, в противоречии с законами природы, перекошенную, закрученную узлом так, что это вызывает недоумение. Ее шея сильно вывернута, длинные костлявые плечи отведены назад, кожа мертвенно-бледная, огромные глаза широко распахнуты, тело исхудало донельзя, груди — пустые кожистые мешки, распростертые руки — как сплетения проводов. Ноги ее безумно мельтешат на бегу, и наконец она падает вперед, но не ударяется о землю, а продолжает вплотную к ней двигаться в сторону высадившихся, неуклюже и кровожадно размахивая руками и ногами, и тут (боги, Джаббер и трах небесный) у нее раскрываются крылья за спиной, принимая на себя ее вес, это гигантские комариные крылья, перламутровые лопасти дрожат, приходят в движение и издают высокий дребезжащий звук, вибрируют с такой скоростью, что пропадают из виду, и эта жуткая женщина, кажется, устремляется на них под полосой мутноватого воздуха.

То, что произошло потом, снова и снова возвращалось к Беллис в воспоминаниях и снах.

Комариха с голодным взглядом широко раскрывает рот, разбрызгивает слюну, губы ее растягиваются, обнажая беззубые десны. Она издает рыгающий звук, и изо рта зловеще появляется нечто тонкое, колющее. Это слюнявый хоботок, он высовывается примерно на фут.

Он выдвигается по-животному, как блевотина, но в нем безошибочно чувствуется что-то тревожно-сексуальное. Он возникает непонятно откуда: голова и горло женщины слишком малы, чтобы его вместить. Она несется к ним на поющих крыльях, а за ней из зарослей появляются другие.

Воспоминания были туманными. Беллис хорошо помнила жару и все, что она видела, но каждый раз, возвращаясь туда мысленно, она поражалась живости образов. Экспедиция почти разбегается от внезапного ужаса, раздаются хаотические неприцельные выстрелы (Доул сердито кричит: прекратить огонь).

Беллис видит первых комарих — те облетают кактов, не испытывая к ним ни малейшего интереса. Они летят к охранникам струподелам, опускаются на них (коренастые струподелы почти не чувствуют веса худосочных крылатых женщин) и с тупым упорством тычутся в них своими хоботками, пытаясь пробить защитные струпья. Беллис слышит, как в панике рвутся с поводков свиньи и овцы, как они несутся, оставляя за собой след из навоза и пыли.

Теперь здесь с десяток комарих (так много и так быстро), и, увидев бегущих животных, они тут же устремляются за этой, более легкой добычей. Они поднимаются на тонких крыльях, наклоняют головы, их руки и ноги болтаются в воздухе, как марионетки, подвешенные к удлиненным лопаткам, слюнявые темные хоботки по-прежнему торчат изо ртов. Женщины спускаются к обезумевшим животным, без труда ловят их, полухаотическими движениями преграждая им путь, раскидывают руки, широко расставляют пальцы, хватают животных за шкуру и шерсть. Беллис смотрит (она помнила, как неловко отступала, спотыкаясь о ноги тех, кто был вокруг нее, но держалась прямо, пораженная страхом) в ужасе, словно загипнотизированная, как первые самки анофелесов начинают трапезу.

Комариха усаживается на огромного хряка, опускается на него сверху, обнимает всеми конечностями, как любимую игрушку. Голова ее откидывается назад, и длинный хоботок выдвигается еще на несколько дюймов, прямой, как стрела арбалета. Потом она резко выдвигает голову вперед, ее открытый рот растягивается, хоботок вонзается в тело животного.

Свинья визжит и визжит. Беллис все еще наблюдает (ноги уносят ее подальше от этого зрелища, но глаза не могут от него оторваться). Ноги свиньи подкашиваются, шкура ее пробита — шесть, десять, двенадцать дюймов хитинового стержня легко преодолевают сопротивление шкуры и проникают в самые глубины, где циркулируют потоки крови. Комариха садится верхом на упавшее животное и вгрызается в него своим ртом, все глубже вдавливая хоботок. Тело ее напрягается (каждый мускул, каждое сухожилие, каждая вена видны под сморщенной кожей), она начинает сосать.

Еще несколько секунд свинья визжит. Потом визг стихает.

Свинья на глазах становится все тоньше.

Беллис видит, как она съеживается.

Свиная шкура спазматически дергается и начинает собираться мешком. Крохотные струйки крови вытекают оттуда, где рот анофелеса неплотно примыкает к свиной шкуре. Беллис смотрит с недоумением, но это не игра ее воображения — свинья съеживается. Ноги ее дергаются в судорожном ужасе, а потом, по мере того как иссушаются конечности, начинается дрожь умирающих нервов. Ее жировые отложения сжимаются по мере того, как опорожняются, теряют соки внутренности. И вот уже шкура свиньи натягивается на уменьшающееся тело, на ней образуются складки. Цвет покидает ее.

Жизнь и кровь, уходя из хряка, перемещаются в комариху.

Живот ее распухает. Она присосалась к свинье, которая чем дальше, тем больше становится оболочкой, высушенной и сморщенной. Свинья уменьшается, а женщина увеличивается в размерах, жиреет с удивительной скоростью, цвет разливается по ней, она раздувается, начиная от желудка. Она наливается соками умирающего животного, становится сытой и неповоротливой.

Беллис не в силах оторвать взгляд, хотя ее и одолевает тошнота, по мере того как свиная кровь наполняет эту костлявую оболочку, перетекая из одного тела в другое.

И вот свинья уже мертва: сморщенная шкура проваливается в пустоты между лишенными соков мышцами и костями. Анофелес пожирнела и порозовела. Ее руки и ноги почти удвоились в обхвате, кожа на них натянулась. Раздувание особенно заметно в области груди, живота и ягодиц, которые пополнели, но не обрели упругости, свойственной человеческому телу. Вид у них как у опухоли, как у налитой головки нарыва.

Повсюду на полянке то же самое происходит с другими животными. На некоторых восседает по одной женщине, на других — по две. Все животные съеживаются на глазах, словно их иссушает, обезвоживает солнце, а все анофелесы толстеют, наливаясь кровью.

Первой самке потребовалось полторы минуты, чтобы высосать всю жидкость из свиньи (это воспоминание потом преследовало Беллис, ей долго слышалось довольное урчание комарихи).

Насытившись, та скатывается со сморщенного трупа. Глаза ее становятся сонными, хоботок убирается внутрь, изо рта капает кровь. Она уходит, оставляя после себя мешок свиных костей.

Горячий воздух вокруг Беллис теперь густо насыщен запахом рвоты — ее спутники не сдержались при виде трапезы анофелесов. Беллис не рвет, но рот ее перекашивается, и она чувствует, что поднимает свой пистолет, но не в гневе или страхе, а в отвращении.

Но не стреляет. (И вообще, что, если бы она, неумелая в таких делах, нажала на спусковой крючок? Впоследствии, оглядываясь назад, Беллис часто задавала себе этот вопрос.) Опасность, кажется, миновала. Армадцы, оставляя позади маленькую полянку и запах навоза и горячей крови, двигаются вверх по склону мимо новых скал и ядовитых вод, к поселению, которое они видели с воздуха.

Последовательность событий стала более четкой, не скомканной от жары, страха и недоумения. Но тогда, в том месте, в то мгновение, когда Беллис удалялась от горячего кровавого месива из мертвых свиней и овец и их иссохших потрохов, от омерзительно-жуткого пиршества анофелесов, а потом (еще хуже) от их сытой апатии, комариха подняла свой взгляд от овцы, до которой добралась слишком поздно — та уже была пуста, — и посмотрела на отступающую экспедицию. Она сгорбилась и, болтая в воздухе руками и ногами, полетела к ним. Рот ее был открыт, с хоботка капала слюна; остатков трапезы сестер ей было явно недостаточно — живот ее лишь чуть-чуть увеличился в размерах. Она миновала стражников-кактов и струподелов, направляясь к обезумевшим от страха людям; крылья ее звенели.

Беллис брала жуть, когда она возвращалась в мыслях к этой путаной мозаике образов, — она увидела, как Утер Доул спокойно вышел вперед, встав на пути женщины-москита, поднял руки (теперь в каждой было по пистолету), дождался, когда та почти села на него, когда жар ее рта обдал его лицо, — и выстрелил.

Оружие взорвалось грохотом и черным свинцом. Выстрел ударил в лицо и живот женщины. И хотя она была полупуста, из разорвавшихся с треском внутренностей хлынул фонтан крови. Женщина упала на землю, ее лицо зарылось в грязь. Хоботок продолжал торчать изо рта — слюнявый, красный, он сразу же вонзился в землю. Наконец тело ее замерло перед Доулом.

Беллис вернулась в линейное время. Она была ошеломлена происходящим, но воспринимала его отстраненно. В нескольких ярдах от Беллис насосавшиеся кровью анофелесы не обращали внимания на свою погибшую сестру. Когда экспедиция по крутой тропе направилась вверх, в горы, комарихи принялись уносить свои отяжелевшие тела от обескровленных жертв, оставшихся догнивать на земле. Налитые, как виноградные грозди, под зловеще гудящими крыльями они медленно возвращались в свои заросли.

Глава 23

Они ждали в молчании: Любовница, Доул, Тинтиннабулум, Хедригалл и Беллис. А перед гостями, чуть наклонив, словно в вежливом удивлении, головы, стояли два анофелеса.

Беллис удивилась при виде двух этих комаров-самцов. Она думала, что ее ждет нечто отвратительное — кожа, обесцвеченная хитином, маленькие жесткие крылья, такие же, как у женщин.

Но они были похожи на обычных мужчин небольшого роста, чуть сгорбленных от возраста. Их красноватые одеяния были все в пыли и пятнах от растений. Самый старший был лысоват, а его руки, торчавшие из рукавов, отличались чрезвычайной худобой. У мужчин не было ни губ, ни челюстей, ни зубов. Рот их представлял собой сфинктерную мышцу — небольшое плотное кольцо мускулов, внешне неотличимое от ануса. Кожа по бокам просто сползала к этому отверстию.

— Беллис, — сказала Любовница, — попробуйте еще раз.

Они вошли в поселение под удивленные взгляды мужчин-комаров.

Растрепанная, потная, покрытая пылью армадская экспедиция с трудом преодолела последние ярды и внезапно оказалась в тени домов из сланца, высеченных и встроенных в стены ущелья, разделившего скалу надвое. Поселение было сооружено без всякого плана: маленькие квадратные домики, разбросанные под солнцем на главных склонах, словно они сползли вниз по крутым склонам расщелины. Домики были связаны между собой ступеньками, вырубленными в породе, и протоптанными тропинками. Дымоходы утопленных в скалу обиталищ торчали из земли как шляпки грибов.

В поселении повсюду виднелись двигатели с Машинного берега. Сотни неясных конструкций, все очищенные от ржавчины. Некоторые работали, другие стояли. Те, что освещались солнцем, сверкали. Здесь не было шумных паровых двигателей, как в Нью-Кробюзоне и Армаде, и в воздухе не висел запах горелого масла. Наверное, гелиотропные двигатели, подумала Беллис. Их лопатки и лопасти стрекотали на немилосердном солнце, потрескавшиеся стеклянные корпуса засасывали в себя его лучи и посылали загадочную энергию по проводам, связывавшим разбросанные повсюду дома. Длинные провода были сращены из коротких отрезков, выдранных из старых машин.

На плоских крышах, на склонах холмов, в тени узкой расщелины, из-под крон сучковатых деревьев вокруг поселка, из дверей и окон на новоприбывших смотрели мужчины-комары. Стояла тишина — ни вскриков, ни охов, ни ахов. Ничего — только удивленные взгляды всех этих глаз.

Один раз Беллис показалось (и тут же судорога страха свела сердце), что она видит неровный полет самки-анофелеса над одним из зданий повыше. Но ближайшие к ней самцы только повернулись и принялись кидать в самку камнями, прогнав ее до того, как та успела увидеть армадцев или проникнуть в один из домов.

Они дошли до некоего подобия площади, окруженной теми же грязного цвета домами и остовами солнечных двигателей. Здесь расщелина расширялась и пропускала свет с горячего голубого неба. В дальнем конце площади Беллис увидела трещину в скалах — утес, почти вертикальная стена которого спускалась к морю. И здесь наконец их встретила маленькая делегация взволнованных самцов-анофелесов, которые, раскланиваясь, пригласили их в большое помещение в каменном теле холма.

Во внутренней комнате, освещаемой через глубочайшие скважины, пробуренные в скале, — дневной свет отражался затем с помощью зеркал, — к ним вышли два анофелеса. Они вежливо поклонились, и Беллис (вспомнив тот самый день в столице Салкрикалтора; язык другой, но работа такая же) выступила вперед и приветствовала их на чистейшем верхнекеттайском.

Анофелесы стояли как вкопанные и недоуменно смотрели, не понимая ни слова.

Беллис попробовала еще раз, произнеся велеречивое приветствие на верхнекеттайском. Анофелесы посмотрели друг на друга и испустили шипящие звуки, похожие на ветры.

Видя, как дергаются и колеблются их ротовые сфинктеры, Беллис поняла, в чем дело, и стала не произносить, а писать кеттайские слова.

"Меня зовут Беллис, — написала она. — Мы проделали очень, очень большой путь, чтобы поговорить с вами. Вы меня понимаете?"

Когда она протянула лист анофелесам, глаза их широко раскрылись, они посмотрели друг на друга и оживленно замурлыкали. Тот, что постарше, взял у Беллис ручку.

"Меня зовут Морил Краан, — написал он. — У нас очень давно не было гостей, похожих на вас. — Он посмотрел на нее и зажмурился. — Добро пожаловать в наш дом".

Ухающий язык анофелесов не имел письменности. Для них верхнекеттайский был письменным языком, но они никогда не слышали его звуков. Они могли выражать свои мысли при помощи изящной вязи, но понятия не имели, как этот язык должен звучать. Сама идея устного верхнекеттайского казалась им абсурдной.

За многие сотни лет в результате взаимодействия между самхерийскими моряками и властями Гнурр-Кетта в Кохниде возник некий симбиоз. Самхерийские какты прибывали на остров со скотом и некоторыми товарами и забирали свою посредническую долю. Кохнид покупал у них все, что давали анофелесы.

Они контролировали поток информации, поступающей к людям-комарам, внимательно следили, чтобы ни один язык, кроме верхнекеттайского, не достиг острова и чтобы ни один анофелес не смог покинуть его берегов.

Жуткие воспоминания о Малярийном женоцарстве сошли на нет. Кохнид вел свою игру, держа анофелесов с их блестящим умом в качестве своих домашних мыслителей, не давая им ничего, что помогло бы им обрести силу, и не позволяя им бежать (Кохнид не хотел рисковать, снова выпуская в мир самок-анофелесов), но они получали достаточно, чтобы питать их мысли. Кеттайский отсекал от анофелесов любую информацию, и этому способствовало то, что на протяжении веков верхнекеттайский был единственным письменным языком острова. Таким образом, философия и наука анофелесов оказывались целиком под контролем кохнидской элиты, а труды людей-комаров, кроме них, практически никто не мог прочесть.

Беллис подумала, что если такой сложной системе позволено существовать, то осколки древних технологий, которыми владеют анофелесы, работы их философов — это, вероятно, нечто из ряда вон выходящее. Каждое самхерийское судно, шедшее из Кохнида на остров, везло несколько тщательно отобранных книг, а иногда и заказы. "При таких-то исходных, — спрашивал какой-нибудь кохнидский теоретик, — и имея в виду парадокс, изложенный вами в предыдущем очерке, каков может быть ответ на следующую задачу?" И анофелесы решали подобные задачи, да и сами были не прочь поломать голову над какой-нибудь проблемой, и их написанные от руки труды привозились в Кохнид, а потом выходили в свет, выпущенные кохнидскими издателями. Причем авторы работали бесплатно. Иногда эти труды присваивались каким-нибудь кеттайским ученым, что добавляло престижа Кеттаю.

Люди-комары были низведены до положения ученых рабов.

В развалинах на острове находились древние тексты на верхнекеттайском, доступные анофелесам, или на давно мертвых языках, которые они упорно расшифровывали. А при скудном притоке книг из Кохнида и при наличии рукописей, оставленных предками, анофелесы проводили и собственные исследования. Иногда такие исследования отсылались за море кохнидским хозяевам, которые, бывало, публиковали их.

Именно это и случилось с книгой Круаха Аума.

Две тысячи лет назад люди-комары некоторое время властвовали в южных землях, и этот период был кровавым страшным кошмаром, праздником чудовищной жажды. Беллис не знала, что анофелесам известно о собственной истории, но иллюзий насчет своих женщин у комаров-самцов не было.

"Скольких вы убили? — написал Краан. — Скольких женщин?"

И когда после недолгих колебаний Беллис написала "Одну", он кивнул и ответил: "Не так уж много".

В поселке не существовало никакой иерархии. Краан не был правителем. Но он горел желанием помочь гостям, сообщить им все, что они пожелают узнать. Анофелесы отвечали армадцам вежливым, сдержанным удивлением: отношение их к прибывшим было созерцательным, почти как к абстрактной проблеме. Их флегматичная реакция говорила о чуждой психологии.

Беллис со всей скоростью, на какую была способна, записывала вопросы Любовницы и Тинтиннабулума. Они еще не подняли главную тему — то, что привело их на остров, — но тут из соседней комнаты, где ждали их товарищи, раздался какой-то гвалт: громкие голоса на сунглари и выкрики на соли.

Пираты-торговцы из Дрир-Самхера вернулись на свои корабли и обнаружили незваных пришельцев. Какт в цветастых одеждах вошел в комнату в сопровождении двух своих экс-соотечественников, ныне армадских кактов, и что-то сердито выговаривал им на сунглари.

— Солнцесрань! — прокричал он на соли с заметным акцентом. — Вы кто такие? — В одной руке он держал тяжелую саблю и сердито размахивал ею. — Этот остров принадлежит Кохниду, и иностранцам появляться здесь запрещено. Мы здесь представляем Кохнид и имеем полномочия защищать их территорию. Что мешает мне взять и перебить вас всех?

— Мадам, — сказал один из армадских кактов и устало повел рукой, представляя рассерженного. — Это Нурджитт Сенгка, капитан "Пылесердца Тетнеги".

— Капитан, — сказала Любовница, выступая вперед; Утер Доул тенью последовал за ней. — Рада с вами познакомиться. Нам нужно поговорить.

Сенгка не был морским грабителем — он имел каперский патент от Дрир-Самхера. Жизнь в постоянном самхерском представительстве была однообразной, легкой и скучной — ничего не происходило, никто не приезжал на остров, никто его не покидал. Раз в месяц, или два, или шесть из Кохнида или Дрир-Самхера прибывали новые корабли с грузом скота для женщин-анофелесов и, случалось, с товарами для мужчин. Новоприбывшие сменяли своих скучающих соплеменников; те уезжали домой, увозя с собой блестящие эссе и научную продукцию, обмененную на товары.

Те, кто размещался в миссии, проводили дни в склоках, драках и спорах; они не обращали внимания на комарих и посещали мужчин, только когда им нужна была еда и техника. Официально же они присутствовали там, чтобы регулировать потоки информации на остров, блюсти лингвистическую чистоту, которая давала Кохниду возможность держать островитян за горло и препятствовать бегству анофелесов с острова.

Сама мысль об этом казалась безумной — никто никогда на остров не заходил. Лишь немногие моряки знали о его существовании. Изредка сюда заносило сбившееся с пути судно, но ничего не подозревающая команда обычно быстро становилась жертвой островных женщин.

А из анофелесов никто никогда не покидал остров. Поэтому формально появление армадцев не нарушало никаких договоренностей между Дрир-Самхером и Кохнидом. Ведь для общения использовался только верхнекеттайский, и никакой меновой торговли не происходило. Но вот присутствие чужаков, которые могли общаться с местными жителями, было случаем из ряда вон выходящим.

Сенгка обводил присутствующих безумным взглядом. Когда он понял, что эти странные пришельцы — с таинственного плавучего города Армада, глаза его расширились. Но они вели себя вежливо и, казалось, искренне хотели объяснить свое появление. И хотя он бросал разгневанные взгляды на прежних соотечественников, шипел, осыпая их оскорблениями, называя предателями, и всем своим видом демонстрировал отвращение к Любовнице, он все же выслушал чужаков и дал увести себя в большую комнату, где ждали армадцы.

Любовница, охранники-какты и Утер Доул удалились; к Беллис подошел Тинтиннабулум. Он собрал свои длинные белые волосы в косичку и своими мощными плечами загородил Беллис от взглядов анофелесов.

— Не останавливайтесь, — пробормотал он. — Берите быка за рога.

"Краан", — написала она.

Было несколько мгновений, когда она чуть не впала в истерику из-за абсурдности происходящего. Если она выйдет наружу, то рискует встретить быструю и тошнотворную смерть. Эти прожорливые самки мигом найдут ее — такой соблазнительный кровяной мешок. Они учуют ее и высосут всю, до последней капли, — им это так же просто, как кран открыть.

И вот, под прикрытием этих стен, всего лишь час спустя после жуткого кровопускания на дороге, после того как мертвая анофелес рухнула на сморщенные шкуры и кости высосанных животных, Беллис на давно мертвом языке задает вежливые вопросы внимательному хозяину. Она потрясла головой.

"Мы ищем одного из ваших, — написала она. — Нам нужно поговорить с ним. Это очень важно. Вы знаете кого-нибудь из ваших по имени Круах Аум?"

"Аум, который выискивает в развалинах старые книги, — ответил он, не быстрее и не медленнее, чем прежде, и ровно с таким же интересом. — Все мы знаем Аума.

Я могу привести его к вам".

Глава 24

Флорину Саку не хватало моря.

Его кожа на жаре покрывалась пузырями, щупальца воспалялись.

Целый день он ждал. Любовница, Тинтиннабулум, Беллис Хладовин и другие беседовали с безмолвными анофелесами. Сак и его товарищи перешептывались друг с другом, жевали вяленое мясо и безуспешно пытались выпросить какую-нибудь пищу посвежее у своих любознательных и сдержанных хозяев.

— Эти жопомордые глупы, как пни, — услышал Флорин чей-то голодный голос.

Армадцы были психологически травмированы ненасытной жадностью самок-анофелесов. Они не могли отделаться от чувства, что комарихи носятся в воздухе за стенами, что спокойствие и тишина в поселке — кажущиеся, что они оказались в ловушке.

Некоторые из товарищей Флорина отпускали нервные шутки о самках-анофелесах. "Женщины", — говорили они и неестественно смеялись, имея в виду, что самки всех видов — кровососы и тому подобное.

Флорин пытался поддержать разговор, но не мог заставить себя смеяться над такими глупостями.

В этом большом аскетичном помещении были два лагеря. На одной стороне находились армадцы, а на другой — какты из Дрир-Самхера. Они настороженно поглядывали друг на друга. Капитан Сенгка яростно спорил на сунглари с Хедригаллом и двумя другими армадцами-кактами, а его команда неуверенно смотрела и слушала. Когда наконец Сенгка со своими людьми выбежал наружу, армадцы облегченно вздохнули. Хедригалл медленно подошел к стене и сел рядом с Флорином.

— Да, не очень-то я ему понравился, — сказал он, устало ухмыляясь. — Все время называл меня предателем. — Он закатил глаза. — Но он не сделает никаких глупостей. Он боится Армады. Я ему сказал, что мы быстро уберемся, что мы ничего не привезли и ничего не увезем, но еще намекнул, что если он будет валять дурака, то получит войну. Так что никаких проблем у нас не возникнет.

Прошло некоторое время, и Хедригалл обратил внимание, как Флорин все время гладит свою кожу, как он облизывает пальцы и пытается смочить ее. Он вышел из комнаты, и Флорина глубоко тронуло, когда через пятнадцать минут какт вернулся с тремя большими кожаными мехами, наполненными морской водой. Флорин полил себя водой, пропустив ее через жабры.

Вошли мужчины-анофелесы — посмотреть на армадцев. Они кивали друг другу, ухали, посвистывали. Флорин смотрел, как едят травоядные люди, засовывая в свои ротовые отверстия пригоршни ярких цветов и обсасывая их с таким же неистовством, с каким женщины выпивали соки из животных. Потом вместе со струей воздуха изо рта вылетали перетертые лепестки, переломанные, истонченные, лишенные соков и нектара, бесцветные.

Армадский экипаж был вынужден мучиться жаждой и потеть в течение долгих часов, пока Любовница и Тинтиннабулум составляли планы. Наконец Хедригалл и несколько других кактов, ведомые анофелесами, вышли из помещения.

Свет, попадавший внутрь через шахтные стволы, начал меркнуть. Благодаря зеркалам и крохотным трещинкам в породе Флорин видел, что небо приобрело фиолетовый оттенок.

Они разместились без всяких удобств там, где сидели или лежали. Анофелесы разбросали по полу камыш, устроив довольно плотную подстилку. Ночь была жаркой. Флорин снял с себя пропахшую потом рубашку и, сложив ее несколько раз, соорудил подушку. Он немного ополоснулся соленой водой и увидел, что другие армадцы тоже пытаются помыться, насколько это возможно.

Никогда еще Флорин не чувствовал себя таким усталым. Ему казалось, что в нем не осталось ни капли энергии — всю ее высосали и заменили ночной жарой. Он улегся на импровизированную подушку, влажную от его пота. Но и на этом твердом полу, не ставшем мягче от тростника (от которого поднимался густой запах пыльцы и растительной пыли), он уснул почти мгновенно.

Флорин проснулся, полагая, что прошло лишь несколько минут, но увидел дневной свет и жалобно застонал. Голова болела. Он жадно принялся пить из оставленных анофелесами кувшинов с водой.

Когда армадцы проснулись, из маленькой соседней комнаты вышли Любовница, Доул и Хладовин в сопровождении кактов, покинувших их накануне вечером. Выглядели они усталыми и запыленными, но улыбались. С ними был очень старый анофелес, одетый так же, как его соплеменники, и с тем же выражением спокойного интереса на лице.

Любовница встала перед собравшимися армадцами.

— Это Круах Аум, — сказала она.

Круах Аум, стоявший рядом с ней, поклонился, глядя стариковскими глазами на толпу.

— Я знаю, что многих из вас озадачило это путешествие, — сказала Любовница. — Мы говорили, что на этом острове есть кое-что нам необходимое, очень важное для подъема аванка. Так вот это, — она указала на Круаха Аума, — и есть то, что нам надо. Круах Аум знает, как вызвать аванка… Мы прибыли сюда, чтобы поучиться у него. В этом деле много составляющих. Проблемы, связанные с тем, как поймать аванка и затем управлять им, требуют использования техники не менее сложной, чем наша магия и океанология. Переводить для нас будет Беллис Хладовин. Процесс долгий, так что от вас потребуется терпение… Мы надеемся отплыть с острова через неделю, может быть, через две. Но это означает, что работать надо упорно и быстро. — Она помолчала несколько мгновений. Ее суровый голос сорвался, и она неожиданно усмехнулась. — Поздравляю всех вас. Всех. Это великий, великий день для Армады.

И хотя большинство из присутствующих понятия не имели о том, что происходит, ее слова произвели нужное впечатление, и Флорин присоединился к ликованию товарищей.

Какты разбили лагерь невдалеке от поселка. Для размещения остальных армадцев небольшими группками, в более сносных условиях, и были найдены пустые комнаты, защищенные от проникновения самок.

Анофелесы по-прежнему проявляли бесстрастное любопытство, охотно участвовали в беседах, охотно помогали. Скоро стало ясно, что у Аума сомнительная репутация — работал и жил он в одиночестве. Но когда на острове объявились пришельцы, помочь ему пожелали все лучшие умы городка. В оружии, спрятанном на "Трезубце", не возникало никакой нужды. И Любовница из вежливости разрешила всем анофелесам участвовать в консультациях, хотя слушала одного только Аума, велев Беллис записывать лишь общий смысл высказываний всех остальных.

Первые пять часов каждого дня Аум проводил в обсуждениях с учеными Армады. Они задавали вопросы по его книге, показывали ему поврежденное приложение, и, хотя, к их удивлению, у него не было экземпляра этого издания, он смог все вспомнить. Используя абак и разбросанные вокруг загадочные машины, он начал дополнять книгу утраченной информацией.

После еды (какты собрали для своих собратьев достаточно съедобных растений и рыбы в дополнение к сухому рациону) с Круахом Аумом работали инженеры и механики. Утром Флорин и его коллеги спорили о пределах прочности и мощности двигателей, составляли чертежи, формулировали вопросы, которые потом, во второй половине дня, робко задавали Ауму.

Любовница и Тинтиннабулум присутствовали при всех беседах, сидя рядом с Беллис Хладовин. Бедняжка, наверное, страшно устала, думал Флорин. Кисть правой руки, измазанную чернилами, постоянно сводило судорогой, однако Беллис ни разу не пожаловалась и не попросила перерыва. Она лишь бесконечно пропускала через себя вопросы и ответы, исписывала бесчисленные бумажные листы, переводила письменные заметки Аума на соль.

В конце каждого дня наступал короткий жуткий период, когда люди, хотчи и хепри маленькими группками бежали к месту своей ночевки. Никто не проводил на открытом воздухе больше тридцати секунд, но тем не менее их прикрывали вооруженные дискометами какты и мужчины-анофелесы, защищавшие своих гостей от смертоносных самок палками, камнями и громкими дудками.

В дальней комнате жилища Флорина разместился еще один механик — женщина. Флорин некоторое время лежал без сна.

Рядом с его окном раздался голос какта, заставивший Флорина вздрогнуть:

— Не закрывай дверь — придет еще кое-кто.

Флорин задул свечу и заснул. Намного позднее охранник-какт проводил Беллис Хладовин до прихожей, и та, уставшая как никогда прежде, вошла, закрыла дверь на засов и поплелась через темную комнату Флорина в следующую. Он проснулся и увидел ее.

Даже в таком жарком и странном месте, среди всей этой крови и постоянной смертельной угрозы, даже вдали от дома, установился заведенный порядок.

Это произошло всего через день по прибытии армадцев на остров. Охранники-какты разыскивали продовольствие, рыбачили, провожали своих товарищей и уносили скапливающийся мусор, как это делали и анофелесы, к пропасти на окраине деревни, где сбрасывали вниз — в море.

Каждое утро Аум и его постоянные спутники-анофелесы дискутировали с армадскими учеными и читали им лекции. Во второй половине дня они делали то же самое для инженеров и механиков. Эта бесконечная работа, да еще в такую жару, изматывала. Беллис пребывала в полубессознательном состоянии. Она стала пишущей машиной, существовавшей только для того, чтобы анализировать синтаксические конструкции, переводить, записывать вопросы и зачитывать ответы.

По большей части смысл переводимых ею предложений оставался для нее темен. Изредка ей приходилось справляться со словарем в ее собственной монографии по верхнекеттайскому. Она прятала эту книгу от анофелесов. Она не хотела нести ответственность за то, что они изучат другой язык и вырвутся из своей тюрьмы.

Библиотека на острове была совершенно бессистемной. Большинство работ были теорией чистой воды. Власти Кохнида и Дрир-Самхера скрывали от своих научных рабов все труды, которые считали опасными, и почти ничто не связывало анофелесов с внешним миром. И анофелесам в поисках запретных работ приходилось разбирать развалины — обиталища своих предков на другой стороне острова.

Иногда они находили притчи, как, например, историю человека, поднявшего аванка.

Истории не имели отношения к остальному миру. То были ссылки в невразумительных философских текстах, примечания, смутные воспоминания. У людей-комаров были собственные полузабытые мифы.

Беллис поначалу полагала, что анофелесы одержимы любопытством к миру, но оказалось, что это не так. Их интересовали, казалось, только самые отвлеченные вопросы. Но что касается Круаха Аума, то в нем вроде бы обнаруживались проблески более живого, более земного интереса.

"В воде существуют течения, — писал он, — которые мы способны зафиксировать и которые не могут родиться в наших морях".

Аум начал когда-то с самого высокого теоретического уровня и прежде всего доказал существование аванка самому себе. Армадские ученые сидели как завороженные, слушая Беллис, которая сбивчиво пересказывала его историю. От трех-четырех нацарапанных уравнений до страницы логических предпосылок, противоречащих обнаруженным им работам по биологии, океанологии, философии размерностей. Гипотеза. Проверка результатов, подтверждение деталей первого подъема аванка.

Ученые с восторгом и удивлением разглядывали уравнения и нотации, записываемые Беллис на соли.

После еды Беллис снова набралась сил и села работать с инженерами и механиками.

Одним из первых заговорил Флорин Сак.

— Что это за животное? — спросил он. — Что нужно, чтобы его связать?

Многие инженеры и механики были из похищенных, а некоторые из них — переделанными. Беллис поняла, что она окружена преступниками, главным образом из Нью-Кробюзона. На соли они говорили с акцентом Собачьего болота или Худой стороны, пересыпая свою речь трущобным сленгом, который она не слышала вот уже много месяцев, а теперь при его звуках лишь моргала от удивления. Эти разговоры были для нее не менее невразумительны, чем беседы ученых. Они спрашивали о прочности стали, железа и различных сплавов, сотовой структуре цепей под Армадой, о силе аванка. Потом разговор переходил на паровые двигатели, газовые турбины, горное молоко, на особенности строения сбруи, удил, уздечки, на размеры кораблей.

Беллис понимала, что лучше бы ей разбираться в том, о чем идет речь, но это было выше ее понимания, и она оставила попытки.

В тот вечер, когда один из их людей возвращался в свою комнату, к нему подлетела, раскидывая руки, вопящая самка-анофелес, и охранник-какт пристрелил ее из дискомета.

Беллис услышала щелчок выстрела и выглянула через щель в ставне. Анофелес-мужчина, бормочущий что-то сфинктерным ртом, присел рядом с телом и пощупал его. Рот ее был открыт, а хоботок болтался наподобие жесткого массивного языка. Женщина недавно ела. Ее все еще распухшее тело было почти рассечено надвое массивным крутящимся чакри, вылетевшим из дискомета. На землю хлынули фонтаны крови, которая стала впитываться и образовывать пыльные лужицы.

Мужчины-анофелесы качали головами. Тот, что стоял на коленях, подергал Беллис за руку и написал что-то в ее блокноте.

"В этом не было необходимости. Она не хотела есть".

А потом он объяснил ей, и голова у Беллис закружилась от чудовищности объяснения.

Беллис страдала от того, что ей не удавалось побыть одной. Все время кто-нибудь был рядом, и она страшно устала от этого. И поэтому, когда работа закончилась и ученые собрались, чтобы обсудить программу на завтра, Беллис тут же исчезла в маленькой соседней комнате, думая, что там никого нет. Но она ошиблась.

Она пробормотала какое-то извинение и повернулась, чтобы уйти, но Утер Доул тут же заговорил:

— Пожалуйста, останьтесь.

Беллис снова повернулась, с тревогой вцепившись в сумочку, ощущая вес коробки, врученной ей Сайласом. Она с непроницаемым лицом остановилась в дверях.

Перед ее приходом Доул делал упражнения. Он стоял в центре комнаты, расслабленно держа свой меч, — прямой, тонкий, обоюдоострый, длиной фута в два. Этот меч не отличался ничем: ни размерами, ни причудливой отделкой, ни могущественными магическими знаками.

Белый клинок мелькнул в воздухе бесшумно и незаметно для глаза, сверкнул, как вода, совершив неожиданный убийственный выпад, а потом так быстро исчез в ножнах, что Беллис даже не поняла, как это произошло.

— Я закончил, мисс Хладовин, — сказал он. — Комната в вашем распоряжении.

Беллис благодарно кивнула и села, дожидаясь, когда он уйдет.

— Будем надеяться, что это несчастное убийство не осложнит наших отношений с мужчинами-комарами, — сказал Доул.

— Не осложнит, — подтвердила Беллис. — Они не особенно сердятся, когда умирают их подруги. Они помнят достаточно, чтобы понимать — это делается из необходимости.

"Но ему это прекрасно известно, — недоуменно подумала вдруг она. — Он просто снова завязывает со мной разговор".

Но несмотря на всю ее подозрительность, она хотела поделиться с кем-нибудь жуткими и захватывающими подробностями, о которых ей стало известно, хотела, чтобы о них узнал еще кто-нибудь.

— Эти анофелесы, они почти не знают своей истории, но знают, что какты — сокоходы — не единственный народ, обитающий за морем. Они знают о нас — кровеходах, и им известно, почему никто из нас здесь не появляется. Они почти забыли историю Малярийного женоцарства, но у них сохранились воспоминания о том, что их женщины… совершили что-то нехорошее… много столетий назад. — Она сделала паузу, чтобы Доул оценил фигуру умолчания. — Они относятся к своим женщинам без любви или отвращения.

Это был горький прагматизм. Они не желали зла своим женщинам. Они страстно совокуплялись с ними раз в год, но по возможности не замечали их, а при необходимости — убивали.

— Она не собиралась кормиться, — продолжала Беллис, стараясь говорить нейтральным тоном. — Она была сыта. У них есть… разум. Они вовсе не животные. Все дело в голоде, сказал он мне. Они могут очень долго прожить без еды, целый год, и все это время будут визжать от голода — ни о чем другом они не могут думать. Но если они поели, насытились по-настоящему, то на день или на два, порой на неделю, голод отступает. И вот в это время они пытаются говорить.

Беллис рассказала, как они прилетают с болот, приземляются на площади и кричат, пытаясь заговорить с мужчинами, произнести слова. Но им не удается выучить язык. Они ведь почти всегда голодны. Они знают, кто они такие.

Беллис поймала взгляд Утера Доула. Она вдруг поняла, что пользуется его уважением.

— Они знают. Изредка они могут сдерживать себя, когда их желудки полны, а разум на несколько дней или часов свободен, и тогда им понятно, что они делают, как живут. Они не глупее меня или вас, но чувство голода слишком отвлекает их, чтобы они научились говорить. Но раз в несколько месяцев, в течение нескольких дней у них есть возможность сосредоточиться, и они пытаются учиться… Но у них, судя по всему, ротовой аппарат устроен не так, как у мужчин-анофелесов, и они не могут производить нужные звуки. И только самые неопытные, самые молодые пытаются подражать мужчинам. А когда они высовывают хоботок, то рот у них почти как у нас. — Беллис видела, что Доул все понял. — Их голоса похожи на наши, — тихо продолжала она. — Они никогда не слышали такого языка, которому могли бы подражать, а теперь услышали: это наш язык. Та женщина была сыта, но не понимала языка, хотя сознавала, что не понимает. У нее, наверно, закружилась голова от всех наших речей — ведь и она сама могла производить эти звуки. Вот почему она полетела к тому человеку. Она пыталась поговорить с ним.

— Странный меч, — сказала Беллис чуть погодя.

Он помедлил мгновение (Беллис поняла, что впервые увидела у него проблеск неуверенности), потом вытащил свое оружие правой рукой и протянул ей — посмотрите.

У основания его ладони виднелись три маленькие металлические заклепки, словно внедренные в плоть и соединенные с пучком проводов в рукаве, уходившим к коробочке у него на поясе. Эфес меча был отделан кожей, но не полностью: оставалась полоса металла, которой касались заклепки, когда Доул брал меч в руку.

Как и предполагала Беллис, металл клинка не был травленым.

— Можно потрогать?

Доул кивнул. Она постучала ногтем по плоской части клинка. Раздался глухой, сразу же гаснущий звук.

— Это керамика, — сказал Доул. — Больше похоже на фарфор, чем на металл.

Острые кромки меча не отличались тем характерным матовым блеском, который обычно свойствен заточенному клинку. Они были такими же бесцветнобелыми, как и плоская часть (белыми с желтоватыми пятнами, цвета зубов или слоновой кости).

— Он перерубает кость, — тихо сказал Доул своим мелодичным голосом. — Вы такой керамики прежде не видели. Она не гнется и не поддается. В ней нет гибкости, но нет и хрупкости. И она прочная.

— Насколько?

Утер посмотрел на нее, и она снова почувствовала его уважение. Что-то внутри нее ответило ему.

— Как алмаз, — сказал он.

И вложил меч в ножны (еще одним быстрым, изящным движением).

— И откуда он? — спросила она, но он ей не ответил. — Оттуда же, откуда и вы?

Собственная настойчивость и… что? смелость?.. удивили ее. Ей не казалось, что она проявляет какую-то особенную смелость. Напротив, ей казалось, что они с Утером Доулом понимают друг друга. Дойдя до дверей, он повернулся к ней и поклонился на прощание.

— Нет, — сказал он.

Дать менее точный ответ было бы затруднительно. Беллис впервые увидела на его лице улыбку, которая тут же исчезла.

— Доброй ночи, — сказал он.

Беллис воспользовалась мгновениями одиночества, которого так жаждала, погрузилась в общение с собой. Она глубоко вздохнула и наконец позволила себе удивиться насчет Утера Доула. Ей было не взять в толк, почему он говорит с ней, почему терпит ее общество, почему, как ей кажется, уважает ее.

Он был тайной для Беллис, но она сознавала, что чувствует какую-то связь с ним, нечто, сотканное из свойственных им обоим цинизма, бесстрастности, силы, понимания и… да, взаимного притяжения. Она не знала, когда или почему перестала бояться его. Она понятия не имела, чем он занимается.

Глава 25

Два дня, потом три, потом прошла целая неделя, и каждый день Беллис проводила в той маленькой комнате, при неверном освещении. Беллис казалось, что ее глаза атрофируются и теперь могут видеть только оттенки породы в помещении внутри горы, где царят полутона, бесформенные тени.

Вечером она совершала неизменную короткую пробежку по открытому воздуху (она поднимала голову, с жадностью впитывая естественный свет и цвета, пусть даже выжженные цвета неба над островом). Порой она слышала вопли местных женщин, вызывавшие ужас. Иногда она, впрочем, оставалась спокойной, но всегда держалась поближе к сопровождавшему ее охраннику — какту или струподелу.

А иногда она слышала возню и бормотание самок-анофелесов за глубокими проемами окон. Комарихи были настоящими чудовищами. Они убивали любого кровехода, высадившегося на берег, могли за один-единственный день обескровить целый корабль, а потом лежать с раздутыми животами на берегу. И тем не менее было что-то невыносимо жалкое в этих женщинах, населяющих остров-гетто.

Беллис не знала, какая цепочка событий привела к возникновению Малярийного женоцарства, но она их не могла даже вообразить. Невозможно было представить себе эти визгливые существа на других берегах, невозможно было допустить, что эти ничтожества терроризировали половину континента.

Пища армадцев была так же однообразна, как и окружающая обстановка. У Беллис язык онемел от вкуса травы и рыбы, и она флегматично жевала любые дары моря, выловленные кактами и богатые ржавчиной, которой изобиловали все местные съедобные водоросли.

Самхерийские офицеры терпели их присутствие, но доверять не доверяли. Капитан Сенгка продолжал проклинать кактов-армадцев, сыпля ругательствами на сунглари, называя их оборотнями и предателями.

Лихорадочные ежеутренние расчеты вызывали у ученых все большее и большее волнение. Стопки бумаг с формулами росли с каждым днем. Воодушевление Круаха Аума (Беллис считала, что оно объясняется искренним любопытством), отличавшее его от остальных анофелесов, все усиливалось.

Беллис боролась с собой, но не сдавалась. Теперь она переводила, даже не делая попыток понять, что переводит, просто пропускала слова через себя, словно представляла собой некий аналитический механизм, который раскладывает, а потом воссоздает формулы. Он знала, что для людей, сгрудившихся за столом и дебатирующих с Аумом, она более или менее невидима.

Она сосредоточила свое внимание на голосах, словно они были музыкой, — размеренный, звучный голос Тинтиннабулума, возбужденный отрывистый — Фабера, мелодичные модуляции биофилософа, имя которого ей никак не давалось.

Аум был неутомим. У Беллис от усталости слегка мутилось в голове, когда она садилась за работу с Флорином Саком и другими инженерами-механиками во второй половине дня, а вот Аум — тот продолжал без видимых затруднений, легко переходя от концептуальных вопросов и философии аванка к практическим проблемам приманки, управления и поимки животного размером с остров. Когда же сумерки и всеобщая усталость вынуждали всех закончить дневные труды, Аум уходил последним.

Беллис прекрасно понимала, что исследовательские проблемы преодолеваются одна за другой. Аум довольно быстро переписал приложение заново, а потом армадцы указали ему на ошибки в расчетах, пробелы в его исследовании. Волнение ученых было ощутимо, они чуть ли не были пьяны этим чувством. Перед ними стояла проблема — проект — немыслимых масштабов, но трудностей, возражений, препятствий оставалось все меньше и меньше.

Они вот-вот должны были достичь чего-то необыкновенного. От близости свершения кружилась голова.

Беллис не сдружилась с армадцами, но ей каждый день приходилось общаться с ними. "Вот, возьмите. Поешьте", — говорил кто-нибудь, давая ей тарелку с жесткой тушенкой, и отказать доброхоту в словах благодарности было бы просто немыслимой грубостью.

Время от времени по вечерам, когда армадцы садились играть в кости или петь песни, погружавшие в транс безголосых анофелесов, она ловила себя на том, что ей хочется поговорить с кем-нибудь.

Единственный, кого она знала по имени, был Флорин Сак. Тот факт, что на "Терпсихории" она была наверху, а он — внизу, она была свободной, а он — узником, исключал, как считала Беллис, всякую надежду на доверие между ними, хотя ей и казалось, что он — человек открытый. Он был одним из тех, кто предпринимал слабые попытки включить в общий разговор и ее. Беллис никогда не была так близка к армадскому обществу, как теперь. Ей было позволено слушать истории.

Большинство из них касались секретов. Беллис услышала о цепях, болтавшихся под Армадой, древних цепях, укрытых на многие десятилетия, потребовавших долгих лет работы и столько металла, что хватило бы не на один корабль. "Задолго до того, как Любовники решили, что делать с этими цепями, — сообщил один из рассказчиков, — такие попытки уже были".

Добычей рассказчиков стал и Утер Доул.

"Он происходит из земли мертвецов, — заговорщицким тоном сказал однажды кто-то из них. — Старина Доул родился больше трех тысяч лет назад. Это он стоял у истоков Волхвосстания. Он родился рабом в империи Призрачников, но ему удалось похитить этот меч — Всёмогущий, освободиться и разрушить империю. Он умер. Но он — великий воин, лучший боец, которого знал мир. И он стал единственным, кто смог пробиться назад из мира теней, вернуться в мир живых".

Слушатели добродушно посмеивались. Они, конечно же, не верили, но, с другой стороны, не знали, во что верить, когда речь заходит об Утере Доуле.

Сам Доул проводил свои дни незаметно для всех. Если он и искал чьей-то компании, если он и мог кого-то назвать своим другом, то разве что Хедригалла. Аэронавт-какт и воин из числа людей нередко тихо разговаривали в углу комнаты. Они переговаривались короткими фразами, вполголоса, словно стыдясь своей дружбы.

Был еще только один человек, с кем Утер Доул был готов проводить свое время, с кем он разговаривал, — Беллис.

Она довольно быстро поняла, что, казалось бы, непреднамеренные встречи, любезности не были случайными. Доул нерешительно, обходными путями пытался завязать с ней дружбу.

Беллис не могла его понять и не пыталась предвосхитить его поступки. Она доверяла себе, полагая, что сладит с ним. И хотя чувство опасности оставалось всегда, какая-то ее часть радовалась этим встречам — официальной атмосфере и ощущению легкого флирта. Это даже и на кокетство не было похоже. Она не желала жертвовать своим достоинством в угоду жеманной двусмысленности. Но ее тянуло к нему, и она корила себя за это.

Беллис вспоминала Сайласа. Не с чувством вины или свершенного предательства — от одной только мысли об этом она презрительно поджимала губы. Но она помнила, как Сайлас привел ее в цирк гладиаторов — посмотреть на Утера Доула. "Вот это-то и встанет на нашем пути к бегству", — сказал он ей тогда, и она не могла позволить себе забыть эти слова. "Ну почему, — спрашивала она себя, — ты идешь на риск и проводишь время с Доулом?"

В глубине сумочки она ощущала вес коробки, которую вручил ей Сайлас. Она остро осознавала, что у нее еще есть дело на этом острове (дело, которое ей скоро придется осуществить). И это сталкивало ее лицом к лицу с Доулом.

Беллис понимала, почему она не пресекает этих разговоров. Редко она оказывалась в обществе человека, который умел бы держать под контролем свою реакцию на окружающий мир и ответную реакцию мира так же прочно, как она. Одним из таких людей был Утер Доул. Поэтому-то они и уважали друг друга. Просто и неулыбчиво говорить с кем-то, кто обращается с тобой так же, как ты с ним; большинство людей, столкнувшись с таким ее отношением, тут же стушевались бы, но только не он. То же самое было действительно и для другой стороны — редкий случай, доставляющий удовольствие.

Беллис хотелось бы посмотреть вместе с ним на город ночью. Постоять с ним на балконе. Пройтись по улочкам, засунув руки в карманы.

Но вместо этого они торчали в маленькой комнатке, примыкавшей к центральному залу. Они стояли у одного из узких окон, и Беллис болезненно кривилась от расцветок горной породы. Она жадно взирала на маленький клочок черного неба.

— И вы все это понимаете? — спросила Беллис.

Доул двусмысленно качнул головой.

— Достаточно, чтобы знать: они уже близки к решению, — неторопливо сказал он. — У меня совсем другая специализация. После них свои исследования начну я. Ваша работа скоро переменится. Вас попросят обучать Аума соли.

Беллис моргнула, а Доул кивнул, подтверждая свои слова.

— В самхерийском и кохнидском законодательстве есть дыра. Мы не несем никаких новых знаний на остров, но мы забираем с собой Аума.

"Конечно же", — подумала Беллис.

— Итак… — продолжал Доул, — мы возвращаемся. — Его замечательный голос звучал в нижнем регистре. — С нашей добычей. Мы собираемся осуществить неслыханный проект. После нашего отлета Армада остановилась над залежами нефти и горного молока. Они пробурили скважину и сделали запасы, достаточные для вызова аванка. Мы направимся к воронке. А потом мы используем наше топливо, нашу наживку, упряжь, которую мы соорудим, и все такое, и мы… зацепимся за аванка.

Это прозвучало до смешного нелепо. Последовала долгая пауза.

— И тогда, — очень тихо добавил Доул, — начнется наша работа.

Беллис молчала.

"Я знала, что ты играешь со мной, — холодно подумала она. — Какая еще работа?"

Ее это не удивило. Ее нисколько не ошеломило известие о том, что аванк — это только начало проекта Любовников, что за ним последует еще что-то, что за всем этим стоит еще более грандиозный план, предприятие, участвовать в котором не будет никто, и уж конечно не она.

Вот только теперь предполагалось, что как-то она все же будет участвовать.

Беллис не поняла, почему Доул сообщает ей об этом. Его мотивы были для нее тайной. Ей было известно лишь то, что ее используют. Это даже не вызвало у нее негодования: она вдруг осознала, что иного и не ожидала.

На следующее утро солнечный луч коснулся трупа одного из механиков. Его скелет был обтянут сморщенной кожей, руки обхватывали грудь, пальцы превратились в когти, спина сгорбилась, словно от старости.

В пустоте под ребрами кожа слиплась с затвердевшими, обескровленными внутренностями. Глаза сморщились, как сушеные фрукты, завялившиеся на солнце. Десны, торчащие из открытого рта, были белее зубов.

Хедригалл, окруженный лепечущими мужчинами-комарами, перевернул мертвеца (тело закачалось на искривленной спине, как деревянная лошадка) и обнаружил плоскую дыру между его ребрами, пробитую хоботком самки-анофелеса.

Армадцы совсем было расслабились. Эта смерть потрясла их.

— Вот ведь дурак глупый, — услышала Беллис причитания Флорина Сака. — Что же он там, мудила, делал? — Она видела, как Флорин отвернулся от окна. Тот не хотел видеть, как Хедригалл нагибается и с грубоватой нежностью поднимает жалкие останки, берет высушенную оболочку, как ребенка, и идет прочь из поселка, чтобы похоронить мертвеца.

Но даже это несчастье не расхолодило воодушевленных армадцев. Даже среди потрясения и скорби Беллис чувствовала, что среди ученых царит возбужденное ожидание. Даже те, кто был знаком с погибшим механиком и искренне печалился, наряду с этим чувством испытывали и нечто совершенно другое.

— Посмотрите-ка на это! — прошипел Теобал, пират и теоретик-океанолог. Он потряс многостраничным документом — сшитой с одной стороны пачкой бумаг. — У нас есть все, что нам надо! Все расчеты по математике, магии и биологии.

Беллис посмотрела на бумаги со смутным удивлением. "И все это прошло через меня", — подумала она.

Когда появился Аум, Беллис перевела их слова: "Нам необходима ваша помощь. Хотите покинуть этот остров, выучить наш язык и помочь нам вызвать аванка? Хотите уехать отсюда с нами?"

И хотя понять выражение лица-сфинктера было невозможно, Беллис не сомневалась: в глазах Аума читались страх и радость.

Он, конечно же, согласился.

Эта новость быстро разошлась по поселку, и множество анофелесов-мужчин собралось полопотать с Аумом, пошипеть ему о своих чувствах. Что они испытывают? — спрашивала себя Беллис. Радость? Зависть? Скорбь?

Ей показалось, что некоторые из них жадно смотрят на армадцев, готовых к отъезду. Стена, разъединяющая их с миром, не так уж высока, и ее можно преодолеть, как собирается сделать Аум.

— Мы отправляемся через два дня, — сказала Любовница, и кровь так быстро отхлынула от сердца Беллис, что она почувствовала боль.

Она совсем забыла о своей миссии. Будущее Нью-Кробюзона зависело от нее. Она почувствовала, как уныние овладевает ею, ложится на нее тяжким грузом. "Нет, — тут же подумала она, — я не допущу этого, еще не поздно".

Членов экспедиции сообщение о скором отъезде обрадовало — больше не будет душного воздуха и ненасытных самок. Но Беллис отчаянно хотелось, чтобы у нее оставалось в запасе больше времени. Она снова вспомнила иссохшее тело, но быстро прогнала это воспоминание. Она боялась отчаяния.

В ту ночь, когда струподелы и какты провожали своих уязвимых товарищей к их постелям, Беллис сидела в одиночестве, массируя руку, глубоко дыша и пытаясь изо всех сил составить какой-нибудь план, найти способ попасть на корабль из Дрир-Самхера. Она даже рассматривала вариант бегства — отдаться на милость капитана Сенгка и остаться на его корабле. Или спрятаться там незаметно от команды. Все, что угодно, лишь бы снова увидеть Нью-Кробюзон. Но она знала, что это невозможно. Как только ее отсутствие обнаружится, Любовница прикажет обыскать корабли, и самхерийцы не смогут ей отказать. И тогда Беллис поймают и ее посылка не попадет к адресату, а Нью-Кробюзону будет грозить страшная опасность.

И кроме того, осторожно напоминала она себе, до самхерийского корабля все равно никак не добраться.

Из соседней комнаты до Беллис донесся слабый звук, и она подошла к закрытой двери.

Это был голос Любовницы. Слов Беллис не могла разобрать, но уверенный, жесткий голос узнала безошибочно. Впечатление создавалось такое, будто Любовница тихонько что-то напевает, как мать — ребенку. Вполголоса и с очень сильным чувством. В этих звуках было нечто такое, отчего Беллис вздрогнула и закрыла глаза. От этой концентрации чувств у нее все поплыло перед глазами.

Беллис прислонилась к стене и слушала проявление эмоций, которых не разделяла. Она не могла понять, отражают они любовь или некую опустошающую разновидность одержимости. Но она все ждала, устремив взгляд на дверь, паразитируя, как комарихи, но только на чужом чувстве, в которое она погрузилась.

Прошло несколько минут, звуки смолкли, Беллис отошла от двери, и тут появилась Любовница. Ее тяжелые черты были спокойны. Она увидела, что Беллис смотрит на нее, и встретилась с ней взглядом, в котором не было ни смущения, ни вызова. Кровь, как патока, сочилась из новой раны на лице Любовницы — длинный надрез шел от правого уголка рта через подбородок к ямке на шее.

Кровотечение почти прекратилось, и только несколько густых капель, похожих на капли пота, стекали по коже, оставляя на ней красный след.

Несколько секунд женщины смотрели друг на друга. У Беллис возникло такое чувство, будто они представители разных рас, которым никогда не понять друг друга. От этого ощущения пропасти между ними у нее закружилась голова.

Глава 26

В ту ночь Беллис поднялась через несколько часов после того, как все улеглись.

Она скинула с себя влажную простыню и встала. Воздух все еще был теплым, даже в эти темные часы. Она вытащила из-под подушки пакет Сайласа, отодвинула занавеску, тихо и осторожно прошла по комнате, где на своем топчане, окутанный тенью, лежал Флорин. Добравшись до двери, она прижалась к ней ухом, ощутила своей кожей ее неровности.

Беллис было страшно.

Она потихоньку выглянула в окно и увидела охранника-какта — тот брел по пустой площади от двери до двери, лениво проверял запоры, шел дальше. Он был на некотором расстоянии от Беллис, и она подумала, что могла бы открыть дверь и припустить бегом, так, чтобы он не увидел и не услышал.

А потом?

Небеса были темны. Ни угрожающих завываний, ни прожорливых, жаждущих крови насекомообразных женщин с когтями-пальцами и ртом-присоской. Беллис положила руку на задвижку и замерла в ожидании, что самка-анофелес как-нибудь проявит себя и тогда можно будет избежать встречи с ней (спрятаться легче, если знать, где она); в памяти всплыл мешок с костями, виденный утром, — совсем недавно он был человеком. Беллис застыла, готовая в любую секунду открыть дверь.

— Что вы делаете?

Эти слова были произнесены за ее спиной взволнованным шепотом. Беллис повернулась, пальцы ее вцепились в сорочку. Флорин сидел на топчане и смотрел на нее из своей темной ниши.

Беллис шевельнулась, и он встал. Она увидела странные, неловкие щупальца, торчащие из его груди. Он смотрел на нее — поза напряженная, подозрительная, словно вот сейчас бросится на нее. Но в то же время ведь он говорил шепотом, и это приободрило ее.

— Извините, — тихо сказала Беллис.

Чтобы слышать ее, он встал в проходе. На лице его было жесткое, недоверчивое выражение, какого она не видела прежде.

— Не хотела вас разбудить, — прошептала она. — Я только… Я должна… — Ее изворотливость подвела ее — она не знала, что сказать, что надо сделать. Она не находила слов.

— Так что вы делаете? — повторил Флорин. Говорил он неторопливо, сердито и не без любопытства, — на рагамоле.

— Извините, — снова сказала она. — Я почувствовала… — Она задержала дыхание и снова посмотрела на Флорина неподвижным взглядом.

— Открывать задвижку нельзя, — сказал он.

Флорин смотрел на пакет в ее руках, и Беллис, преодолевая себя, не пыталась спрятать его, нервно дергая пальцами. Наоборот, она держала пакет на виду, словно пустячную вещицу.

— Вы что — по нужде? Да? Придется вам воспользоваться горшком. Тут таких вещей не стоит стесняться. Вы же видели, что случилось с Уильямом.

Беллис напряглась, потом кивнула и с неподвижным лицом направилась к своей кровати.

— Постарайтесь уснуть, — сказал Флорин ей в спину и сел на свое ложе.

Остановившись у разделявшей их занавески, Беллис повернулась и бросила на него взгляд. Он сидел, явно дожидаясь, когда она уйдет к себе, и прислушиваясь. Она сжала зубы и задернула занавеску.

На несколько секунд воцарилась тишина, а потом Флорин услышал звук тонкой струйки, стук нескольких скупых капель. Он усмехнулся в свою простыню, а в нескольких футах, отделенная от него занавеской, поднялась с горшка Беллис, с лицом решительным и свирепым.

Но ярость и унижение не застили ее разум — перед ней забрезжило что-то, стало принимать очертания, превращаться в надежду, в план.

Следующий день был последним полным днем пребывания на острове.

Ученые собрали свои пачки бумаг, наброски, говорили и смеялись, как дети. Даже неразговорчивый Тинтиннабулум и его товарищи, казалось, пребывали в радужном настроении. Беллис видела, как вокруг нее строятся планы, составляются расписания; возникало ощущение, что дело уже сделано, аванк пойман, вот только пока не по-настоящему.

Любовница участвовала то в одной, то в другой дискуссии, переходя от группы к группе; на лице ее застыла вялая улыбка, новый шрам отливал краснотой. Бесстрастным оставался только Утер Доул — Утер Доул и сама Беллис. Они были в разных углах комнаты, но их глаза порой встречались. Неподвижные островки спокойствия в бурлящем помещении, они разделяли чувство превосходства над остальными, близкое к презрению.

Весь день приходили и уходили анофелесы: их уравновешенные, монашеские манеры как ветром сдуло. Они сожалели, что пришельцы покидают их, понимали, что скоро им будет не хватать возникшей благодаря гостям нежданной остроты теоретизирования, принесенных ими новых впечатлений.

Беллис посматривала на Круаха Аума и поражалась, насколько старый анофелес похож на ребенка. Он некоторое время наблюдал, как его новые товарищи упаковывают привезенные ими одежду и книги, а потом решил подражать им, хотя у него и не было ничего. Он покинул помещение и вернулся немного спустя с тюком тряпья и обрывков бумаги, связав все это в некоторое подобие дорожного саквояжа. Беллис не могла смотреть на него без содрогания.

На дне ее собственной сумочки по-прежнему лежал пакет от Сайласа: письма, цепочка с жетоном, коробочка, воск, кольцо. "Сегодня ночью, — в панике сказала она себе. — Сегодня ночью, и будь что будет".

В течение остальной части этого короткого дня она следила за движением солнца, и, когда свет сгустился и замедлился, а каждый предмет оброс тенью, ее обуял страх, потому что она поняла: ей ни за что не преодолеть болота и местности, где живут женщины-убийцы.

Беллис бросила встревоженный взгляд на распахнувшуюся дверь.

В комнату вошел капитан Сенгка, сопровождаемый двумя членами своей команды.

Трое кактов встали у входа, сложив руки на груди. Они были высокорослы даже для своей расы. Растительные мускулы бугрились под набедренными повязками и кушаками. Оружие и драгоценности поблескивали на свету.

Сенгка указал здоровенным пальцем на Круаха Аума.

— Этот анофелес остается здесь, — сказал он.

Никто не шелохнулся. Прошло несколько секунд, и вперед вышла Любовница. Но она не успела открыть рот, как снова заговорил Сенгка.

— Что это вы себе думаете, капитан? — с отвращением сказал он. — Капитан? Так, что ли, я вас, к херам собачьим, должен называть, женщина? Что это вы себе думаете? Я закрыл, к херам, глаза на ваше присутствие здесь, хотя не должен был это делать. Я позволил вам общаться с аборигенами, что угрожает безопасности и может вызвать новый Малярийный век… — Любовница нетерпеливо тряхнула головой — это было явной натяжкой, — но Сенгка продолжал: — Я терпеливо ждал, когда вы к херам уберетесь с этого острова, и что? Вы полагаете, что можете похитить отсюда одно из этих существ, не поставив меня в известность? Думаете, я вам это позволю?.. Ваше судно будет обыскано, — решительно сказал он. — Любая контрабанда с Машинного берега, любые книги, рукописи или гелиотипы анофелесов будут конфискованы. — Он снова указал на Аума и недоуменно покачал головой. — Женщина, вы что, не знаете истории? Вы хотите вывезти отсюда анофелеса?

Круах Аум наблюдал за происходящим широко раскрытыми глазами.

— Капитан Сенгка, — сказала Любовница; Беллис еще никогда не видела ее такой оживленной, такой великолепной. — Никому и в голову не приходит ставить под сомнение ни вашу заботу о безопасности, ни вашу приверженность долгу. Но вы не хуже меня знаете, что мужчина-анофелес — это безобидное травоядное. А мы намереваемся забрать только его.

— Я этого не допущу! — закричал Сенгка. — Чтоб мне сдохнуть, у нас железная система. Железная потому, что мы знаем уроки истории. Ни один анофелес не покинет остров. На этом условии мы сохраняем им жизнь. Исключений нет.

— Меня это утомляет, капитан. — (Беллис не могла не восхищаться выдержкой Любовницы, которая была холодна и непреклонна, как сталь.) — Круах Аум покинет этот остров вместе с нами. Мы не имеем ни малейшего желания портить отношения с Дрир-Самхером, но мы заберем с собой этого анофелеса. — Она повернулась к Сенгке спиной и пошла прочь.

— Мои люди на Машинном берегу, — сказал какт, и Любовница остановилась, потом повернулась к нему. Он вытащил огромный пистолет (армадцы замерли) и, держа его в опущенной руке, сказал: — Это искусные бойцы-какты. Если вы не подчинитесь мне, то живыми вам с острова не уйти. — Медленным движением, отчего его жест даже не показался угрожающим, он поднял пистолет и направил его на Любовницу. — Этот анофелес… Аум, вы сказали… уйдет со мной.

Охранники застыли на своих местах, готовые к действию в любой момент. Их пальцы подрагивали на рукоятях мечей, пистолетов, на луках. Струподелы в надтреснутых доспехах, великаны-какты быстро переводили глаза с Сенгки на Любовницу и снова на Сенгку.

Любовница не взглянула ни на кого из них. Но Беллис увидела, что она покосилась на Утера Доула.

Доул вышел вперед и встал между Любовницей и пистолетом.

— Капитан Сенгка, — сказал он своим мелодичным голосом.

Пистолет теперь был направлен в его голову, а он стоял недвижимо, глядя на какта: тот был выше его на целый фут и куда как более плотный. Говоря, он смотрел прямо в дуло пистолета, словно в глаза Сенгки.

— Попрощаться с вами выпало мне.

Капитан опустил взгляд; казалось, он на мгновение утратил свою решимость. Потом он завел назад свою свободную руку, его бицепсы мощно напряглись под кожей, увесистый кулак, ощетинившись шипами, застыл, готовый нанести удар. Двигался он медленно, явно рассчитывая не бить Доула, а лишь запугать его и заставить подчиниться.

Доул вытянул руки вперед, словно умоляя о чем-то. Он замер, а потом совершил резкое движение с такой скоростью, что Беллис (готовая к этому, ожидавшая чего-то в этом роде) даже не поняла, что случилось. Сенгка теперь отступал назад, держась за горло, куда нанес удар пальцами Доул (не изо всей силы, а лишь в знак предупреждения — между опасными колючками, отчего противник потерял дыхание). Пистолет теперь был у Доула, хотя и по-прежнему направленный ему в лоб. Доул держал его между двух ладоней, как нечто дарованное ему в ответ на молитву. Он вперил взгляд в Сенгку и прошептал ему слова, которых Беллис не расслышала.

(Сердце Беллис колотилось. Действия Доула потрясли ее. Атакует он в полную силу или нет, но само движение, его сверхъестественная скорость и совершенство были словно покушением на порядок вещей, и казалось, что время и сила тяжести могут противостоять Утеру Доулу не больше, чем плоть.)

Двое кактов, стоявшие за Сенгкой, вышли вперед, разъяренно и неспешно. Они потянулись к своим портупеям, но пистолет, замерший между ладонями в застывшем хлопке, замелькал, нацеливаясь то на одного, то на другого. Потом пистолет оказался в его правой руке, нацеленный на первого и тут же (одновременно) на второго моряка.

(Никакого движения. Трое кактов замерли в ужасе от этой скорости, от этого искусства на грани магии.)

Доул снова шевельнулся. Пистолет выскользнул из его пальцев и оказался вне пределов досягаемости какта. Теперь он держал в руке белый меч. Последовали два удара, и подчиненные Сенгки закричали от боли — один и тут же другой. Они уже не тянулись к оружию, сцепив руки перед собой; запястья их были перебиты.

Острие меча было теперь приставлено к горлу Сенгки, который смотрел на Доула со страхом и ненавистью.

— Я ударил ваших людей плашмя, капитан, — сказал Доул. — Не заставляйте меня пускать в ход острие.

Сенгка и его люди отступили, отошли подальше от Доула и выскользнули через дверь туда, где догорали остатки дня. Доул подошел к двери, высунул наружу меч, рассекая им воздух.

В помещении нарастал ритмический звук — торжествующие, благоговейные выкрики. Беллис помнила их. Она уже слышала их раньше.

— До-ул! — скандировали армадцы. — До-ул! До-ул! До-ул!

Точно так же они скандировали в цирке гладиаторов, словно Доул был божеством и мог исполнять их желания, а они произносили это слово как молитву в церкви. Их восторг был негромким, но их бесконечно лихорадило от мрачной радости — и как раз ко времени. Это взбесило Сенгку, который услышал в их крике язвительную насмешку.

Он сверкнул взглядом в сторону Доула, стоявшего в дверном проеме.

— Ты только посмотри на себя, — яростно закричал он. — Трус поганый, свинья, сраный жулик! Каким демонам ты подставлял задницу, чтобы они научили тебя этому, свинья? Никуда ты с этого сраного острова не уйдешь!

Но вдруг он замолчал, голос отказал ему, когда Утер Доул вышел из комнаты туда, где какты считали себя в безопасности, — под открытое небо. Армадцы изумленно раскрыли рты, но большинство продолжали скандировать.

Беллис подошла к двери, готовая тут же захлопнуть ее, если появится самка-анофелес. Она увидела, что Доул, держа в руке меч, без колебаний направляется к Нур-джитту Сенгке, и услышала, как он говорит вполголоса:

— Я понимаю, капитан, что вы разгневаны. Но постарайтесь держаться в рамках. Никакой опасности в том, что Аум отправится с нами, нет, и вам это известно. Больше он никогда не вернется на этот остров. Вы попытались запретить это, потому что вам показалось, что нарушаются ваши властные прерогативы. Вы ошиблись в расчетах, но пока это видели только двое из ваших людей.

Трое кактов стояли кружком около него, то сверля его взглядом, то отводя глаза. Они спрашивали себя, имеет ли шансы на успех их возможная атака. Вдруг Беллис отодвинули в сторону — Хедригалл и несколько других армадских кактов и струподелов вышли наружу, но не стали приближаться к Доулу и трем его противникам.

— Вы не сможете нас остановить, капитан, — продолжал Доул. — Ведь вы же не хотите вызвать войну с Армадой. И потом, мы оба прекрасно знаем, что наказать вы хотите не мою команду и даже не моего шефа, а меня лично. А это… — тихо закончил он, — невозможно.

И в этот момент Беллис услышала звук — высокий, дребезжащий, свидетельствующий о приближении самки-анофелеса. Беллис, как и другие, издала испуганный вздох. Сенгка и его люди нервно поглядели вверх, словно не хотели быть замеченными.

Утер Доул не спускал глаз с лица капитана. Стремительная тень прорезала небо, и Беллис закрыла рот. Скандирование "До-ул! До-ул!" сошло на нет, но при этом словно продолжалось в подсознании. Никто не предупредил Доула, что ему грозит опасность. Все знали, что если слышат они, то уж он-то слышит наверняка.

Комариные крылья звенели все ближе, и Доул внезапно подступил вплотную к капитану, встав к нему почти что лицом к лицу.

— Мы понимаем друг друга, капитан? — спросил он.

Сенгка в ответ взревел, попытавшись обхватить Доула и сокрушить его в колючих медвежьих объятиях. Но руки Доула мелькнули перед лицом Сенгки, а потом заблокировали его движения, и Доул тут же оказался в нескольких футах от противника, а какт согнулся пополам, сыпля проклятиями; из его разбитого носа текла живица. Матросы Сенгки смотрели на эту сцену с какой-то испуганной нерешительностью.

Доул повернулся к ним спиной и поднял меч навстречу первой приближающейся к нему самке-анофелесу. У Беллис перехватило дыхание. Вдруг самку стало видно — ее тощее тело мелькало в гудящем воздухе. Изо рта высунулось жало. Она описала неровный круг над землей, очень быстро — руки раскинуты, изо рта течет слюна.

Несколько долгих мгновений она была единственной, кто двигался.

Утер Доул неподвижно ждал ее, держа меч вертикально, справа от себя. А потом внезапно, когда комариха приблизилась настолько, что Беллис едва ли не ощущала ее запах, а жадный хоботок почти прикоснулся к плоти Доула, рука его внезапно дернулась в другую сторону. Меч, казалось, не шелохнулся, но, сохранив вертикальное положение, оказался с другой стороны Доула, а голова и левая рука самки-анофелеса покатились, оставляя кровавый след, по земле. Тело грохнулось на землю за спиной у Доула. Густая кровь неторопливо струилась по клинку, стекала по трупу, ползла по земле.

Доул снова начал двигаться — он повернулся, подпрыгнул, словно пытаясь дотянуться руками до висящего высоко фрукта, и насадил на меч, как на вертел, еще одну самку (которую Беллис не заметила), пролетавшую над его головой. Потом он словно выдернул ее из воздуха на конце клинка и швырнул на землю — та завизжала, роняя слюну и по-прежнему пытаясь дотянуться до Доула.

Он быстро разделался с ней, к ужасу и облегчению Беллис.

Теперь на небе все было спокойно, и Доул, отирая меч, снова повернулся к Сенгке.

— Больше вы не услышите ни обо мне, ни о ком из нас, капитан Сенгка, — заверил он какта, который теперь смотрел на него скорее со страхом, чем с ненавистью; взгляд его был прикован к телам комарих, каждая из которых была сильнее человека. — Теперь ступайте. На этом мы можем закончить.

Потом опять раздался жуткий звук летящей комарихи, и Беллис чуть не вскрикнула при мысли о новом кровопролитии. Гудение приближалось, глаза Сенгки раскрылись еще шире. Он постоял еще мгновение, быстро оглянулся, ища взглядом хищную комариху. Какая-то часть его все еще надеялась, что удастся убить Доула, но в то же время Сенгка знал, что не удастся.

Доул не шелохнулся, несмотря на приближение звука.

— Солнцесрань! — выкрикнул Сенгка, отвернулся, признавая свое поражение, и руками дал знак своим людям следовать за ним.

Все трое быстро зашагали прочь. Беллис знала: они хотят уйти, прежде чем нападет и будет убита еще одна комариха. Но не потому, что им было жалко этих тварей, просто боевое искусство Доула приводило их в ужас.

Утер Доул дождался, когда трое кактов исчезнут из виду, и только после этого повернулся, вложил меч в ножны и пошел назад.

К этому времени звук крыльев был совсем близко, но, к счастью, комарихи припозднились и не успели напасть на него. Беллис услышала, как смолкает гудение — самки-анофелесы рассаживались кто где.

Доул вернулся в помещение, и все снова принялись скандировать его имя; выкрики длились и длились, гордые и нескончаемые, как боевой клич. На сей раз он с признательностью принял восторг армадцев, поклонился и, раскрыв ладони, поднял руки на высоту плеч. Он стоял неподвижно, опустив глаза, словно плыл на этом восхвалении.

И снова наступила ночь, и Беллис была в своей комнате, на пыльной подстилке, с пакетом Сайласа в руке.

Флорин Сак не спал: слишком взвинтили впечатления дня, бой, устроенный Доулом. Его не переставало удивлять то, что ему теперь было известно, то, что он узнал от Круаха Аума. Это были только малые фрагменты пространной теории, но его новые знания, масштаб того, что от него ожидали, — все это кружило ему голову. Кружило слишком сильно, отчего он не мог уснуть.

И потом, он ждал чего-то.

Это произошло между часом и двумя ночи. Занавеска в женскую комнату откинулась, и появилась Беллис Хладовин, которая осторожно пошла к двери.

Рот Флорина скривился в неприязненной улыбке. Он понятия не имел, что ей было нужно предыдущей ночью, но он не сомневался — вовсе не малая нужда подняла ее с постели. Он то ли улыбнулся, то ли сморщился, вспомнив о своей маленькой жестокости, вынудившей ее на это представление. Потом он почувствовал себя виноватым, хотя мысль об этой чопорной, недоступной мисс Хладовин, которая в угоду ему выдавливает из себя несколько капель, весь следующий день вызывала у него ухмылку.

Он тогда понял, что ее задача, какой бы она ни была, осталась невыполненной и женщина вернется.

Флорин наблюдал за ней. Беллис не знала, что он не спит. Он видел, как она стоит у двери в ночной рубашке и выглядывает в окно. В руке она что-то держала — тот самый кожаный сверток, от которого она так старалась отвлечь его внимание предыдущей ночью.

Флорина обуяло любопытство, к которому примешивалась и капелька жестокости — на Беллис он вымещал свои обиды за то, что ему пришлось пережить на "Терпсихории". Пойдя на поводу у этих чувств, он не стал сообщать о ее действиях Любовнице или Доулу.

Беллис посмотрела в окно, потом наклонилась и молча порылась в своем пакете, потом выпрямилась и посмотрела в окно, потом снова нагнулась, и опять, и опять. Ее рука нерешительно витала вблизи щеколды.

Флорин Сак встал и неслышно подошел к ней — она была слишком охвачена своими колебаниями и не заметила его. Он встал в нескольких футах за ее спиной. Он наблюдал за ней, раздражаясь и удивляясь ее неуверенности. Наконец он заговорил.

— Что, опять приспичило? — язвительно прошептал он, и Беллис тут же повернулась лицом к нему.

Флорин увидел, что она плачет, и ему вдруг стало стыдно. Его подленькая улыбочка тут же исчезла.

Слезы струились по лицу Беллис, но плакала она беззвучно. Она тяжело дышала, и каждый глубокий вдох грозил перейти в рыдания, но она не издавала ни звука. Выражение ее лица было яростно-сдержанным, глаза смотрели с ненавистью и налились кровью, как у человека, загнанного в угол.

Она остервенело вытерла нос и глаза.

Флорин попытался заговорить с ней, но, потрясенный этим свирепым взглядом, он лишь смог пробормотать через силу:

— Ну-ну, успокойтесь. Я не хотел вас обидеть…

— Что?.. Что вам надо? — прошептала Беллис.

Пристыженный, но не запуганный Флорин посмотрел на пакет в ее руке.

— Что с вами происходит? — спросил он. — Что это такое? Хотите укрыться на самхерийском судне? Надеетесь, что они доставят вас домой? — Он говорил, чувствуя, как снова нарастает в нем злость; ему даже пришлось сделать усилие, чтобы сдержать это чувство. — Хотите сообщить мэру Рудгуттеру, как с вами нехорошо обходились на пиратском корабле, да, мисс? Сообщите им об Армаде, может, они попытаются найти нас и вернут таких, как я, в свои вонючие трюмы — ведь мы рабы для колоний!

Беллис смотрела на него с достоинством и бешенством, сдерживая слезы. Последовала долгая пауза, а потом Флорин по движению мышц на ее прежде застывшем лице понял, что она приняла решение.

— Прочтите, — неожиданно прошептала она, сунула в его руки длинное письмо и прислонилась к двери.

— "Седьмой статус"? — пробормотал Флорин. — "Код стрелолист" — это что за херня такая?

Беллис ничего не ответила. Она уже не плакала. Она смотрела на него, насупившись, как ребенок (но теперь в глубине ее глаз засветилось что-то похожее на надежду).

Флорин продолжал читать, продираясь через частокол кодов и находя следы смысла, места, суть которых внезапно становилась очевидной во всем своем ужасе.

— "Прибытие целующих магов"? — недоверчиво прошептал он. — "Ржавчину перекроют червебойцы"? "Водорослевые бомбы"? Что это еще за херня? Речь о каком-то сраном вторжении! Что это еще за херня?

Беллис смотрела на него.

— Речь, — безжалостно сказала она, вторя ему, — о каком-то сраном вторжении.

Она выдержала паузу — несколько жестоких секунд, — а потом рассказала все.

Флорин откинулся назад, сжимая в руке бумагу, невидящим взглядом разглядывая печать, перебирая пальцами цепочку с жетоном Сайласа.

— Вы правы насчет меня, — сказала Беллис.

Они разговаривали шепотом, чтобы не разбудить женщину в соседней комнате. Голос Беллис был полон отчаяния.

— Вы правы, — повторила она. — Армада — не для меня. Я вас понимаю. Вы про себя думаете: "Этой городской сучке нельзя верить".

Флорин покачал головой, готовый возразить, но Беллис не позволила ему.

— Вы правы. Верить мне не стоит. Я хочу домой, Флорин Сак. И если бы я могла открыть какую-нибудь дверь и выйти через нее в Эхову трясину, на Салакусские поля, или в Мафатон, или в Ладмид, или куда угодно в Нью-Кробюзоне, то, клянусь Джаббером, я бы сделала это.

Флорин чуть не поморщился, слушая этот страстный монолог.

— Но я не могу, — продолжала она. — И верно, было время, когда я думала о бегстве. Я представляла себе, как спасать меня идет флот. Но теперь этому препятствуют две вещи… Я хочу домой, Сак, но… — Она помедлила, тяжело шевельнувшись. — Но на "Терпсихории" были и другие, они думали иначе. И я понимаю, что значило бы это "спасение" для вас и для других… для всех кробюзонских переделанных. — Она посмотрела на него немигающим взглядом. — Можете верить, можете не верить, но мне теперь нужно другое. У меня нет иллюзий насчет Нью-Кробюзона, насчет возможности вернуться туда. Вы ведь ничего не знаете о моих обстоятельствах, Флорин Сак. Вы ведь не знаете, что меня заставило сесть на этот вонючий треклятый корабль… Как бы я ни хотела домой, я знаю: что хорошо для меня, может быть плохо для вас, а я бы не хотела в этом участвовать. И это правда, — неожиданно сказала она, словно удивляясь этой мысли, словно обращаясь к себе. — Я проиграла в этом споре. Сдаюсь. Это правда.

Беллис помедлила, потом посмотрела на него.

— Но даже если вы думаете, что я просто лгунья, мистер Сак, всегда остается еще одно соображение: Я ведь ничего не могу сделать. Я не могу пробраться на самхерийский корабль, я не могу послать указания в Нью-Кробюзон. Я застряла в Армаде. Глубоко застряла, черт меня побери.

— А кто такой Сайлас Фенек? — спросил он. — И что это такое? — Он помахал письмом.

— Фенек — кробюзонский агент. Он в таком же положении, что и я. Только владеет информацией, — холодно сказала она. — Информацией о сраном вторжении.

— Вы хотите, чтобы город погиб? — спросила она. — Проклятье, я понимаю, что вы не питаете никакой любви к этому месту. Да и с какой стати? Но неужели вы хотите, чтобы Нью-Кробюзон погиб? — Голос ее внезапно стал очень жестким. — У вас там не осталось друзей? Семьи? Неужели во всем этом вонючем городе нет ничего, что вы хотели бы сохранить? И вы будете рады, если Дженгрис уничтожит его?

Чуть к югу от Виньонной улицы в Пелорусских полях располагался крохотный рынок. Торговля шла в извозчичьем дворе за складами по вошькресеньям и пыледельникам. Рынок был слишком мал, а потому не имел названия.

На нем торговали обувью. Старой, новой, украденной, плохой и хорошей. Сабо, тапочками, сапогами и так далее.

На протяжении нескольких лет это было любимое место Флорина в Нью-Кробюзоне. И не потому, что он покупал обувь чаще других, просто ему нравилось бродить по двору мимо столов с кожей и тканями, слушать выкрики продавцов.

На маленькой улочке было несколько маленьких кафе, и он хорошо знал владельцев и завсегдатаев. Когда у него не было работы и кончались деньги, он мог целыми днями просиживать в увитом плющом заведении под названием "Кофейня Боланда", споря и бездельничая вместе с Боландом, Иваном Курлофом, водяным Слухнедшером, иногда из жалости покупая выпивку Спиральному Джекобсу.

Флорин провел там не один день, сидя в табачном дыму, вдыхая пары чая и кофе, глядя сквозь мутные окна как уходят обувь и часы. Впрочем, он вполне мог обойтись без этих дней, нет вопросов. Никакой зависимости: он не мучался без них по ночам.

Но именно об этих днях он сразу же и вспомнил при вопросе Беллис: будет ли ему все равно, если город погибнет.

Конечно, он подумал о Нью-Кробюзоне, о всех людях, которых знал (некоторое время он не вспоминал о них), о местах, где бывал. Представил себе, что все это разрушено, погибло, уничтожено гриндилоу (существами, которые существовали только в кошмарных снах, тени его воображения), и пришел в ужас. Конечно, он не желает этого.

Но Флорина удивило, как остро отреагировал он на известие. В этом не было ничего рационального, ничего осмысленного. Он выглянул в окно, за которым стояла влажная, жаркая ночь, и вспомнил, какие виды открывались ему на обувной рынок из тех, других, окон, через толстое, в крапинку, стекло.

— Почему вы не сказали Любовникам? Почему вы думаете, что они не захотят помочь вам передать послание в город?

Беллис демонстративно пожала плечами, зайдясь в притворном безмолвном смехе.

— Вы и в самом деле думаете, — спросила она, — что их это хоть сколько-то волнует? Вы думаете, что они хоть пальцем пошевелят? Пошлют корабль? Заплатят за передачу послания? Думаете, они не побоятся обнаружить себя? Думаете, они пойдут на все это, чтобы спасти город, который уничтожил бы их при малейшей возможности?

— Вы ошибаетесь, — неуверенно сказал Флорин. — Среди похищенных много кробюзонцев, которым все это небезразлично.

— Никто не знает, — прошептала Беллис. — Знаем только Фенек да я, а если бы мы пустили слух, то только скомпрометировали бы себя, нас бы выставили смутьянами и утопили в море, а послание — сожгли. Проклятие! Что, если вы ошибаетесь? — Она уставилась на него, и Флорин поежился под ее взглядом. — Вы думаете, им будет не все равно? Вы думаете, они не допустят гибели Нью-Кробюзона? Если бы мы сообщили им, а вы оказались неправы, это был бы конец, погиб бы наш единственный шанс. Неужели вы не понимаете, что поставлено на карту? И вы готовы этим рискнуть? Да?

Чувствуя першение в горле, Флорин понял, что в ее словах есть резон.

— Вот почему я сижу здесь и реву, как последняя кретинка, — выдохнула она. — Потому что нет другого шанса спасти Нью-Кробюзон, как только доставить это послание, это доказательство и эту взятку самхерийцам. Вы понимаете — другого шанса спасти город нет?! А я стою здесь, не в силах сделать шаг наружу, потому что не знаю, как добраться до берега, потому что боюсь этих тварей. Я не хочу умирать, а рассвет уже близко, и я не могу выйти отсюда, но должна выйти. А отсюда до берега больше мили. — Она внимательно посмотрела на Флорина, потом отвернулась. — Я не знаю, что делать.

Они услышали, как охранник-какт идет по освещенному луной городку, шествуя от дома к дому. Флорин и Беллис сидели в оцепенении, лицом друг к другу, прислонясь к стене.

Флорин снова посмотрел на письмо у себя в руке. На нем была печать. Он протянул руки, и Беллис дала ему все, что было в пакете. Лицо ее оставалось сосредоточенным. Он прочитал письмо самхерийским пиратам. Вознаграждение щедрое, подумал он, но вряд ли чрезмерное — ведь речь идет о том, как спасти Нью-Кробюзон.

Спасти его, не допустить его гибели.

Он снова перечитал оба письма, строку за строкой. Армада там не упоминалась.

Он посмотрел на цепочку с маленьким жетоном, на имя и символ. Никаких сведений об Армаде. Никаких сведений о том, как кробюзонскому правительству найти его, Флорина. Беллис, замкнувшись в своем молчании, следила за ним. Она знала, кто такой Флорин. И он чувствовал, как в ней зреет надежда. Он взял большое кольцо, рассмотрел замысловатую зеркальную печатку — выступы и выемки для выступов. Печатка словно загипнотизировала его. За ней, как и за Нью-Кробюзоном, для Флорина стояло многое.

Молчание продолжалось еще какое-то время. Флорин так и сяк крутил пакет в руках, трогал пальцами шишечку воска, кольцо, разглядывал письмо со страшным предупреждением.

Он не мог простить им свою переделку, но ведь это было не все. Были места, люди. Нью-Кробюзон значил для него не только это.

Флорин Сак оставался предан Саргановым водам, но он чувствовал, что жар этой преданности уживается в нем с ностальгической привязанностью к Нью-Кробюзону, с некой печальной нежностью и долей сожаления. Нежностью к обувному рынку и ко многому другому. Два этих чувства вспыхивали в нем, кружили вокруг друг друга, как рыбы.

Он представил себе свой город — разрушенный, погибший.

— Это верно, — медленно прошептал он. — Отсюда до Машинного берега миля с лишком — вниз по склону, мимо болот, где живут эти женщины.

Он кивнул головой, неожиданно указывая на другую сторону городка, где внизу расщелины бились масляные волны.

— Но отсюда до моря всего несколько ярдов.

Интерлюдия V

Флорин Сак

Это не займет много времени.

Не отвожу глаз от окна (у меня за спиной сама Беллис Хладовин, прячется, сидя на корточках, ждет. Видимо, нервничает — вдруг я играю с ней? — но все же полна надежды). Жду, когда охранник зайдет за угол, исчезнет с площади, из виду.

"Не двигайтесь, — говорю я ей, и она отчаянно трясет головой. — Чтобы ни на дюйм отсюда (мне страшновато, и потому я медлю). Ни на шаг никуда, пока не услышите мой стук".

Она должна открыть дверь и не пустить ни одну комариху, пока дверь будет отперта. Она должна ждать меня, пока я не вернусь.

Наконец я киваю. Ее кожаный мешочек привязан, плотно сложен и натерт воском, чтобы не пропустить воду. Я прижимаю его к животу, словно закрывая рану. Она распахивает дверь, и я выхожу наружу, на воздух. В небесах светят звезды, повсюду вокруг — женщины-москиты.

Флорин Сак, не раздумывая, несется к расщелине, которая рассекает поселение в его конце наподобие ягодиц. Сюда, в море, анофелесы-мужчины сбрасывают мусор.

Он бежит, опустив голову, вслепую, охваченный страхом, — несется к трещине в горе. Нервы его гудят, тело напряжено, каждая его частица стремится как можно скорее оказаться в воде.

Он уверен, что слышит гудение крыльев.

Он только пять секунд как под открытым небом, прислушивается к ветру и ночным насекомым, и наконец его ноги касаются ровной поверхности скалы, которая, как балкон, нависает над морем. Воздух неподвижен, и темнота обнимает Флорина еще сильнее, когда он ныряет во мрак этой расщелины в горе. На мгновение ноги его замирают, он словно колеблется — не пуститься ли более трудным и менее опасным путем по узкой тропке, петляющей туда-сюда по склону, но уже поздно — ноги сами несут его, он уже отталкивается и летит, словно услышав за спиной звук крыльев.

Под ним нет ничего, кроме воздуха, более пятидесяти футов воздуха, а потом вода — она лениво плещется и сверкает, как металл. Флорин уже видел, как движется море, сквозь расщелину, а ведь он теперь морское существо, он разбирается в видах течений. Он знает, что вода внизу глубока, и так оно и выходит.

Он вытягивается в струну, и вода открывается перед ним с плеском, выдавливая воздух из его легких, и он при ударе раскрывает рот и вдыхает воду через свои несчастные пересохшие жабры, и море снова смыкается над ним, принимая его в свою плоть. Оно приветствует его, ничтожную тварь.

О благодатные мгновения, когда он парит недвижно в темной воде! От блаженства, от безопасности кружит голову. Сюда не проберется ни одна комариха (ему приходит в голову мысль о других хищниках, и на мгновение безмятежность покидает его).

Флорин чувствует тяжесть пакета в навощенной упаковке. Он прижимает его к животу и гребет перепончатыми ступнями. Ах, как давно он не плавал! Он чувствует, как расцветает в воде его кожа, как раскрываются, словно бутоны, его поры.

Чернота не до конца черна. Его зрачки расширяются, и он начинает видеть тени в темноте: утесы под водой, мусор, выкинутый из поселка, расщелину, уходящую в море, нарастающий мрак глубины. Он плывет через отверстие в утесе и чувствует, как меняется характер течения. Над ним, подобно беззубому маразматику, волны жуют берег.

Он сориентировался, он знает, куда нужно плыть. Мимо него проносятся какие-то крошечные существа, маленькие ночные рыбы. Флорин выставляет в сторону щупальца и плывет на глубине, пока не наталкивается на край скалы, и тогда пускается вдоль излучины берега. Его щупальца смелее его. Он, словно осьминог, трогает ими отверстия в скале — прикоснись он к ним пальцами, тут же в испуге отдернул бы руку. Приделанные щупальца — та его часть, что больше всего приспособлена к водной жизни, и он повинуется их чутью.

Флорин огибает остров анофелесов. Он чувствует касание анемонов и морских ежей и с неожиданной печалью осознает, что впервые плывет вблизи дна и может познакомиться с его жизнью, что, скорее всего, этот раз будет и последним, что здесь слишком темно и он ничего не видит. Он может только представить себе песчаные дюны, скалистые выступы, над которыми плывет, скалистые отроги и мертвое дерево, наверное, обросшее водорослями, — сочные краски, которые были бы видны при свете.

Проходят минуты, он продолжает грести. Вкус прибрежного моря не похож на вкус моря вокруг Армады. Вода здесь больше насыщена жизнью. Вкус мельчайшей жизни и смерти переполняет его.

И вдруг неожиданно возникает вкус ржавчины.

"Машинный берег", — думает Флорин. Он обогнул мысок и оказался в бухте. Его присоски ощущают что-то новое — разлагающееся железо, механизмы, обглоданные морем. Вода над этим полным железа дном насыщена солями металлов, а вкусом своим напоминает кровь.

На поверхности, отливающей лунным сиянием, он видит три крупных силуэта — самхерийские корабли. Их толстые цепи уходят в воду, а якоря покоятся среди останков устройств, которые намного старше их.

Флорин направляется вверх, чувствуя, как становится легче вода. Он поднимает руки, не выпуская пакета. Тень самого большого корабля сейчас прямо перед ним.

При виде его самхерийские какты приходят в неистовство. Они изображают гнев, грозят ему, складывая пальцы в кулаки, размахивая руками в колючках. Явление мокрого переделанного, поднявшегося по якорной цепи, привело их в недоумение. Теперь он стоит на палубе, вокруг него натекла лужа, а он нервно поглядывает на небо и ждет, когда моряки отведут его вниз.

"Мне нужно поговорить с капитаном, друзья", — снова и снова повторяет он на соли, решительно, хотя и не без опаски. Те видят, что угрозы не действуют на чужака, и ведут его в чрево корабля, где полыхает пламя свечей.

Они ведут его мимо сокровищницы, где хранятся трофеи и добыча. Мимо кухни, где стоит густой запах подгнивших растений и варева. Ведут по коридору мимо клеток, в которых, сотрясая решетки своей тюрьмы, кричат злобные шимпанзе. Какты слишком грузны, а их толстые пальцы слишком неловки для лазанья по мачтам. Приматов с рождения обучают подчиняться свисткам и голосовым командам, они сворачивают и разворачивают паруса, как заправские моряки, даже не понимая, что делают.

Скучающих обезьян прячут здесь от голодных комарих.

Сенгка молча сидит в своей каюте, не приглашая сесть Флорина, который стоя отирает ветошью лицо и кисти. Сенгка обессиленно положил свои огромные зеленые руки на стол, сцепив пальцы: он смотрит на Флорина Сака с подозрительным терпением, свойственным чиновникам.

Он политик. Едва увидев Флорина, которого быть здесь не должно, он понимает, что происходит нечто противозаконное, нечто, не отвечающее интересам армадских властей. Он отпускает охранников — а вдруг извлечь выгоду из этого сможет только он один? Охранники уходят, мрачно оглядываясь, — их любопытство не удовлетворено.

Несколько секунд проходят в тишине.

— Ну, рассказывай, — говорит наконец Сенгка. Он не затрудняет себя преамбулой, и Флорин Сак (с него на коврик все еще капает вода, руки сжимают пакет; он чувствует страх и вину, чувствует себя предателем, — а он не хочет предавать Армаду) не возражает против такого подхода. Содержимое вощеного мешка и коробки осталось сухим.

Он без слов подает короткое письмо с обещаниями его подателю.

Сенгка медленно и внимательно читает, перечитывает. Флорин ждет.

Сенгка наконец поднимает на него взгляд, но по выражению его лица ничего понять нельзя (однако письмо он аккуратно отодвигает в сторону).

— И что? — говорит он. — Что вы хотите, чтобы я доставил?

И опять без единого слова Флорин достает увесистую коробочку и показывает ее. Он вынимает из нее кольцо, воск и показывает Сенгке содержимое контейнера, в котором лежат письмо и жетон.

Капитан рассматривает грубо сработанный жетон и складывает губы трубочкой, словно на него это не производит никакого впечатления. Его ладонь парит над письмом подлиннее.

— Я не повезу никаких писем, не читая их, — говорит он. — Потому что в них может быть написано: "Не принимать во внимание первое письмо". Я надеюсь, это понятно. Я позволю вам запечатать его, только когда буду точно знать, что внутри.

Флорин кивает.

У капитана Сенгки уходит немало времени, чтобы пробежать письмо Сайласа властям города — плотно исписанные листы бумаги с многочисленными зашифрованными местами. Но он не читает их — не может. Он не очень хорошо владеет рагамолем. Он ищет слова, которые имеют отношение к нему: какты, Дрир-Самхер, пират. Таких слов здесь нет. Похоже, тут без обмана. Закончив, он поднимает вопросительный взгляд на Флорина.

— Что оно означает? — спрашивает он.

Флорин пожимает плечами.

— Не знаю, капитан, — отвечает он. — Правда. Я в этом понимаю немногим больше, чем вы. Вот все, что я знаю: эта информация нужна Нью-Кробюзону.

Сенгка сочувственно кивает ему, прикидывая свои возможности. Прогнать этого типа и ничего не делать. Убить его на месте (легко) и забрать печать. Доставить пакет. Не доставлять его. Передать этого типа той армадской женщине, руководительнице, которую он наверняка предает, хотя как и зачем — это выше понимания Сенгки. Но Нурджитта Сенгку заинтриговала и эта ситуация, и этот храбрый маленький пришелец. Капитан не желает ему зла. И никак не может сообразить, на кого тот работает, кто его защищает.

Капитан Сенгка не хочет нарваться на войну с Армадой, а еще меньше — с Нью-Кробюзоном. "В этом письме нет ничего, что могло бы скомпрометировать нас", — думает он и пытается найти довод против того, чтобы доставить посылку, но не может.

В худшем случае, после того как он проделает долгий путь, отойдя от своих обычных маршрутов, данные в письме обещания не будут выполнены. Но так ли уж это смертельно? Он прибудет в богатейший город мира, а он ведь не только пират, но и торговец. Может, выгода окажется небольшая, думает он, да и путь неблизкий, но что, если рискнуть? Шанс ведь есть?

Шанс на то, что обещания (письмо скреплено печатью города и подписано прокуратором) будут выполнены.

Они встают рядом, чтобы завершить тайную сделку. Флорин запечатывает письмо перстнем, кладет цепочку с жетоном Сайласа Фенека ("Кто это такой?" — снова возникает вопрос) в коробочку и кладет сверху оба письма, предварительно сложив их. Запирает коробочку, капает воском на замок. Когда воск начинает сгущаться, он вдавливает в него печатку, а отведя ее, видит городскую геральдическую печать в миниатюре — восковой барельеф.

Он снова увязывает коробочку в потертый кожаный мешочек, Сенгка берет у него посылку и запирает ее в своем сейфе.

Некоторое время они смотрят друг на друга.

— Не буду распространяться насчет того, что я с тобой сделаю, если это обман, — говорит Сенгка.

Угроза бессмысленная: оба знают, что больше никогда не увидят друг друга.

Флорин кивает.

— Мой капитан, — медленно произносит он, — она не должна об этом знать.

Ему больно произносить эти слова, и ему приходится напоминать себе о содержании письма и о причинах секретности. Он смотрит перед собой, встречает взгляд капитана Сенгки, но не берет своих слов назад. Капитан не мучает его заговорщицкими подмигиваниями или улыбками. Он только кивает.

— Ты уверен? — говорит Сенгка.

Флорин Сак кивает. Он нервно оглядывается, стоя на носу корабля, боясь услышать страшный звук комариных крыльев. Капитан еще раз недоумевает: почему этот человек отказывается принять пищу, вино или деньги? Сенгка не может понять, что им движет.

— Спасибо, капитан. — Флорин пожимает усаженную колючками руку какта.

Капитан Сенгка смотрит, как Флорин прыгает вниз, и свешивается через борт, провожая гостя взглядом. На лице его подобие улыбки: он испытывает странную приязнь к этому неукротимому маленькому человеку. Еще некоторое время он проводит на палубе, глядя на водную рябь, которую оставляет за собой Флорин. Когда след Флорина поглощают волны, капитан поднимает взгляд в ночное небо; звуки крыльев не беспокоят его — самки-анофелесы будут только кружить над ним, принюхиваясь, тщетно пытаясь уловить запах крови.

Он думает о том, что скажет своим офицерам, о новых приказах, которые отдаст утром, когда армадцы оставят остров. Он иронически размышляет — как, интересно, они отнесутся к этому? Придут в ужас? Будут заинтригованы?

Флорин Сак упрямо плывет к расщелине. Он думает об опасном подъеме по петляющей тропинке, о том, что лучше спрыгнуть со скалы назад в море, если комарихи нападут на него.

Он чувствует себя несчастным. Ему не помогает мысль о том, что сделать это было необходимо.

У него внезапно возникает желание — ему хочется, чтобы море сделало то, чего ждут от него поэты и художники, чтобы оно смыло все старое и он смог начать жизнь заново. Вода струится через него, словно внутри у него пустота, и он, двигаясь, закрывает глаза, представляя себе, как вода очищает его изнутри.

В кулаке у Флорина зажат опасный перстень с печаткой. Он хочет избавиться от воспоминаний, но те противятся этому, как и его внутренности.

Внезапно он останавливается посреди моря, повисает в пятидесяти футах от поверхности, словно приговоренный к повешению в темной воде. "Вот мой дом", — говорит он себе, но эта мысль не утешает его. Флорин чувствует, как в нем нарастает гнев, гнев, которым он управляет, печаль вместе со злостью и чувство одиночества. Он думает о Шекеле и Анжевине (такое уже случалось с ним не раз).

Он неторопливо вытягивает руку, раскрывает кулак, и тяжелый кробюзонский перстень тут же соскальзывает с ладони и устремляется на дно.

Здесь так темно, что ощущение белизны его кожи — скорее воспоминание, чем реальность. Он может только представлять, как перстень падает, погружается, долго летит вниз и наконец ложится на скалистый уступ или старый двигатель. А может быть, нанизывается на ветку водорослей или на коралловый палец — бессмысленный, случайный союз.

А потом… потом непрестанное движение воды начнет шлифовать его. Не поглотит, как пытается Флорин вообразить себе, не уничтожит. Воссоздаст заново. И вот в один прекрасный день, многие годы или века спустя, этот перстень снова окажется на поверхности, будет вынесен на берег каким-нибудь подводным катаклизмом. Наверное, неумолимая вода изменит его до неузнаваемости. Но даже если соль и море источат его, если перстень растворится полностью, атомы его поднимутся к свету и станут частью Машинного берега.

"Что бы нам ни говорили, — думает Флорин, — море ничего не забывает, ничего не прощает".

Ему пора плыть дальше, и скоро он поплывет. Он вернется и, оставляя за собой мокрый след, вскарабкается на скалу, войдет в селение анофелесов. Размахивая щупальцами-мухобойками, он добежит до двери, и Беллис впустит его (он знает, что она будет ждать). И тогда все закончится, и город (его старый город, первый город), возможно, будет спасен. Но пока он не может пошевелиться.

Флорин думает обо всем, что ему еще предстоит увидеть. Обо всем, что, по рассказам, есть в море. О кораблях-призраках, о расплавленных кораблях, о базальтовых островах. О долинах окаменевших волн, где вода серая и твердая, где море умерло. О местах, где вода кипит. О земле джессинов. О паровых штормах. О Шраме. Он думает о перстне под ним, застрявшем в водорослях.

"Все это еще здесь", — думает он.

В море нет искупления.

Интерлюдия VI

В другом месте

Киты мертвы. Продвигаться дальше без этих громадных глупых проводников куда как тяжелее.

Брат, неужели мы потеряли след?

Возможностей так много.

И снова они — лишь груда темных тел над основанием моря. Они скользят в теплой, как кровь, воде.

Вокруг них волнуются обитатели соленых вод. На расстоянии многих миль, в тысячах футах под волнами, что-то сотрясает кору мира.

Ты это чувствуешь?

Среди миллионов минеральных частиц, раскачивающихся в морской воде, некоторые обладают необычной силой: расщепленный кремень (осколки и пыль), маленькие комочки нефти и насыщенные неземные осадки горного молока.

Что они делают?

Что они делают?

Вкус моря здесь вызывает воспоминания. Охотники чувствуют мокроту — слюну мира. Она сочится (они помнят) из рваных ртов, прорезанных платформами, которые высасывают то, что находят, где рядом с бетонными цоколями люди в жалких кожаных пеленках и стеклянных колпаках — похитить их, допросить и убить совсем нетрудно.

Плавучий город бурит.

Потоки пересекаются, образуя лабиринт соревнующихся друг с другом течений, которые растворяют сплетенные воедино примеси, вкусовые следы, почти ни о чем не говорящие, маленькие отложения грязи разного вида.

Улавливать их трудно.

Киты мертвы.

А что остальные? Дельфины (своенравны), или морские коровы (медлительны и слишком глупы), или?

Нет никого, кто мог бы; мы в одиночестве.

Есть, конечно, и другие, которых можно вызвать из морских глубин, но они не следопыты. У них другая задача.

Пусть и в одиночестве, но охотники все же могут охотиться. С неумолимым терпением (которое не очень подходит к этому перекрестку жарких, стремительных потоков) они продолжают поиск, пробираясь через неразбериху запахов, загрязненных мест и слухов, находя дорогу и следуя по ней.

Теперь они уже гораздо ближе к своей добыче, чем прежде.

Но вода эта плоха для них: липкая, колкая, дезориентирующая. Охотники кружат, идут за призраком, обманами и иллюзиями. Они так толком и не могут, толком не могут взять след.

Часть пятая

Шторма

Глава 27

Портдень, 9-го солютария 1780 г. / 9-й маркинди, кварто морской черепахи, 6/317. "Трезубец".

Он снова говорит со мной.

Утер Доул решил, что мы должны стать… кем? Друзьями? Компаньонами? Договаривающимися сторонами?

С того момента как мы покинули остров, команда трудится не покладая рук, а остальные — как сели, так и сидят, наблюдают, ждут. Я пребываю в каком-то оцепенении — со времени возвращения Флорина (он вернулся весь мокрый, в соленых разводах и охваченный ужасом из-за нескольких минут под открытым небом) никак не могу успокоиться. Я ерзаю на своем сиденье и думаю об этом драгоценном письме, об уродливом оловянном жетоне (бесценном доказательстве) и долгом пути, который им предстоит. Флорин Сак сказал мне, что Сенгка согласился доставить их. Тысячи миль, огромные трудности. Надеюсь, он не передумает. Хочется думать, что Сайлас сделал предложение, от которого трудно отказаться.

Мы с Флорином Саком стараемся не встречаться взглядами. Мы прошли друг мимо друга по роскошной гондоле "Трезубца", не поднимая глаз. И нас переполняет чувство вины. Я не знаю его, он не знает меня — таково наше молчаливое соглашение.

Я целыми часами наблюдаю за Круахом Аумом.

Трогательное, умилительное зрелище.

Он дрожит от удивления и волнения. Глаза у него широко раскрыты, морщинистый рот-сфинктер расширяется и сжимается в такт дыханию. Он перемещается (не то чтобы бежит, но если это походка, то какая-то жалкая и ни на что не похожая) от окна к окну, разглядывает моторы дирижабля, заглядывает в кабину пилотов на носу, в туалеты, в спальные каюты, рассматривает огромный храм — баллон, наполненный газом.

Аум может общаться только со мной, и я полагала, что он не даст мне покоя. Ничего подобного. Он вполне удовлетворяется наблюдениями. Мне остается только сидеть и посматривать, как он семенит туда-сюда, словно ребенок.

Он всю свою жизнь провел на той скале. Теперь он с жадностью впитывает то, что видит вокруг.

Ко мне подошел Доул. Как и прежде (в тот, первый раз), он сел напротив меня, неторопливо скрестил руки; взгляд бесстрастный. Он заговорил своим чудесным голосом.

На этот раз меня переполнял страх (словно он видел, что я делала вместе с Флорином Саком), но я смотрела на него спокойно, как он и ждал.

Я убеждена, что мы понимаем друг друга — Доул и я, что именно это и лежит в основе ощущаемой мной связи, — и я воспользовалась своей убежденностью. Он видит (я уверена), что я сражаюсь со страхом при его появлении, и он уважает меня за то, что мне удается скрывать волнение перед лицом легендарного Утера Доула…

Конечно же, мое волнение связано с опасениями — не дознается ли он, что я предательница. Но ему это не приходит в голову.

Он без слов долго наблюдал за Аумом, потом наконец заговорил. (Я никогда первая не нарушаю молчания.)

— Теперь, когда он с нами, — сказал он, — я не вижу никаких препятствий — мы вызовем аванка. Армада скоро войдет в новую эпоху.

— А как быть с теми кварталами, которые против этого? — спросила я.

— Есть, конечно, и такие, кто сомневается, — сказал он. — Но представьте себе, сейчас город ползает. Если же в нашем распоряжении будет аванк, если мы запряжем животное такого размера, то для нас не будет ничего невозможного. Мы сможем пересечь весь мир за крохотный отрезок того времени, которое уходит у нас на это теперь. — Он замолчал и чуть повел глазами. — Мы сможем заходить в такие места, которые пока для нас недоступны, — сказал он, понижая голос.

Вот и опять — намек на какой-то скрытый мотив.

Нам с Сайласом удалось раскопать только часть истории. В этом проекте есть еще что-то, кроме вызова аванка. Я считала, что раскрыла тайны Армады, а потому это внезапно обнаружившееся незнание действует мне на нервы. Сильно действует.

— Может быть, в землю мертвых? — неторопливо произнесла я. — В мир теней и обратно?

Я говорю словно бы лениво, отталкиваясь от слухов, что слышала о нем. Даю ему наживку — пусть поправит меня. Я хочу знать правду об этом проекте и хочу знать правду об Утере Доуле.

И тут Доул удивил меня. Я ждала от него ну, может, туманного намека, неопределенного указания на его происхождение. Он сообщил мне гораздо больше.

Вероятно, часть его собственного проекта — установить некую связь между нами (я еще не знаю, какого рода), но он по какой-то причине дал мне гораздо больше.

— Это целая цепочка слухов, — сказал Доул. Он наклонился ко мне и заговорил вполголоса, чтобы нас никто не услышал. — Когда вам говорят, что я пришел из мира мертвых, то вы оказываетесь у последнего звена цепочки слухов. Каждое звено соединено с соседними, но непрочно, и смысл просачивается между ними.

Может, я передаю то, что он сказал, и не слово в слово, но довольно точно. Он говорит именно так — загадочными монологами. В моем молчании не было недовольства — обычное молчание публики.

— На моем конце цепочки находится истина, — продолжал он. Затем внезапно взял меня за руку — я была шокирована — и поднес два моих пальца к своему запястью, где я почувствовала медленное биение пульса. — Я появился на свет в ваше время. После Волхвосстания прошло три тысячи лет — неужели его по-прежнему приписывают мне? Из мира мертвых невозможно вернуться.

Тук-тук, тук-тук, тук-тук, чувствовала я его неторопливый (как у какой-нибудь хладнокровной ящерицы) пульс.

"Я знаю, все это детские сказочки, — думала я. — Я знаю, что никакой ты не выходец с того света. И ты знаешь, что я это знаю. Тебе что, просто хочется, чтобы я прикасалась к тебе?"

— Нет, я не из мира мертвых, — продолжал он. — Но я и вправду пришел из мира, где мертвецы ходят. Я родился и вырос в Великом Кромлехе.

Я едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть. Но глаза мои наверняка чуть не вылезли из орбит.

Спроси меня кто-нибудь об этом полгода назад, я бы сказала, что Великий Кромлех — это, видимо, легенда. Я знала только, что это какое-то непонятное, чуть ли не вымышленное место, где есть фабрики зомби и мертвецы-аристократы. Место, где бродят голодные упыри.

А потом я узнаю от Сайласа, что он бывал там и жил, и я ему верю. Но все же его описания больше похожи на сны, чем на реальность. Смутные, суровые видения.

А теперь, выходит, я знаю еще одного человека, который знаком с этим местом? И на сей раз уже не путешественника, а аборигена?

Тут я поняла, что слишком сильно сжимаю артерию на запястье Доула. Он легонько освободил руку из моих пальцев.

— Неправильно думать, что в Великом Кромлехе сплошные танати, — сказал он. — Там есть и живые. — (Теперь я слушаю его со всем вниманием, пытаюсь определить его акцент.) — Да, мы там меньшинство, это правда. И из тех, кто рождается там ежегодно, многие выращиваются на фермах, их держат в клетках, пока они не наберутся сил, когда их можно будет прикончить и возродить уже в виде зомби. Другие, пока не состарятся, воспитываются аристократией, а потом их убивают и принимают в сообщество мертвых. Но…

Голос его смолк, и он на несколько мгновений погрузился в воспоминания.

— Но есть еще и Живокрай. Гетто. Там-то и живут настоящие живые. Моя мать процветала. Мы жили в зажиточной части… Есть работы, которые могут делать только живые. Это ручные работы: поручать их зомби слишком опасно, ведь если что случится, оживлять зомби — дело дорогостоящее, а живых всегда можно вырастить еще. — Голос его звучал бесстрастно. — А для тех, кому повезло, для сливок — живых мужчин и женщин, живых джентри — есть запретные работы, до которых не снисходят танати, а живые на них могут зарабатывать неплохие деньги… Моя мать заработала достаточно и смогла позволить себе усыпление; потом некрурги ее забальзамировали и оживили. Для высокой касты денег ей не хватило, но танати она стала. Всем было известно, что живожена Доул стала мертвоженой Доул. Но я при этом не присутствовал. Я к тому времени уже уехал.

Не знаю, зачем он рассказал мне все это.

— Я вырос в окружении мертвых, — сказал он. — Неправда, что они немы, хотя многие и в самом деле немы, но вот громко они не говорят. Там, где рос я, в Живокрае, мы, мальчишки и девчонки, любили побегать, мы были драчливыми и носились по улицам мимо бесстрастных зомби, пары-тройки закоренелых вампиров, мимо самих танати, джентри, разодетых личей, у которых были зашиты рты, а кожа напоминала выдубленную шкуру. Больше всего я запомнил тишину… Относились ко мне хорошо. Мать мою уважали, и я считался примерным мальчиком. Относились к нам с сочувственной издевкой — других открытых проявлений неприязни не было. Я оказался вовлечен в культовое служение, преступления и ереси. Но не глубоко. И на короткое время. Есть две вещи, в которых живые более сведущи, чем танати. Одна — это шум. Вторая — скорость. От первой я отошел, от второй — нет…

После того как стало ясно, что пауза переросла в молчание, заговорила я.

— А где вы научились так драться? — спросила я.

— Великий Кромлех я покинул ребенком, — сказал он. — Я в то время не считал себя ребенком, но на самом-то деле был им. Зайцем пробрался на канатный фуникулер и бежал.

Больше он не стал рассказывать. Между теми временами и его появлением в Армаде прошло, видимо, не меньше десятка лет. Он не стал говорить о том, что с ним случилось за это время. Но именно тогда, очевидно, он и приобрел свои непостижимые навыки.

Доул сникал на глазах, и я видела, что его желание выговориться испаряется. Меня это не устраивало. После многих недель изоляции я хотела, чтобы он продолжал говорить. Я напустила на себя этакий развязный тон, и мои слова, наверно, прозвучали хитровато и дерзко.

— И вот вы бежали, а потом сражались с империей Призрачников и там захватили свой меч — Всемогóщий? — Я указала на его простой керамический клинок.

Несколько мгновений его лицо оставалось невозмутимым, а потом на секунду оно осветилось прекрасной улыбкой. Когда он улыбается, он похож на мальчишку.

— Есть еще одна смысловая цепочка, — сказал он. — Половина ее была утрачена. Никаких Призрачников давно нет, но по всему Бас-Лагу разбросаны всевозможные остатки этой империи. Мой меч и вправду — изделие Призрачников.

Я попыталась понять, какой смысл он вкладывал в свои слова. "Мой меч сделан по технологии Призрачников", — подумала я, потом: "Мой меч копирует их мечи", — но, глядя на него, поняла, что он имел в виду именно то, что сказал.

Должно быть, вид у меня был недоумевающий. Он энергично кивнул:

— Моему мечу больше трех тысяч лет.

Это невозможно. Я видела его. Это простое, чуть траченное временем, слегка потертое керамическое изделие. Я бы удивилась, если бы ему было пятьдесят лет.

— А название… — Он снова улыбнулся мне этой своей улыбкой. — Еще одна путаница. Я нашел этот меч после долгих поисков, после того как освоил мертвую науку. Правильное его название Всёмóгущий, а не Всемогóщий. — Он говорил неторопливо. — Он может все, но это лишь заложенная в нем возможность, потенциал. Могущий означает не мощь, а вероятность. Вы назвали исковерканное имя. В прежние времена было немало мечей, подобных ему, — сказал он. — А теперь, я думаю, остался только этот… Это Меч Возможного.

Даже на обратном пути ученые составляли планы. Они трезво оценивали то, что им предстояло. Впереди была еще более трудная работа.

"Трезубец" не двигался обратно по прежнему курсу, потому что Армада за это время переместилась, и экипаж "Трезубца", пользуясь тайными средствами, в которых Беллис ничего не понимала, неуклонно вел аппарат в направлении города.

Дирижабль попал в зону серых туч. Захлестываемый дождем, он начал набирать скорость. Беллис смотрела из окон кают-компании — на краю неба вихри темного воздуха сцепились с морем.

Надвигался шторм.

Непогода задела их лишь краем — они убежали от шторма, который в своих пределах бушевал вовсю, но двигался медленно. Изнутри шторм разрывал себя на части. "Трезубец" прошел по его границе, убегая от сердцевины, и дождь и ветер лишь слегка потрепали его.

Увидев рваную линию Армады, вспоровшую горизонт, а потом и весь город, распростершийся внизу, Беллис подивилась его громадности. Это был хаос, собрание мертвых и переоснащенных кораблей — неприглядная и бесформенная масса, с неровными и неизменными границами. Буксиры и пароходы, окаймлявшие Армаду, тащившие ее многие тысячи миль, теперь, когда город стоял, были отвязаны. Все эти многочисленные суда пыхтели вокруг Армады, доставляя грузы. Беллис снова подумала о том, сколько же топлива они пожирают. Не было ничего удивительного в том, что пиратские корабли Армады так ненасытны.

Увидев все это, Беллис испытала прилив чувств, определить которые никак не могла.

На наружной границе города Беллис увидела "Терпсихорию". А еще ей бросились в глаза причудливые очертания "Сорго": из его вершины вырывалось пламя, над которым коробился воздух. Вокруг опор платформы суетились суда. Снова велось бурение — установка высасывала нефть и горное молоко из набухших вен, в которых подземные жидкости циркулировали на протяжении многих веков. Армада остановилась над разломом в породе. "Сорго" накапливало топливо для предстоящего беспримерного сеанса магии.

Они зашли с кормы Армады, осторожно пробираясь по правому борту, над мачтами. Под ними за ходом "Трезубца" с любопытством следили люди со множества разнообразных аппаратов, двигавшихся в его тени, — аэротакси, одиночных шаров, странного вида неуклюжих воздушных кораблей.

"Трезубец" причалил к "Гранд-Осту", оставаясь на той же высоте, что и калека "Высокомерие". Беллис видела людей, глазеющих с окружающих кораблей и воздушных судов. Только на "Гранд-Осте" почти не было народа — здесь прибытия экспедиции ждали всего несколько стражников во главе с сияющим Любовником.

Беллис увидела новый порез на его лице — заживающий струп. Он начинался у левого угла губ и уходил под подбородок. Этот шрам был зеркальным отражением того пореза, что нанесла себе Любовница почти на глазах Беллис.

Любовники увидели друг друга, и за этим последовало долгое молчание, после чего они преодолели разделявшее их расстояние и обнялись. Они обхватили друг друга, начали гладить. Их прикосновения были страстными, чувственными и продолжались больше минуты. Движения эти были непохожи на ласки — казалось, будто любовники сражаются, но в каком-то замедленном времени. Вид их вывел Беллис из равновесия.

Наконец они разъединились. Беллис стояла достаточно близко от них и потому слышала их шепот. Любовница похлопывала по телу мужчины, скребла его шею, лицо все сильнее и сильнее. Но когда она коснулась свежего шрама, руки ее внезапно стали нежными, словно перед ней был ребенок.

— Все как мы договаривались, — прошептала Любовница, прикасаясь к собственной ране, — и точно в назначенное время. Ты меня чувствовал? Да? Клянусь тебе, я тебя чувствовала, черт возьми, — каждый дюйм, каждую каплю крови.

Обшитая панелями кают-компания была полна старых, написанных маслом портретов неизвестных Беллис инженеров и политиков — кробюзонцы остались без толку плесневеть на перегородках внутри их похищенного создания. Вокруг огромного подковообразного стола сидели члены армадского сената, а перед ними находились Тинтиннабулум, руководители научной и инженерно-технической команды "Трезубца" и Круах Аум. Рядом с ошарашенным анофелесом сидела Беллис.

Армадский сенат не собирался вот уже восемь лет, но правители кварталов ждали возвращения "Трезубца", чтобы поставить на голосование важнейший в истории Армады вопрос. Необходимо было соблюсти соответствующие процедуры.

У каждого армадского квартала в сенате был один голос. Некоторые кварталы были представлены одним человеком, некоторые — небольшой группой. Беллис медленно обвела взглядом всех сидящих за длинным столом правителей. Узнать их было нетрудно.

Брагинод, джхурская королева-какт с советниками.

Книжный город был представлен триумвиратом хепри, которые сидели вплотную друг к другу и сообщали свое мнение с помощью жестов и хемических выделений; слуги-люди переводили. Имен их никто не знал, они были номинальными представителями группы, которая в этот момент руководила кварталом.

В дальнем конце стола сидел человек в монашеском одеянии — представитель Баска. Рядом с ним находился нечесаный мужчина лет шестидесяти. Беллис узнала его по плакатам — это был Фридрих, торговец-король квартала Ты-и-твой. Рядом с ним сидел еще один человек с серым, покрытым шрамами лицом, — генерал Шаддлера.

Больше всего представителей прислал Дворняжник. Похоже, здесь присутствовала внушительная часть всего Демократического совета — существа самых разных рас были втиснуты в небольшой круг, примыкающий к главному столу, как зуб к шестеренке. Они постоянно перешептывались и поглядывали на представителей Саргановых вод с видимой враждебностью.

А представители Саргановых вод — Любовники — сидели в самом конце стола, справа, и молча наблюдали. Сидели друг подле друга, их лица являли собой зеркальные отражения бешеной страсти.

А напротив них расположился бледный человек, которого Беллис никогда прежде не видела. Он был одет в простую темную одежду и смотрел на Любовников. Во взгляде его читалась не насупленная враждебность "демократов", а внимание и проницательность. У него был широкий нос и очень полные губы. Строгому облику не отвечали лишь курчавые волосы. А глаза были необыкновенными. Темными и чрезвычайно ясными. Месмерическими.

Не без содрогания Беллис поняла, что это глава квартала Сухая осень, самый серьезный соперник Любовников. Именно из-за него сенат собрался после захода солнца. Это был вампир Бруколак.

Эта встреча, без всяких сомнений, была пустой формальностью: позиции участников определились задолго до нее. Аргументы и доводы звучали высокопарно, и хотя симпатии и антипатии открыто не объявлялись, но были почти очевидны. Беллис отвечала, когда к ней обращались, лаконично излагала свой взгляд на те или иные лингвистические проблемы.

За план Любовников стояли пять кварталов. Искренний энтузиазм эта идея вызывала у Книжного города. Джхур и Шаддлер были на содержании у Саргановых вод, а потому голосовали за все, о чем их просили. Фридрих из Ты-и-твой, ничуть этого не стыдясь, продал свой голос Любовникам, зная, что они дадут больше, чем любой другой квартал.

Противостояли Любовникам только Баск и Дворняжник, действовавшие совместно, и Бруколак из Сухой осени, который был сам по себе. Расклад сил был пять к трем. План имел все шансы быть принятым немедленно.

— Нас не поставили в известность, — сказала Вордакин из совета Дворняжника, женщина со строгим лицом, которая корила Любовников за их нечестность. Она отчаянно пыталась склонить на свою сторону Фридриха или хепри из Книжного города. — Нам не сообщили о намерениях Саргановых вод, когда их рейдеры вернулись с кробюзонской платформой "Сорго" на буксире. Тогда нам говорили о росте производства энергии, о новых мощностях, выработке иликтричества и дешевой нефти. О горном молоке не говорилось ни слова. А теперь выясняется, что вся эта дешевая энергия предназначена для аванка. Что мы услышим еще, когда аванк будет пойман?

Бруколак впервые распрямился на своем стуле. Он устремил взгляд туда, где сидели Любовники и их подданные, и Беллис увидела, что в первую очередь его интересует Доул.

— Тут-то и зарыта собака, — неожиданно сказал он. Голос его звучал сипло и шел словно не из горла. — Это и есть камень преткновения. — Мелькнул длинный раздвоенный язык. Беллис широко раскрыла глаза. — Что у них на уме? Что можно сделать, имея в своем распоряжении аванка? Куда можно направиться?

Король-торговец Фридрих поежился и сплюнул. Вордакин взывала к нему, напоминая об обязательствах и прошлых услугах, — Беллис о них ничего не знала. Фридрих отвернулся. Его было не сдвинуть с занятой позиции. Король бросил взгляд на Любовников; те улыбнулись в ответ и синхронно кивнули.

"Мы тебя перекупим, — говорили они этим жестом, — а если Дворняжник, Баск или кто другой хотят противостоять нам, то мы просто предложим больше, чем они. Назови свою цену".

Те, кто противился вызову аванка, сидели в дальнем углу комнаты и выглядели старыми и усталыми.

Буровая платформа, книга, сам Круах Аум — Беллис поняла, что любые планы Любовников воплощаются в жизнь.

В ночи за окном на расстоянии многих миль все еще бушевала буря; время от времени сверкала молния. Находясь среди посланников властей, о которых она только начала узнавать, переводя для представителя расы, которую она считала давно вымершей, Беллис чувствовала себя уязвимой и одинокой.

В комнате уже почти никого не осталось. Дойдя до двери, Беллис подняла взгляд на Утера Доула, который стоял у нее на пути, и поняла, что смотрит он вовсе не на нее. Глаза его, неподвижные, как стекло, смотрели в глаза Бруколака, стоявшего в другом углу комнаты.

Любовники ушли. Ушли и представители всех других кварталов. Остались только Утер Доул и вампир, а между ними — Беллис.

Ей отчаянно хотелось уйти, но ноги Доула вросли в пол, словно он готовился к бою. Обойти его она не могла, а заговорить боялась. С другой стороны стоял Бруколак — грива косматых волос, влажные губы приоткрыты, жуткий змеиный язык пробует воздух. Беллис оказалась в ловушке между этими двумя. Они совершенно не замечали ее.

— Ты все еще доволен, Утер? — сказал Бруколак. Голос его никогда не поднимался выше неприятного шепота.

Утер Доул не ответил. Бруколак беззвучно и холодно рассмеялся.

— Ты не думай, что дело на этом закончилось, Утер, — сказал Бруколак. — Мы оба знали, каков будет результат. Решения принимаются не здесь.

— Мертвяк Бруколак, — сказал Доул, — твою озабоченность этим проектом отметили. Отметили и оставили без внимания. А теперь, если ты меня извинишь, я должен проводить Круаха Аума и переводчицу. — Доул не отрывал глаз от бледного лица вампира.

— А ты заметил, Утер, — вежливо сказал Бруколак, — что остальные маленькие сквалыги наконец-то поняли: что-то тут затевается? — Он медленно направился к Утеру Доулу.

Беллис замерла на месте. Ей страшно захотелось немедленно покинуть комнату. Многие годы она была надежно завернута в пелену холодной сдержанности и самоконтроля. Она могла справиться почти со всеми эмоциями.

Беллис с трепетом поняла, что Бруколак наводит на нее ужас. Ей казалось, что модуляции его голоса точно совпадают с волнами накатывающего на нее страха.

В комнате было темно, газовые горелки погасли, чадили лишь несколько свечей. Беллис не видела ничего, кроме высокой фигуры Бруколака, двигающегося с легкостью танцора (с такой же легкостью, как и Утер Доул), приближающегося к ней.

Доул стоял, не двигаясь и не издавая ни звука.

— Ты слышал, как спрашивала Вордакин: а что будет дальше? Я тебе говорил — она лучшая из них. В конце концов они сообразят, Утер, — прошептал Бруколак. — Когда ты им сообщишь, Утер? Когда они будут знать весь план? Неужели ты и в самом деле думаешь, — продолжал он с неожиданной яростью, — что можешь противостоять мне? Неужели ты думаешь, что за этот проект возьмутся без моего одобрения? Ты хоть представляешь… кто я такой?

Потом он быстро заговорил на языке, состоящем сплошь из отхаркиваний, и возникло впечатление, будто само это наречие противится каждому его слову.

Он говорил на верхнекромлехском.

Беллис не знала, что он сказал, но глаза Утера Доула на несколько мгновений широко раскрылись. Потом он тоже сделал шаг вперед.

— Да, Бруколак, — сказал Доул. Голос его звучал сухо и жестко, как кремень. Он смотрел мимо Беллис, будто ее там и не было, смотрел прямо на вампира. — Я точно знаю, кто ты такой. Я лучше, чем любой другой, знаю, кто ты.

Обоих разделяло несколько шагов. Теперь они не двигались, а Беллис стояла между ними, словно невольный рефери.

— Я обращаюсь к тебе со всем почтением, используя титул джентри, мертвяк, — прошипел Доул. — Но ты ничуть не джентри, как и я. Ты — немертвый, ты — не танати. Ты забываешься, Бруколак. Ты забываешь, что есть еще одно место, где таким, как ты, позволено жить открыто. Место, куда отправляются твои беженцы. Ты забываешь, что там, где властвуют мертвецы, которые защищают живых, — там тебя можно не бояться. Ты забываешь, что в Новом Кромлехе есть вампиры. — Он указал на Бруколака. — Они обитают за гетто живых. В хибарках. В трущобах. — Он улыбнулся. — И каждую ночь после захода солнца они могут безопасно выползать из своих лачуг и просачиваться в город. Тощие фигуры в тряпье, которые жмутся к стенам. Изможденные и голодные, они протягивают руки. Просят подаяния. — Голос его звучал тихо и злобно. — Они умоляют живых смилостивиться над ними. И время от времени кто-то из нас уступает, и вот, из жалости и презрения, смущенные собственной мягкостью, мы становимся на карнизах домов и протягиваем свои запястья. А ты и тебе подобные вскрываете их. Обезумевшие от голода, благодарные, вы делаете несколько быстрых глотков, пока мы не решаем, что хватит, и не отдергиваем руки, а вы рыдаете и просите еще, а иногда вас рвет, потому что ваши желудки долго были пусты и теперь не могут переварить желанной пищи, и мы оставляем вас лежать в грязи и наслаждаться этой небольшой подачкой… Мы в Великом Кромлехе точно знаем, кто вы такие, Бруколак. — Доул снова улыбнулся. — Наркоманы. Кто-то из нас терпит таких, как ты, кто-то ненавидит, и все мы, живые и мертвые, жалеем вас. Так что не пытайся меня напугать. — Он неожиданно сплюнул. — Потому что я точно знаю, кто ты такой, Бруколак.

Больше никто не сказал ни слова. Бруколак и Доул стояли неподвижно, лицом друг к другу. Двигался только язык Бруколака, пробуя воздух.

Потом вампир ушел.

Беллис моргнула и оглянулась — в воздухе, потревоженном быстро и внезапно вышедшим Бруколаком, лениво мельтешили частички пыли. Беллис подняла голову. "Что он сделал со мной? — подумала она. — Как он это делает? Гипноз? Черт меня подери, он живее Доула…"

Ею овладело какое-то отупение, но наконец она поняла, что Утер Доул смотрит на нее, и тогда сердцебиение замедлилось, дыхание вернулось к норме.

— Идемте со мной, — сказал ей Доул. Голос его звучал вежливо и ровно, словно ничего не случилось, словно перед ее глазами только что не разыгралась эта сцена. — Вы должны помочь Круаху Ауму.

Она вышла из комнаты, стараясь, чтобы колени не подгибались, хотя ее и била дрожь. Беллис думала о словах Бруколака.

"Куда мы идем? — спрашивала она себя, следуя за Доулом. — В чем состоит план?"

Глава 28

Шторм, долго ходивший вокруг да около, наконец обрушился на город.

Туго свернутая масса воздуха стала раскручиваться. Ночь была жаркой. Дождь хлестал по Армаде. Мачты гнулись, канаты натягивались и терлись о борта кораблей и стены строений. Гремел гром, сверкали молнии.

В такой шторм город не попадал уже давно, однако обитатели его действовали умело. Воздушные суда были быстро посажены, чтобы переждать непогоду во дворах и под брезентом. "Трезубец", пришвартованный к "Гранд-Осту", был слишком велик — укрыть его было невозможно, а потому он только неловко подпрыгивал и подрагивал под порывами ветра. Массивный силуэт его нависал над кораблями и домами внизу.

По всему городу все мостки и соединения, кроме самых прочных, были раскреплены с одной стороны на тот случай, если сила шторма окажется слишком большой и они порвутся. Передвигаться по Армаде во время шторма было невозможно.

Море во внутренних водах Армады, в промежутках между судами, бешено дыбилось, но волны здесь не образовывались. Снаружи, однако, море было ничем не стеснено, и валы ударяли в суда, располагавшиеся по внешним границам города. Корабли, которые окаймляли вход в бухты Базилио и Ежовый хребет, были притянуты друг к другу, защищая и закрывая пиратские и торговые (армадские и пришлые) корабли внутри. За пределами Армады флотилия боевых, пиратских и буксировочных кораблей двигалась на почтительном расстоянии, чтобы волны не разбили ее о стены города.

Не испытывали особых неприятностей лишь те, кто патрулировал город снизу, — подлодки, рыболюди, морские змеи да дельфин Сукин Джон. Они пережидали непогоду под водой.

Утер Доул выглянул в иллюминатор в коридоре "Гранд-Оста", а потом повернулся к Беллис.

— Нас ждет непогода еще посильней, — сказал он.

Поначалу Беллис не поняла, что он имеет в виду. Потом вспомнила историю из книги Круаха Аума — вызов аванка с помощью энергии молний.

"Мы собираемся вызвать дьявольский шторм, да?" — подумала она.

Беллис, как ей и было поручено, учила Аума понимать соль. Это доставляло ей немало трудностей. Она сознавала, что столкнулась с грубейшим нарушением правил содержания анофелесов, установленных Кохнидом и Дрир-Самхером. И какими бы корыстными ни были причины для установления таких правил, это было средство защиты против воскрешения одной из самых одиозных империй в истории Бас-Лага. Ей приходилось напоминать себе, что Аум мужского пола, стар и ни для кого не представляет ни малейшей опасности.

Аум подходил к поставленной перед ним задаче со всем рвением и логикой математика. Беллис с беспокойством обнаружила, что за короткое время пребывания армадцев на острове он успел накопить немалое количество слов (и Беллис спрашивала себя, уж не заражен ли остров армадским языком).

Для жителей Нью-Кробюзона, Джесхалла, Мандрагоровых островов или Шанкелла освоить соль не составляло труда. Но Круах Аум не знал ни одного из языков, образующих соль. К тому же соль не имела никаких параллелей (словарных или грамматических) с верхнекеттайским. И тем не менее Круах Аум сумел постичь соль: он составил подробный список склонений, спряжений, грамматических правил. Его метод отличался от подхода Беллис, поскольку он не обладал языковой интуицией, не имел языковой подготовки, которая сделала бы его ум восприимчивым. И все же прогресс был очевиден.

Беллис с нетерпением ждала того времени, когда ее услуги не будут требоваться, когда ей не нужно будет просиживать долгие часы, делая записи на научном языке, которого она не понимала. От работы в библиотеке ее освободили. По утрам она теперь занималась с Аумом, а по вечерам переводила — Ауму задавали вопросы члены научного комитета Саргановых вод. И то и другое не вызывало у Беллис ни капли удовольствия.

Днем она ела с Аумом, а по вечерам иногда сопровождала его в прогулках по городу, вместе со стражниками из Саргановых вод. "Что еще я могу?" — думала она. Она провела его в Крум-парк, поводила по живописным закоулкам и торговым улочкам Саргановых вод, Джхура и Дворняжника, показала ему библиотеку Большие шестерни.

Пока Беллис вполголоса разговаривала с Каррианной, которая, казалось, искренне обрадовалась ее появлению, Круах Аум бродил от полки к полке. Когда Беллис подошла к нему сообщить, что пора идти, анофелес повернулся к ней, и ее встревожило выражение его лица: почтительность, радость, сильнейшее переживание, как во время религиозного экстаза. Она показала ему книги на верхнекеттайском, и Аум зашатался, словно опьянев при виде всех этих открытых для него знаний.

Ее постоянно грызло что-то, поскольку нередко целые дни приходилось проводить с властями Саргановых вод: Любовниками, Тинтиннабулумом и его командой, Утером Доулом.

"Как я дошла до жизни такой?" — спрашивала она себя.

Беллис с первого мгновения была отделена от города и с тех пор усердно бередила эту кровавую рану. Этим она и определила свое место здесь.

"Это не мой дом", — снова и снова, бесконечно повторяла она себе. А когда появилась возможность установить связь с настоящим домом, она воспользовалась ею, невзирая на все опасности. Она не отказалась от намерения вернуться в Нью-Кробюзон. Она узнала о страшной угрозе ее городу и (презрев риск и потратив немало сил на составление плана) придумала способ спасти его.

И каким-то образом в течение этого времени, перекинув через все моря мостик к Нью-Кробюзону, она тесно связала себя с Армадой и ее правителями.

"Как я дошла до жизни такой?"

Беллис горько рассмеялась. Она сделала все, что могла, для своего настоящего дома, а теперь вот проводит дни, работая на своих тюремщиков, помогая им обрести возможность увезти ее, куда им вздумается.

"Как я дошла до жизни такой?

И где Сайлас?"

Каждый день Флорин размышлял о том, что он сделал на острове анофелесов.

Эти мысли доставляли ему немало тревоги. Он не был уверен в своих чувствах. Он возвращался к воспоминаниям о том, что сделал, так, словно они были раной, и, кроме того, открыл в себе некоторую долю гордости. "Я спас Нью-Кробюзон", — думал он, не вполне веря в это.

Флорин вспоминал тех немногих знакомых, что он оставил там. Собутыльники, друзья, подружки: Зара, Петр, Феженеч и Долли-Анна… Он думал о них с какой-то отвлеченной приязнью, словно о персонажах книги, к которым он проникся любовью.

"Вспоминают ли они обо мне? — гадал он. — Скучают ли без меня?"

Он оставил их в прошлом. Он провел слишком много времени в вонючей тюрьме в Железном заливе, затем в мрачном трюме "Терпсихории", а потом его жизнь внезапно и удивительно переменилась — и Нью-Кробюзон превратился всего лишь в далекое воспоминание.

Но все же у него оставался целый фонтан чувств к Нью-Кробюзону: Флорин сознавал, что этот город сформировал его. Он не хотел увидеть его в руинах. Он не мог даже помыслить о том, что люди, которых он знал там, будут мертвы. И вот он — эта мысль смущала его — преподнес им прощальный дар, о котором они никогда не узнают. Нью-Кробюзон спасен, и спас его он, Флорин Сак.

Это понимание грызло его, беспокоило, пробуждало в нем дурацкую гордыню. Он совершил нечто великое, способное изменить ход истории. Он представил себе, как город готовится к войне, так и не зная, кто его спас. Сделано великое дело, а Флорин вспоминал о случившемся, лишь чуть поднимая брови и не зная, стоит ли придавать этому такое уж значение, словно это была какая-то мелочь.

Он не предал Армаду — то, что он сделал, не было предательством. Никому от этого не было никакого вреда, да и какой вред может быть от того, что он недолго отсутствовал ночью? Он удалился лишь на несколько часов, чтобы спасти Нью-Кробюзон. И он был рад этому. Он чувствовал себя счастливым, когда думал о том, что сделал. Несмотря на все их суды и пенитенциарные фабрики.

Он спас город. Теперь пора с ним проститься.

Аванк был редким гостем в морях Бас-Лага. Транспланная жизнь с ее хитросплетениями во многом оставалась тайной за семью печатями. Ни Флорин Сак, ни кто-либо из его коллег не знали, было это существо, проникавшее в Бас-Лаг, частичным или полным проявлением, не возникло ли оно из-за путаницы в масштабах (некое простейшее, планктон из более обширного морского измерения), псевдоорганизмом, спонтанно образовавшимся в отверстиях между мирами. Никто этого не знал.

Они знали только то, что говорила им Беллис Хладовин, читая сложную вязь каракулей Круаха Аума.

Анофелес явно был поражен новой средой обитания, которая, однако, не повлияла на его мыслительные способности, на его умение отвечать на задаваемые вопросы. Каждый день Аум предоставлял своим новым коллегам достаточно информации для их нужд.

Он делал для них чертежи, рисунки упряжи (размерами больше боевого корабля), удил, вожжей. И хотя инженеры не вполне понимали, как впрягать туда аванка, какая именно часть животного окажется обхваченной этим приспособлением, они верили на слово Ауму, который говорил, что устройство будет действовать.

Научные работы, составление планов продвигались семимильными шагами. Инженерам и ученым приходилось напоминать себе, как далеко они уже продвинулись, с какой скоростью и как нужно продолжать. Всем было очевидно: без Аума — что бы они ни думали прежде — успеха им не добиться. И только работая с ним бок о бок, они поняли, насколько он необходим.

Они встроили двигатели в герметичных контейнерах в шарнирные соединения хомута, паровые котлы тройного обмена и сложные регулировочные системы шкивов, которые должны были висеть в ледяной темени глубоководья на многомильной колоссальной цепи, подвешенной под городом.

А что, если они ошибались? Тогда древние батиокеанические механизмы, созданные в Саргановых водах, придется переделать.

Объем предстоящих работ был огромен.

Флорин чуть ли не руки потирал от радости.

Армада оправилась от шторма за одно утро: палубы очистили от кусков шифера и дерева, заново закрепили мостки, пересчитали и оплакали нескольких пропавших или утонувших, тех, кто был захвачен разгулявшейся стихией вне города.

Когда с этим было покончено, Саргановы воды с еще большей энергией занялись изготовлением всего необходимого для осуществления исторического проекта.

Под Армадой были спрятаны пять древних цепей. Флорин Сак и бригады подводников обнаружили их, зарисовали их концы. Все промышленные мощности Саргановых вод и то немногое, что имелось в Книжном городе, Шаддлере и Ты-и-твой, было передано под непосредственное управление Тинтиннабулума и координационного комитета. Строительные работы начались.

Несколько недавно похищенных металлических кораблей пошли на металлолом. Их разбирали часть за частью. На них работали тысячи мужчин и женщин; рутинные портовые работы были переданы недоукомплектованным бригадам, а городским чернорабочим за день работы предлагались огромные деньги. В дело шли стальные корпуса боевых кораблей, надстройки, начинка пароходов, закаленные металлические мачты. Суда обдирались и разбирались, затем тонны металла доставлялись баржами или дирижаблями на фабрики.

На узду для аванка шли балки и болты, еще отмеченные полученными на прошлой службе шрамами. В литейнях плавилось железо, чтобы, застыв, приобрести новую форму.

Традиции применения магии в Армаде не были сильны. Но среди пиратов имелись искусные металломаги, и на фабрики отправлялись целые пиратские шайки. Они тесно сотрудничали с инженерами, примешивали к металлу в огромных количествах тайные добавки, чтобы сделать металл более прочным, легким и вязким. Пришлось использовать запасы горного молока, имевшиеся в Саргановых водах. Жидкость оказалась неимоверно тяжелой и плотной. Когда емкости с горным молоком откупорили, оттуда донесся неожиданный запах, напоминающий о пряностях и масле. Было видно, как за стеклом плещется что-то холодное и перламутровое.

Металломаги добавляли в металл строго отмеренные порции горного молока, произнося заклинания, делая пассы над плавящимся металлом, закручивая его мощными потоками, заряжая, запечатывая его.

После прокатки и ковки металла, после новой серии тайных процедур подлодки начали доставлять компоненты узды для аванка в нужное место под городом. Здесь, совершая замедленные водой движения, орудуя кувалдами и ключами, работала целая армия ныряльщиков, вооруженных еще и химическими сварочными аппаратами, рассыпавшими в воде красочные искры.

Работы велись невероятные и неожиданные.

Цепи были закреплены на пяти кораблях — на "Псайре" Книжного города, на джхурском "Саскитале", на большом пароходе "Стон портного", столичном корабле Баска, на "Глоссарии" Заколдованного квартала и на "Гранд-Осте" Саргановых вод. От килей и пузатых бортов каждого из этих старых, массивных кораблей отходил металлический крюк размером с огромную церковную дверь, прикрепленный болтами и с помощью магии скрытый из виду. На этих крюках висели звенья цепи, каждое размером с лодку.

Сторожевых акул отпустили. Казалось невероятным, что прежде цепи были скрыты от посторонних глаз. По городу поползли слухи о том, чтó уже было сделано и что может случиться теперь. Говорилось, что квартал Баск пытался открепить цепь под своим судном и разрушить тем самым планы Саргановых вод, но крепление оказалось слишком прочным, слишком массивным, слишком хорошо защищенным сильными заговорами.

В большой камере без окон, в чреве "Гранд-Оста", собирался новый двигатель. Ненужные котлы с их плетением огромных труб были сняты, словно прорубили просеку в ржавом лесу. Когда двигатели-призраки исчезли, взгляду открылись два штампованных плоских диска, вделанных в пол. Высотой в полчеловеческих роста и несколько ярдов в диаметре, они несли на себе следы времени и грязи. Они-то и были концами цепи, прикрепленной к кораблю, — продетыми через корпус, а затем плотно расклепанными много веков назад. Тогда-то в первый раз и пытались поднять аванка.

"Кто-то уже намеревался сделать это раньше", — подумал Флорин Сак. Он был ошеломлен объемом работы, магическими процедурами, промышленными операциями, планированием: столько усилий было сделано многие поколения назад, а потом об этом намеренно забыли.

Между двумя концами цепи Флорин Сак и его товарищи и начали сооружать необычный двигатель. Они работали по расчетам, на которые потратил долгие часы Круах Аум.

Флорин внимательно изучил планы. Сконструированный ими двигатель работал, не подчиняясь известным ему законам. Он будет огромным, он наполнит это помещение грохотом поршней и зубчатых колес, приводимых в действие неизвестными Флорину средствами.

Флорин вел работу, начиная с основания будущих котлов, вмещающих поршни, и оттуда двигался вверх. Он начал с расклепанных цепных концовок, вгрызся в них сверлом, залил расплавами, в которые, пока они еще не застыли, вставил провода толщиной в руку, в резиновой и смоляной оплетке. Провода проходили через трансформаторы размером с ногу Флорина — ребристые колонки из белой керамики — и в гущу кабелей, изоляторов и разностных машин.

Это был механизм усмирения, с помощью которого комплексные энергии будут передаваться по цепи с "Гранд-Оста" на огромную узду и на то, что в ней находится в нескольких милях под поверхностью. Стрекало. Удила и кнут.

Море было прозрачным. Ныряльщики толпились на огромной подводной строительной площадке. Компоненты спускались на кранах с кораблей-фабрик. Массивная узда обретала свои формы на конце гигантской цепи, по-прежнему закрепленной в нескольких футах под поверхностью; размеры ее вызывали опасливую тревогу, формы были экзотичными и необъяснимыми. Вокруг нее вились красочные морские рыбы, подлодки, мастера-креи, рабочие соответствующих профессий и Флорин Сак — все они двигались неторопливо и размеренно, как истинные подводные обитатели.

Иногда по воде проходила вибрация. Опоры платформы "Сорго" исчезали в цилиндрических железных поплавках, которые поддерживали ее под поверхностью, как погружные корабли. Буровая колонна уходила вниз, теряясь в тоннах и тоннах воды, исчезая там, где она, словно комар, прокалывала морское дно и кормилась.

Глава 29

Сайлас пришел к Беллис три дня спустя после ее возвращения.

Она ждала его прихода, вечерами то и дело посматривая на дверь, но все же Сайласу удалось удивить ее.

Беллис ужинала с Каррианной. Она питала искреннюю приязнь к своей бывшей коллеге, находя ее умной и не лишенной чувства юмора. Но в то же время, улыбаясь через силу, Беллис понимала, что ее одиночество никуда не делось. "Разве это удивительно? — безжалостно обращалась она к самой себе. — Ты его выхаживаешь, ты его выкармливаешь, ты его творишь".

Она вспомнила, как обстояли дела в Нью-Кробюзоне, и вынуждена была признаться себе, что ничуть не лучше. Но здесь, по крайней мере, для одиночества имелись основания — оно было топливом для ее жизнедеятельности.

Каррианна хотела в подробностях узнать об острове анофелесов, о погоде, о поведении людей-комаров. В ее интересе слышалась какая-то печаль — хотя Каррианна смирилась с жизнью на Армаде, она уже много лет не ступала на твердую землю, и рассказы Беллис вызывали у нее ностальгию.

Беллис вдруг обнаружила, что ей трудно говорить о недавнем путешествии. Она вспоминала о нем как о чем-то далеком, как об однообразной череде дней, в которых скука и страх порой перемежались яркими эмоциями. О некоторых вещах она, конечно же, вообще не могла говорить. Ее рассказы об анофелесах, о самхерийских пиратах и более всего — о Круахе Ауме были преднамеренно уклончивыми.

Став свидетельницей стычки между Бруколаком и Утером Доулом, Беллис прониклась интересом к правителю Сухой осени. Каррианна ответила на ее вопросы о политической структуре этого квартала, об отряде подручных Бруколака, о кровеналоге.

— Вот тогда-то ты обычно и встречаешься с ним, — сказала Каррианна. Она пыталась говорить обыденным тоном, но Беллис услышала дрожь в ее голосе. — Не всегда… часто это делают его подручные, но время от времени. Они делают тебе надрезы здесь, или здесь, или здесь. — Она показала себе на бедро, грудь и запястье. — Они смазывают это место антикоагулянтами и перекачивают кровь в колбу.

— И сколько они берут? — в ужасе спросила Беллис.

— Две пинты. Один только Бруколак пьет чистую кровь, остальные должны разбавлять. Говорят, чем больше они пьют, тем сильнее становятся. И хотя Бруколак тщательно отбирает своих подручных, кто-нибудь из них может возжелать власти… Если они пьют обычным способом — прямо из вены, то могут потерять контроль над собой, а убивать они не хотят. И потом, есть опасность заражения через слюну. Так что любой оставшийся в живых, из кого они пили напрямую, может превратиться в их конкурента.

Беллис простилась с Каррианной на границе Сухой осени ("Только здесь я и чувствую себя в полной безопасности", — с улыбкой сказала Каррианна) и отправилась домой.

Она могла сесть в такси — ветер был слабый, и аэронавты сверху предлагали свои услуги. Два дня назад, когда ее дневная смена с Аумом закончилась, ей без слов вручили пакет флагов и флеронов — гораздо больше, чем ее недельное жалованье в библиотеке.

"Ну вот, начала работать на Саргановы воды и получила прибавку", — с горечью подумала она.

Сознание ее тайной главенствующей роли во всех этих событиях, понимание того, что без нее Армада не была бы там, где она есть, не делала бы того, что делает, угнетало Беллис, хотя на каждом этапе она руководствовалась ясными и чистыми соображениями.

Беллис пошла домой пешком не ради экономии, а чтобы еще раз почувствовать Армаду. Проведя целый день в помещении среди разговоров, которых она не понимала, она чувствовала, что теряет связь с окружающим ее городом. "А хоть какой-то город лучше, чем никакой", — сказала она себе.

Она прошла по прохладным тихим улицам Шаддлера, попала в Саргановы воды через "Толпанди". На крышах, стройках, в заброшенных домиках и на мачтах мирно поругивались обезьяны; городские коты плотоядно поглядывали на нее, изредка она видела собак; постоянно мелькали крысы, встречались любители ночных прогулок; Беллис шла мимо курятников, спасательных лодок, проржавевших паровых катеров, переделанных в цветочные клумбы, домов, врезанных в орудийные палубы, голубей, воркующих в стволе двенадцатидюймовой пушки, под деревянными лачугами, встроенными в фор-марсы; она шла в свете газовых фонарей, флогистонных элементов и масляных ламп, сквозь темноту, окрашенную в различные цвета, протискивалась по узким коридорам влажного кирпича, покрывавшего суда Армады как налет плесени. Наконец она вернулась в свои комнаты в трубах "Хромолита", где, дожидаясь ее, сидел Сайлас.

Увидев нечеткие очертания фигуры, сидящей в темноте, Беллис испугалась. Она шикнула на него и отвернулась, чтобы дать успокоиться сердцу.

Он разглядывал ее. Глаза у него были большие и спокойные.

— Как ты сюда попал? — спросила она.

Сайлас отмахнулся от этого вопроса, как от насекомого:

— Ты же знаешь, за твоим жильем все еще ведется наблюдение. Я не могу просто прийти и постучать тебе в дверь.

Беллис подошла к нему. Он оставался неподвижен, если не считать лица и глаз, следивших за ее приближением. Она подошла вплотную — вторглась в его пространство — и медленно нагнулась к нему, изучая его, словно некий редкий образец, представляющий интерес для науки. Она делала это нарочито — разглядывала его внимательно и навязчиво. Так смотрят, когда хотят напугать, сбить с толку.

Когда она наклонилась над Сайласом, словно ведя учет всех его черт, он встретился с ней взглядом и впервые за несколько недель улыбнулся ей — взволнованно и открыто. Она вспомнила, отчего она целовалась с ним, трахалась. Не только от одиночества или тоски, хотя прежде всего из-за них. Были и другие причины, теснее связанные с Сайласом. И хотя он теперь находился рядом, Беллис не испытывала ни малейшего желания прикоснуться к нему. Но даже если о чувстве, когда-то бросившем Беллис в его объятия, осталось лишь воспоминание, она не жалела о том, что случилось.

"Нам обоим это было нужно, — подумала она. — И оно помогло. Правда, помогло".

Она отвернулась, потрепав Сайласа по затылку. Он принял этот жест доброжелательно.

— И… — сказал он.

— Дело сделано, — ответила Беллис.

Он поднял брови:

— Все так просто?

— Далеко не так просто. С чего ты вдруг взял? Но дело сделано.

Он неторопливо кивнул, говоря бесцветным голосом, словно они обсуждали какой-то академический проект.

— И как тебе это удалось?

"Как это удалось нам? — молча подумала Беллис. — И удалось ли? У меня нет никаких свидетельств, никаких доказательств".

— Сама я никак не могла это сделать, — медленно начала она и тут же хлопнулась на стул, потрясенная вспышкой его гнева.

— Что-что? — воскликнул он. — Что за херню ты несешь? — Он вскочил на ноги. — Что ты там натворила, сука ты недоделанная?..

— А ну-ка сядь! — Теперь уже вскочила Беллис, наставив на него трясущийся от бешенства палец. — Как ты смеешь?!

— Беллис… что ты сделала?

Она смерила его гневным взглядом.

— Не знаю, — спокойно сказала она. — Как бы ты, интересно, пересек болото, кишащее шестифутовыми комарами. Не знаю, как бы ты справился с этим. Мы находились больше чем в миле от самхерийских кораблей… а корабли-то там были, в этом можешь не сомневаться. Не знаю, может, ты из расы кактов, или каких-нибудь долбаных струподелов, или еще какой, но в моих жилах течет кровь, и меня они убили бы.

Сайлас не говорил ни слова.

— И вот… — Беллис продолжала, теперь уже размеренным голосом, — я нашла человека, который мог добраться до кораблей, не подвергая себя опасности и не боясь быть обнаруженным. Кробюзонец, который был готов сделать это тайно, чтобы спасти свою первую родину от разорения.

— И ты все ему показала?

— Конечно. Ты думаешь, он пустился бы вплавь в блаженном неведении, положившись только на мои слова?

— Вплавь? Значит, это был Флорин Сак, да? Если бы ты хорошенько постаралась, — сказал Фенек напряженным голосом, — то и тогда не нашла бы никого другого, более преданного Саргановым водам.

— И тем не менее он сделал это, — сказала Беллис. — Но он и пальцем бы не шевельнул, если бы у него не было доказательств. Я показала ему письма. И да, ты прав, он предан Саргановым водам и не собирается возвращаться в Нью-Кробюзон. Но, черт побери, у него ведь там остались друзья. Об этом ты не подумал? Ты думаешь, ему приятна мысль о том, что гриндилоу могут уничтожить город? Дерьмо небесное!.. Он сделал это ради людей, которых оставил там. Ради своих воспоминаний. Неважно. Он взял коробку, печать, письма, и я сказала ему, что нужно делать. Это было его последнее "прости" любимому городку, черти бы его подрали. Его, а еще — мое и твое.

Сайлас неторопливо кивал, признавая, что у нее, видимо, не было выбора.

— Значит, ты все ему отдала? — сказал он.

— Да. Но все прошло как надо, без осложнений… Сайлас, мы в долгу перед Флорином Саком.

— А он знает, кто я такой? — нерешительно спросил Сайлас.

— Конечно нет. — Напряжение его спало, когда он услышал ее ответ. — Ты думаешь, я так уж глупа? Я помню, что они сделали с капитаном. Я не допущу, чтобы они тебя убили. — Голос ее звучал мягко, но без тепла. Это было подтверждение факта, но не близости.

Сайлас подумал несколько мгновений, и его сомнения, похоже, рассеялись.

— Да, видимо, выбора у тебя не оставалось, — сказал он.

Беллис лишь кивнула в ответ.

"Ах ты, неблагодарный сукин сын, — со злостью подумала она. — Тебя-то там не было…"

— И ты говоришь, что самхерийцы взяли посылку? Запечатали и согласились доставить? — На его лице появилась свирепая ухмылка. — Мы сделали это, — сказал он. — Сделали.

— Ну вот, это больше похоже на то, что я ожидала, — язвительно сказала Беллис. — Да, сделали. — Они долго смотрели в глаза друг другу. — Когда, по-твоему, они доберутся до Нью-Кробюзона?

— Не знаю, — сказал Сайлас. — Может, из этого ничего не получится. А может, получится, но мы ничего не узнаем. Мы спасем город, но никогда не узнаем об этом. Может, я всю оставшуюся жизнь проторчу на этом долбаном корыте, ломая голову над тем, как удрать отсюда. Но, черт побери, мы можем гордиться тем, что сделали, — лихорадочно сказал он. — Даже не имея от них ответа, даже не получая благодарности, мы можем довольствоваться тем, что спасли их. Разве нет?

"О да, — думала Беллис Хладовин, — мы можем гордиться. Вполне можем". Она почувствовала, как на нее нахлынула волна одиночества. Неужели теперь стало хуже, чем прежде? — спрашивала она себя. Неужели может быть хуже? Никогда не узнать? Пройти через столько опасностей и случайностей и отправить это послание на другой конец света, чтобы оно исчезло без следа? Никогда не узнать?

"Боги, — с тоской и отчаянием подумала она. — Неужели это все? Неужели это конец?"

— И что теперь будет? — спросил Сайлас. — Со мной и с тобой?

Беллис пожала плечами.

— А что ты хотел? — В голосе ее слышалась скорее усталость, чем презрение.

— Я понимаю, что все это непросто, — мягко сказал он. — Я знаю, все это оказалось сложнее, чем мы думали. Я от тебя ничего не жду. Но, Беллис… мы с тобой владеем тайной, между нами есть кое-что общее, и я не думаю, что мы были вместе только по этой причине. Я хочу, чтобы мы остались друзьями. Можешь ты себе позволить отказаться от меня? Не иметь никого, кто знает? Знает, что ты чувствуешь на самом деле? Знает, где ты хочешь быть?

Беллис не была уверена в Сайласе до конца, но дело обстояло так, как он сказал: они владели тайной, в которую больше не был посвящен никто. Может она себе позволить потерять его? Наверное, ее ждут долгие годы в этом городе (ее пробрала дрожь при этой мысли). Может она себе позволить не иметь никого, кому можно излить душу?

Сайлас поднялся, собираясь уходить, протянул ей руку открытой ладонью вверх и замер в ожидании.

— А где кробюзонская печать? — спросил он.

Этого Беллис и опасалась.

— У меня ее нет, — сказала она.

На этот раз он не рассердился, просто неторопливо сжал пальцы и вопросительно поднял глаза — что случилось?

— Это Флорин, — сказала она, готовая к новой вспышке с его стороны. — Он уронил его в море.

— Это же перстень, Беллис, — спокойно сказал Сайлас. — Его можно надеть на палец, и он никуда не денется. Он его не потерял. Он оставил его себе, боги знают зачем. Сувенир из дома? Чтобы потом можно было тебя шантажировать? Одни боги знают.

Он покачал головой и вздохнул. Ее привело в бешенство лицо Сайласа, на котором читалось: "Я тобой разочарован".

— Пожалуй, я пойду, Беллис, — сказал он. — Будь осторожна, не забывай, что за тобой наблюдают. Так что не удивляйся, если я буду приходить и уходить… необычными путями. Извини меня, пожалуйста, на минутку.

Он спустился по винтовой лестнице. Беллис слышала, как его подошвы грохочут по металлу: пустой изнутри стук, словно олово ударяет по олову. Она повернулась на этот странный звук, но Сайлас уже исчез. Беллис все еще слышала слабое постукивание его ботинок по ступеням вблизи нижнего этажа, но видеть его не видела. Он был невидим или уже ушел.

Глаза Беллис слегка расширились, но даже теперь, в его отсутствие, она отказывала ему в почтении.

"Он теперь приходит и уходит, как крыса или летучая мышь, — думала она. — Прячется от чужих глаз. Наверно, прошел курс магии. Поднаторел в маленьких шалостях".

Однако это все же вывело ее из равновесия и немного напугало. Его исчезновение наводило на мысль об исключительно тонком и сильном колдовстве. "Я и не знала за тобой таких способностей, Сайлас", — подумала она. Снова ей пришло в голову, что она его почти не знает. Их разговор был похож на утонченную игру. Несмотря на его слова, несмотря на то, что у них были общие тайны, Беллис чувствовала себя одинокой.

И она вовсе не думала, что Флорин Сак оставил у себя кробюзонскую печать, хотя и не могла сказать почему.

У Беллис было такое ощущение, будто она чего-то ждет.

Человек, обдуваемый ветром, стоит в ожидании на винтовой лестнице высотой со всю эту нелепую дымоходную квартиру. Он знает, что глаза, которые, возможно, следят за квартирой, не в силах увидеть его.

В руке он держит фигурку: ее складчатые точеные формы похожи на слои теста, губы оттопырились по краям округлого, беззубого ротового отверстия, а язык человека еще леденеет от поцелуя. Теперь он становится куда резвее, теперь ему легче принимать холодные прикосновения каменного язычка, и он может направлять энергии, развязанные их бесстрастным совокуплением, куда как более искусно.

Он стоит под углом к ночи в месте, указанном статуэткой, в месте, где позволяет стоять ее поцелуй, в месте или в такой разновидности места, где лучи света пересекаются, делая его невидимым, как не видят его двери и стены, пока он остается любовником этой пахнущей морем статуэтки.

Поцелуй никогда не доставляет ему удовольствия. Но после соединения с каменной статуэткой он получает силу, позволяющую творить чудеса.

Он делает шаг в ночь, невидимый и осмелевший, впитавший в себя тайные энергии; он отправляется искать свое кольцо.

Глава 30

Армада покачивалась под лучами солнца. Становилось все жарче.

Безумная работа продолжалась, и под водой аванковая упряжь постепенно приобретала окончательную форму. Ее очертания среди балок и деревянных опор напоминали контуры какого-то немыслимого здания. Шли дни, и очертания становились все определеннее, замысловатые шипы и зубцы приобретали вид чего-то реального. Работы продвигались благодаря неимоверным усилиям строителей. Город словно находился на военном положении — все промышленные мощности были задействованы для проекта. Люди понимали, что они с головокружительной скоростью несутся в новую эпоху.

Размеры упряжи поражали Флорина Сака. Ее громада уходила вниз (глубже облака рыб-мусорщиков, постоянно клубившегося под Армадой), а сама она была крупнее любого корабля. Даже "Гранд-Ост" казался рядом с ней карликом — он покачивался над ней, как детская игрушка в ванной. Сбрую предполагалось закончить через несколько недель.

Работа не останавливалась ни на минуту. В темное время суток мерцающий свет химических огней и сварочных аппаратов привлекал ночных рыб. Они стайками окружали цепи и бригады ныряльщиков, с любопытством, во все глаза взирая на огни.

Упряжь включала подвижные части, соединения, вулканизированные баллоны от старых дирижаблей. На ней были установлены двигатели в герметичных кожухах. Но прежде всего это был громадный ошейник, сегменты которого были больше четверти мили в длину.

Корабли один за другим разбирались, лишались своей начинки и отправлялись в плавильную печь. Флот боевых и торговых судов, окружавших город и его гавани, сильно поредел ради осуществления проекта. Горелки разрезали приносимые в жертву суда, над которыми поднимались облака дыма.

Шагая как-то вечером по кормовой части Саргановых вод к жилищу Беллис, Шекель бросил взгляд вдаль и увидел на границе города наполовину разобранный корабль. Это была "Терпсихория" — ее контуры стали рваными и ломаными, мостик, большая часть надстройки и палуба исчезли, металлическая начинка была вывезена на фабрики. Это зрелище заставило Шекеля застыть на месте. Он не испытывал особой любви к этому кораблю, он не был расстроен — он был удивлен по причинам, которые и сам толком не мог объяснить.

Он уставился на воду, бурлящую внизу. Трудно было представить, что все это происходит на самом деле, что предпринимаются такие неимоверные усилия, что под городом звено за звеном складываются в немыслимый ряд.

В арсенале Беллис было несколько активных языков. Она с улыбкой вспомнила свои приемы — разработанный ею безымянный метод сегментирования собственной памяти, закрепления внутреннего словаря, языковой транс, в который в последний раз она погружалась в Устье Вара.

Аум быстро осваивал соль. Он оказался способным учеником.

Во время дневных дискуссий с участием Тинтиннабулума и других ученых Аум нередко (к удовольствию Беллис) начинал отвечать на вопрос, прежде чем она успевала его перевести и записать. Он даже стал записывать свои ответы на соли.

С ним такого в жизни не случалось, думала Беллис. Соль стала для Аума первым языком, в котором он обнаружил устную и письменную составляющие. Он даже и представить себе не мог, что на верхнекеттайском можно говорить — сама идея этого казалась ему бессмысленной. Слышать вопросы на соли и записывать ответы на том же языке — еще недавно он считал, что так не бывает, но довольно быстро избавился от собственных заблуждений.

Беллис не питала теплых чувств к Круаху Ауму. Его постоянное любопытство, широко распахнутые глаза, за которыми она чувствовала сильный характер, утомляли ее. Это был блестящий и скучный человек, чья культура превратила его в некое подобие вундеркинда. Беллис воодушевляла скорость, с какой Аум постигал армадский язык, и она подозревала, что скоро в ее услугах не будет нужды.

Каждый день ее окружали соль и верхнекеттайский.

Ее собственная голова была царством рагамоля. Она никогда не принадлежала к той категории лингвистов, что думают на том языке, которым пользуются в данный момент. Сайлас был единственным человеком, с которым Беллис — в те редкие минуты, когда видела его, — говорила на родном языке.

В один прекрасный день в ее жизнь вдруг вошел четвертый язык — покойня, более известный как мертвяцкий. Язык Великого Кромлеха.

Она так до сих пор и не понимала, по каким причинам Утер Доул заговорил с ней о языке его родины. После очередного урока Беллис с Аумом Доул спросил у нее, нравится ли ей изучать новые языки, и Беллис откровенно сказала ему, что нравится.

— А вы бы хотели послушать, как звучит покойня? — спросил он. — Мне нечасто приходится говорить на родном языке.

Беллис в недоумении согласилась. В тот вечер она пошла с Доулом в его комнату на борту "Гранд-Оста".

Звуки покойни рождались в гортани, произносились резко, шумы проглатывались. Звуки перемежались точно синхронизованными паузами с не менее важной смысловой нагрузкой. Доул предупредил Беллис, что в покойне много странных особенностей. Он напомнил ей, что у многих танатийских джентри рты зашиты, а у других голосовой аппарат успел разложиться и не действует. Существовали разновидности покойни, на которых говорили с помощью жестов и глаз, были и письменные формы.

Беллис очаровал этот мягкий язык и заворожили манеры Утера Доула. Декламируя несколько пассажей текста, похожего на поэтический, он был на свой сдержанный лад полон воодушевления. Беллис поняла, что ее позвали не изучать язык, но оценить его в качестве слушателя.

В компании Доула она по-прежнему испытывала опасения — вкупе с другими чувствами. Вкупе с приятным волнением.

Он без слов протянул Беллис стакан вина. Она увидела в этом приглашение остаться, села, пригубила вино, в ожидании оглядела комнату. Она полагала увидеть что-то вроде тайной крепости, но Доул жил в каюте, похожей на тысячи других. Обстановка была довольно аскетичной — стол, два стула, окно со ставнями, сундук, одна гравюра на стене. Под окном стоял стеллаж со всевозможным оружием, знакомым и незнакомым Беллис. А в углу находился сложный музыкальный инструмент со струнами и клавишами, являвший собой гибрид аккордеона и арфы.

Когда в молчании прошла целая минута, Беллис заговорила.

— Я… с большим интересом выслушала историю вашей юности, — сказала она. — Признаюсь, прежде, до знакомства с вами, я даже не была уверена в существовании Великого Кромлеха. До меня доходили слухи о земле мертвых и поражении, нанесенном Кромлехом империи Призрачников, а вот дальше — дальше я сбилась со следа. — У нее не было опыта в том виде юмора, какой она теперь попыталась опробовать, однако Доул поднял брови: мол, ее попытка оценена. — Я была бы рада, если бы вы рассказали, что случилось с вами после того, как вы покинули Великий Кромлех. Я, кажется, не встречала еще никого, кто столько путешествовал бы по миру. Вы когда-нибудь бывали в…

Она замолчала, внезапно разволновавшись, и Доул ответил ей.

— Нет, я никогда не бывал в Нью-Кробюзоне, — сказал он; Беллис показалось, что он раздражен — на свой скрытный, молчаливый манер. — Вы, похоже, не до конца верите тому, что я рассказал вам о моем мече, да? — внезапно сказал он. — Я вас не виню. Просто он не так стар, как вы думали. А что вам известно об империи Призрачников, мисс Хладовин?

— Очень немного, — призналась она.

— Но вы, конечно, знаете, что ее обитатели не принадлежали ни к человеческому роду, ни к хепри, водяным, скороходам или вообще какой-нибудь расе. Они не были ксениями в том смысле, который мы обычно вкладываем в это слово. Все книги и описания, которые могли попасться вам на глаза, ложны. Вопрос "Как они выглядели?" не имеет прямого ответа. Но это оружие, — указал он на свой пояс, — настолько явно предназначено для человеческих рук, что вы могли бы счесть мои слова о его происхождении ложью.

Беллис вообще не задумывалась о форме Меча Возможности, и Утер Доул, видимо, догадывался об этом.

— Вы видите не меч, — мягко продолжал он. — Вы видите только одну его сторону. Он ситуативен, как и многое из созданного Призрачниками. Вы, видимо, читали Имперский канон. Пусть и в переводе с перевода, пусть и со всеми их дополнениями, пропусками и комментариями, вы не могли не заметить несколько совершенно необычных вещей. В особенности Ковертиану. — Он отхлебнул вина. — Некоторые части, видимо, относятся к первым дням после прибытия Призрачников в Бас-Лаг, еще до основания империи. — Он подмигнул Беллис. — Ну конечно, — сказал он, словно отвечая на ее возражения, — прибытия. Призрачники — гости из другого мира.

Беллис знала эти мифы.

— Там есть один фрагмент… — Доул задумался (и Беллис в ужасе поняла, что его музыкальный голос убаюкивает ее), — "Стихи дня". Возможно, вы с ними знакомы? "Устрашающее, огнеметное плавание по долине миров мимо светил, огней в слепоте ночи…" Это описание путешествия Призрачников из… их мира в Бас-Лаг. В чреве металлической рыбы, плывущей в темном море звезд. Но самое интересное — это описание их дома, места, откуда они прибыли. Толкователи перепутали его с адом.

Утер Доул уселся на свой сундук и замолк на некоторое время.

"Уж не поэтому ли я здесь? — подумала вдруг Беллис. — Уж не это ли он хочет поведать мне?" Он был словно мальчишка, желающий ее присутствия, но не знающий, что с ней делать.

— Там говорится об одном утре, когда "железо пролилось с небес, и встала стена огня", — сказал он наконец. — Весь горизонт на востоке полыхал таким огнем, что, даже глядя со дна моря, можно было ослепнуть, пылал таким жаром, что загорался воздух, вспыхивали горы, плавился металл. Там было гораздо, гораздо жарче, чем в самом сердце литейни. Началось утро, и мир загорелся… За считаные минуты поднялась стена огня и окружила их, встала над головами, затмила небо и выжгла каждый атом газа в воздухе. Прошло еще несколько минут, и огонь сжался до такой степени, что его кромки стали видимы, и оказалось, что он имеет форму диска. И жара начала понемногу спадать, хотя океаны все еще были толщей расплавленного металла… Время шло, и огонь в небесах уменьшился, сместился на запад. К полудню диск сжался еще больше и стал всего лишь солнцем на дальнем горизонте. В полдень он был еще меньше, а земля стала очень холодной… Солнце сжалось и откатилось на запад, и мир погрузился в долгие, затянувшиеся сумерки, и обиталище Призрачников стало ледовитее Инеистого океана. К ночи небо почернело, а солнце стало всего лишь подвижной звездой… И наступил холод — стало холоднее, чем это можно себе представить. Мир закутался в одеяла льда и инея — сами газы, сам эфир вздыбились ледяными горами и стенами, затвердели так, что стали прочнее камня.

Он слегка улыбнулся, посмотрев на Беллис.

— Таков был дом Призрачников. Представьте себе, какие существа могли обитать, могли выжить в таком месте. Как они, должно быть, искали отдохновения. Поэтому-то они и оставили свой дом.

Она ничего не сказала.

— Вы понимаете, что я имею в виду, говоря о Ломаной стране? — спросил он.

Беллис нахмурилась, потом кивнула.

— У нас в Нью-Кробюзоне это называется… — Она не сразу подыскала перевод. — Гипотеза Треснувшей земли. У меня когда-то был друг, занимался наукой. Он любил поговорить о таких вещах.

— Ломаная страна, лежащая за невероятным морем, — сказал Доул. — Я в юности потратил немало времени, изучая мифы и космогонию. Треснувшая земля, страна Призрачников, "Стихи дня"… Призрачники явились к нам с восточной оконечности Вселенной. Они миновали каменные глыбы, вращающиеся в небе, — еще один мир, более хрупкий, чем наш, на бескрайнем плато, — и пробрались сюда, на землю столь благодатную, что она могла показаться им раем — бесконечное мягкое утро. И физические законы здесь отличались от законов их земли. Природа этого мира была спорной… Некоторые говорят, что их приземление сопровождалось таким выбросом энергии, что вполне можно было разбудить хаос Вихревого потока, вызвать его через дыры вверху. Это сказки. Но их прибытие и в самом деле было достаточно бурным, чтобы распороть мир, саму реальность. Треснутая земля была реальна и была их творением. Если ты разбиваешь что-то, содержимое прорывается наружу… Покинув свой первый дом, я несколько лет изучал этот разлом. Искал методы и инструменты, которые позволили бы понять его. А когда я оказался здесь, Любовники увидели в моих знаниях то, что я и вообразить не мог… Представьте себе мощь Призрачников, их науку, их магию. Представьте, что они могут совершить, что они уже совершили с нашим миром. Вы видите масштаб катаклизма, вызванного их прибытием. Не только в физическом, но и в онтологическом смысле. Приземлившись, они взломали не только поверхность мира, но и его законы. Что уж тут удивляться, если мы со страхом произносим название империи Призрачников?

"И все же, — шевелились в голове Беллис еретические мысли, — и все же именно мы урезонили Призрачников: сперва Волхвосстание, а потом Кожесброс. Какими бы слабыми мы ни были".

— Говорят, что именно вы возглавляли Волхвосстание, — сказала она.

— Ничего я не возглавляю, — на удивление резко сказал Доул. — Больше ничего. Я солдат, а не вожак. Великий Кромлех… это кастовый мир. Вы выросли в торгашеском городе, так что для вас это само собой разумеется. Вы понятия не имеете о свободе продавать свои услуги, делать то, что требует от вас наниматель. Никакой я не вожак.

Утер Доул пошел с ней по коридорам "Гранд-Оста".

Когда он остановился на одном из множества пересечений, Беллис на мгновение показалось, что он сейчас поцелует ее, и глаза ее расширились. Но это не входило в его намерения.

Он приложил палец к губам.

— Я хочу, чтобы вы узнали кое-что о Любовниках, — сказал он.

— А как их зовут? — спросила Беллис, чувствуя усталое раздражение. — Меня уже тошнит от этой… таинственности. Не верю, что вы не помните.

— Помню, — сказал Утер Доул. — Конечно помню. Но их прежние имена не имеют никакого значения. Теперь они — Любовники. Лучше вам запомнить это.

Доул повел ее на нижние палубы, где не было ни звуков, ни патрулей. "Это еще зачем?" — думала Беллис, взволнованная и испуганная. Теперь они находились в темной и очень тихой части корабля. Здесь не было окон — Доул и Беллис спустились ниже ватерлинии, в те уголки корабля, куда давно никто не наведывался.

Наконец Доул нырнул под лабиринт труб и провел ее в маленькое помещение — не комнату, скорее закуток. Стены, пол — все здесь было покрыто пылью, краска шелушилась.

Доул поднял палец перед губами Беллис.

Она понимала, что тому, кто тайно действует против Саргановых вод, не стоит попадать в зависимость от Доула, заводить с ним дружбу. "Что я здесь делаю?" — подумала она.

Утер Доул поднял палец к потолку, находившемуся всего в паре дюймов над его головой, и выразительно наклонил голову. Прошло несколько секунд, прежде чем Беллис что-то услышала, а когда услышала, то не сразу поняла, что это такое.

Голоса. Приглушенные слоями воздуха и металла. Полузнакомые. Беллис задрала голову. Теперь она почти разбирала слова. Это было случайно обнаруженное место для подслушивания. Благодаря причудливому сочетанию конструкции и материалов звуки из помещения наверху проникали (по трубам, полым стенам?) через потолок.

Голоса из помещения наверху.

Комната Любовников.

Беллис удивленно вздрогнула. Она слышала голоса Любовников.

Медленно и осторожно, словно те каким-то образом могли увидеть ее, Беллис выгнула шею и прислушалась.

Слова, произносимые с быстрыми придыханиями, перескакивали через регистры. Звуки. Кошачьи, просящие, довольные. Вздохи сексуальной близости, боль, другие сильные эмоции. И слова, проникающие сквозь металл.

…мой… здесь… жарь… да и… режь… здесь… моя… режь… да, да…

Да.

Слова многократно повторялись. Беллис отшатнулась от них — физически, буквально, отошла в сторону от слабой точки в металле. Слова, звуки произносились быстро и нараспев и были так насыщены страстью и желанием, что их приходилось обрубать, иначе они превратились бы в бессловесный визг.

режь да мой режь

Два потока слов, мужской и женский голоса, накладывающиеся друг на друга, переплетающиеся, неразделимые — их ритмы неразделимы.

"Джаббер милостивый!" — подумала Беллис. Утер Доул бесстрастно смотрел на нее.

"Режь, и режь, и жарь, и режь!" — думала она, в ужасе направляясь к двери. Она думала о том, чем эти двое занимались в своей комнате всего в нескольких футах от нее.

Доул повел ее прочь из этой жуткой норы. Они миновали слои металла, вышли на ночной воздух. Доул по-прежнему не говорил ни слова.

"Что же это ты делаешь? — думала Беллис, глядя ему в спину. — Зачем ты мне это показал?"

В его манерах ничто не говорило о похоти. Беллис не могла этого понять. Сдержанный, красноречивый и официальный, в собственной комнате он был только рассказчиком — посвящал ее в необычные истории, излагал разные теории. А здесь, в этих коридорах, превратился в проказливого мальчишку, который нашел себе укрытие и прячется в нем. С невысказанным, неописуемым бахвальством, какого можно ждать от ребенка, Доул провел ее в свою насиженную берлогу, открыл ей свою тайну. И Беллис не могла понять, зачем.

Ее била дрожь при воспоминаниях об этих похотливых выкриках, о проявлениях страсти Любовников. А может быть, и любви. Она думала об их шрамах, надрезах. Кровь и рассеченная кожа, любовная лихорадка. Тошнота подступала к горлу. Но Беллис приводило в ужас не кровопролитие, не их ножи и не то, что они делали. Вовсе не это. Такие мелочи вовсе не волновали ее — это она могла понять.

Тут появлялось кое-что еще. Сами эмоции, напряженный, головокружительный, тошнотворный пыл, который Беллис слышала в их голосах, — вот что нагоняло на нее страх. Они пытались слиться воедино, рассечь себя и истечь кровью друг в друга. Они разрушали свои личности ради чего-то очень далекого от секса.

Эта безумная страсть со стонами, которую они считали любовью, на взгляд Беллис, была сродни мастурбации и вызывала отвращение.

Беллис приходила от этого в ужас. Тошнота, страх и ужас — вот что вызывала у нее эта страсть.

Глава 31

Днем Шекель был свободен.

Как и большинство молодых бездельников, ошивавшихся у причалов Базилио, Шекель зарабатывал на жизнь тем же способом, что и в Нью-Кробюзоне: исполнял поручения, доставлял послания и товары, смотрел, слушал и запоминал ради случайной горсти монет от временного нанимателя. На соли он теперь говорил бойко и разборчиво, если не сказать свободно.

Чуть больше половины вечеров он проводил с Анжевиной, — та жила на "Касторе" Тинтиннабулума, под колокольней. Часто она возвращалась довольно поздно, потому что Тинтиннабулум засиживался со своими коллегами, Круахом Аумом, Беллис и Любовниками, и Анжевина приносила ему книги и документы из библиотеки или из его секретной лаборатории на корме "Кастора". Возвращалась она усталой, и Шекель утешал ее ужином и неумелым массажем.

Анжевина не особо распространялась о проекте "Аванк", но Шекель чувствовал ее напряжение и воодушевление.

Остальные вечера он проводил в том месте, которое все еще считал своим домом и делил с Флорином Саком.

Флорин, как и Анжевина, участвовал в работах по проекту, а потому нередко задерживался допоздна. Но если он был дома, то охотно говорил о том, что делает. Он рассказывал Шекелю о необыкновенной уздечке, уходящей в чистую воду, о стайках ярких тропических рыб, проплывающих туда-сюда сквозь отверстия в звеньях, которые уже успели обрасти водорослями и цепкими моллюсками. По ночам сбруя подсвечивалась холодным светом. После долгих часов работы — сварки, испытаний, обсуждений, попеременно действуя как конструктор, бригадир и монтажник, Флорин чувствовал себя обессиленным и очень счастливым.

Шекель убирал комнаты, наводил порядок. Если он не готовил для Анжевины, то готовил для Флорина.

Его снедало беспокойство.

За две ночи до этого Шекель, ночуя в своем первом доме на корабле-фабрике, внезапно проснулся после полуночи, сел и замер, прислушиваясь.

Он оглядел комнату, в которой царил полумрак, лишь слегка рассеиваемый огнями и звездами за окном, — стол, стулья, бадья, тарелки, кастрюли, пустая кровать Флорина (опять работает за полночь). Но даже и в таких сумерках спрятаться было негде, и Шекель прекрасно видел, что он здесь один.

И в то же время чувствовал — не один.

Шекель зажег свечу. Никаких необычных звуков, огней или теней, но ему по-прежнему казалось, что всего миг назад он видел или слышал что-то — снова и снова, словно его воспоминания обгоняли его, напоминая о том, что еще только должно было случиться.

Наконец он снова улегся спать и проснулся лишь со смутным чувством того, что ночью его посетили дурные предзнаменования. Но на следующий вечер то же ощущение чьего-то вторжения повторилось с приходом темноты, задолго до того, как Шекель лег спать. Он стоял (молча, сосредоточившись и, наверное, с дурацким видом) и неуверенно оглядывался. Кажется, эта одежда лежала в другом месте. И эта книга. И эти тарелки.

Внимание Шекеля быстро перемещалось между предметами, между стопками и грудами вещей, глаза его бегали, словно он следил за кем-то, кто двигался по комнате, прикасаясь к вещам, по очереди переворачивая их. Шекеля обуяли злость и страх одновременно.

Он хотел было бежать, но преданность Флорину заставила его остаться. Он зажег лампы и принялся громко напевать, потом начал готовить — шумно и быстро — и занимался этим до возвращения Флорина, который, к счастью, пришел в этот день еще до того, как звуки за окном стихли.

К облегчению и удивлению Шекеля, когда он заговорил о своих странных ощущениях, Флорин прореагировал серьезно и с интересом.

Он оглядел крохотную комнату и тихонько пробормотал:

— Особенное времечко, приятель.

Несмотря на усталость, он поднялся и прошел по комнате путем, описанным Шекелем. Он трогал предметы, мимо которых проходил, внимательно их разглядывал, мурлыкал себе под нос и потирал подбородок.

— Не вижу никаких следов, Шекель, — сказал он, по-прежнему вглядываясь внимательно. — Особенное времечко. Сейчас самые разные типы пускают в ход самые разные штуки — ложь, слухи и вообще Джаббер знает что. Пока те, кто выступает против Саргановых вод и проекта, не заявляют об этом слишком громко. Они сделают это попозже, я даже не сомневаюсь. Но может быть, есть и такие, кто иными способами пытается помешать осуществлению проекта. Я тут не ахти какая шишка, дружище Шекель, но известно, что я летал на остров и что я участвую в создании узды. Может быть, кто-то пробрался сюда, чтобы попытаться… ну, не знаю… как-то помешать. Найти что-нибудь, что может усилить их позиции. Но я не так уж глуп, чтобы держать здесь чертежи. Люди устали. Дела продвигаются слишком быстро. Словно сами по себе. — Он оглянулся еще раз, потом поймал взгляд Шекеля. — Мне хочется сказать: пускай себе. Если ты прав, если пока они ничего не берут и не трогают нас, то пошли они в жопу. Меня это не пугает.

Он улыбнулся — мол, мне море по колено.

— И все-таки… — тихо отозвался Шекель, — все-таки…

Когда на следующий день Шекель рассказал о своих ощущениях Анжевине, она почти слово в слово повторила то, что сказал Флорин Сак.

— Может, в этом что-то и есть, — неторопливо сказала она. — Сейчас, видишь ли, странное время. Люди возбуждены, некоторые испуганы. По-моему, любовничек, невидимые пришельцы — не самое странное из того, что нам предстоит увидеть в несколько следующих недель. Фабрики работают над уздечкой день и ночь, и люди начинают ворчать. Ни времени, ни людей для других работ нет, никакие запасные части, никакие металлические изделия не выпускаются. "Эта буровая платформа выкачивает столько энергии, — говорят люди, — не пора ли пустить ее нам на пользу? Сколько еще нужно этому треклятому аванку?.." А ему нужно немало. Ему нужно до хрена — сейчас и всегда. — Она встретилась с ним взглядом и взяла его за руку. — А все эти недовольные голоса — в Баске, Дворняжнике, больше всего в Сухой осени, но и вообще повсюду — будут звучать все громче. Когда только люди поймут, что нефть и горное молоко нужны на вещи поважнее, чем их мелкие делишки?

Говорила она рассеянно, вспоминая слышанные ею обрывки разговоров Тинтиннабулума, и Шекелю оставалось только согласно кивать.

— Они уже появились, эти смутьяны, — продолжала она свои размышления. — Вордакин в Дворняжнике, Саллоу в Баске. Таинственный Саймон Фенч. Листовки, граффити, слухи. У хороших людей тоже есть сомнения. Я слышала, что Хедригалл, который предан властям до мозга своих деревянных костей, даже знает этого Фенча, а иногда и выпивает с ним. Когда аванк будет вызван, увидишь, как люди загорятся. Такое замечательное событие никого не оставит равнодушным. Но это будет еще не конец, Шекель, можешь мне поверить.

Крум-парк расцвел в обжигающей жаре случайного тропического лета Армады.

Когда Беллис в последний раз приходила сюда, все было зеленым, влажным и буйным и пахло живицей. Теперь над зеленью господствовали весенние и летние цвета: под ногами ковер из быстроцветов, наверху, то там, то здесь — еще не отошедшие от зимы верхушки деревьев. Первые яркие летние цветы соперничали с разноцветными сорняками, кизилом и фиалками. На деревьях кишели мелкие существа.

Беллис пришла в парк не с Сайласом, а с Иоганнесом Тиарфлаем и потому испытывала забавное ощущение — будто она ведет себя как неверная жена.

Она пошла своим излюбленным маршрутом, по бывшему коридору между каютами: теперь это был каньон, поросший плющом. Из стен торчали страстоцветы, разбитые окна были почти не видны за переплетением корней. Там, где прежние каюты — ныне холмы — переходили в травянистую поверхность и тропинка открывалась солнцу, начиналась кромка остролистой жимолости, в зарослях которой гудели пчелы.

"Чудесные минуты, — тщательно обдумывала свое Беллис. Иоганнес, робкий и удивляющийся, шел следом за ней. — Но тебе сейчас придется все испортить, Иоганнес, тебе придется заговорить".

Прошло еще несколько минут среди цветов и травы, когда единственным звуком было вибрато теплолюбивых насекомых, и он таки нарушил молчание.

Они долго говорили о работе, ведущейся под городом.

— Я спускался несколько раз в подлодке, — сказал ей Иоганнес. — Это что-то необыкновенное, Беллис. Просто поразительно, с какой скоростью ведутся работы.

— Ну, я видела, как быстро разобрали "Терпсихорию", — откликнулась Беллис. — Так что могу себе представить.

Иоганнес разговаривал с ней настороженно, но ему хотелось вернуть утраченную теплоту. Беллис чувствовала, что он тянется к ней, стараясь объяснить для себя любую резкость с ее стороны.

— Вы почти ничего не рассказали мне об острове, — заметил он.

Беллис вздохнула:

— Трудно там пришлось. Мне совсем не хочется вспоминать об этом.

Но все же она добавила кое-что к сказанному прежде — поведала об ужасающей жаре, о постоянном страхе, о тихом любопытстве анофелесов-мужчин и дьявольском аппетите их подруг.

Иоганнес пытался успокоить ее. Беллис спрашивала себя: неужели он и в самом деле считает себя человеком тонким и проницательным?

— Вчера забрали Аума, — продолжила она, и Иоганнес испуганно посмотрел на нее. — Несколько недель я обучала его соли, только и всего. Он учится с пугающей быстротой. Записывает все, что я говорю, — он уже накопил столько знаний, что хватит на учебник. И все же я думала, что он пока не может общаться без моей помощи. Но вчера днем, когда мы закончили работу с Тинтиннабулумом и комитетом инженеров, его увели и сказали, что некоторое время в моих услугах не будет нужды… Вероятно, Тинтиннабулум думает об успехах Аума лучше, чем я. А может, кто-нибудь из других специалистов по верхнекеттайскому приобрел достаточно опыта и теперь может заменить меня. — Беллис сказала это с высокомерной ухмылкой, и Иоганнес рассмеялся. — Некоторое время они говорили, что я должна как можно скорее научить его бегло общаться на соли, что он нужен для работы в проекте, к которому я не имею никакого отношения. Они пытаются избавиться от меня.

Она повернулась к Иоганнесу и встретила его взгляд. Они были одни на полянке, окруженной деревьями и кустами шиповника, цветущего чахлыми весенними цветами.

— В моих услугах больше нет нужды, и я рада этому, потому что дьявольски устала. А работа Аума, похоже, только начинается. И увели его не те, к которым я уже привыкла, а Утер Доул и какие-то люди, — я никогда их не видела. Не знаю, что у них на уме. Но, видимо, с вызовом аванка дело не закончится.

Иоганнес отвернулся от нее и потрогал пальцем цветок.

— Вы только теперь это поняли, Беллис? — тихо сказал он. — Конечно же, вы правы. Этим дело не закончится. Учитывая громадность того, что мы пытаемся сделать с аванком, трудно себе представить, но, может быть, это только прелюдия к тому, что замышляется на самом деле. Не знаю. Решено, что моего участия дальше не потребуется… Знаете, — добавил он, — это ведь чистая удача, что я получил здесь работу.

"Удача?" — недоуменно подумала Беллис.

— Среди посвященных, — продолжал он, — тех, кто видел старинные цепи, уже не одно десятилетие ведется дискуссия о том, как Армаде вызвать аванка. Но Любовники не обращали на них внимания, годами не проявляли интереса к этому проекту. Так мне рассказывали… Но все изменилось, когда в городе появился Доул, появился, чтобы работать на них. Я не знаю, что он сделал или сказал им, но вдруг проект "Аванк" воскресили. Он сказал им что-то такое, отчего они решили вернуться к старым планам впервые с того времени, когда были сделаны эти цепи, и никто не знает, когда и как это случилось… И вот после всего этого моя работа завершилась. Они стали решать другие проблемы.

"Завидует, — поняла Беллис. — Дали пинка, выбросили на помойку, послали куда подальше". Работа Иоганнеса и сам Иоганнес были необходимы для вызова аванка, но для последующих планов он не требуется.

Легонько, осторожно Беллис запустила палец в его рану. Мгновение за мгновением, пересыпая свои исследования бессмысленными подробностями.

В гневе Иоганнес был готов серьезно рассуждать о сомнениях, которые возникали в связи с планами Любовников.

Они шли по деревянному судну, минуя переделанные трубы и надстройки, и Беллис подкармливала негодование Иоганнеса, ведя свой робкий, осторожный допрос, понемногу выведывая подробности.

Начав слушать, Беллис узнавала все те же имена, все те же, что и везде, сплетни. Поверхностный слой преданности Армаде оказался тонок. Тревоги и противоречия теперь были ясно различимы, как структура дерева под лаком.

Беллис с испугом поняла, что несогласные голоса раздаются не только в верхах Баска и Дворняжника. Сомнения посещали и кое-кого из давних и преданных слуг Саргановых вод, связавших себя с отступниками.

Согласие в квартале Любовников, насколько она поняла, вовсе не было таким уж прочным. И, как Беллис отчасти и предполагала, одно имя чаще всего повторяли, чаще всего связывали с растущим недовольством. Саймон Фенч.

Беллис принялась его искать.

Она спрашивала всех своих знакомых о Саймоне Фенче. Каррианна пожала плечами, но сказала, что будет держать ушки на макушке. Иоганнес отвел взгляд и ничего не ответил. Шекель во время одной из их редких встреч кивнул.

— Да, Анжи о нем упоминала, — сообщил он.

Беллис, притворяясь, что ей это не сильно интересно, попросила его узнать побольше.

Ее просьба передавалась на уличных перекрестках юнцами, которые, перегнувшись через перила, стреляли из катапульт по городским обезьянам или сидели в барах, поигрывая в кости и соревнуясь в силе рук. У этих мальчишек и девчонок были свои друзья, свои контакты, люди, совавшие им монетки и кормившие в обмен на мелкие услуги. Вопрос Беллис передавался среди них, от одного к другому, в питейных заведениях Саргановых вод, Шаддлера, Книжного города, квартала Ты-и-твой.

В Нью-Кробюзоне все, что не регулировалось законом, было запрещено. В Армаде дела обстояли иначе. Ведь это же был пиратский город. Власти сквозь пальцы смотрели на все, что не угрожало городу напрямую. Послание Беллис, как и другие тайны, не нужно было прятать от чужих ушей, как пришлось бы сделать в Нью-Кробюзоне, чтобы не вмешалась милиция. Напротив, оно легко и быстро распространялось по шумному городу, оставляя едва заметный след для тех, кто умел видеть.

— Ты меня искала.

Сайлас стоял у кровати Беллис. Она еще не раздевалась — сидела, подняв колени и читая в свете газовой лампы. Мгновение назад она была здесь одна.

"Снова магия, Сайлас?" — подумала она.

Был вечер десятого струпня, последний день кварто морской черепахи, праздник. На улицах было шумно, кричали и смеялись пьяные. Улицы и корабли были украшены флагами, в небе расцветали фейерверки, рассыпались конфетти (но работа под водой по-прежнему продолжалась).

— Искала, — сказала она.

— Тебе нужно быть осторожнее. Не стоит афишировать свои связи с несогласными.

Беллис рассмеялась.

— Джаббер, мать его, Сайлас. Ты бы познакомился со списком твоих — или мистера Фенча — предполагаемых друзей. Там есть рыбы куда крупнее, чем я. Ты что, и правда выпиваешь с Хедригаллом? — (Он не ответил.) — Так что, думаю, мной никто особо интересоваться не будет.

Они спокойно разглядывали друг друга. "Сколько раз мы уже делали это? — безнадежно подумала Беллис. — Тайные общения — за чаем, в моей комнате, по ночам, дискуссии о том, что мы знаем и чего не знаем?.."

— Они что-то надумали, — сказала она, и собственный заговорщицкий тон вызвал у нее горький смех. — Аванк — вовсе не конечная цель. Аум с сумасшедшей скоростью изучает соль, и его уже отрядили на какой-то новый секретный проект. Даже некоторые из ученых отлучены от работ. В центре всего этого — Тинтинна-булум, Любовники, Аум, а теперь будет участвовать и Утер Доул. Они что-то замышляют.

Сайлас кивнул. Он, несомненно, уже знал.

— И? — спросила Беллис. — Что же это такое?

— Не знаю, — сказал он, и она не поняла, верит ему или нет.

— Если мы сообразим, что они надумали, — сказала она, — то, может быть, нам удастся выбраться отсюда.

— Откровенно говоря, — медленно сказал Сайлас, — я не могу сообразить, в чем их план. Но если узнаю, конечно, сообщу тебе.

Они изучали друг друга.

— Кажется, Утер Доул обхаживает тебя, — продолжил он.

Он не пытался этим досадить Беллис, но его ухмылка была ей неприятна.

— Я не знаю, что он делает, — резко отозвалась она. — Иногда мне так и кажется — да, он меня обхаживает. Но если так, то, боги милостивые, он совсем разучился это делать. Иногда мне кажется, что у него другие мотивы, но понять их я не могу.

Снова молчание. За окном завопил кот.

— Скажи мне, — попросила Беллис, — это ведь твой мир: есть ли какая-нибудь серьезная оппозиция этому проекту? Только по-настоящему серьезная. А если есть, нельзя ли ею воспользоваться, чтобы выбраться отсюда? Может это нам помочь?

"Что же у меня на уме на самом деле? — спрашивала она себя. — Мы отправили послание домой. Мы спасли Нью-Кробюзон, Джаббер его раздери. Больше ничего сделать нельзя. Побеждать некого. Нет никого, кого можно было бы убедить доставить нас домой".

Что бы ни говорил Сайлас о попытках побега, то, как он проникал в глубинный мир Армады, исчезал из виду, стал Саймоном Фенчем, сплел для себя паутину сделок, слухов, услуг и угроз, — все это было тактикой выживания. Сайлас приспосабливался.

Делать Беллис было нечего. Никаких заговоров, никаких тайных планов, к которым можно примкнуть.

Ей все еще снилась та река между Нью-Кробюзоном и Железным заливом.

"Нет, — яростно, непреклонно думала она. — Какой бы ни была правда, как бы все ни обстояло, каким бы безнадежным ни казалось мое дело, я не собираюсь сдаваться и отказываться от побега".

Ей не без труда удалось привести себя в это состояние холодного бешенства, жажды побега, и выйти из него теперь было бы невыносимо.

И она не давала этому "нет" замолкнуть — оно постоянно звучало в голове Беллис, и никакие сомнения не могли заглушить его.

Она проснулась на следующий день, посмотрела в окно, за которым гулял теплый ветер; еще не пришедшие в себя, мучимые похмельем уборщики выгребали с улиц и палуб мусор, оставшийся после вчерашнего веселья. Они выметали горы пыли, цветных бумаг, всевозможных маскарадных одеяний, причиндалы наркоманов.

Желтоватые языки пламени на вершине "Сорго" погасли. Платформа бездействовала, добытые ею нефть и горное молоко были закачаны в хранилища. За городскими крышами было видно, как к городу, словно металлические опилки к магниту, устремляются пароходы, буксировщики, низко сидящие промышленные корабли. Беллис наблюдала, как работают их команды, как суда снова берут Армаду на буксир.

Наконец все вспомогательные корабли взяли курс на юго-восток. Из труб повалил черный дым, бешено закрутились колеса, машины стали поглощать огромное количество украденного угля и всего, что может гореть. Армада с ужасающей медлительностью тронулась с места.

Внизу в прозрачной воде продолжали свою работу ныряльщики. Продолжалась и разделка кораблей — их раздевали один за другим и отправляли на переработку. Между кузнями и остовами приговоренных судов курсировали дирижабли.

Громадную уздечку, спрятанную под волнами, шевелили слабые течения. Движение Армады было почти неощутимым — миля-две в час.

Но оно не прекращалось, город постоянно двигался. Беллис знала, что, когда они доберутся до места назначения, когда будут спущены цепи, когда пустят в ход магические процедуры, все переменится. И снова она слышала себя, свое "нет", свое несогласие, отказ признать Армаду своим домом.

Шли дни, нужда в Беллис возникала все реже и реже. Ее переводческие сидения с инженерами теперь почти прекратились, потому что бригады, занятые созданием узды, проводили бесконечные часы за работой, решали одна за другой технические проблемы. Беллис чувствовала, что оказалась далеко от центра событий.

Все так, если бы не Доул. Он продолжал разговаривать с ней, угощать ее вином в своей каюте. Между ними происходило что-то неясное — что именно, Беллис никак не могла сообразить. Речи Доула были, как всегда, загадочны, и она не находила в них утешения. Снова и снова водил он ее в маленькое помещение — в камеру подслушивания под жилищем Любовников. Беллис не могла сказать, почему она ходила туда с ним. Это всегда случалось по ночам, всегда тайно. Она слышала захлебывающиеся восклицания Любовников, стоны боли и страсти. Эти чувства по-прежнему ужасали ее, вызывали тошноту, словно в ее желудке что-то гнило.

Как-то раз Беллис пришлось заниматься с Аумом; накануне она во второй раз услышала вздохи Любовников — признаки некоего особого наслаждения. Беллис вошла в комнату для занятий, и перед ней предстали эти двое со свежими ранами: кровь свернулась в корку на их лбах, образуя зеркально-симметричные рисунки.

У Беллис дрогнуло сердце. Ей была невыносима мысль о том, что она находится в руках людей, одержимых чувствами, проявление которых она слышала.

Нет.

Пусть погода день за днем становилась все теплее; пусть шли недели и работа над уздечкой подходила к завершению; пусть Сайлас все не появлялся, а Доул вел невнятные разговоры; пусть она оказалась оттесненной от центра власти, а облегчение оттого, что больше не нужно каждый день видеть Любовников, было уничтожено страхом, который навевала на нее собственная никчемность; пусть остатки подобия влияния, которым она пользовалась прежде, таяли на глазах; пусть было ясно, что она попала в ловушку, — но голос внутри нее звучал все жестче и был совершенно отчетливым.

Нет.

Глава 32

Армада нашла место, которое искала.

Город находился вблизи южной границы между Вздувшимся океаном и морем Черной Косы. Беллис была ошеломлена, узнав об этом. "Неужели мы и в самом деле забрались хер знает куда — на край света?" — думала она.

Город замер на поверхности воды. Используя тайные методы эхолокации и сенсорной проекции, Армада нашла центр мертвой точки. Такие места были рассеяны по всему океану — участки поперечником в несколько миль, где не было течений и ветров. Если ты, не имея никакой движущей силы, оказывался в мертвой точке, то лишь раскачивался на волнах вверх-вниз, но ни на дюйм не продвигался в каком-либо из направлений компаса.

Мертвая точка была знаком того, что под ней — воронка.

В этом районе глубина океана составляла от трех до четырех миль. Но под мертвой точкой дно резко, конусом уходило вниз, образуя кольцевую дыру, простиравшуюся туда, куда не доставала чувствительность самого сильного из геоэмпатов.

Воронка шириной в полторы мили — и бездонная.

Она простиралась так глубоко, что измерение, в котором пребывал Бас-Лаг, не в силах было удержать вес и плотность воды, и в нижних пределах конической трубы реальность становилась неустойчивой. Воронка была ходом между мирами: именно сквозь нее и выныривали аванки.

Круах Аум и его новые подчиненные не сообщали во всеуслышание об окончании исследования: не делалось никаких внезапных заявлений, никто не говорил о том, что последняя проблема решена. Беллис не могла в точности сказать, когда она поняла, что Армада готова.

Доул ничего ей не сообщал. Это знание проникло само — в нее и в других горожан. По слухам, по догадкам, по торжествующим рассуждениям, по случайно оброненным словам. Они добились успеха. Они знают, как это сделать. Они ждут.

Беллис не хотела верить. Осознание того, что ученые довели до ума нужные им методики, приходило к ней постепенно, а потому она не испытала потрясения — ее посещали лишь медленно нарастающие по силе предзнаменования. Как? — снова и снова думала она. Она размышляла над масштабом задуманного, и этот вопрос не давал ей покоя. "Как им это удастся?"

Она размышляла над всем, что еще предстояло сделать, обо всех знаниях, которые им предстояло объединить, о машинах, которые нужно было построить, об энергии, которую необходимо было обуздать и направить. Это представлялось ей невозможным. "Неужели всему виной я? — недоуменно спрашивала она себя. — Ведь без Аума, без его книги все это было бы невозможно".

Беллис чувствовала, как с каждым часом вокруг нее нарастают напряжение, тревога, воодушевление.

Но город наконец добрался до мертвой точки, и было сделано долгожданное заявление. Плакаты и глашатаи призвали людей быть готовыми, сообщили, что исследования завершились, что скоро будет предпринята попытка.

Пусть внезапное и чрезвычайное, сообщение это никого не удивило. И после столь долгого молчания властей даже Беллис восприняла это окончательное подтверждение чуть ли не с облегчением.

Флорин Сак с огромным удовольствием разглядывал уздечку и цепи, ставшие теперь видимыми. Он родился и вырос в Нью-Кробюзоне, где горы с запада очерчивали горизонт, а сложная архитектура создавала ощущение замкнутого пространства. Он был готов признать, что иногда бесконечные открытые небеса Армады, бескрайняя гладь воды внизу действовали ему на нервы.

Он находил утешение в сбруе, погруженной в воду. Она была огромная и настоящая, нарушала однообразие морской глуби, и смотреть на нее было приятно.

Флорин завис в спокойных водах мертвой точки.

В воде было всего несколько фигур — Флорин, Сукин Джон, рыболюди; они наблюдали снизу.

Все было готово.

Хотя уже приближался полдень, в городе стояла тишина, будто перед рассветом.

Беллис видела, как люди на соседних кораблях наблюдают с крыш своих домов, или стоят у бортов, или смотрят из парков. Но наблюдателей было не очень много. И они не производили ни малейшего шума. В небе не было видно дирижаблей.

— Полгорода заперлись в своих домах, — прошептала она Утеру Доулу.

Он нашел ее на палубе "Гранд-Оста" в компании с несколькими армадцами, которые, как и Беллис, считали, что смотреть нужно с флагманского корабля.

"Они боятся, — подумала она, глядя на пустые улицы внизу. — Они понимают, сколько всего поставлено на карту. Они похожи на моряков, спасшихся после крушения в ялике и пытающихся надеть ошейник на кита. — Она чуть не рассмеялась. — А они еще боятся штормов".

Граждане Армады боялись сильных штормов. Город был не в силах избежать капризов природы или поставить их себе на службу: самые мощные шквалы могли отрывать или бросать суда друг на друга, и тут не помогали никакие буферные устройства. Историю Армады красной нитью пронизывали рассказы о страшных и смертоносных штормах.

Никто прежде не вызывал штормов намеренно.

Чтобы прошить мембрану между мирами даже в слабом месте, чтобы вызвать аванка в видимое измерение, требовалась вспышка колоссальной энергии. А для этого нужна была не иликтрическая гроза, а живая. Оргия, безумство фульменов — элементалей молнии.

А поскольку живые грозы (к счастью) были так же редки, как смещения Вихревого потока, Саргановым водам предстояло вызвать такую грозу искусственно.

Шесть мачт "Гранд-Оста", и прежде всего — главная, были увиты медным проводом в резиновой изоляции. Провод этот нижним своим концом уходил в чрево корабля, шел по коридорам и лестницам, охраняемым стражниками, петлял по всему судну и наконец соединялся с новым эзотерическим двигателем, установленным в основании "Гранд-Оста" и работающим на горном молоке; этот двигатель готов был послать заряды невообразимой мощности на расклепанные концы громадных цепей, а затем вниз — к уздечке и в морскую бездну.

Где-то собрались ученые и пираты-маги из Книжного города, Шаддлера и Саргановых вод — метеомаги и элементалисты с необычными механизмами, печами, благовониями и дарами. Может быть, и с жертвоприношениями. Беллис могла представить себе их безумную деятельность — градуировку эфирных потоков, поддержание огня, заклинания.

Долгое время не было слышно ничего, кроме шепотков, слабых чаячьих криков и биения волн. Все, кто стоял на немилосердной жаре, прислушивались, старались услышать что-нибудь такое, чего не слышали раньше, но при этом понятия не имели, чего ждут. И когда этот звук наконец раздался, то был таким мощным, что они его почувствовали — из морских глубин до кораблей дошла вибрация.

Беллис услышала, как выдохнул Утер Доул, потом прошептал: "Сейчас", и в голосе его послышалось волнение, какого она не замечала за ним прежде.

Палуба "Гранд-Оста" под их ногами неожиданно дернулась, издав резкий треск.

Армада бешено завибрировала.

— Уздечка, цепи, — тихо сказал Доул. — Их опускают. В дыру.

Беллис ухватилась за перила.

Под водой Флорин смотрел, разинув рот. Вода заструилась по его жабрам, когда гигантские шкивы стали поворачиваться, после того как взрывами специальных зарядов были срезаны огромные шпильки. Грациозно, в точности согласно расчетам, железное кольцо диаметром больше четверти мили, усаженное острыми крючьями, пошло вниз, вытесняя по пути огромный объем воды.

Оно рывками двигалось в воде и достигло предела своей свободы, когда было выбрано последнее из звеньев длиной с лодку. Затем еще один взрыв срезал следующую шпильку, снова повернулись огромные шестерни, и кольцо погрузилось еще на несколько сотен футов.

По мере того как выбиралась длина отдельных сегментов цепи, Армада вздрагивала и чуть изменяла свою конфигурацию: ее форма под напряжением менялась. Цепи были такими громадными, что действовали в географическом масштабе, и каждый увесистый отрезок вызывал тектонический сдвиг. Но Армада держалась на плаву благодаря точно рассчитанной конструкции цепи, газу и магии, и, хотя внезапные удары потрясали ее, словно при сильном шторме, и натягивали те немногие плетено-канатные мостки, которые не были отсоединены, и заставляли их дергаться, перевернуть город они не могли.

— Джаббер, мать его, — закричала Беллис. — Давайте спустимся вниз!

Доул удержал ее, крепко схватив за руку, и ей пришлось пошире расставить ноги, чтобы не упасть.

— Ни за что не хочу пропустить этого, — сказал он. — И вам, думаю, тоже нужно посмотреть.

Город страшно тряхнуло.

Узда спускалась все быстрее. Флорин Сак понял, что безмолвно кричит лишенным воздуха ртом, что его челюсть выплевывает беззвучные ругательства — зрелище открылось ужасающее. Он был ошеломлен масштабом происходящего, быстрым исчезновением огромной упряжи в абсолютно темном море. Проходили секунды, минуты. Город теперь почти не потряхивало, только разматывались огромные цепи — пять многозвенных нитей уходили в чернеющую глубину.

Цепи за многие поколения обросли колониями ракушек и блюдечек, и, по мере того как звенья отрывались от днищ кораблей, вместе с ними в бездну уходили тучи гибнущих моллюсков.

Прошло несколько десятков минут; Армада снова была почти неподвижна, разве что слегка покачивалась с последними колебаниями цепи. Над городом бесцельно носились птицы. Огромная тяжесть металла улеглась. Все застыло в напряженном ожидании.

Присутствующие затаили дыхание, но ничего не происходило.

Уздечка теперь раскачивалась на конце цепи, на огромной глубине. Город наверху мирно покачивался на легкой зыби.

Армадцы замерли. Но вода в мертвой точке оставалась спокойной, небо над ней — ясным. Люди один за другим стали выходить на палубы. Поначалу они нервничали и вели себя неуверенно — они все еще ждали явления, масштабы которого даже не могли себе представить. Но ничего не происходило.

Беллис в точности не знала, какого рода кризис постиг ученых и магов. Обещанной грозы не было и в помине. Двигатели, потреблявшие горное молоко, не работали.

Ничего удивительного, думала она. Применявшиеся методы были единственными в своем роде, неподтвержденными и экспериментальными. Неудивительно, что они не сработали сразу.

Но градус эмоций стал резко снижаться. Через два часа город вернулся в свое обычное состояние. Неестественное напряжение спало.

Разочарованные пираты спорили и шутили по поводу неудачи. Никто из Саргановых вод — ни ученые, ни чиновники — не делал никакого заявления о произошедшем. Армада застыла на спокойных водах под знойным солнцем; официальное молчание длилось уже полдня.

Беллис не могла найти Доула, — тот пошел выяснять, что произошло. Вечер она провела в одиночестве. Ей бы радоваться неудаче Армады, но уныние не миновало и ее. А все из-за любопытства.

Прошло два дня.

В неподвижных водах мертвой точки городские отбросы скапливались вокруг города, и Армада, покачиваясь на солнце, начала издавать резкий запах. Беллис и Каррианна решили заглянуть в Крум-парк, но вонь от перегретых животных — как диких, так и с кораблей-ферм — и их пронзительные крики сделали эту прогулку неприятной. Открытый воздух не освежал, и Беллис вместе со своим куревом не вылезала из комнаты.

Если не считать короткой встречи с Каррианной, все время она проводила в одиночестве. Доул так и не появился. Беллис нервничала на этой жаре, курила, ждала, смотрела, как город упрямо и спешно возвращается к своей шумной рутине. Это приводило ее в ярость. "Как это вы все можете делать вид, будто ничего не происходит? — думала она, глядя на уличных торговцев Сенного рынка. — Словно это место ничем не отличается от других, словно у вас обычные времена?"

Не было никаких вестей о том, что делают Круах Аум, его помощники, команды инженеров и охотников — снова ведут расчеты, производят измерения, налаживают двигатели? Но Беллис была уверена — именно этим они и заняты.

Прошло еще два дня.

Флорин лежал неподвижно под городом, лицом вниз. Перед ним будто бы открывался темный пятиугольный туннель, образованный цепями. Его голова, ноги и руки были словно закованы в огромные кандалы, цепи которых уходили вниз, сливаясь в перспективе и исчезая в темноте.

Он очень устал. После первой попытки последовала бешеная гонка ремонтных работ, во время которых он не спал. Бригадиры, обозленные неудачей, кричали на него.

Громадный коридор из уходящих вглубь цепей простирался больше чем на четыре мили. На концах цепей во тьме абсолютно неподвижно висела уздечка размером больше любого корабля. Она уходила в бездну и, возможно, вызывала интерес у сельдяных королей или крупноротых угрей, посещавших такие глубины.

Беллис, сидевшая с книгой у окна, постепенно прониклась сознанием необычного покоя, тишины и перемены в характере света. Наступила некая невротическая пауза, словно сам воздух и безжалостное солнце пребывали в ожидании. И вдруг, пораженная страхом, Беллис поняла, что происходит.

"Наконец, — подумала она. — Да помогут мне боги — они-таки добились своего".

С верхней ступени высоко на трубе "Хромолита" она оглядела легонько покачивающиеся суда Армады, мачты "Гранд-Оста". Перед ней был город, полный народу. Предупреждения о следующей попытке не поступало — повсюду были люди. Они стояли, замерев на рынках и улицах, вглядывались в небо, пытаясь понять, что же они вдруг почувствовали.

Небеса начали меняться.

— Джаббер милостивый, — прошептала Беллис. — О боги.

В середине выбеленной солнцем голубизны, растянувшейся над Армадой, собиралась темнота. В тысяче футов над ними ясное небо на мгновение свело судорогой, и из ничего родилось крохотное темное пятно, мотылек, атом, зернышко, распускавшееся, как цветок, как волшебная шкатулка, как реквизит мага, открывающийся снова и снова, умножая себя за счет собственного вещества.

Оно распространялось быстро, как чернила кальмара, раскручивалось, заполняя небеса и расширяясь по кругу, — увеличивающийся темный диск, из которого исходили зловещие звуки.

Затем налетел ветер, внезапно ударил по надстройкам и башням, сотряс городской такелаж. Что-то вокруг Беллис уносилось вниз — крошечные частицы, похожие на атомы тумана; таинственный запах исходил из труб "Гранд-Оста" и расползался по городу; поток непонятных сил разрывал возникшую ниоткуда тучу. Беллис узнала этот запах — горное молоко. Разгонялся какой-то аэроморфный двигатель.

Солнце почти совсем исчезло. От этой новорожденной темноты и холода Беллис пробрала дрожь. За пределами города на море появились буруны, заходили пенистые волны. Звук с неба усилился. Теперь оттуда доносились не низкие вибрации, а гудение, потом раздался протяжный крик и наконец — раскаты грома, а потом из тучи под эти громовые звуки возник шторм.

Ветер впал в неистовство. Море дыбилось. Снова послышался удар грома, и с ним маслянистая темнота над городом сотряслась тысячью разрывов и сквозь каждую трещину сверкнула беловатая молния. Хлынул свистящими потоками дождь, и Беллис через мгновение промокла насквозь.

Во всех кварталах города армадцы бросились врассыпную, прячась от дождя. Палубы быстро опустели. Горожане принялись отсоединять мостки, потому что суда стало сильно раскачивать. Там и сям люди всматривались в шторм, оцепенев, как Беллис, от страха или потрясения.

— Дерьмо господне! — закричала Беллис. — Джаббер милостивый, защити нас!

Она не слышала собственного голоса.

До Флорина, нежившегося в глубинах мертвой точки, доходили лишь отголоски шторма. Поверхность над ним под дождем стала разорванной. Город поднимался и опускался, словно море пыталось стряхнуть его с себя. Под городом двигались огромные цепи.

Даже сквозь толщу воды Флорин чувствовал, что удары грома становятся громче, а волнение увеличивается. Он плавал, взволнованно ожидая, когда шторм достигнет максимума и пойдет на спад; он все больше и больше нервничал из-за того, что буйство стихии не идет на убыль, а нарастает.

"Наконец, — думал он со страхом и благоговением. — На сей раз у них, кажется, получилось? Что это за долбаный шторм такой? Ну и херовину они там наладили!"

Беллис вцепилась в релинг, опасаясь, что ее снесет за борт и раздавит между судами.

В воздухе носились тени, темноту разрывали молнии, похожие на фотовспышки.

Хотя порывы ветра прочистили воздух, странный запах паров горного молока не исчез и даже усиливался. Беллис видела, что какая-то рябь корежит воздух. Молнии снова и снова ударяли по мачтам, чуть медля при встрече с огромной мачтой "Гранд-Оста" в медной обмотке.

Небеса кипели, и Армада пританцовывала на воде. По мере того как аэроморфный двигатель набирал мощь, рисунок молнии стал изменяться. Беллис как загипнотизированная смотрела на тучи.

Поначалу стрелы и зигзаги сверкали беспорядочно, срывались и подрагивали, как серебряные змеи в темноте. Теперь они начали синхронизироваться. Временные промежутки между ними уменьшались, и сияние одной не успевало еще погаснуть в глазах Беллис, как уже появлялась следующая, и их движения становились более целенаправленными. Вспышки молний приближались к центру тучи и исчезали в ее сердцевине.

Гром становился все звучнее. Запах горного молока вызывал тошноту. Беллис была загипнотизирована зрелищем, открывающимся сквозь струи воды, она теперь только и могла, что думать: "Ну давай же, давай!" — даже не осознавая, чего она ждет.

И наконец под оглушительные удары грома молнии слились в одну.

Они появлялись из ничего по краям шторма, одновременно прорезали темный воздух, направляясь к центру, словно спицы колеса, встречались в оси шторма в болезненно яркой точке света, которая сверкала и не рассеивалась.

Энергия нарастала; невидимая, она усиливалась в клапанах и трансформаторах загадочных двигателей, вырываясь из труб "Гранд-Оста" и устремляясь к небесам, в шторм.

Самое сердце тучи взрывалось, вызывая аванка.

Трескучая звезда молнии сияла холодным, ярким, бело-голубым светом, становясь все насыщеннее, наливаясь тяжестью, наполняясь, словно готовясь вот-вот лопнуть, а потом она

взорвалась

и рой визжащих сущностей вырвался из ее осколков и ринулся к кораблю — рассыпавшиеся с треском призраки, насыщенные иликтричеством, они неслись, оставляя за собой след выжженного воздуха, знающие, капризные и целеустремленные.

Фульмены. Элементали молнии.

Они визжали и смеялись, выписывая в воздухе зигзаги, их крики являли собой нечто среднее между звуком и током. Фульмены с удивительной скоростью носились по небу, образуя иликтрические дуги, и потом взрывались. После себя они оставляли причудливые призрачные формы, повторявшие контуры городских зданий, рыб, птиц и лиц.

Гроздь фульменов, с визгом пронесясь мимо Беллис, упала на палубу "Хромолита", отчего сердце у нее чуть не остановилось. Они заплясали вокруг трубы.

Из чрева "Гранд-Оста" последовал мощный выброс энергии, и повсюду в городе элементали прекратили свои игры и закрутились в нетерпеливом ожидании. Снова спрятанные внутри корабля машины сгенерировали мощный пучок энергии, направили его по проводам на вершину мачты. Фульмены завизжали, пританцовывая вокруг металлических цепей и релингов. Они начали собираться в единый рой. Беллис, повернув голову, следила за их движениями — фульмены переметнулись за борт ее корабля и, пересекая водные каналы между судами, устремились по палубам к главной мачте огромного парохода.

Беллис, не замечая ни дождя, ни грома, видела и слышала только живые молнии, которые очерчивали Армаду своим сияющим холодом; они то рассыпались, то возникали вновь на самых высоких крышах города. Она вглядывалась в шторм, бушующий над кораблями. Поток энергии, как наживка, скапливался на верхушке главной мачты "Гранд-Оста".

"Мы ловим шторм, чтобы он ловил элементалей, чтобы они ловили аванка", — подумала Беллис. Она чувствовала себя пьяной.

Фульмены окружили мачту облаком сверкающих сущностей, закручивающихся в вихрь. Они плевались в темень шторма, освещая город негативом света, словно черными солнечными лучами, и наконец огромный сгусток энергии захвата вырвался из проводов.

Фульмены взвизгнули, затараторили и начали затекать в металл, куда их завлекли элементалисты с помощью заклинаний и аппаратуры.

Элементали вскрикивали, исчезая, их тела уносились по толстым проводам, огни быстро гасли один за другим. За полсекунды небо снова потемнело.

Иликтрические элементали, как сверхзаряженные частицы, двигались по медной оплетке, соединяясь друг с другом, становясь потоком живой энергии, устремляясь вниз по лестницам в самое чрево "Гранд-Оста", в двигатель, работающий на горном молоке, к расклепанным концам цепи, уходившей в разлом далеко внизу.

Под миллионами тонн воды этот концентрат из целого племени элементалей устремлялся по звеньям цепи и через шипы размером с корабельную мачту утекал в воду в виде мощного энергетического заряда, сверкнувшего белым светом в глубинах воронки, обесцвечивая и уничтожая на своем пути примитивные жизненные формы. Наконец на глубине в несколько миль энергетический сгусток пронзил мембрану между измерениями.

У днища "Гранд-Оста" гудел двигатель, поглощая горное молоко и посылая по цепи мощные импульсы.

Только теперь на глубине образовалась прореха, в которую устремились посылаемые машиной сигналы-манки, неслышимые ни для кого, рожденного в морях Бас-Лага.

Флорин Сак направляется вниз в сумеречную воду. Шторм сошел на нет почти мгновенно, и море над ним стало ярким. Флорин проверяет себя, погружается вниз, на глубину, насколько хватает его возможностей, ниже границы проникновения света.

Он полагает, что вокруг него есть и другие — креи, рыболюди, Сукин Джон, которым тоже не терпится проверить, насколько глубоко они смогут опуститься, — но он их не видит. Вода здесь холодная, безмолвная и плотная.

Он чувствует, как сгустки энергии проносятся мимо него по огромным звеньям цепи. Он знает, что внизу происходят удивительные события, и потому, как ребенок, потакает своим капризам — погружается в темноту. Он еще никогда не погружался так глубоко, но продолжает следовать вниз вдоль громадных звеньев цепи, насколько позволяют его возможности, закаляет себя, привыкает к давлению воды. Его щупальца тянутся в темноту, словно пытаясь схватиться за материю воды и оттолкнуться от нее, чтобы погрузиться еще глубже.

Голова у него болит, его кровь сгустилась. Он неподвижно повисает в воде, когда уже не может больше продвигаться вниз. Он не видит огромной цепи рядом с собой. Он не видит ничего. Он застыл в холодной серой воде, и, кроме него, здесь никого нет.

Долгое время сигналы от двигателя, работающего на горном молоке, продолжают призывно бередить воду. Все погружается в состояние покоя.

Пока глаза Флорина внезапно не открываются (он и не знал, что они были закрыты).

Звук. Внезапное ощущение далекого скрежета, словно задвигаются щеколды, словно прорезаются пазы в металле. Протяжный раскат, идущий по воде, как китовый стон, который Флорин не столько слышит, сколько чувствует своим животом.

Флорин бездвижен. Он прислушивается.

Он знает, что это за звук.

Это встали на место части узды размером в четверть мили — шпеньки, шпильки, зубцы, заклепки, болты длиной с корабль. Что-то, привлеченное сквозь слои воды и реальности соблазнительными вибрациями горного молока, попало своей шеей или какой-то другой частью в ошейник, а потом затащило на себя и всю узду, и тогда шипы и шпильки размером со ствол дерева вошли в предназначенные им пазы и впились в плоть, а потом пояс затянулся, и жертва оказалась в ловушке.

Снова наступила тишина, беззвучие. Флорин знает, что маги и инженеры над ним посылают тщательно откалиброванные сигналы в мозговую кору пойманного животного, успокаивая его, улещивая, внушая ему то, что нужно им.

Флорин чувствует едва заметные токи в воде, изменения температуры — на него накатывают магические волны.

Флорин ощущает вибрацию кожей, а потом — уже более сильную — и изнутри.

Это существо начинает двигаться где-то далеко за границей света, в полуночной воде, на глубине во много миль, оно проплывает мимо рыб-фонарей и пауков-крабов, перекрывая их слабое свечение. Флорин чувствует, как оно приближается, вытесняя огромные объемы холодной воды, выплескивая их из бездны немыслимыми потоками.

Он приходит в ужас.

Раздается ленивый рокот, от которого содрогается вода. Флорин представляет себе, как некий чудовищный отросток небрежно похлестывает по континентальному шельфу, бездумно отправляя в небытие множество примитивных жизней — донных обитателей.

Вода вокруг него бурлит. Магические токи хаотично выливаются из дыры. Давление воды внезапно подскакивает, а потом ушей Флорина достигает очень слабый звук удара. Он напрягается, стараясь разобрать, что это за звук.

Это слабое, ритмичное биение, которое он ощущает своими внутренностями. Чудовищный, сокрушительный удар. Его желудок чуть не выворачивается наизнанку.

Флорин чует его лишь на протяжении мига, благодаря моментальному выверту пространства и магии, но он знает, что это такое, и это знание ошеломляет его.

Это удары сердца размером с церковь, бьющегося далеко внизу под ним в темноте.

Беллис ждала на мокрых от дождя ступеньках под немилосердным солнцем и безоблачным небом.

Армада была похожа на город-призрак. Все, кроме загипнотизированных происходящим, в страхе попрятались.

Что-то случилось. До этого Беллис чувствовала, как подергивается "Хромолит", как бряцают цепи. Теперь вот уже несколько минут как воцарилась тишина.

Она вздрогнула, снова услышав клацание металла о металл — медленные, угрожающие удары двигающейся под городом цепи, которая теперь то натягивалась, то ослаблялась, появляясь из воронки под миром, возвращаясь в свое родное измерение, погружаясь целиком в воды Вздувшегося океана.

Цепи медленно смещались из вертикального положения в горизонтальное и наконец оказались натянутыми перед городом, но уздечка находилась на глубине во много миль, близ самого дна.

Раздался внезапный вибрирующий звук, и Армада бешено дернулась, ее корабли слегка сместились друг относительно друга под воздействием какой-то силы снизу, очертания города изменились.

Армада начала двигаться.

Этот внезапный толчок чуть не повалил Беллис.

Она была сильно взволнована.

Город двигался.

Город поплыл к югу неторопливо, но намного быстрее, чем когда-либо раньше, при помощи десятков буксиров.

Беллис видела волны вдоль бортов причаленных снаружи судов. Она увидела буруны, оставляемые позади. Город двигался со скоростью, достаточной, чтобы оставлять за собой кильватерный след.

От границы Армады до горизонта растянулся городской флот свободно плавающих судов — торгово-пиратских, фабричных, связных, военных, буксирных, — который теперь пришел в движение. Корабли разворачивались носом к городу, на них заводили машины, ставили паруса, чтобы не отстать от своего родного порта.

"Боги милостивые, — ошарашенно думала Беллис. — Они, наверно, не верят своим глазам". С ближайшего судна до Беллис донеслись восторженные крики. Матросы стояли на палубе и одобрительно улюлюкали.

Эти звуки были услышаны горожанами, которые стали подавать признаки жизни, — открывались окна и двери, люди появлялись из своих домов, осторожно подходили к перилам и замирали, вцепившись в них. Куда бы ни смотрела Беллис, она видела кричащих горожан. Они прославляли Любовников. Они кричали от восторга.

Беллис бросила взгляд на море, на волны, образуемые движущимся городом. Буксируемым городом.

На конце поводьев длиной в четыре мили, ласкаемый сигналами горномолочного двигателя и надежно удерживаемый крючьями, похожими на изогнутые колокольни, ровно плыл аванк, с любопытством поглядывая на то, что было для него чужим морем.

Интерлюдия VII

Канал Василиск

"Пылесердце Тетнеги" находилось в море вот уже четыре недели.

Галеон попал в переплет страшных летних штормов. Потом был штиль между Гнурр-Кеттом и Перрик-Наем. В опасных проливах Мандрагоровых островов галеон подплыл слишком близко к какой-то безымянной скале, где на него напали какие-то летучие твари, которые порвали паруса и сбросили с мачт нескольких обезьян, разбившихся насмерть. В холодных водах у восточного побережья Рохаги корабль встретился — по иронии судьбы — с кробюзонским военным кораблем, который атаковал его. "Пылесердце Тетнеги" ушло от тяжелого броненосца — из-за полученных повреждений он сбросил ход, но не затонул.

Моряки-какты свистками подают сигналы уставшим обезьянам на реях, и цветастое судно приближается к мирному порту, идет по каналу к Железному заливу.

На следующий день после встречи с Флорином Саком капитан Нурджитт Сенгка объявил новый приказ команде. Та выказала удивление и недовольство, что не стало неожиданностью для капитана. Слабая дисциплина на судах Дрир-Самхера позволяла морякам выражать свои настроения более или менее свободно, и они заявили Сенгке о своем неодобрении, о том, что они вне себя, что они не понимают, что если они покинут свои посты, то анофелесы останутся почти без охраны.

Сенгка был неумолим.

С каждым несчастьем, подстерегавшим их в пути, с каждой задержкой, с каждой затяжкой команда ворчала все громче и громче. Но Сенгка, который решил рискнуть карьерой, поверив полученным от Флорина письменным обещаниям, не отклонился от своего плана. Репутация его у команды была достаточно высока, так что пока ему удавалось сдерживать их гнев, намеками и подмигиваниями вынуждая экипаж к ожиданию.

И вот "Пылесердце Тетнеги" подползает к Большому Вару. Золото, которым обильно отделан галеон с его плавными изгибами, блестит тускло из-за отвратительной весенней погоды, которая выводит кактов из себя. Их южная цветастая эстетика кажется абсурдной рядом с местными красками — темно-коричневой, черной, грязновато-зеленой, рядом с блеклым весенним цветением островов.

Плохая погода потрепала корабль, и вид у него теперь неважный. Команда проявляет нетерпение. Сенгка гладит запечатанный мешочек.

Теперь уже недолго. Уже недалеко до залива и реки, до кирпичных домов и мостов. Вокруг них в воде все больше и больше скал. Канал мельчает. До берега рукой подать.

Капитан Сенгка внимательно разглядывает кробюзонскую печать на маленьком мешочке, который он должен доставить. Он взвешивает его в своих мощных руках: кожа, коробочка, залепленная воском, обещание вознаграждения, которое будет выплачено Нью-Кробюзоном, мелодраматичное предупреждение о войне, сделанное невразумительным, нелепым, совершенно бессмысленным шифром, простенький грошовый жетон на цепочке, вложенный в коробочку для драгоценностей. А под бархатной подстилкой коробочки, упрятанный в двойном дне и засыпанный опилками, лежит тяжелый диск размером с большие часы и длинное обращение, написанное мельчайшим каллиграфическим почерком.

Тайный дар и настоящее послание прокуратора Фенека Нью-Кробюзону.

Интерлюдия VIII

В другом месте

Мир постигло некое ошеломляющее вторжение. У воды появился некий новый привкус.

Что это такое?

Никто из охотников не знает.

Что это была за дрожь за внезапный сдвиг разрыв налет вторжение прибытие? И что же это такое прибыло?

Никто из охотников не знает. Они могут только сказать, что море изменилось.

Признаки этого — повсюду. Течения стали неуверенными, они слегка меняют направление, словно на их пути возникло новое препятствие и они не знают, как его избежать. Морская вода повизгивает и приборматывает, отчаянно желая сообщить то, что ей стало известно.

Однако даже появление такого громадного существа является во всемирном масштабе лишь крохотной переменой. Существо почти бесконечно мало. Но охотники чувствительны к изменениям в воде на уровне мельче атомарного, и они знают: что-то случилось.

Новое существо оставляет за собой ни на что не похожий след — это шлейф частиц и фекалий, оставляет особый вкус, и все это не подчиняется законам Бас-Лага. Сила тяжести, хаотическое движение, физическое бытие вокруг пришельца стали иными — не такими, как в остальном мире. Охотники чувствуют это, но обнаружить источник не могут.

Но они не оставляют попыток. Потому что сомнений нет — это дело рук плавучего города, и если они смогут найти эту неповоротливую громаду, то смогут найти и свою добычу.

Время летит быстро.

Появляются пузыри воды — пресной и соленой. Их выдыхают братья и сестры за много миль отсюда; эти пузыри поднимаются, сохраняя свою целостность даже в однородной с ними среде, они проскальзывают сквозь проделанные с помощью магии отверстия и вытесняются, без остановки продолжают свое движение вверх, покрывая огромные расстояния от той точки, откуда пустились в путь. Они разрываются около ушей охотников, доставляя им послания из дома. Слухи и истории, которые передаются, как вода. От гроуц'х и магов в Дженгрисе, от шпионов в Железном заливе.

Мы слышим что-то, говорит один из голосов.

Охотники соединяются и, напрягаясь изо всех сил, шлют поток энергии, используя для этого фокусаторы — атавистический орган, доставшийся им от предков. Их вожаки шепчут в ответ, и теперь уже речь охотников через пузыри передается назад, домой.

В море вошло что-то новое, говорят они.

И когда разговор заканчивается, маги, застывшие неподвижно в глубине Вздувшегося океана в трех тысячах миль от своего дома, моргают, трясут головами, и звук, дошедший до них с другого конца света, рассеивается с водой, которая несет его.

Идут корабли, говорят они своим охотникам. Много. Быстро. Из Железного залива. Они тоже вышли на охоту. Ищут, как и мы. Пересекают море. С ними наши братья и сестры, цепляются к ним, как прилипалы, поют для нас. Мы можем легко найти их.

Корабли. Корабли ищут то же, что и мы. Они знают, куда направляются. У них есть машины для поисков.

Мы пойдем по их следу, а они найдут след для нас.

Охотники ухмыляются, показывая свои длиннющие зубы, и с хлюпами изрыгают фонтаны воды — так они смеются; они складывают свои конечности и, обтекаемые, устремляются на север в указанном им направлении — туда, куда придет кробюзонская флотилия. Они встретятся с ней, соединятся со своими товарищами и наконец-то найдут свою добычу.

Часть шестая

Утренний скороход

Глава 33

Аванк, волоча за собой Армаду, двигался вперед с неизменной устойчивой скоростью — всегда на север. Не с такой скоростью, как корабль, но гораздо быстрее, чем город мог двигаться прежде.

Суда Армады возвращались каждый день. Их тайные устройства сообщали им о невиданной прежде скорости движения их города-порта, и они с испугом или радостью мчались через моря домой с добычей — драгоценностями, едой, землей, книгами.

Вернувшись, моряки не узнавали город. Армада неторопливо двигалась, словно по собственной воле, окруженная целым флотом буксиров и пароходов, которые всегда тащили ее, а теперь следовали за ней огромной беспорядочной массой: еще один город, распадающийся на составные части, верный и бесполезный.

Некоторые из этих ненужных теперь судов были включены в ткань города: они притягивались крюками, приваривались на место, лишались оснастки, переоснащались, обстраивались. Другие превращались в пиратские корабли, облицовывались броней, вооружались самыми разными пушками — гибриды, ощетинившиеся новообретенной артиллерией.

Город держал курс на северо-северо-восток, совершая, однако, маневры, чтобы обойти шторм, или скалистый остров, или подъем на морском дне, невидимый для жителей Армады.

Штурманы "Гранд-Оста" имели запас пиротехнических ракет разного цвета. Когда надо было сменить курс, штурманы запускали ракеты в различных, заранее обусловленных комбинациях. Механики в других кварталах, получив сигнал, запускали громадные лебедки, которые подтягивали ту или иную из погруженных в море цепей.

Аванк реагировал, безропотный и уживчивый, как корова. Он изменял направление своего движения (ударами плавников, или мембран, или лап, или боги уж знают чего), реагируя на слабый натяг поводьев. Он позволял направлять себя.

Работы в трюме "Гранд-Оста", в машинном отделении, стали рутинными. Целый день в вибрирующие котлы подавалась тонкая струйка горного молока, добытого "Сорго", и по цепям на шипы посылался ублажающий сигнал, который предположительно достигал мозговой коры аванка.

Это огромное существо было посажено на иглу: пьяное от наслаждения, оно стало безмозглым, как головастик.

Поначалу после подъема аванка, когда стало ясно, что магия и охота принесли свои плоды, что легендарное существо вошло в Бас-Лаг, граждане Армады были вне себя от радости.

В тот первый вечер как-то само собой организовалось торжество. Снова было извлечено на свет убранство, украшавшее город во время праздника конца кварто, бульвары и площади наполнились танцующими людьми, мужчинами и женщинами, хепри, кактами, струподелами и другими; они несли множество аванков из папье-маше, столь же неправдоподобных, сколь и разнообразных.

Беллис, захваченная против своей воли всеобщим весельем, провела вечер в таверне вместе с Каррианной. На следующий день она чувствовала себя усталой и подавленной. Это был третий знакди кварто плоти; Беллис сверилась с нацарапанным ею кробюзонским календарем и обнаружила, что сегодня пятнадцатое воротила — канун Плохондря. От этого ей стало еще хуже. И не потому, что ей пришла в голову мысль о губительном влиянии этого праздника, которое дошло и сюда, просто ее вывело из равновесия совпадение — появление аванка пришлось именно на эти дни.

Время шло, и, хотя радость не проходила и люди, просыпаясь по утрам, с удивлением обнаруживали, что волны плещутся о борта движущегося города, Беллис чувствовала, как в Армаде растет тревога. Главная ее причина крылась в том, что Любовники Саргановых вод, контролировавшие аванка, вели город на север и не говорили почему.

Споры о том, куда аванк тащит город, пока шли в самых отвлеченных, туманных выражениях. Представитель Саргановых вод подчеркивал мощь и скорость аванка, обретенную вместе с ним способность обходить шторма и бедные живностью моря, возможностью держаться в местах с хорошей погодой, чтобы получать хорошие урожаи. Многие граждане полагали, что город направится куда-нибудь в теплые края, где мало морских держав, где товары, книги, землю и другие трофеи можно с легкостью брать прямо на побережье. Южный Кудрик или, может быть, море Кодекса — что-нибудь в этом роде.

Но город день за днем шел на север, не замедляя хода и не изменяя курса. Армада по воле Любовников направлялась в некое определенное место, но гражданам ничего не сообщалось.

"Скоро все станет известно, — говорили в припортовых кабачках те, кто был предан властям Саргановых вод. — Им от нас нечего скрывать".

Но когда наконец новостные листки и журналы, прохожие, остановившиеся поговорить на улице, спорщики пришли в себя после первых восторгов и задали вопрос, который был у всех на уме, ответа не последовало. Прошла еще неделя, и, когда вышел очередной номер "Флага", читатели увидели на его первой странице всего четыре слова, набранные крупным шрифтом: КУДА МЫ ДЕРЖИМ ПУТЬ?

Но ответа не последовало и тогда.

Были и такие, для кого это молчание не имело никакого значения. Имело значение то, что Армада — мощная держава и во власти ее находится нечто столь удивительное, что и представить себе невозможно. Направление движения заботило их ничуть не больше, чем прежде. "Мы всегда предоставляли им право принятия решений", — говорили некоторые из них.

Вот только раньше никаких особо серьезных решений и не принималось: имелось лишь самое общее соглашение о том, что пароходы, мол, будут буксировать город приблизительно туда-то и туда-то в надежде, что через год или два — если позволят течения и Вихревой поток — город сможет добраться до благоприятных вод. Теперь с аванком Армада получила новую движущую силу, и некоторые уже понимали, что все изменилось, что теперь принимаются настоящие решения и принимают их Любовники.

В отсутствие информации процветали слухи, согласно которым Армада якобы направлялась в Мертвое море Джиронеллы, где вода окаменела в форме волн, стала гробницей всей бывшей в ней прежде жизни. Говорили также, что Армада направляется к Мальмстрему — на край мира. Или к какотопическому пятну. К земле призраков, или говорящих волков, или мужчин и женщин с драгоценными камнями на месте глаз, или людей с зубами как полированный уголь, или в землю разумных кораллов, или в империю грибов, а то и еще куда-нибудь.

В третий книжди кварто Тинтиннабулум и его команда покинули Армаду.

Почти целое десятилетие "Кастор" находился в носовой части Саргановых вод, где граничил с кварталом Шаддлер. Раскачиваясь на волнах у борта "Толпанди", "Кастор" долгое время находился рядом с одетым в броню военным кораблем, превращенным в торговый квартал; его серые коридоры окрасились в цвета коммерции, переходы между недействующими пушками были заставлены множеством лавок, обитых листовым железом.

Люди давно забыли, что "Кастор" не находится на вечной стоянке. Он был связан с соседними судами с помощью мостков, цепи, канаты удерживали его на месте, а буфера не давали разбиться о соседей. Все они были сняты.

Под знойным солнцем охотники достали свои мачете и вырубились из тела Армады. Они оказались наконец в свободной воде — инородное тело в ткани города. Между "Кастором" и открытым морем был расчищен проход. Отсоединялись мостки, отвязывались швартовы на пути, который мимо барка "Черная метка" вел в Шаддлер, потом — вдоль борта клипера "Заботы Дариоха" с его дешевыми домами и шумной промышленностью. Дальше вдоль длинной надводной части субмарины "Нежно", внутри которой расположился театр, и между древним торговым суденышком и большим кораблем-колесницей (крепежные штыри под вожжи в борту были переоборудованы в держатели для цветных прожекторов) направились к правому борту. Дальше было небольшое открытое пространство, а за ним — шаддлеровский Сад скульптур на "Таладине", стоявшем на внешней границе Армады.

Дальше было море.

На судах по сторонам прохода толпились люди: они перегибались через борта и выкрикивали слова прощания в адрес "Кастора". Стражники и шаддлеровские охранники не допускали никакого другого движения в новом канале. Море было спокойным, аванк двигался с неизменной скоростью.

Когда первые из городских часов начали бить полдень, на "Касторе", под восторженные крики собравшихся, заработали двигатели. Когда судно длиной чуть более ста футов с нелепо высоким мостиком начало отчаливать, последовал новый взрыв восторга.

После прохода судна мостки, канаты, цепи, балки сразу же устанавливались на свои места. "Кастор", словно нож, оставлял в теле города рану, которая тут же затягивалась.

Во многих местах канал был лишь чуть-чуть шире самого "Кастора", и корабль, проходя, ударялся о суда по сторонам коридора, но резина и канаты на его бортах смягчали удары. Он неторопливо двигался к открытому морю. Рядом кричали и махали руками люди, радуясь так, словно они освободили охотников после долгих лет заточения.

Наконец "Кастор" миновал "Таладин" и, выйдя в океан, направился тем же курсом, что и аванк, но быстрее, чтобы оторваться от города. В открытой воде "Кастор" стал наращивать скорость. Он обогнул носовую часть Армады, а потом повернул на юг, и город, влекомый аванком в прежнем направлении, поплыл мимо корабля. Армада двигалась; мимо "Кастора" прошел Зубец часовой башни, потом вход в гавань Базилио, заполненную свободными судами. Потом мимо проплыл Джхур; снова стали слышны двигатели "Кастора", и корабль пошел, лавируя между свободных кораблей, окружавших город и следовавших за ним. Пробираясь между ними, "Кастор" сбрасывал с себя защитные буфера — резину и просмоленную материю, а еще немного погодя он исчез за южным горизонтом.

Многие наблюдали за "Кастором" из Сада скульптур, пока корабль не скрылся из виду, обогнув Армаду. Среди смотревших были Шекель и Анжевина, которые стояли, взявшись за руки.

— Они сделали свое дело, — сказала Анжевина. Она все еще была потрясена — ведь она осталась без работы, но сожаления в ее голосе почти не слышалось. — Они закончили то, для чего находились здесь. Зачем же им было оставаться? Знаешь, что он мне сказал? — нетерпеливо продолжала она, и Шекель понял, что эта мысль мучает ее. — Он сказал, что, может, они и остались бы подольше, но не хотят идти туда, куда идут Любовники.

Флорин следил за движением "Кастора" снизу.

Его не беспокоило ни то, что город направляется на север, ни то, что он не знает, куда Армада держит путь. Его радовало, что вызов аванка — не конец проекта Саргановых вод. Ему было трудно понять тех, кто видел в этом своего рода предательство, кто злился, пугаясь собственного неведения.

"Неужели вы не понимаете, что это замечательно? — хотелось Флорину сказать им всем. — Дело не кончилось! Еще осталась работа! У Любовников есть кое-что про запас. Мы можем еще постараться. На карту теперь поставлены вещи покрупнее. Мы еще поработаем!"

Он все больше времени проводил под водой, и если и поднимался наверх, то предпочитал оставаться один, а иногда с Шекелем, который становился все более молчаливым.

Флорин сблизился с Хедригаллом. По иронии судьбы Хедригаллу не нравились выбранный Любовниками путь на север и их молчание. Но Флорин знал, что Хедригалл предан Саргановым водам не меньше, чем он, Флорин, и в его беспокойстве нет никакой корысти. Хедригалл был умным и осторожным критиком, который не издевался над слепой преданностью Флорина или его нежеланием думать, он понимал веру и преданность Флорина Любовникам и серьезно относился к доводам в их защиту.

— Знаешь, Флорин, ведь они мои хозяева, — сказал он. — И ты знаешь, что я не питаю особо теплых чувств к моему так называемому дому. Мне на этот самый Дрир, мать его, Самхер насрать. Но… это уж слишком, Флорин, дружище. Я говорю об их молчании. Все ведь и так было неплохо. Нам вовсе не нужно было всем этим заниматься. Они должны были объяснить нам, что происходит. Без этого они теряют наше доверие, теряют свою легитимность. И боги нас раздери, ведь они от этого зависят. Их только двое, а сколько нас — один Крум знает. Это все плохо для Саргановых вод.

Такие разговоры выбивали Флорина из колеи.

Лучше всего он чувствовал себя в воде. Подводная жизнь квартала не изменилась — тучи рыб, Сукин Джон, водолазы на конце тросов, облаченные в кожу и металл, стремительные рыболюди Баска, креи, тени подлодок, напоминающие кургузых китов под городом. Погружные опоры "Сорго" — торчащие из платформы балки-ноги. Сам Флорин Сак, который перемещается между участками работ, инструктирует своих коллег, дает им советы, принимает и отдает распоряжения.

Но ничто уже не было таким, как прежде, — все круто изменилось, потому что по границам всей этой рутинной активности, обрамляя массу килей и днищ наподобие концов пентаграммы, свисали пять огромных цепей, которые уходили вниз и вперед, через несколько миль кончаясь уздой на теле аванка.

Теперь Флорину приходилось труднее, чем прежде. Он должен был постоянно плыть, чтобы не отстать от Армады. Нередко приходилось цепляться за выступы, за поросшие ракушечником деревянные балки, чтобы двигаться вместе с городом. К концу дня, выбравшись на поверхность и придя домой, он валился с ног от усталости.

Мысли о Нью-Кробюзоне все чаще и чаще не давали ему покоя. Он спрашивал себя, дошло ли до адресата доставленное им послание. Он надеялся, что дошло, очень надеялся. Он не хотел и думать о том, что его прежний дом разрушен войной.

Температура оставалась неизменной. Дни были жаркие и выжженные солнцем. А если появлялись тучи, то тяжелые, грозовые, насыщенные иликтричеством.

Любовники, анофелес Аум, Утер Доул вместе с кое-кем еще уединились на "Гранд-Осте", где вели работу над новым секретным проектом. Широкий круг ученых сильно сузился, и отставленные обиженно бродили без дела.

Работа Беллис закончилась. В дневные часы она, не имея других друзей, пробовала снова беседовать с Иоганнесом. Он, подобно ей, тоже оказался не у дел. Аванк был пойман, и в услугах Иоганнеса больше не нуждались.

Иоганнес по-прежнему относился к Беллис настороженно. Они нередко прогуливались по раскачивающимся улицам Армады, усаживались за столики кафе на улочках или в маленьких садиках, где вокруг них играли пиратские дети. Оба они продолжали получать жалованье, а потому могли вести беззаботную жизнь, но дни для них теперь стали бесконечными и бессмысленными. Впереди их не ждало ничего, кроме новых дней, и Иоганнес злился, чувствуя себя брошенным.

Впервые за долгое время он начал регулярно поминать Нью-Кробюзон.

— А какой сейчас месяц дома? — спросил он как-то раз.

— Воротило, — ответила Беллис, молча выговаривая себе за то, что даже не потрудилась наморщить лоб, якобы задумавшись.

— Значит, зима там уже кончилась, — сказал Иоганнес. — Там, — в Нью-Кробюзоне. — Он кивнул в сторону запада. — А теперь там, значит, весна, — тихо сказал он.

Весна. "И у меня вот, — подумала Беллис, — украли зиму". Она вспомнила переход по реке к Железному заливу.

— Как вы думаете, им теперь уже известно, что мы так и не добрались до места? — тихо спросил он.

— В Нова-Эспериуме, наверное, известно, — сказала Беллис. — Или, по меньшей мере, они допускают, что мы очень сильно задерживаемся. Теперь они будут ждать следующего кробюзонского судна, возможно, еще шесть месяцев, и тогда пошлют в город это сообщение. Так что дома наверняка еще долго ничего не узнают.

Они сидели, попивая жиденький кофе армадского урожая.

— Что же тут происходит, хотел бы я знать, — сказал наконец Иоганнес.

Они почти ничего не говорили друг другу, но воздух был чреват ожиданием.

"Все теперь несется стремглав", — сказала себе Беллис, сама не понимая до конца собственной мысли. Она не думала о Нью-Кробюзоне, как, казалось, думал о нем Иоганнес; если она и представляла его себе, то словно за стеклом, застывшим в неподвижности. Теперь она о нем не думала. Может быть, боялась.

Она почти единственная знала, что может случиться, какие сражения, возможно, происходят на берегах Вара и Ржавчины. Мысль о том, что город, если он спасся, обязан этим ей, ошеломляла ее.

"Неопределенность, — думала она, — молчание, вероятность того, что могло произойти, что, может быть, происходит… меня это убивает". Но нет, она продолжала жить и даже чувствовала, что ждет чего-то.

Тот вечер она провела с Утером Доулом.

Они выпивали вместе где-то раз в четыре дня, или бесцельно бродили по городу, или сидели в его комнате, а иногда и в ее.

Он ни разу не прикоснулся к ней. Беллис выводила из себя его сдержанность. Он мог молчать много минут подряд, а потом в ответ на какое-нибудь туманное заявление или вопрос начать рассказывать историю, скорее похожую на миф, чем на реальность. И тогда его чудный голос успокаивал Беллис, и до конца истории она забывала о своем разочаровании.

Утер Доул явно извлекал пользу из проведенного с ней времени, но вот какую — этого она не могла понять. Она, невзирая на свои секреты, больше не боялась его, потому что он, со всем его бойцовским искусством, со всеми его блестящими знаниями в области невразумительной теологии и науки, казался ей теперь человеком еще более запутавшимся и потерянным, чем она, сторонящимся любых обществ, не уверенным в нормах и правилах, спрятавшимся за холодную сдержанность.

Беллис неудержимо влекло к нему. Доул был нужен ей со своей силой, своей мрачной невозмутимостью, своим прекрасным голосом. Ей был по душе его рассудительный ум, и она не могла не замечать, что нравится ему. Беллис чувствовала: если между ними что-то случится, она будет лучше владеть собой, чем он, и не только потому, что она старше. Она не собиралась кокетничать с Доулом, но порождала достаточно флюидов, в которых он должен был знать толк.

Но он ни разу не прикоснулся к ней. Беллис это выводило из равновесия.

Она ничего не понимала. Все поведение Доула ясно показывало, что им владеет сдерживаемое тайное желание, но к этому примешивалось что-то еще. Его манеры напоминали какую-то химическую смесь, большинство составляющих которой Беллис опознавала сразу же и безошибочно. Но был в этой смеси и некий таинственный компонент, который никак ей не давался, который изменял все его существо. И, переполняясь тоской одиночества или вожделением к Доулу, Беллис — которая в любом ином случае уже приняла бы меры, чтобы сдвинуть их отношения с мертвой точки, — воздерживалась от любых шагов, обескураженная его тайной. Она не была уверена, что ее авансы встретят благожелательный ответ. А рисковать отказом она не хотела.

Желание Беллис улечься с ним в постель стало почти невыносимым — ведь кроме физических потребностей ею владела страсть разобраться в происходящем. "Что с ним такое?" — снова и опять спрашивала она себя.

Вот уже много дней она не получала никаких известий о Сайласе Фенеке.

Его ступня касается пушечного жерла диаметром около фута, торчащего из древнего военного корабля, он смотрит вниз с высоты большей, чем главная мачта "Гранд-Оста". Стоит неподвижно и смотрит. От биения волн и покачивания кораблей внизу возникает такое ощущение, будто он падает.

С каждым прошедшим днем он становится сильнее. Могущественнее. Он обретает больше контроля над собой и над другими, его махинации становятся более выверенными.

Его поцелуи становятся более вялыми.

Человек держит статуэтку в руке и ласкает плавниковый выступ кончиками пальцев. Его десны еще кровоточат, а во рту после недавнего поцелуя остается соленый привкус.

Он передвигается по городу невероятными способами, владение которыми дарует статуэтка. Пространство и физические силы теряют свою власть над ним, когда его рот и язык пощипывает от прикосновения холодного, солоноватого камня. Человек делает шаг вперед и, невидимый, перешагивает через воду между судами. Он делает еще один шаг и прячется в тени сапога стражника.

Туда, сюда и снова туда. Он шествует по городу, собирая слухи и сведения, запущенные им самим. Он видит, как распространяется его влияние, словно антибиотик по больному телу.

Все это правда. Все, что он говорит, — правда. Разлад. И правильно, что молва, газетные статьи, листовки, которые он оставляет за собой, сеют разлад.

Человек заходит под воду. Море открывается перед ним, и он уходит вниз, вдоль огромных цепных звеньев, к немыслимому тягловому животному, которое напрягает свои конечности в придонных глубинах. Когда ему требуется глотнуть воздуха, он подносит ко рту статуэтку, маленькую, нелепую горбатую фигурку, мерцающую в ночи слабым живым светом, — зубастые поцелуи, отверстие, пробитое во мраке, широко открытый насмешливый глаз цвета воронова крыла, — и целует ее взасос, чувствуя, как она шевелит своим маленьким язычком, и испытывая отвращение, от которого так и не смог избавиться.

И статуэтка вдыхает в него воздух.

Или же она снова искривляет пространство и позволяет ему поднять подбородок (хотя он и погрузился на много ярдов), пробить лицом поверхность воды и вдохнуть полной грудью.

Человек двигается в воде, не шевеля при этом ни одним пальцем, — шевелится лишь некогда живой плавник статуэтки, и кажется, что именно это и приводит в движение человека. Он петляет вокруг пяти гигантских цепей, погружаясь все ниже, пока темнота, холод и тишина не нагоняют на него (при всем его могуществе) страха и он не поднимается, чтобы и дальше бродить по потайным коридорам города.

Для него открыты все кварталы. Он легко и без колебаний заходит на все флагманские корабли, кроме одного. Он наведывается на "Гранд-Ост", на "Териантроп" в Шаддлере, на "Божка соли" в Ты-и-твой и на все другие, кроме "Юрока".

Он боится Бруколака. Даже получив заряд энергии от поцелуя статуэтки, он не рискует оказаться лицом к лицу с вампиром. Он не должен трогать лунокорабль — он дал себе это обещание и выполняет его.

Человек совершает и другие действия, которым научила его статуэтка, пока он лизал ее рот. Он может не только перемещаться в пространстве и проникать в закрытые помещения.

То, что говорится о Заколдованном квартале, — правда: он и в самом деле обитаем. Но существа, поселившиеся на этих старых кораблях, видят, что делает этот человек, и не трогают его.

Статуэтка защищает его. Он чувствует себя ее любовником. Она хранит его от беды.

Глава 34

Со времени своего похищения "Сорго" в течение многих недель вело бурение, и в хранилищах Саргановых вод скопились большие запасы нефти и горного молока. Но Армада была голодна и поглощала топливо с такой же жадностью, что и Нью-Кробюзон.

До того как Саргановы воды обзавелись "Сорго", суда Армады обходились теми ресурсами, которые удавалось похитить. Теперь, с увеличением запасов, потребности возросли. Нефть у Саргановых вод брали даже корабли Сухой осени и Баска.

Горное молоко было гораздо дороже и встречалось гораздо реже. В охраняемых кладовых "Гранд-Оста" стояли ряды емкостей с этой тяжелой жидкостью. Помещения эти были защищены и заземлены с помощью точно рассчитанных геомагических процессов, исключающих опасные эманации. Двигатель, посылающий импульсы наслаждения в мозг аванка, работал на горном молоке, и маги и техники, обслуживавшие его, внимательно следили за запасами топлива. Они в точности знали, сколько горного молока им требуется.

Флорин, Шекель и Анжевина, присмотревшись к воздуху вокруг холодной вышки "Сорго", пришли к выводу, что выбросов оттуда нет.

Они сидели под натянутым на шесты брезентом в пивной палатке на "Добере". Более солидных сооружений "Добер" не выдерживал, поскольку представлял собой тело голубого кита. Кита выпотрошили, верхнюю часть его удалили, а нижнюю сохранили с помощью давно забытой технологии. Половина кита в итоге стала довольно жесткой, хотя пол и вызывал тревогу своим явно органическим видом: под ногами сверкали остекленевшие остатки кровеносных сосудов и внутренних органов.

Флорин и Шекель частенько наведывались сюда — им нравилась эта пивная палатка. Они сидели лицом к затвердевшему хвостовому плавнику, который торчал над водой, словно кит был готов поднять фонтан брызг и уплыть прочь. "Сорго" находилось прямо в их поле зрения — между заостренных концов китового хвоста. Огромное уродливое сооружение бесшумно покачивалось на волнах.

Анжевина сидела молча, а Шекель был внимателен — смотрел, чтобы ее кружка не пустовала, что-то тихонько шептал ей на ухо. Она все еще не пришла в себя. После убытия Тинтиннабулума жизнь Анжевины переменилась, и Анжевина все никак не могла приспособиться к новым обстоятельствам.

(Флорин не сомневался — со временем все у нее наладится. Боги знают, он не винит ее за несколько дней, проведенных в растерянности. Он только надеялся, что на Шекеля это никак не подействует. Он был рад, что парень и ему уделяет толику своего времени.)

"Что мне делать?" — думала Анжевина. Она собиралась дождаться и увидеть то, о чем ей говорил Тиннабол… но она, конечно же, помнила, что его больше нет в городе. Дело было не в том, что ей не хватало его. Он был с ней вежлив и предупредителен, но без всякой задушевности. Он был ее боссом, отдавал приказы, которые она выполняла.

Но даже и это было преувеличением. На самом деле он не был боссом Анжевины. Ее боссом были Саргановы воды — Любовники. Жалованье ей платили власти Саргановых вод, нанявшие ее, когда она оказалась в Армаде, на работу и приставившие к этому странному, сильному, седому как лунь охотнику. Спасшись с корабля, увозившего ее в рабство из города, в котором ее лишили прав, подвергнув переделке, Анжевина рассматривала эту работу как свою первейшую обязанность. Она вообще была поражена, когда ей пообещали платить, как любому другому гражданину Армады. Именно этим и была куплена ее преданность.

А когда Тинтиннабулума не стало, она не знала, что ей делать дальше.

Она гордилась своей работой и теперь сильно переживала: ведь ей дали понять, что все, сделанное ею, не имеет никакого значения, поскольку она была обычной наемной рабочей силой. Восемь лет ее трудов уплыли вместе с Тинтиннабулумом и его командой.

"Это была обычная работа, — убеждала себя Анжевина. — Работы меняются. Время идти дальше".

— Куда мы идем? — спросила Беллис Утера Доула.

Наконец она сдалась и спросила это.

Как она и предполагала, он ей не ответил. Услышав вопрос, он поднял взгляд, а потом, не сказав ни слова, снова опустил глаза.

Она были в Крум-парке среди вечерней темноты, разбавленной красками и запахами распустившихся бутонов. Где-то неподалеку подпорченный родственным спариванием соловей пел свою невзыскательную песню.

Беллис хотелось сказать: "Мне нужно это знать, Доул. За меня цепляются призраки, и мне нужно знать, сможет ли ветер там, куда мы направляемся, унести их прочь. Я хочу знать, как, скорее всего, сложится моя жизнь. Куда мы направляемся?"

Ничего этого она не сказала. Они просто молча шли дальше.

Грубоватая тропинка, скорее протоптанная, чем запланированная дизайнером, была залита лунным светом. Она петляла по уходившему вверх склону, который порос кустарником и возвышавшимися над ним деревьями. Там и сям горбились остатки корабельной архитектуры — перила и лестницы, очертания которых были видны под поверхностью сада, вызывая мысль об оптической иллюзии.

Они поднялись по склону на плато, когда-то бывшее полуютом, и встали в тени под кронами деревьев. Оттуда открывался вид на корабли Дворняжника, традиционно освещенные зелено-белыми фонарями. Парк под ними медленно двигался вместе с городом.

— Куда мы идем? — повторила Беллис, и опять последовала долгая пауза, в которой были слышны только звуки воды, плещущейся о борта города. — Когда-то, — неуверенно продолжила она, — вы мне рассказывали о вашей жизни в Великом Кромлехе. Вы сказали, что уехали оттуда. А что потом? Куда вы направились? Чем занимались?

Доул чуть ли не беспомощно качал головой. Несколько секунд спустя Беллис показала на его ножны.

— Где вы нашли этот меч? Что значит его имя? — спросила она.

Доул извлек белый, как кость, меч из ножен, замер, держа его перед собой и внимательно глядя на лезвие, потом поднял глаза на Беллис и снова кивнул. Вид у него был довольный.

— Во многом благодаря ему мне доверяют и меня уважают: Меч Возможного. — Он неторопливо описал мечом точно выверенную кривую. — Как я им обзавелся? Он стал плодом долгих поисков… и огромной, неподъемной исследовательской работы. Все записи на нем — на имперском каноне. Здесь вся нужная вам информация, если только вы умеете ее читать. — Он спокойным взглядом посмотрел на Беллис. — Работа, которую я проделал. Методы, которые я освоил… Призрачники своим прибытием раскроили мир. Сила удара при их приземлении была такова, что образовалась Треснутая земля. И повреждения носили не только физический характер… Они использовали тормоза. Вы знаете поговорку о том, что Призрачники всегда "выкапывали шансы". Обычно этим хотят сказать, что у них было сверхъестественное везение, что они использовали каждый шанс, каким бы малым он ни был. — Лицо его расплылось в медленной улыбке. — Неужели вы и в самом деле считаете, что этого достаточно, чтобы подчинить себе целый континент? — спросил он. — Целый мир? Чтобы в течение пяти столетий быть непререкаемыми властелинами? Конечно, этого было мало. Оборот "выкапывать шансы" — это всего лишь неловкая попытка передать то, что Призрачники делали в действительности. Это была куда как более точная наука… Добыча возможного.

И Утер принялся цитировать нараспев:

— "Мы покрыли этот мир шрамами надежды, на несли ему тяжелые раны, разломали его, поставили свои знаки на самых отдаленных его землях, протянувшихся на тысячи лиг за морями. Тому, что мы сломали, мы можем придать новую форму; то, что потерпело неудачу, еще может добиться успеха. Мы обнаружили богатые залежи возможностей, и мы выкопаем их…" Они вкладывали в эти слова буквальный смысл, это вовсе не был какой-нибудь победный клич, — сказал он. — Они покрыли мир шрамами, оставили на нем разломы. И при этом высвободили силы, до которых сумели добраться. Силы, которые позволяли им изменять форму вещей, терпеть неудачу и добиваться успеха одновременно, поскольку они разрабатывали возможности. Катаклизм такого рода — сотрясение всего мира, появление разломов — открывает богатый пласт возможностей… И они умели находить перспективы, выбирали лучшие и с их помощью изменяли мир. У любого действия — бесчисленное множество последствий. Потенциально существуют огромные триллионы исходов, многие миллиарды из них возможны, миллионы допустимо считать вероятными, некоторое их количество кажется реальным нам, наблюдателям, а реализуется только один… Но Призрачники знали, как задействовать те исходы, что могут воплотиться на деле. Как дать им что-то вроде жизни. Как их использовать, перевести в реальность, которая самим своим существованием отрицала существование их реальности, которая определяется тем, что случилось, и отрицанием того, что не случилось. С помощью машин вероятия дотягивались до реализации исходы, которые не вполне осуществились… Если бы я подбросил монетку, то она, скорее всего, упала бы орлом или решкой, хотя ведь нельзя исключать и приземления на ребро. Но включи я эту монетку в круговорот вероятия, то она стала бы тем, что Призрачники назвали бы монетой возможных падений — монетой возможного. И если бы я подбросил эту монетку теперь, то дела обстояли бы иначе… Орел, решка и даже ребро остались бы такими же возможностями, как прежде. Это монета факта. А вокруг них в разных степенях достоверности и постоянства в зависимости от уровня их вероятия разбросаны их "почти-исходы" — близкие возможности. Словно призраки. Некоторые из них почти так же сильны, как и факты, а некоторые едва заметны. Они лежат там, где могли бы упасть, — орлом, решкой, ребром. Вероятности — добытые и извлеченные на свет. Уменьшающиеся по мере смещения поля вероятности.

Видя, что в глазах Беллис забрезжило понимание, Доул снова указал на свой меч:

— Это меч вероятных ударов. Меч Возможного. Он — проводник очень редкого вида энергии. Он — узловая точка в цепи, машина вероятия. А вот это, — он похлопал по маленькой коробочке у него на поясе, — источник энергии, малый двигатель. Это — он указал на провода, вшитые в его защитный жилет, — проводники энергии. А завершается цепь мечом. Когда я беру его в руки, машина приводится в действие… Если двигатель работает, то мои руки и меч добывают вероятности. Для каждой фактической атаки существует тысяча возможностей, мечей-почти-исходов, призраков, и все они вмещаются в один удар.

Доул вложил меч в ножны и поднял голову к угольно-черным кронам деревьев.

— Некоторые из наиболее вероятных почти реализуются. Некоторые слабее миражей, и их способность ранить низка. Существует бесчисленное количество клинков-случаев для всех вероятностей, и все они наносят удар одновременно… Нет такого боевого искусства, которого я бы не изучал. Я прекрасно владею всеми известными мне видами оружия и могу сражаться без оружия вообще. Но вот большинство людей не знают, что драться этим мечом я учился дважды и освоил две разновидности боя. Этот двигатель… Его завод на исходе. Но завести его еще раз нельзя… все не так просто… Так что мне нужно экономить оставшиеся секунды. Когда я сражаюсь, я редко включаю Меч Возможного. По большей части я использую его как обычное, совершенно традиционное оружие — клинок, прочный, как алмаз, с лезвием тоньше, чем заостренный металл. И я действую им точно. Каждый удар, который я наношу, выверен и приходится туда, куда я его направляю. Вот этому-то я и учился много лет.

В его голосе не слышалось никакой похвальбы.

— Но если ситуация критическая, если мои шансы невелики, если нужно устроить демонстрацию или мне грозит опасность… тогда я на несколько секунд включаю двигатель. И в этих условиях одной точности мне недостаточно.

Он замолчал, и в это время порыв теплого ветра зашелестел в кронах деревьев, словно те задрожали при этих словах.

— Палач знает, в какое место должен попасть его клинок. Он прилагает все свое мастерство, чтобы удар пришелся по шее. Он сужает круг возможностей. Если бы он использовал Меч Возможного, то в пределах дюйма от фактического удара существовало бы огромное количество ударов вероятных. Вот где зарыта собака: чем профессиональнее палач, чем точнее удар, чем меньше возможностей, тем нерациональнее использование Меча Возможного. Но очевидно, что, если вложить оружие в руки непрофессионала, оно станет смертельно опасным и для него самого, и для любой жертвы, он может пораниться, утратить равновесие, выронить оружие из рук и тому подобное. Необходим средний путь… Когда я применяю обычное оружие, я — палач. Мой клинок ударяет в то место, которое я выбираю, а не правее или левее. Вот так я и научился драться. Использовать Меч Возможного, когда в этом нет нужды, значит расходовать энергию впустую. Так что когда я, после долгих поисков, в конце концов нашел его, мне пришлось заново учиться искусству боя. Это совсем иное искусство — мастерство без точности… Действуя Мечом Возможного, вы никогда не должны сужать возможности. Видимо, мне свойствен авантюризм, а не расчетливость — я сражаюсь сердцем, а не разумом. Я делаю неожиданные движения, удивляя не только противника, но и себя самого. Неожиданность, переменчивость, бесформенность. И каждый удар мог бы стать тысячью других, и каждый из этих мечей-почти-исходов весьма вероятен. Вот как действуют Мечом Возможного… Так что во мне два бойца.

Когда его певучий голос замер, Беллис снова увидела парк вокруг себя, ощутила теплоту мрака, услышала голоса птиц.

— Я знаю все, что известно о добыче возможного, — сказал он. — Так я узнал и о мече.

Утер Доул выводил мозг Беллис из спячки. В Нью-Кробюзоне, когда ее любовником был ученый по имени Айзек, Беллис кое-чему научилась, наблюдая за его увлечениями.

Он был человек несобранный и не любил проторенных путей. Многие из его проектов кончались ничем. Беллис наблюдала, как он пытается воплощать идеи. В течение тех нескольких месяцев, что они провели вместе, его больше всего занимала кризисная энергия — так он это называл. Это была работа удивительной сложности в области теоретической физики и магии. Но Беллис из исступленных путаных объяснений Айзека вынесла лишь его убежденность в том, что мир, невзирая на всю его кажущуюся прочность, основан на нестабильности, на кризисе, который вызывает перемены в вещах, обусловленные возникающим в них напряжением.

Ей всегда казалось, что эта идея совпадает с ее собственными представлениями. Она находила смутное утешение в мысли о том, что мир, пусть внешне и спокойный, всегда пребывает в кризисе, всегда стремится превратиться в свою противоположность.

В добыче возможного, о которой только что рассказывал Доул, Беллис увидела угрозу теории кризиса. Айзек как-то объяснял ей, что кризис проявляется в стремлении реального стать чем-то другим. Если бы тому, что есть, и тому, чего нет, было позволено сосуществовать, тогда само напряжение (кризис, определяющий все сущее) должно было бы рассеяться. Куда девается энергия кризиса, когда реальность превращается во что-то другое, если это другое сосуществует с ней, находится рядом?

Нет ничего, кроме туманной, множественной реальности. Эта мысль очень не понравилась Беллис. Как будто новая теория вызывала протест из-за какой-то странной остаточной преданности Айзеку.

— Когда я впервые здесь появился, — продолжал Доул, — меня одолевала страшная усталость. Я устал принимать решения. Хотел быть лояльным, верным. Хотел получать жалованье. Я изучил, искал и нашел то, что мне было нужно. При мне был мой меч, были мои знания, я повидал мир… Я хотел отдохнуть. Хотел стать слугой, наемником… Но Любовники, увидев мой меч, книги, что я привез с собой, были просто очарованы. Особенно Любовница… В некоторых местах Бас-Лага, — продолжал он, — все еще остались машины вероятия. Они разные и имеют разное назначение. Я изучил их все. Одну из них вы видели — случайница, инструмент в моей комнате. Его использовали, чтобы играть возможное. В эфире, насыщенном потенциальными возможностями, виртуоз мог порой разыграть те или иные факты и случаи — внедрить их в реальность, выбрать желаемые исходы. Теперь эта штука, конечно же, совершенно бесполезна. Она старая, поломанная… и вообще мы не находимся в пласте возможностей… Этот меч… вы видите только одну его сторону. Воин, который когда-то пользовался им, и люди, убитые этим мечом тысячелетия назад, не узнали бы его. Когда властвовали Призрачники, вероятия использовались в архитектуре, медицине, политике, исполнительстве и всех других сферах. Сонаты возможностей, исчезающие ноты-призраки, отзвуки которых витают над реальной партитурой и вокруг нее, меняясь от исполнения к исполнению. Я был среди руин Башни возможностей… — Доул медленно покачал головой. — Такое зрелище не забудешь никогда… Они применяли эту науку в боевых искусствах, спорте и войне. В Ковертиане есть пассажи, описывающие схватку между борцами возможностей, — мелькающее множество конечностей, ежесекундно то возникающих в реальном мире, то исчезающих из него, один почти-исход захватывает другой, тот — реальность, а та — снова почти-исход… Но все это, сама техника добычи, было следствием прибытия Призрачников — детонации от их приземления. И сквозь проделанную ими дыру можно было проникать в пласты вероятия. Вот в той ране, — сказал он, метнув взгляд на Беллис, потом отведя глаза, а потом снова стрельнув взглядом в нее, — в этом шраме, оставленном Призрачниками… там-то и находится этот пласт. Если рассказы не врут, он расположен на другой стороне мира, в конце Пустого океана. Ни один корабль еще не пересекал этих вод, потому что они враждебны кораблям. Да и кто бы пожелал отправиться туда? Если шрам и существует, то до него тысячи миль пути. К тому же истории рассказывают о жутких тварях, обитающих в Треснутой земле, о кошмарной живности тех краев. Светогрибы. Ужасобаки. Ненасытные бабочки. Даже если бы мы и могли, — сказал он, и Беллис услышала в его голосе неподдельную искренность, — я бы не пытался добраться до Треснутой земли.

Теперь он смотрел на Беллис, и она за благородными модуляциями его голоса расслышала глубокое чувство. Она проглотила слюну, стараясь сосредоточиться. "Все это очень важно, — сказала она себе. — Слушай и пытайся разобраться. Я не знаю почему, но он рассказывает мне что-то, дает знать…"

А потом…

"О добрые боги на небесах, неужели он и правда… нет, неужели это возможно, чтобы он… конечно, неужели я, неужели не поняла?

Неужели именно это он и имеет в виду?"

Выражение его лица было сосредоточенным, и она осознала, что смотрит на него, а он — на нее, что оба молча вглядываются друг в друга сквозь темноту.

Голова у нее пошла кругом. Конечно же, думала она, ни один корабль не может добраться до Треснувшей земли. Да и кому это может понадобиться? Земля эта того не стоит. Слишком далеко, слишком опасно. Даже ради этого. Даже ради этого. Но что это он мне сказал, что они говорили, как там?..

"Мы покрыли этот мир шрамами надежды, нанесли ему раны, поставили свои знаки на самых отдаленных его землях, протянувшихся на тысячи лиг за морями".

В этом море есть что-то. Нам оно ничем не повредит, в отличие от той земли. Здесь нет ни монстров, ни светогрибов, ни бабочек, которые угрожали бы жизни добытчика, — добытчика возможностей. А то, что в море, гораздо ближе, — Треснувшая земля, она на конце света, но баллады Призрачников говорят, что шрам тянется на многие тысячи миль. Тянется к центру мира. К нам. Ближе.

Ни одному кораблю не удалось пересечь Пустой океан… В это я верю. Я знаю истории о ветрах и течениях, которые уносят пришельцев в сторону. Ни один корабль не может пересечь этот океан.

Но ничто не в силах остановить аванка.

Почему он рассказывает мне все это?

Неужели мы туда и направляемся, Утер? Через океан — через Пустой океан к той незажившей ране, к той трещине? Ведь разломана была не только земля, но и море. Неужели мы направляемся именно туда? Чтобы добывать возможности в том, что осталось от того большого космического разлома. Так, Утер?

И Бруколак именно об этом и говорил, да, Утер? Именно это он и имел в виду?

Почему ты рассказываешь мне это? Что я такого сделала? Что ты делаешь? Почему ты хочешь, чтобы я знала об этом?

Аванк может доставить нас туда, где мы увидим, что сталось с этой раной в море. Для этого им нужен был аванк. Для этого они и наняли Тинтиннабулума. Для этого они и угнали "Сорго" — им было нужно топливо. Вот почему мы отправились на остров и привезли оттуда Аума. И вот почему ты, Доул, участвовал в работе над этим секретным проектом — потому что ты владеешь мечом, потому что поднаторел в этой науке. Все сходится. Вот для чего был вызван аванк. Только с ним Армада и сможет пересечь океан.

Только с ним можно пересечь океан.

Он может доставить нас к Шраму.

Глава 35

— Как это ты, к херам, меня нашла? — В голосе Сайласа Фенека ясно слышалась тревога.

— Я что, по-твоему, вчера родилась? — прошептала Беллис. — Или ты думаешь, что стал невидимкой? Или считаешь меня полной идиоткой?

Она напускала тень на ясный день: Фенека она нашла случайно — просто ей повезло. Она несколько дней ловила малейшие известия о Саймоне Фенче. А после разговора с Утером Доулом удвоила усилия.

В конечном счете нашла его вовсе не она, а Каррианна. В ответ на непрестанные просьбы Беллис о помощи ее подружка с обычным своим застенчивым воодушевлением сообщила ей, что слышала, будто таинственного мистера Фенча видели в "Пашакане" — таверне в трюме "Евгения", стофутового шлюпа квартала Ты-и-твой.

Беллис после похода в цирк гладиаторов не часто баловала своими посещениями квартал короля Фридриха. Пряча страх, она направилась по его узким улочкам.

Она миновала "Внезапное понимание" — многомачтовый клипер, который образовывал часть причалов Ежового хребта и связывал кварталы Сухая осень и Ты-и-твой. Это огромное судно, одно из немногих в Армаде, не принадлежало какому-то одному правителю. Большая часть его корпуса была в подчинении Сухой осени, но ближе к носу ответственность за корабль и управление им понемногу переходили к Ты-и-твой, и улицы тут становились еще шумнее и неопрятнее.

Беллис прошла мимо помойки, где мрачные обезьяны ссорились с котами и собаками, по убогим улочкам и наконец оказалась на территории, неоспоримо принадлежащей Ты-и-твой, — самому захудалому из кварталов Армады.

Строения здесь в основном были деревянные, и многие из них — трачены солью или грибком. Но здесь жили вовсе не одни бедняки — богачей в квартале хватало, о чем свидетельствовали золото, серебро и гагат, видневшиеся во многих комнатах за окнами, и яркие шелка и парча на некоторых обитателях, и качество кое-каких товаров. Однако в месте, где продавалось все, определенные товары (например, право поддерживать в пристойном виде дома и улицы) не очень соблазняли покупателей.

Трущобы, фабрики и убогая роскошь вполне уживались здесь, раскачиваясь бок о бок на волнах. Беллис шла через "Божка соли", флагманский корабль короля Фридриха, и входила в трескучее, насыщенное запахами и погруженное в полумрак чрево "Евгения", где располагался "Пашакан".

В третий свой приход она увидела Сайласа. Беллис обозлилась на его грубое удивление при виде ее.

— Может, ты меня все-таки выслушаешь? — прошипела она. — Я знаю, куда мы направляемся!

Сайлас резко поднял голову, встретился с ней глазами.

Она вдруг рассмеялась неприятным смехом.

— У тебя случаются дежавю, Сайлас? — спросила она. — У меня случаются, Джаббер свидетель. Ты хоть понимаешь, что мне не нравятся такого рода отношения? Я, кажется, занимаюсь этим с занудной регулярностью — прихожу и рассказываю тебе, мне, мол, известна тайна, передаю ее тебе для дальнейшего распространения, для составления планов, для противодействия ей. Мне это вовсе не нравится. И этот раз будет последним, заруби себе на носу!

Она не лукавила. Что бы ни случилось, больше дел с Сайласом Фенекем она иметь не собирается. Между ними больше нет ничего — между ними меньше, чем ничего.

— Но нравится мне или нет, — продолжала она, — у меня почти нет выбора. Мне нужна твоя помощь. Единственное, что тут можно предпринять, это… распустить слух, чтобы узнало как можно больше людей. И если никто не захочет слушать Беллис Хладовин, то, похоже, все больше народа готово слушать смутьяна Саймона Фенча.

— И куда же мы направляемся, Беллис? — спросил Фенек.

Она рассказала ему.

— Я все время задавал себе вопрос — что это ты связалась с Доулом, с этим сраным психом. Он знает, что ты знаешь? — Фенек, казалось, был ошеломлен услышанным.

— Скорее всего, — ответила она. — Трудно сказать. Дело было так, словно он… Он явно нарушил свои обязательства, рассказав мне об этом. Но может, его так… распирало, что он не мог удержаться. И вот он рассказал мне не напрямую, что было бы предательством, а так — обиняками. Все это время я считала, что он сопровождает Любовников, Аума и ученых на эти тайные заседания, потому что он их телохранитель. Но дела обстояли иначе: он-то и есть главный специалист в этой области — в области добычи возможного. Он знает об этом все, потому что уже проводил такого рода исследования в поисках своего меча. Над этим-то они и работают. Любовники хотят добраться до Шрама, они хотят подключиться к возможностям, Сайлас. — Голос ее оставался ровным, хотя она этого и не чувствовала. — Как империя Призрачников, понимаешь?

— Вот для чего им понадобился аванк, — выдохнул он, и Беллис кивнула:

— Именно. Это средство достижения цели. Любовники, вероятно, пришли в экстаз при виде его меча, когда Доул впервые появился в городе. Они слышали истории о Треснувшей земле и Шраме — обо всех известных ему тайнах, — но тогда воспринимали это всего лишь как фантазию. Но потом они вспомнили о Тинтиннабулуме и его команде, поняли, что их можно уговорить. Это такая крупная игра. — Беллис смотрела сквозь маленькое окошко на море, которое неторопливо пенилось за бортами Армады, влекомой аванком. — И ведь Любовники уже знали о цепях. Армада пыталась поймать аванка и раньше. Но это было так давно, а к тому же Любовникам было наплевать на традиции. Но с появлением Доула все изменилось. До его прихода вызов аванка был бы идиотским, грандиозным, бессмысленным предприятием. Но теперь — нет. Все знают, что ни один корабль не может пересечь Пустой океан. Но нет в Бас-Лаге такой силы, которая могла бы остановить аванка. Они внезапно обрели способ добраться до оставленного Призрачниками Шрама, о котором им поведал Доул.

Масштаб проекта ошеломлял. Трудно было представить себе, что все эти лишения, расходы, усилия, на которые пошли Любовники, чтобы поднять аванка, — лишь первая часть их плана.

— Все это, — выдохнул Сайлас, и Беллис кивнула.

— Все, — сказала она. — Буровая, "Терпсихория", Иоганнес, остров анофелесов, цепи, фульмены, треклятый аванк… Все. И вот оно ради чего.

— Ради неограниченной власти, — произнес Сайлас так, словно эти слова были грязными. — Я полагал, что аванк им нужен для пиратских дел. Они на это намекали: Джаббер милостивый, с аванком можно столько наворовать! В таком варианте, по крайней мере, был бы хоть какой-то смысл. Но это… — Вид у него был недоуменный. — Сразу видно, что они — эти твои Любовники — не местные, а из похищенных; ни одному серьезному пирату такая херня и в голову бы не пришла.

— Они опасны, — просто сказала Беллис. — Они фанатики. Дерьмо господне, я понятия не имею, смогут ли они и в самом деле пересечь Пустой океан. И не хочу это выяснять. Я… я слышала их, когда они были вдвоем. — Он вопросительно посмотрел на нее, но не спросил, как ей это удалось. — Я знаю, что они из себя представляют. Я не позволю, чтобы такие вот люди — одержимые утописты — тащили меня на другой конец света, в место, которого, может, и нет, а если есть, то опаснее его в Бас-Лаге не найдешь. Мы все больше и больше удаляемся от Нью-Кробюзона. Но я еще не оставила мысли вернуться домой.

Беллис поняла, что ее бьет дрожь, стоило подумать, как далеко от нее дом. А если Утер и другие правы? Если им и в самом деле удастся пересечь океан?

Множество возможностей. Мороз подирал по коже от этой мысли, которая казалась ей угрожающей, подрывающей основы мироздания. Беллис чувствовала себя песчинкой, и это оскорбляло и пугало ее.

"Словно какое-нибудь озерцо в степи, — копошилась в ее голове неясная мысль, — где слабый, и сильный, и хищный заключают на время водопоя перемирие — газель, антилопа, мафадет и лев. Все возможности сошлись в чертовской гармонии — победитель, сильнейший, факт, реальность, позволить неудачникам жить, позволить жить им всем. Пацифизм и патетика".

— Поэтому-то они и помалкивают, — сказала она. — Они знают, что люди будут против.

— Они боятся, — пробормотал Сайлас.

— Любовники сильны, но они не могут в одиночку противостоять всем остальным кварталам. А если еще ближе к делу, то они побаиваются и своих собственных людей.

— Бунт, — выдохнул Сайлас, и Беллис мрачно улыбнулась:

— Мятеж. Они боятся мятежа. И вот почему нам нужен Саймон Фенч.

Сайлас медленно кивнул, потом наступило долгое молчание.

— Ему придется распустить слухи, — сказал он наконец. — Листовки, разговоры, слухи, все такое. В этом он крупный специалист. Я позабочусь, чтобы он сделал это.

— Извини, Беллис, — сказал Сайлас, когда она встала, собираясь уходить. — Я был тебе не лучшим другом. Я был так… Дел много, трудных дел. Я нахамил, увидев тебя, извини.

Беллис смотрела на него. В ней говорили неприязнь и — как ни парадоксально — остатки того, что когда-то соединило их. Словно осколок воспоминания.

— Сайлас, — сказала она, холодно улыбаясь, — мы ничего не должны друг другу. И никакие мы не друзья. Но мы оба заинтересованы в том, чтобы сорвать план Любовников. Я в этом смысле беспомощна, а ты, вполне вероятно, сможешь сделать что-нибудь. Надеюсь, ты попробуешь, а потом сообщишь мне, что у тебя получилось. Не больше. Никакого другого общения с тобой я не ищу. Я не хочу, чтобы ты приходил ко мне как друг.

После ухода Беллис Сайлас Фенек еще долго оставался в "Пашакане". Поглядывая на темнеющее небо, он прочел несколько листовок и газет — шрифт смазанный, нечеткий. Дни стали заметно длиннее, и он подумал о лете в Нью-Кробюзоне.

Ждал он долго — именно сюда приходили люди, полные решимости найти его. Но он читал и пил в одиночестве. Когда Сайлас выходил из помещения, одна одетая в лохмотья женщина с любопытством проводила его взглядом, — больше на него никто не обратил внимания.

Фенек направился домой по петляющим улочкам и закоулкам Ты-и-твой на испачканный маслом металлический корабль "Тягомотина", находившийся в тихой части города. Рядом с ним вырисовывались контуры громадного корабля, прежде бывшего фабрикой, а теперь превращенного в армадский сумасшедший дом.

Сайлас сидел у себя дома, в одном из невзрачных бетонных блоков, построенных рядом с трубой "Тягомотины", прямо в тени сумасшедшего дома. Сидел и ждал. В одиннадцать часов в дверь раздался стук — прибыл связной. Впервые за много дней у них появилась важная и серьезная тема для разговора. Фенек медленно подошел к двери, и его походка, манера, выражение лица чуть изменились.

Открывая дверь, он уже был Саймоном Фенчем.

На пороге стоял крупный пожилой какт и нервно оглядывался по сторонам.

— Хедригалл, — тихо сказал Фенек изменившимся голосом. — Я тебя жду. Нужно поговорить.

На лунокорабле "Юрок", отличавшемся бесстильной, со множеством выступов архитектурой, собирались вампиры.

Бруколак созвал конклав своих немертвых подручных, своего войска. Когда вечерние сумерки сменились ночной чернотой, они легко и бесшумно, словно листья с деревьев, сошли на лунокорабль.

Все жители Сухой осени знали, что их вампиры всегда настороже. Они не носили никакой формы, их личности не были известны.

Бациллы, вызывавшие светобоязнь и кровежажду (их вампирская разновидность), были неустойчивы и слабы, они обитали только в слюне, а в любой другой среде быстро теряли свои свойства и погибали. Только в том случае, если жертва вампира не умирала, а укус был прямым (рот — кожа), часть слюны попадала в кровь жертвы и возникала опасность заражения выжившего. И если он не погибал от лихорадки и горячки, то пробуждался после смерти и обновления в одну из ночей, немертвый, одержимый голодом; тело его видоизменялось, становилось во много раз сильнее, движения убыстрялись. Они не старели, почти никакие раны не были им страшны. Свет для них становился невыносим.

Все попавшие в войско Бруколака прошли тщательный отбор. Кровеналог перед потреблением процеживался во избежание случайных инфекций. Те, из кого Бруколак пил напрямую, были самыми преданными его слугами, его сподвижниками, которых он удостаивал чести обрести несмертие.

Конечно, в прошлом время от времени случались и предательства. Выбранные им помощники, исполнившись жажды власти, выступали против него. Были случаи недозволенного заражения и покушений на его нежизнь. Бруколак подавлял их все с грустью и без малейшего труда.

Теперь его окружили его подручные — их в большом зале "Юрока" собралось несколько десятков. Они наслаждались редкой возможностью не скрывать свою природу; их змеиные языки на всю длину выкатывались наружу, с наслаждением пробуя воздух. Мужчины, женщины и гермафродитные юнцы.

Перед ними, почти что рядом с Бруколаком, стояла одетая в тряпье женщина, которая наблюдала за Фенеком в Пашакане. Все вампиры смотрели на своего хозяина широко открытыми светоусиливающими глазами.

Выдержав долгую паузу, Бруколак заговорил. Голос его звучал тихо, и, будь собравшиеся людьми, они бы не услышали его.

— Братья и сестры, — сказал он, — вы знаете, почему мы здесь собрались. Я всем вам сказал, куда мы направляемся, куда влекут нас Любовники. Неприятие нами их планов хорошо известно. Но мы в меньшинстве, нам не доверяют, мы не можем повести за собой город. Мы не можем убеждать, руки у нас связаны… Однако положение может измениться. Любовники рассчитывают на инерцию, полагая, что, когда их цель станет очевидной, сделать что-то будет уже невозможно. И они надеются, что к этому времени люди добровольно принесут себя в жертву. — Бруколак ухмыльнулся и лизнул воздух своим длиннющим языком. — Но вот, кажется, по городу пошли слухи. Сегодня был подслушан изумительный разговор. — Он кивнул в сторону одетой в тряпье женщины. — Саймон Фенч знает, куда мы направляемся. Представьте себе, эта Доулова кробюзонская подружка во всем разобралась и сообщила об этом мистеру Фенчу, или Фенеку, или как уж он там себя называет. Мы ведь знаем, где он живет, да?

Женщина кивнула.

— Фенч собирается выпустить очередную свою зажигательную листовку. Мы, если удастся, постараемся вмешаться, чтобы помочь ему, но он предпочитает работать в одиночестве, и, если он узнает, что мы его вычислили, он исчезнет. Мы не хотим мешать его усилиям. Мы можем надеяться, — подчеркнул Бруколак, — что ему удастся воплотить свои планы в жизнь, и тогда для Саргановых вод наступит кризис. Ведь, в конце концов, мы еще не достигли Пустого океана. Но… — Бруколак произнес это слово холодным и жестким тоном; подручные восторженно внимали ему. — Но мы должны принять меры на тот случай, если Фенч потерпит неудачу. Братья и сестры… — Он, не прерывая своего гортанного шепота, попробовал языком воздух. — Братья и сестры, мы не должны проиграть это сражение. Будем надеяться на успех Фенча. Но если этого не случится, мы должны быть готовы привести в действие другой план… Если потребуется, я возьму этот треклятый город силой.

И его немертвые помощники одобрительно зашипели и забормотали.

Глава 36

На север — медленно, но неумолимо. Армада двигалась, дни становились неделями. Город ждал. Никто не знал, что будет дальше, но все понимали — это равномерное движение не может продолжаться без происшествий. Армада пребывала в напряжении.

Беллис ждала известий о листовке Фенча. Она терпеливо представляла себе, как он работает в городском подполье, в чреве какого-нибудь корабля, сопоставляет информацию, контролирует информаторов.

Иногда по ночам, влекомая каким-то извращенным желанием и недовольная собой, Беллис в одиночестве пробиралась в чрево "Гранд-Оста" и находила путь в помещение под комнатой Любовников. Она слышала новые напряженные нотки в их сипловатых, придыхательных любовных речах.

"Скоро", — услышала Беллис шипящий голос одного из них, и томный ответ: "О да, скоро".

Беллис теперь различала их короткие вскрики. Любовница казалась ей более страстной, более целеустремленной. Именно она, похоже, была нетерпеливой, жаждала результата, именно она чаще шептала скоро; она была больше одержима проектом, а ее любовник был одержим ею. Он ластился к ней, эхом вторя ее словам.

Время тянулось медленно. Утер Доул все больше и больше разочаровывал Беллис.

Двигаясь на север, город быстро вышел из зоны штормов и жары в более умеренную полосу — теплую и с легкими ветерками; это напомнило Беллис о кробюзонском лете.

Через пять дней после встречи Беллис и Сайласа в "Пашакане" в небесах Армады на аэростате "Высокомерие" случилось происшествие.

Беллис стояла с Утером Доулом на палубе "Гранд-Оста", глядя на полосу Крум-парка. Хедригалл с другими работал на палубе рядом с толстенными канатами, удерживавшими "Высокомерие" над носом корабля.

— Доставка почты! — крикнул Хедригалл, и бригада быстро освободила площадку внизу.

Сумка с грузилом скользнула вдоль каната и с хлопком упала на подушку из ветоши.

Движения Хедригалла, когда он открывал сумку, были обычными, и Беллис уже начала отворачиваться. Но когда какт вытащил послание, манеры его так резко переменились, что Беллис тут же перевела взгляд обратно. Хедригалл бросился к Беллис и Доулу с такой невероятной скоростью, что ей на секунду даже показалось, будто он собирается их атаковать. Она напряглась — мощная фигура стремительно приближалась, грохоча по доскам палубы.

Хедригалл негнущейся рукой протянул сообщение от наблюдателя.

— Боевые корабли, — сказал он Доулу. — Броненосцы. Флотилия из Нью-Кробюзона. Расстояние — тридцать пять миль. Приближаются. Будут здесь через два часа. — Он замолчал, зеленые губы некоторое время двигались беззвучно, наконец, недоуменным тоном, сам не веря своим словам, он произнес: — Нас атакуют.

Поначалу ошеломленные люди никак не могли поверить поступающим приказам. В каждом квартале, на каждом флагмане собрались огромные толпы, угрюмые и ошарашенные; армадцы проверяли оружие, натягивали на себя доспехи.

— Но это какая-то ерунда, Доул, мой господин, — говорила одна из женщин на палубе "Гранд-Оста". — Отсюда до Нью-Кробюзона почти четыре тысячи миль. С какой стати они бы поперлись сюда? И как получилось, что наускописты ничего не видели? Они должны были бы заметить их еще вчера. И вообще, как это кробюзонцы умудрились нас найти?..

Доул оборвал ее, закричав так громко, что все, кто его услышал, тут же погрузились в молчание.

— Сейчас не время спрашивать как! — проревел он. — Сейчас не время спрашивать почему! Мы займемся этим после боя. Теперь же мы должны драться, как боевые псы, как голодные акулы. Иначе город погибнет!

После этих слов все разговоры прекратились. Люди нахмурились и приготовились к бою. Но в каждой голове звучал отложенный на потом вопрос: "Как им это удалось?"

Пять боевых кораблей Армады выдвинулись на несколько миль к западу, образовав подобие извилистой стены между городом и надвигающимся флотом.

Вокруг и между них двигались броненосцы помельче — невысокие суда без иллюминаторов, закованные в серый металл, ощетинившиеся короткоствольными пушками. К ним присоединились пиратские корабли, только что стоявшие на причалах. Матросы на них, сжав зубы, старались не задумываться над своей самоубийственной бравадой — их корабли имели защиту и вооружение для охоты на торговые суда, а против военного флота были бессильны. Они понимали, что лишь немногие из них вернутся домой.

Никаких разделений между кварталами здесь не существовало. Команды, преданные тому или иному правителю, маневрировали, наступали, шли в бой бок о бок.

Наблюдатели на "Высокомерии" прислали еще несколько сообщений — теперь кробюзонские корабли стали видны четче. Утер Доул прочел послания Любовникам.

— Вероятно, они взбеленились из-за этой своей буровой установки, — тихо сказал он, так что услышали его только эти двое. — По вооружению противник нас превосходит. Кораблей у нас больше, но половина — это деревянные пиратские посудины. У них семь линкоров, а поисковых кораблей вообще без счета. Они послали чуть ли не половину своего флота.

Флорин Сак и рыболюди Баска, Сукин Джон, креи, подлодки с неясными очертаниями. Подводные силы Армады застыли в ожидании, огромные цепи слегка шевелились. Армада продолжала движение, но аванк замедлил ход, чтобы корабли после боя могли догнать город.

Поблизости небольшая группа креев тесно сгрудилась на одном из погружных плотов. То были шаманы, заклинаниями вызывавшие своих зверей.

Когда Флорин впервые столкнулся с динихтисом, он, не размышляя, бросился в воду. У него тогда не было времени задуматься о своем страхе. Но теперь оставалось не меньше часа до того момента, когда корабли из его прошлого дома прибудут, чтобы уничтожить нынешний. Целеустремленность и разум, приводившие в действие их винты, были куда как опаснее, чем безмозглая тупость, читавшаяся в глазах костерыбы.

Минуты тянулись медленно. Флорин думал о Шекеле, который по его требованию остался дома. Шекель ждал там вместе с Анжевиной — оба, несомненно, получили оружие от оставшихся на Армаде стражников. "Ему же еще нет и шестнадцати", — в отчаянии думал Флорин. Как ему хотелось оказаться там вместе с ними — с Шекелем и его подружкой! Флорин взвесил в руке свой огромный гарпун и подумал о предстоящей схватке. Чувство страха было таким сильным, что мочевой пузырь подвел Флорина, и теплая моча оросила его ноги, а потом рассеялась с потоком воды.

Повсюду в Армаде и на всех свободно плавающих судах, готовившихся к защите города, было оружие.

Открылись двери арсеналов и оружеен города, и продукты военных технологий, произведенные за тысячелетия многими сотнями цивилизаций, были извлечены на свет и готовились к бою: пушки, гарпуны, кремневые ружья, мечи, арбалеты, дискометы наряду с более экзотическим оружием: жалострелами, баанми, йарритусками.

По всему городу над крышами и мачтами висели дирижабли, словно оторвавшиеся части городских построек. С запада на горизонте появились дымы кробюзонских кораблей.

На палубе "Гранд-Оста" собралась огромная толпа: офицеры, капитаны судов, их помощники и правители всех кварталов теснились, слушая Утера Доула, солдата, отдававшего им приказы. На Беллис никто не обращал внимания — она неподвижно стояла рядом и внимала.

— У них больше боевых кораблей, чем у нас, — немногословно сказал Доул. — Но оглянитесь. — Он указал на множество пароходов и буксиров, которые до недавнего времени тащили Армаду по океану, а теперь бесцельно-свободно кружили возле города. — Нужно доукомплектовать экипажи и превратить эти суда в настоящие боевые корабли… Мы послали известие Бруколаку и его войску — как только они проснутся, им сообщат. Нужно отправить несколько быстроходных кораблей или дирижаблей к границам Сухой осени — пусть ждут вампиров там… Мы не знаем ничего насчет кробюзонских подводных сил, — продолжал Доул. — Наши субмарины сами должны решать, когда атаковать. У них нет воздушных кораблей. Наш единственный реальный козырь — превосходство в воздухе. — Он показал на "Трезубец", покачивающийся на корме "Гранд-Оста", — его нагружали порохом и мощными бомбами. — Отправляйте их в первую очередь и как можно скорее. Не мешкайте… И запомните: основное внимание — линейным кораблям. Броненосцы и катера нанесут нам ущерб, но мы сможем выдержать их огневой удар. А линкоры… они способны потопить город. — По палубе пронесся вздох ужаса. — На них хранятся запасы топлива — без этих кораблей кробюзонский флот не сможет вернуться назад.

Беллис внезапно вернулась к реальности, осознав, что происходит. Мысли ее проскальзывали, как сломанная шестерня, — она уже не слышала дальнейших наставлений Доула, а постоянно возвращалась к одному и тому же: "Корабль из дома, корабль из дома…"

С неожиданной отчаянной надеждой Беллис посмотрела на слабые дымки на западе. "Как попасть к ним?" — думала она, не веря происходящему, а голова ее кружилась от счастья.

Наконец кробюзонские корабли подошли настолько близко, что их уже можно было разглядеть, — длинная полоса черного металла, от которой шли серые дымы.

— Они семафорят, — крикнул Хедригалл с вершины надстройки на корме "Гранд-Оста", глядя в огромную стационарную подзорную трубу. — Посылают нам сообщение, а сами тем временем приближаются. Так, название их флагманского корабля и… — Он помедлил. — Они хотят переговоров?

Доул оделся для сражения. На его серых доспехах виднелось множество ремешков и кобур с кремневыми пистолетами — на бедрах снаружи и изнутри, на плечах, посредине груди. Повсюду на его туловище из ножен торчали рукояти кинжалов и метательных ножей. Вид у него был такой же, с содроганием поняла Беллис, как и в тот день, когда он появился на борту "Терпсихории".

Ей было все равно. Больше это ее не волновало. Она отвернулась и в отчаянии и радости посмотрела на кробюзонские корабли.

Доул встал к подзорной трубе.

— "Капитан Принсип Секассан кробюзонского корабля "Утренний скороход", — медленно прочитал он семафор, покачивая головой. — Запрашивает переговоры по поводу кробюзонского заложника".

На одно мгновение ошеломленная Беллис решила, что речь идет о ней. Но еще не успела исчезнуть судорога радости с ее лица, как она поняла всю абсурдность этой мысли (и что-то в глубинах ее мозга замерло в ожидании, дабы подсказать ей со временем другое объяснение). Она повернулась, взглянула на лица Утера Доула, Хедригалла, Любовников, всех собравшихся капитанов.

При виде их Беллис пробрала дрожь. Она поняла, что все как один на предложение "Утреннего скорохода" прореагировали с высокомерным презрением.

Перед лицом этого коллективного чувства, этой абсолютной вражды, уверенности окружающих ее людей в том, что Нью-Кробюзону нельзя доверять, что с ним необходимо сражаться, что его нужно уничтожить, ее собственная радость рассеялась. Она помнила кое-что из читанного раньше о Пиратских войнах и о кробюзонском нападении на Сурош. Она неожиданно вспомнила о своих разговорах с Иоганнесом и Флорином Саком, вспомнила ярость, которая обуяла Флорина при мысли о том, что его могут найти кробюзонские корабли.

Беллис вспомнила и собственное поспешное бегство из Нью-Кробюзона. "Я пересекла море, потому что боялась за свою жизнь, — подумала она. — Куда бы я ни посмотрела, я всюду видела милицию. Боялась агентов правительства. Агентов, переодетых моряками".

Беллис поняла, что не только пираты (морские соперники Нью-Кробюзона) и не только переделанные имели основания бояться наступающих кораблей. Уверенность покинула ее. Ведь и у нее тоже есть все основания бояться.

— У них достаточно вооружения, чтобы уничтожить город, — сказал Доул собравшимся капитанам. — А они якобы хотят договариваться с нами?

Никого в этой толпе не нужно было убеждать. Люди слушали молча.

— Они нас уничтожат, если им представится хоть малейший шанс. И они умеют бог знает как находить нас на другом конце света. Если мы не уничтожим их сегодня, они будут возвращаться снова и снова. — Доул покачал головой и медленно закончил — чтобы сказанное до этого не звучало так мрачно: — Мы должны пустить их на дно.

Командиры разошлись — аэротакси доставили их на корабли. Те правители, которые собирались драться, отправились на свои боевые корабли или дирижабли, а те, кто был слишком хлипок или труслив, вернулись на свои флагманские суда в городе. На мостках остались только Доул, Любовники и Беллис, на которую никто не обращал внимания.

Любовники собирались сражаться отдельно друг от друга: он — на корабле "Гавань Чо", она — на дирижабле "Нантер". Теперь они прощались. Они поцеловались, вовсю работая языками и производя страстные звуки — те самые, которые не раз подслушивала Беллис. Они говорили друг с другом, клялись, что очень скоро снова будут вместе, и Беллис поняла, что в их прощании не было ничего трогательного, ничего трагического. Они целовались не так, будто это их последний шанс, а жадно и похотливо, пробуждая в себе новые желания. Они не испытывали страха, они, казалось, не чувствуют сожаления, они, казалось, жаждут расстаться, чтобы поскорее встретиться снова.

Беллис смотрела на них с отвращением, не в силах оторвать глаз. Они терлись лицами, и их шрамы при этом подергивались, словно змейки.

Кробюзонские корабли были теперь менее чем в десяти милях от Армады.

— Некоторые из них прорвутся, Утер, — сказала Любовница, поворачиваясь к Доулу. — Мы можем себе позволить потерять несколько кораблей, аэростатов, подлодок. Но мы не имеем права потерять город, и ты нужен нам здесь, чтобы защищать его. Как… последняя линия обороны… И еще, Доул, — добавила она. — Мы не можем себе позволить потерять тебя. Ты нам нужен, Доул. Ты знаешь, что делать. Когда мы доберемся до Шрама.

Беллис не знала, то ли Любовница забыла о ее, Беллис, присутствии и потому говорила так открыто, то ли это уже не имело значения.

Любовники поднялись в воздух на последнем дирижабле, который должен был доставить их на выбранные ими позиции. Аванка слегка осадили, и движение города замедлилось. Доул и Беллис остались одни. Под ними на широкой палубе "Гранд-Оста" готовились к схватке армадцы.

Доул не смотрел на Беллис и не говорил с ней. Взгляд его был устремлен вдаль — за "Сорго". Теперь уже меньше пяти миль разделяли армадский флот и клин курносых кробюзонских кораблей. Расстояние сокращалось.

Наконец Доул повернулся к Беллис: челюсти сжаты, глаза открыты чуть шире обычного, — и протянул ей кремневый пистолет. Она ждала, что он прикажет спуститься вниз или не путаться под ногами, но он ничего не сказал. Они стояли рядом, смотря на приближающиеся корабли.

Человек целует свою статуэтку и, невидимый, прохаживается за спинами Беллис и Утера Доула.

Сердце его учащенно бьется. Он собрался, он готов. Все его пожитки умещаются в карманах и руках. Человек разочарован, но не удивлен тем, что Армада не согласилась на переговоры. Ну что ж, времени в таком разе придется потратить больше, но, признает он, крови в конечном счете будет пролито столько же.

Уже скоро, так скоро. Он почти что может шагнуть на палубу "Утреннего скорохода". Но еще не совсем. Кораблю нужно еще пройти несколько миль. "Они пошлют за мной лодку, — думает он и готовится встретить их. — Я сообщил, где меня найти".

Теперь Утер Доул говорит с Беллис, показывает ей на толпу, суетящуюся внизу. Он оставляет ее; он оставляет ее в одиночестве на высокой крыше, спускается к своим бойцам, и Беллис, взвешивая в руке пистолет, не сводит глаз со спускающегося Доула.

Человек знает: те, кто наступает, его соотечественники, найдут его без труда. Его описания были точны. Перепутать "Гранд-Ост" с чем-нибудь другим невозможно.

Два флота, разделенные тремя милями морского пространства, продолжали наступать друг на друга. Армадцы шли на множестве разношерстных судов всевозможных расцветок и конструкций, под парусами и под паром. С другой стороны надвигались "Утренний скороход" с кораблями сопровождения: серые и темные борта ощетинились крупнокалиберными пушками.

К кробюзонским кораблям приближался рой дирижаблей — боевых, разведывательных, пассажирских, загруженных ружьями и бочками черного пороха. Ветра не было, и продвигались они быстро. Впереди этого пестрого флота шел "Трезубец", окруженный воздушными кораблями поменьше, — аэронавты в одиночных кабинах раскачивались под небольшими баллонами с газом.

Армадские капитаны знали, что их вооружение слабее. Их корабли находились на расстоянии более двух миль от противника, когда кробюзонцы открыли огонь.

Над морем раздался грохот, жерла пушек вспыхнули пламенем. Разрывы и фронт кипящей воды, словно гонцы, опережали "Утреннего скорохода". Армадские пушки были заряжены и приготовлены к бою, но пока молчали. Экипажи армадских судов могли только одно — изо всех сил гнать свои корабли сквозь убийственный огонь противника в зону действия собственных пушек. Они должны были пройти под огнем больше тысячи футов, и только тогда могли открыть ответный огонь, а пока с мрачной бравадой ввязались в одностороннее сражение, и время переменилось.

Металл врезается в металл, воспламеняется черный порох, вспыхивает нефть, горит и разрывается плоть.

Флорина Сака под водой отчаянно трясет, он оглушен импульсами давления. Кровь проступает на его жабрах.

Над ним армадские корабли — тени на светящейся воде. Строй разрушается, корабли теперь движутся как попало. Некоторые из них мечутся без толку и (Джаббер) разлетаются на части (Джаббер, помоги и спаси), разламываются надвое, натрое, приближаются, растут в размерах, опускаясь на него, словно ночь, так медленно, будто ему это кажется, но тут рядом с ним бросаются врассыпную рыболюди, и (Ссакибожьинеможетбыть) оторванные куски металла пролетают, как кометы, оставляя за собой след масла грязи шрапнели крови.

Обломки погибших судов устремляются вниз рядом с Флорином, извергая из себя пузыри и тела, и исчезают в темноте.

С воздушных кораблей бойня кажется далекой и не столь кровавой — маленькие вспышки, легкие отзвуки, коптящее пламя нефти и корабли, которые исчезают на глазах. Армадский флот продолжает движение, как стая глупых слепых собак, сквозь беспощадную бойню, уменьшаясь в числе, пока наконец корабли противника не оказываются в пределах досягаемости его орудий.

Сверху, с расстояния в несколько сотен футов, сражение выглядит как диорама. Оно похоже на реконструкцию. Оно кажется ненастоящим.

За взрывами не слышно криков.

Кровь сочится по бортам армадских кораблей. Металл гнется и разрывается, корабли внезапно коробятся, убивая своих моряков. Армадские канониры открывают огонь, и их снаряды, описывая огненные дуги, обрушиваются на врага. Но тысяча ярдов, пройденная под выстрелами, оказалась беспощадной к армадскому флоту, и он наполовину уничтожен.

Море превратилось в кладбище. На воде плавают мертвые тела. Они двигаются вместе с волнами и течениями, словно исполняя танец смерти. Они испускают облачка крови, похожие на чернильные выделения спрутов. Море видоизменяет их — внутренности разворачиваются, образуя подобие коралловых зарослей, оторванные лоскуты кожи превращаются в плавники, сквозь которые торчат обломки костей.

Флорин замерз, движения его замедленны. Он, поднимаясь, видит женщину, которая еще шевелится. Она слишком слаба, чтобы всплыть, но еще не мертва. Он поворачивает к ней в безмолвном ужасе и тащит ее за собой наверх, но, прежде чем они добираются до поверхности воды, движения женщины переходят в предсмертные судороги, и Флорин отпускает ее. Он вдруг понимает, что вокруг него повсюду происходит движение, что — насколько хватает глаз — идут на дно люди, что он не может им помочь, что они слишком слабы и уже не выживут. Куда бы он ни посмотрел, он видит их жуткие, отчаянные движения, и тогда он вдруг словно отчуждается от всего происходящего; перед ним уже не люди, хепри, какты, струподелы и хотчи, а лишь нескончаемое бессмысленное повторяющееся движение, медленное, направленное вниз, словно Флорин смотрит на медленно погибающих в струях дождя насекомых.

На поверхность он выбирается в спокойный миг — стрельба в самой гуще того, что было армадским флотом, на мгновение затихла. Он видит, как со страшным грохотом разламываются корабли, переворачиваются, извергая чад и пламя, шипят, погружаясь в холодную воду, увлекают за собой на погибель экипажи.

Флорин сопротивляется. Он не в состоянии думать словами. Вокруг него начинают рваться снаряды, и вода превращается в кровавое месиво костей и металла.

Воздух вспыхивает искрами. С кробюзонских кораблей летят иликтро-магические стрелы, катапульты метают бочки с едкой кислотой. Но теперь немногие армадские суда, хотя и потрепанные, наносят ответные удары.

Они выпускают снаряды размером с человека: те ударяются о борта кробюзонских дредноутов, вспарывают их, и металл расцветает рваными цветами. Кробюзонский флот оказался в радиусе действия пушек с деревянных кораблей, которые просачиваются между вражеских судов и палят. Снаряды оставляют вмятины на броне, пробивают трубы, разламывают в щепы пушечные лафеты.

Воздушная флотилия во главе с "Трезубцем" добралась до кробюзонского флота. Они начинают спорадическую бомбардировку противника — пороховыми бомбами, мехами с нефтью, которые раскрываются в полете и проливаются липким огнем, тяжелыми дротиками и ножами. Аэронавты ведут прицельный огонь по капитанам и канонирам врага. Жар от взрывов раскачивает дирижабли и уносит их в стороны.

Армадские корабли продолжают двигаться. Они стреляют и приближаются к врагу, взрываются, переворачиваются, горят, но продолжают приближаться, их экипажи упрямо ведут свои суда на дредноуты.

В воздух поднимается мельтешащее черное облако.

Кробюзонские маги, сконцентрировав энергию от аккумуляторов и своих собственных тел, оживляют стаю големов — неуклюжих тварей из проводов, кожи и глины, уродливых, топорно сделанных. Когти у них как спицы зонтика, а глаза пустые и прозрачные. Безумно хлопая жуткими крыльями, они взмывают в воздух. Они сильны, как обезьяны, безмозглы и настойчивы.

Они хватают армадских аэронавтов за колени, расцарапывают на них кожу, раздирают мышцы, разрывают на части баллоны, и те, теряя воздух, падают на палубы.

Големы тучей поднимаются с палуб кробюзонских кораблей и бросаются на пилотские кабины, на иллюминаторы армадских воздушных судов, разбивают стекла, протыкают ткань. Многие из них падают, пронзенные пулями и мечами, и они еще в воздухе распадаются на свои безжизненные составные части, но десятки големов остаются в воздухе, изматывая аэронавтов противника.

Воздух над сражающимися флотами кажется плотным, как вода. Он вязкий и тяжелый от пороховых газов из стреляющих пушек, огнеметов и катапульт, от теряющих высоту дирижаблей с пробитыми баллонами, от хищных големов, кровавого тумана и копоти.

Каждое движение исполнено жуткой медлительности, торжественной осторожности. Кажется, что каждый удар мечом или кулаком, каждая пуля, вошедшая в глаз и кость, каждая вспышка огня, каждый взрыв судна были заранее спланированы.

Кошмарная постановка.

Сквозь мглу Флорин видит днища вражеских кораблей и сотни окружающих их предметов — мечущиеся спиралевидные суда, одноместные подлодки из раковин гигантских моллюсков. Армадские субмарины рассеивают маленькие суденышки, пробивают железные борта дредноутов, выныривают из воды как киты.

Внезапно Флорин оказывается на поверхности, в открытой воде, среди мечущихся рыболюдей Баска, принявших его в свои ряды. Он тянет щупальце и хватается за хитиновую поверхность одной из вражеских субмарин. Он видит маленький стеклянный иллюминатор, видит внутри человека, который с ужасом смотрит на него, думая, что сошел с ума и это дико орущее лицо ему только мерещится — лицо кробюзонца в воде, выкрикивающее ему проклятия на его собственном языке; вот это существо поднимает короткое оружие и стреляет в него.

Снаряд пробивает стекло и ударяет в лицо кробюзонскому моряку. Мощный зубец раскалывает ему челюсть, пробивает основание черепа и пришпиливает его к спинке сиденья. Флорин Сак смотрит на убитого им человека, нет, пока не убитого, потому что рот его еще дергается от судорог и ужаса, а море устремляется в пробитое суденышко и приканчивает моряка.

Флорин устремляется назад, дрожа всем телом и гребя ногами; он не может оторвать взгляда от умирающего, от раковины, которая, заполняясь водой, начинает вращаться и падать на дно.

На палубах кораблей, на поверхности моря лежат тела и оторванные конечности убитых, словно это клочки обгоревшей бумаги, разбросанные огнем повсюду.

Флорин Сак охотится на людей.

Вокруг него тонут суда. Его окружают умирающие, прибывшие из города, который когда-то был его домом. Кровь брызжет из их ран, они открывают в беззвучных пузырящихся криках рты. Они ушли уже слишком глубоко, и на поверхность им не выбраться. Никому из них уже не суждено вдохнуть воздуха.

Флорина внезапно начинает рвать — блевотина подступает к его горлу и вырывается наружу. У него кружится голова, он теряет ощущение времени, становится словно пьяный или спящий, будто происходящее вокруг — не на самом деле и становится воспоминанием, еще не закончив происходить.

(Под ним проплывают темные странные существа, и он думает, что это его товарищи, рыболюди, но тут же понимает, что ошибся.

Они исчезают, а у Флорина нет времени, нет спокойного мгновения, чтобы поразмыслить, кто они такие.)

Сражение продолжается судорожными рывками. Разорвано на части судно с часовым приводом из Книжного города, разлетаются его внутренности — шестеренки, массивные спиралевидные пружины и мертвые тела хепри. Море вокруг судов из Джхура стало вязким от живицы, вытекшей из тел кактов. Там, где бомбы разрывают на части струподелов, фонтаны их крови сворачиваются на глазах, образуя шрапнель из струпьев. Тела хотчи раздавлены корпусами судов.

Звери, вызванные армадскими шаманами-креями, падают своими шипастыми телами на кробюзонские корабли и утягивают моряков в воду, где раздирают их на части неожиданно сильными зубастыми челюстями. Но их слишком много, а потому управлять ими трудно, и они становятся опасны даже для тех, кто их вызвал.

В висящем над морем дыму армадские снаряды находят армадские палубы, а кробюзонские стрелы и пули пробивают тела кробюзонских солдат.

В другом времени, уже вдали от битвы, люди смотрят вверх и видят небо, солнце сквозь красные облака, сквозь воду, сквозь пленку крови — их собственной и других. Некоторые лежат там, где упали, умирая, зная, что солнечные лучи — это последний свет, какой им суждено увидеть.

Солнце стоит низко. До сумерек, пожалуй, не больше часа.

Два лучших военных паровых корабля Армады уничтожены. Еще один сильно поврежден, его кормовые пушки скрючились, как парализованные конечности. Десятки пиратских кораблей и малых катеров затонули.

Из дредноутов Нью-Кробюзона погиб только "Поцелуй Дариоха". Остальные получили повреждения, но продолжают сражаться.

Кробюзонский флот одерживает победу. Клин из катеров, броненосцев и подлодок пробился сквозь армадский строй и теперь направляется к городу, до которого остается всего несколько миль. Беллис в большой телескоп на "Гранд-Осте" смотрит, как они приближаются.

"Гранд-Ост" — крепость в сердце города.

— Мы будем сражаться! — кричит Утер Доул окружающим его бойцам, снайперам на мачтах.

Никто и не предлагает ничего другого. Никто не предлагает подстегнуть аванка и бежать.

Кробюзонские корабли подвергаются артиллерийскому обстрелу с "Сорго" (но не отвечают на огонь, как заметила Беллис, — не хотят повредить вышку). Они теперь так близко, что уже можно разглядеть палубные надстройки — мостики, башни, поручни, пушки — и бойцов, которые готовятся, проверяют оружие, жестикулируют, строятся в боевые порядки. Над палубой висит запах кордита, и глаза у Беллис слезятся. Начался огонь из стрелкового оружия.

Этот рейд хорошо организован. Нападающие не высаживаются беспорядочно в кормовой части города — они сохраняют стреловидный строй и направляются прямо к бухте, образованной судами вокруг "Сорго". Кробюзонцы целенаправленно прокладывают себе путь к "Гранд-Осту".

Беллис отшатывается от релинга. Палуба под крышей, на которой она находится, забита армадцами, изготовившимися к схватке. Она понимает, что оказалась в ловушке — путь ей перерезает поток защитников города, и бежать уже поздно.

Одна ее часть хочет кричать от радости, обращаясь с шальным приветствием к прибывшим кробюзонцам. Но Беллис знает, что они нимало не заинтересованы в том, чтобы отвезти ее домой, что им все равно — жива она или умерла. Она в отчаянной неуверенности, она не знает, кому желать победы в этой схватке.

Она делает шаг назад и вдруг понимает, что словно столкнулась с кем-то, ощущает какое-то движение воздуха, чувствует, как кто-то быстро отступает с ее пути. Ее охватывает паника. Она тут же поворачивается, но никого не видит. Она одна над этим людским кишением.

Она смотрит вниз на мельтешащих там вооруженных мужчин и женщин и вдруг видит Утера Доула. Он абсолютно спокоен.

Под выстрелы кремневых ружей кробюзонцы высаживаются на Армаду. Там, где противники вступают в рукопашную, начинается самое жестокое кровопролитие. В передних рядах идут армадские какты — перед кробюзонцами встает строй их массивных, поросших колючками тел. Какты рассекают врагов мощными ударами своих боевых топоров.

Но и среди кробюзонцев есть какты; а еще среди кробюзонцев есть стрелки из дискометов, которые запускают вращающиеся чакри: те не хуже топоров вонзаются в растительные мускулы и кости кактов, обрубая конечности, дробя волокнистые черепа. На наступающих судах есть и маги, которые соединяют руки и посылают молнии темно-мерцающего несвета в массу армадцев.

Кробюзонцы теснят армадцев.

Теперь вокруг приподнятой платформы, на которой находится Беллис, сгрудились кробюзонские бойцы. Она парализована страхом. Часть ее хочет броситься к ним, но она выжидает. Она не знает, чем все это закончится. Она не знает, что будет делать.

И опять рядом с ней на платформе кто-то есть. Это чувство отступает и снова возвращается.

С монотонной и кровавой неизбежностью кробюзонские бойцы расширяют плацдарм, занятый ими на палубе "Гранд-Оста".

Люди в форме приближаются к Утеру Доулу с кормы, с правого и левого бортов. Но он ждет. Вокруг него падают убитые; враги теснят армадцев, обрушивая на них удары клинков и тучи пуль.

Беллис смотрит на Утера Доула, и вдруг он, окруженный быстро наступающими теперь врагами, пистолетами, ружьями, кривыми мечами, начинает двигаться.

Он издает крик — долгий вой, дикий, но музыкальный, который постепенно приобретает форму и становится его именем.

— До-ул! — кричит он, повторяет эти звуки, растягивает их наподобие охотничьего клича. — Дооо-уууул!

И он получает ответ. Сражающиеся вокруг него на палубе армадцы подхватывают клич, и имя Доула эхом разносится по кораблю. Кробюзонцы пытаются окружить его, загнать в угол, но он наконец контратакует.

Внезапно в каждой его руке появляется по пистолету, выхваченному из кобуры на бедре, Доул поднимает их и стреляет в разные стороны — каждый выстрел в лицо атакующему. Потом он с разворота швыряет пустые пистолеты (люди вокруг него словно застыли неподвижно), и они, крутясь, летят по воздуху с большой скоростью, поражая одного из наступающих в горло, а другого — в грудь; у Доула в руках тем временем оказывается по кремневому пистолету, и он опять стреляет одновременно (и только теперь падают две его первые жертвы), заставляя двух кробюзонцев уродливо корчиться — один из них мертв, другой умирает, а Доул снова превращает огнестрельное оружие в метательные снаряды, сбивающие врагов с ног.

Каждое движение Доула доведено до совершенства — безупречное, отточенное, ничего лишнего, все по кратчайшему пути.

Люди вокруг него начинают кричать, но на них напирают сзади их товарищи. Они неторопливо надвигаются на Доула, который вдруг оказывается в воздухе: ноги под ним согнуты, он крутится среди града пуль. Он стреляет из новых пистолетов и снова швыряет оружие в лица наступающим, после чего приземляется на палубу. Вот у него в руке последний пистолет, и он переводит его с одного лица на другое, все в корчах, потом стреляет, подпрыгивает и швыряет пистолет в сторону, одновременно ударом ногой — прием из футбоксинга — разбивая нос наступающего какта, и тот падает на подпирающих его сзади товарищей.

Беллис замерла, она смотрит, учащенно дыша. Во всех других местах бой уродлив — движения случайные, хаотичные, глупые. Она приходит в ужас от того, что Доул может сделать схватку красивой.

Он снова замер на мгновение — кробюзонские солдаты перегруппировываются и окружают его. Он среди врагов. И тут в воздухе мелькает керамический меч, похожий на отполированную кость.

Первый удар меча точен и настолько быстр, что его невозможно увидеть, — меч, перерубив шею врага, мелькает среди струй живицы, хлынувшей из раны умирающего какта. Но теперь Утер Доул оказывается в тесном кольце, и он снова выкрикивает свое имя. В нем не чувствуется страха, он меняет позу и тянется рукой к поясу, чтобы запустить мотор и включить Меч Возможного.

Раздается щелчок, точно разряд в воздухе, потом слышится гул. Беллис не может уследить за правой рукой Доула. Она словно мерцает, вибрирует. Она существует вне времени.

Доул двигается (танцует) и поворачивается лицом к толпе атакующих. С легким обезьяньим изяществом уводит он назад свою мельтешащую левую руку и с потрясающей быстротой поднимает правую.

Его меч расцветает.

Его меч множится, он ликует, он поет на множество голосов. У Доула тысяча правых рук, наносящих удары в тысяче направлений. Тело его двигается и напоминает поразительно сложное дерево, его правые руки повсюду в воздухе — материальные и призрачные.

Некоторые из них почти не видны, некоторые едва заметны. Все они двигаются со скоростью Доула, все держат его меч. Они попадают внахлест, проходят друг сквозь друга и жалят в том месте, куда опускаются. Доул наносит удары слева направо и справа налево, вниз и вверх, он колет, отражает и яростно рубит — все это одновременно. Сотня клинков отражает все атаки его противников, а бесчисленное их множество безжалостно отвечает на них.

Его меч рассекает и разрубает врагов, те падают, получая множество чудовищных ран. Доул наносит удары, вокруг него бьют невероятные фонтаны крови и криков. Кробюзонцы охвачены ужасом. Несколько секунд они смотрят, как падают их товарищи — окровавленные, умирающие. А Утер Доул снова движется.

Он выкрикивает свое имя, он поворачивается, прыгает, раскручивается над врагами, как пружина, наносит удары ногами, вращается, не прерывает движения, и, куда бы он ни обратился, повсюду собирает жатву Меч Возможного. Доул окружен, защищен почти-мечами, спрятан за ними, его серые доспехи едва видны за полупрозрачной стеной его собственной атаки. Он похож на призрак, на бога мщения, на убийственный, остро заточенный ветер. Он идет сквозь строй бойцов, высадившихся на его корабль, и оставляет за собой кровавый туман и умирающие тела; на палубе везде валяются отрубленные конечности и куски плоти. Его доспехи из серых стали красными.

Перед Беллис мелькает его лицо. Оно искажено свирепой гримасой.

Убитым кробюзонцам нет числа, а их оружие — детские хлопушки.

Нанося одним ударом бесчисленное множество ран, Доул разрубает женщину-мага, которая пытается его остановить, и магическая сила ее такова, что брызнувшая кровь закипает на глазах; под клинком Доула падает на палубу огромный какт, который своим щитом отразил много сотен ударов Доула, но от всех защититься не смог; Доул убивает моряка-огнеметчика — горючий газ из резервуара проливается и вспыхивает в тот момент, когда Доул раскраивает его череп. Бесчисленное множество ран с каждым ударом.

"Боги, — шепчет про себя Беллис, не слыша собственных слов. — Джаббер, защити…" Она в ужасе.

Меч Возможного Утера Доула действует меньше полуминуты.

Когда он отключает свой меч и внезапно замирает на месте, а потом поворачивается к оставшимся в живых кробюзонским морякам, лицо его уже спокойно. Холодная, весомая неподвижность его правой руки потрясает. Он похож на какого-то монстра, на призрака, одержимого убийством. Он часто дышит, он весь покрыт, пропитан, залит чужой кровью.

Утер Доул выкрикивает собственное имя и замирает в яростном ликовании.

Невидимый в тени Беллис человек отрывает статуэтку от своих губ.

Он в ужасе. Он абсолютно потрясен. "Я не знал, — в панике думает он, — я и не представлял, что оно может так обернуться…"

Человек видел высадку своих освободителей, видел, как они медленно прорываются сквозь ряды противника, захватывая "Гранд-Ост", покоряя судно, являющееся сердцем Армады… А теперь он видит, как всего за несколько секунд они оказались смяты, разбиты и уничтожены руками Утера Доула.

Он безумным взглядом обводит фрегаты, вклинившиеся между "Сорго" и городом, снова вводит язык в рот статуэтки и чувствует, как ему передается ее мощь. Он размышляет — не броситься ли ему в воду через груду мертвых тел внизу, не добраться ли до кробюзонских кораблей.

"Вот я! — может крикнуть он. — Я здесь! Это за мной вы пришли сюда! Давайте же спасаться, бежать, выбираться отсюда!"

"Но нет, не может же он убить всех, — думает человек, и мужество возвращается к нему, когда он смотрит на красную от крови фигуру Утера Доула внизу. — Даже невзирая на этот его треклятый меч, кробюзонцев слишком много, да и армадские корабли уничтожены. Сейчас здесь высадятся новые бойцы, и тогда мы сможем уйти победителями". Человек поворачивается и смотрит туда, где дредноуты добивают остатки армадского флота.

Но в тот самый момент, когда он все же снова решает бежать, он замечает что-то.

Множество буксиров и пароходов, которые всегда окружали Армаду, десятилетиями тащили ее по океану, а теперь, с обретением аванка, стали ненужными, начинают покидать орбиту города и двигаться к кробюзонскому флоту.

За последние несколько часов работавшие с безумной скоростью экипажи переоснастили их — установили пушки, загрузили запасы черного пороха и взрывчатки, временно приварили, припаяли и прикрутили гарпуны, флогистонные камеры, батареи и тараны. Ни одно из этих судов не предназначено для боевых действий, ни одно из них и рядом не стояло с броненосцем. Но их так много.

Они еще только приближаются, но высокомерносамонадеянный залп с "Утреннего скорохода" уничтожает одно из них. Однако за этим суденышком следуют все новые, новые и новые.

Невидимое лицо человека мрачнеет, застывает. "Я даже не думал… — бормочет он себе под нос. — О них я даже и не думал".

Он сообщил своему правительству обо всем — предупредил их о наускопистах, и потому кробюзонские метеомаги сумели скрытно подвести флот к Армаде; предупредил о воздушных судах, и на этот случай были приготовлены големы; сообщил им о количестве армадских кораблей, которым придется противостоять. Кробюзон отправил силы, необходимые для разгрома армадского флота, о составе и численности которого им было в подробностях сообщено. Но человек не принял в расчет эти бесполезные, траченные временем буксиры и пароходы, траулеры и сухогрузы. Он и представить себе не мог, что они, груженные взрывчаткой, бесшабашно ринутся в бой. Он даже и подумать не мог, что эти суденышки устремятся вот так по волнам навстречу броненосцам и линкорам, стреляя из своих жалких пушчонок, как мальчишки из рогаток. Ему и в голову не приходило, что экипажи бросят свои суда, когда до противника останутся считаные ярды, кинутся в воду с дымящих кораблей и переберутся на плоты и спасательные шлюпки, откуда будут смотреть, как их суденышки таранят борта кробюзонских судов, пробивая дюймы металла и взрываясь.

На западе видны пятна грязных красок, и солнце уже готово зайти за горизонт. Команды двух дирижаблей, ждущих на палубе "Юрока" — флагмана Сухой осени, проявляют нетерпение.

Бруколак и его вампирское войско скоро проснется и будет готово к схватке.

Но что-то меняется в море за кормой города. Кробюзонские моряки, высадившиеся в городе, с ужасом наблюдают за происходящим, армадцы же смотрят с яростной надеждой.

Буксиры и пароходы продолжают приближаться к наступающему кробюзонскому флоту, на всех парах мчатся к боевым кораблям, заклинив рули, разогрев до максимума котлы. И вот по одному, по два врезаются они в борта кробюзонцев. Некоторые из них, так и не успев добраться до своей мишени, взлетают в воздух фонтанами металла и плоти. Но их слишком много.

Достигнув высоких бортов дредноута, носы пустых буксиров и траулеров сминаются, но раскаленные котлы, продолжая толкать их вперед, взрываются, и нефть, порох или динамит, размещенные рядом с котлами, воспламеняются. Охваченные уродливым коптящим пламенем, извергая столбы дыма, издавая протяжные хлопки, из-за которых часть энергии бесполезно растворяется в звуке, суденышки дают два-три взрыва вместо одного, сокрушительного.

Но даже и такие несовершенные торпеды производят эффект — в дредноутах появляются пробоины.

Вдали от них потесненные армадские бойцы начинают перегруппировываться. Кробюзонские корабли замедляют ход и медленно гибнут — их отправляют на дно приносящие себя в жертву суда Армады. Армадские боевые корабли выравнивают строй и открывают огонь по остановленному врагу.

В море полно спасательных шлюпок с экипажами брошенных буксиров, которые с заклиненными рулями идут таранить дредноуты. Моряки гребут во всю мочь, маневрируя, чтобы их не раздавили другие наступающие корабли Армады. Некоторые не успевают — и шлюпка, получив удар, отправляется на дно, другие шлюпки переворачиваются из-за огромных, окрашенных кровью волн или глубинных разрывов, в третьи попадают снаряды. Но многие экипажи спасаются в открытом море и направляются к Армаде, глядя, как их уродливые маленькие суденышки таранят пришельцев и взрываются.

Эта неожиданная контратака — нелепая, обреченная на гибель линия обороны — остановила кробюзонцев; суденышко за суденышком шли на таран и гибли, врезаясь в бронированный борт своей мишени.

Дредноуты остановлены.

"Утренний скороход" начинает тонуть.

На кормовой части Армады (откуда граждане видят только то, что происходит в нескольких милях от них в море) рождается радостный крик, вопль недоуменного торжества. Он распространяется по всему городу. Через минуту горожане в самых дальних уголках Сухой осени, Шаддлера, Зубца часовой башни на другом краю Армады тоже начинают испускать одобрительные вопли, хотя и не знают, по какому поводу.

Кробюзонцы охвачены ужасом. В борту "Утреннего скорохода" — огромная пробоина, разрастающаяся на глазах. В нее снова и снова врезаются, взрываясь, армадские суденышки, и дредноут потихоньку надламывается, он будто сознательно складывается вдвое, и с его бортов в воду сыплются обезумевшие человечки. А взрывы не стихают, и вот корма корабля внезапно поднимается над водой и со страшным, сотрясающим воздух взрывом отламывается, выплевывая из себя в море людей, металл и уголь — многие тонны угля.

Кробюзонцы смотрят, как уходит возможность вернуться домой. Армадцы снова издают вопль радости, когда огромный корабль, массивный и беспомощный, сопротивляясь каждому движению, переворачивается на бок и, извергая столб пламени, уходит на дно.

Кробюзонского флагмана больше нет.

Пришедшие с ним дредноуты слишком рано начинают переносить огонь на саму Армаду, их снаряды только пенят воду, город раскачивается, словно в шторм. Но некоторые из малых броненосцев теперь уже вышли на прицельную дальность, и их тяжелые снаряды, сотрясая городские мачты, врываются в ткань Армады.

Бомба попала в Сенной рынок, разорвав на части несколько лодок его торговцев. Снаряды свистят над головами армадцев, пробивают дыру в борту "Пинчермана", и сотни библиотечных книг, охваченных огнем, летят в воду. Корабли тонут, соединяющие их мостки ломаются.

Анжевина и Шекель успокаивают друг друга, прячась от остатков разбитого кробюзонского войска. У Шекеля из царапины на лице обильно течет кровь.

Но как бы ни были ужасны атаки, уничтожить город могут только дредноуты, от которых Армада слишком далеко — вне дальности действия их артиллерии. По дредноутам ведут огонь, их задерживают, останавливают, уничтожают начиненными порохом буксирами. Армадские суда продолжают наступать.

После того как пятый взрыв сотрясает чрево "Гибели Суроша", судно начинает вспучиваться, в нем образуется трещина, оно дает крен, а потом уходит под воду.

Вокруг "Гибели Суроша" суетятся бесполезные броненосцы и разведчики, словно трутни вокруг погибающей матки. Ожили остатки армадского флота, и от их огня, но прежде всего — от неожиданной самоубийственной атаки переоснащенных суденышек, гибнут один за другим кробюзонские дредноуты.

На высокой палубе "Гранд-Оста" человек испускает беззвучный крик ужаса.

Он преодолевает себя и с неистовством безумца целует свою статуэтку; готовясь спрыгнуть вниз, он слегка складывает пространство, чтобы приземлиться на фрегат, который урчит, собираясь отчалить от Армады. Но тут человек останавливается — страшная догадка осеняет его.

Он смотрит, как два последних дредноута сотрясаются от взрывов, огрызаясь из своих мощных пушек. И хотя эта стрельба обходится армадцам в несколько суденышек, опасные взрывы методично расширяют пробоины в бортах дредноутов, и наконец они идут на дно.

Весь уголь кробюзонцев затонул. Человек смотрит в оцепенении. Теперь нет смысла прыгать вниз и плыть к одному из пришедших за ним кораблей. Даже если армадцы не уничтожат все вражеские корабли, даже если одному-двум быстроходным броненосцам удастся уйти, то ведь они находятся в неисследованных местах, в самом центре Вздувшегося океана, почти в двух тысячах миль от ближайшей земли и почти в четырех — от дома. Несколько сотен миль — и их котлы остынут, и кробюзонские корабли встанут.

Парусов у них нет. Они станут игрушкой волн и погибнут.

Для них нет надежды.

Спасательная операция не удалась. Человек остался в своей тюрьме.

Он опускает глаза, голова его соображает плохо, но он вдруг понимает, что его пространство совпало по фазе с тем, в котором находится Беллис. Если она сейчас повернется, то увидит его. Он снова припадает занемевшим ртом к статуэтке и исчезает.

Опустилась темнота, и наконец из Сухой осени в воздух поднялись дирижабли с кровожадными командами. Они летели низко; сражение внизу почти завершилось, но длинные языки вампиров мелькали в ночном воздухе, и неживые были готовы вступить в любую схватку.

Они опоздали. Бой закончился.

Воздушные корабли без толку кружились над водой, замусоренной угольной пылью, искореженным металлом, кислотой, нефтью, переливчатыми пятнами горного молока, живицей и многими галлонами крови.

Глава 37

Поначалу город взорвался изнеможенным торжеством, некоей эйфорией побитого, раненого существа.

Но длилось это недолго. В следующие дни Беллис физически ощущала повисшую над городом тишину — Армада погрузилась в мертвое молчание. Оно началось вскоре после битвы, когда смолкли восторженные крики и стали ясны размеры потерь.

В ночь после бойни Беллис не спала. Она поднялась с рассветом вместе с тысячами других горожан и в оцепенении пошла по городу. Знакомый ей пейзаж изменился до неузнаваемости. Корабли, на которых она прежде покупала бумагу, пила чай, по которым просто, не думая ни о чем, проходила сотни раз, исчезли.

Крум-парк почти не пострадал. "Хромолит", "Толпанди" и сам "Гранд-Ост" получили незначительные повреждения.

Не раз в последующие дни Беллис сворачивала в какой-нибудь лабиринт улочек и переулков (или пересекала деревянный мост, или выходила на хорошо освещенную площадь) и наталкивалась на людей, которые плакали, скорбя о погибших. Некоторые тупо разглядывали какое-нибудь повреждение, полученное городом, — пустое место, в котором теперь гуляют волны, а раньше стоял корабль, бывший их домом, развалины на месте прежнего рынка, церковь, смятую упавшими мачтами.

До чего же это несправедливо, думала Беллис взволнованно, видя, что из тех мест, куда наведывалась она, пострадало совсем немного. По какому праву это произошло? Но в конце концов, ее это мало волновало.

Погибло огромное число армадцев. Среди них были и несколько членов совета Дворняжника, и джхурская королева Брагинод. Совет избрал новых членов, а контроль над Джхуром тихо перешел к брату Брагинод — Диниху. Никого это особенно не волновало. Тысячи тел армадских граждан остались в море.

Люди кидали взгляды на "Сорго" и бормотали себе под нос, что платформа того не стоила.

Беллис бродила среди городских развалин, словно во сне. Даже там, где не падали снаряды, нагрузки, возникшие от сильного волнения, привели к поломкам зданий. Арки покосились, их замковые камни покоились на морском дне. Возникло несколько пожаров; дома на узких улочках почти завалились и теперь стояли, словно подпирая друг друга, крыши их где треснули, где упали. Город пострадал от урона, просто невозможного на земле.

Во время своих блужданий по городу Беллис слышала сотни рассказов — преувеличенные описания подвигов, жуткие рассказы о разрушениях. Она осторожно начала выискивать интересующую ее информацию. Движимая любопытством, которого не понимала и сама (чувствуя себя в эти часы автоматом, который движется без ее разрешения), Беллис спрашивала, что случилось с другими пассажирами "Терпсихории".

О матери и дочке Кардомиум доходили противоречивые известия. Беллис слышала о моряках, все еще находящихся в заключении: они так и не завоевали доверия Армады, которая не смогла замириться с этими похищенными. Беллис рассказывали, что из кораблей-тюрем, находящихся в носовой части Саргановых вод, доносились истошные вопли заключенных, которые кричали и кричали своим соотечественникам, чтобы те освободили их.

Кробюзонские абордажные команды так и не приблизились к ним, и крики остались без ответа.

Сестра Мериопа был мертва. Беллис потрясло это известие (на какой-то жутковато-отвлеченный манер), словно она увидела некий неожиданный цвет. Ей рассказывали, что в возникшей неразберихе из сумасшедшего дома сбежали несколько больных, в том числе и Мериопа. Монахиня, донашивавшая ребенка, бросилась на городскую корму навстречу кробюзонскому десанту, выкрикивая восторженные приветствия, но ее сразила пуля — армадская или кробюзонская, так и осталось неизвестным.

Истории такого рода Беллис слышала не раз — о похищенных, которые, увидев неожиданную возможность вернуться домой, отчаянно пытались переметнуться на другую сторону, но были убиты. Видимо, некоторые терпсихорцы погибли именно так. И даже если их число было преувеличено, даже если подробности были приукрашены, чтобы другим было неповадно, Беллис не сомневалась: многие встретили смерть именно так, как об этом говорилось.

Беллис во время боя пребывала в оцепенении: она не желала победы ни одной, ни другой стороне. Она наблюдала, как случайный прохожий за кровавой уличной дракой. И вот когда Армада победила, Беллис не чувствовала ни облегчения, ни счастья, ни отчаяния.

После того как дредноуты опустились на дно, оставшиеся кробюзонские корабли отошли на северо-запад. Они бежали в панике, испуганные настолько, что не догадались ни сдаться Армаде, ни просить у нее убежища. Они бежали, сделав вид, что у них еще остается надежда, что и они доберутся до какого-нибудь порта. Но все знали, что их ждет смерть.

Три кробюзонских броненосца и один фрегат были захвачены в плен. Они стали самыми современными кораблями Армады, но все же не могли восполнить огромные потери, понесенные городом. Большая часть армадского флота, две подлодки и половина переоборудованных на скорую руку буксиров были принесены в жертву ради уничтожения дредноутов. "Трезубец" и десятки дирижаблей помельче погибли. Огромное воздушное судно было увлечено вниз, словно балластом, налетевшими, как полчища крыс, големами и оказалось в зоне действия корабельной артиллерии. Снарядами были пробиты баллоны и поврежден каркас.

Оставшиеся в живых армадцы долго добирались до города — кто греб на спасательных плотиках, кто плыл, держась за плавучие обломки. Маги и инженеры в чреве "Гранд-Оста" более дня удерживали на тихом ходу аванка, который двигался вперед вслепую, не ведая о творящемся наверху кровопролитии.

Конечно, до города добрались сколько-то кробюзонцев. Возможно, самые предприимчивые из них облачились в одежды, снятые с мертвых армадцев, и, забравшись на борт города, обрели новую жизнь — все они были моряками и сносно говорили на соли. Но большинство пребывали в шоке и не смогли проявить такую дальновидность, а потому через несколько часов после сражения на палубах Армады стали появляться кробюзонские моряки в мокрой изодранной форме, от ужаса потерявшие здравый смысл. Их страх утонуть перевесил страх перед местью армадцев.

В те жуткие дни, последовавшие сразу за сражением, под небесами, затянутыми красно-черным дымом, эти устрашенные кробюзонцы вызвали политический кризис. Конечно же, скорбя о погибших, армадцы наказывали несчастных. Они избивали кулаками незваных гостей, бичевали их (некоторых до смерти), выкрикивая имена погибших друзей. Но наконец усталость, ненависть и тупое оцепенение улеглись, и кробюзонцев увели и заперли на "Гранд-Осте". Ведь все-таки история Армады была историей ассимиляции чужаков и врагов после каждого сражения, после захвата каждого корабля.

События эти стали самыми кровавыми, самыми страшными в истории Армады, но вопроса о том, что делать с плененными врагами, не возникало. Как и в случае с "Терпсихорией", те, кто мог перевоспитаться, должны были стать армадцами.

Но только на сей раз Любовники высказались против этого.

Любовники возвратились со сражения разгневанные и наиликтризованные, взбешенные и с новыми шрамами, только теперь беспорядочными, несимметричными (что они намеревались исправить в первую же ночь). Весь квартал, весь город были потрясены, когда просочилось известие о том, что Любовники намереваются вышвырнуть кробюзонцев из города.

На митинге, поспешно собранном на палубе "Гранд-Оста", Любовница изложила свои соображения. Она страстно выступала против кробюзонцев, напоминая горожанам, что погибшие члены их семей были убиты такими же, как вот эти пленники, что город сильно пострадал, что половина армадских кораблей затонула. Количество похищенных в Саргановых водах и других кварталах уже превышает допустимое с точки зрения безопасности число. У Армады теперь не хватает ресурсов, она очень уязвима, а поскольку Нью-Кробюзон к тому же объявил им войну, то они не могут ассимилировать столько врагов.

Но многие из нынешних армадцев сами были прежде врагами. На протяжении всей своей истории Армада придерживалась правила: по окончании сражения солдат противника перестает быть врагом. Их принимают в ряды горожан, чтобы попытаться трансформировать, сделать настоящими армадцами. Ведь в конечном счете Армада и была колонией для заблудших, предателей, дезертиров, побежденных.

Кробюзонские моряки тряслись от страха в своих камерах, не зная о том, что решается их судьба.

Любовница заявляла, что это не будет убийством. Пленников можно посадить на корабль с провизией и указать им направление на Беред-Каи-Нев. Возможно, они туда и доберутся.

Это был никудышный аргумент.

Она привела другой довод, сердито сказав, что, имея аванка, город должен двигаться вперед, что с таким двигателем они могут добраться до мест, о которых прежде Армада и не мечтала, что они смогут делать вещи невероятные, а расходовать силы, утирая носы тысяче сопливых пришельцев (убийц), — настоящее идиотство.

И хотя свежие раны все еще кровоточили, хотя воспоминания все еще отдавались болью, настроение толпы оборачивалось против Любовницы. Ее слова не звучали убедительно. Другие правители молча наблюдали за происходящим.

Беллис поняла. Дело было не в том, что собравшиеся питали любовь, жалость или сострадание к пленникам. Их не очень заботила судьба раненых, окровавленных моряков, трясущихся от страха в грязных трюмах. Армадцев волновали не эти пленники — их волновало будущее города. "Ведь это же Армада, — говорили они. — Она такая, какая есть. Измени это, и мы уже не будем знать, кто мы такие. Не будем знать, как нам вести себя дальше".

Одной речью Любовница не в силах была победить вековую традицию — традицию, от которой она призывала отказаться ради выживания города. Она была одна и проигрывала спор. И вдруг неожиданно у Беллис возник вопрос — а где Любовник, а согласен ли он со своей подругой?

Чувствуя сопротивление, те, кто был согласен с Любовницей, начали криками поддерживать ее, требуя мести пленникам. Но несогласные, которых было больше, перекричали их.

Что-то решительно переменилось. Вдруг стало понятно, что это собрание не допустит убийства кробюзонцев, как бы Любовница ни выдавала его за милосердие. Было ясно, что придется запустить длительный, иногда легкий, а иногда жестокий процесс перевоспитания, что на запертых в трюмах мужчин и женщин придется потратить немало усилий, и тогда через много месяцев большинство примирится с новой жизнью, хотя некоторые так и останутся ее противниками. Эти последние останутся в заключении и, если на них не подействует новая порция убеждений, могут быть даже казнены.

— Что за спешка такая, к херам собачьим? — выкрикнул кто-то. — И вообще, куда вы нас, на хер, ведете?

И тут Любовница уступила — быстро и не теряя достоинства; пожав плечами, она с преувеличенным смирением сдалась, объявила свои прежние распоряжения недействительными. Она сорвала жидкие аплодисменты — публика была готова простить нелепое предложение, сделанное в гневе. На вопрос любопытного выскочки Любовница не ответила.

Беллис поняла это несколько мгновений спустя и увидела в случившемся поворотный пункт. В последующие недели она повторяла себе: "Вот тогда-то все и переменилось".

Суда, получившие слишком сильные повреждения, чтобы продолжать самостоятельное плавание, причалили к городу, и теперь их тащил неутомимый аванк. Он плыл с неизменной скоростью — чуть более пяти миль в час, без рывков и капризов.

На север.

Целые дни шли заупокойные службы по погибшим — произносились почтительные речи, читались проповеди и молитвы. Начались восстановительные работы. Засуетились стрелы кранов, по городу перемещались незаметные бригады, которые восстанавливали сломанные здания, реставрируя что возможно и заменяя то, что восстановлению не подлежало. По вечерам таверны и пивные заполнялись народом, но тишина там стояла невероятная. В те страшные дни Армада совсем не была веселым городом. Раны еще кровоточили, еще не зарубцевались.

Люди начали задавать вопросы. Деликатно, очень осторожно присматривались они к этим ранам в своей памяти, к болезненным местам, оставленным войной. И при этом возникали в их головах страшные вопросы.

"Почему пришли кробюзонцы? — спрашивали люди у себя и друг у друга (тряся головами и опуская глаза). — И как им удалось найти нас на другом краю света?

И смогут ли они сделать это еще раз?"

Негодование и недоумение медленно распространялись, и возникали другие вопросы, которые касались уже не только сражения. Каждый вопрос влек за собой другие.

Чем это мы навлекли на себя их гнев?

Что мы делаем теперь?

Куда направляемся?

Шли дни и бессонные ночи, и оцепенение Беллис стало понемногу проходить. После сражения она ни с кем толком не говорила, проводя время в одиночестве. Утер Доул обходился без нее; ни Каррианну, ни Иоганнеса она не нашла. Беллис целыми днями почти не разговаривала, разве что в те моменты, когда ей сообщали какие-нибудь новые слухи, распространявшиеся по Армаде как сорняки.

На второй день после сражения она начала размышлять. Что-то шевельнулось в ней, и впервые за долгое время проснулись чувства — глядя на искалеченный город, она испытывала неприкрытый ужас. Беллис не без недоумения поняла, что ее душит страх.

Поднимая глаза к небесам, она испытывала наплыв чувств, сомнений и жуткой уверенности, накапливавшихся в ней некоторое время.

"О боги, — тихо повторяла она. — О боги".

Беллис поняла, что ей много чего известно. Теперь ей многое стало ясно — и столько всего ужасного, того, что она гнала от себя, о чем пока не позволяла себе думать. Знание и понимание были внутри нее, но она бежала от них, как бегут от уличного хулигана.

В тот день Беллис поела, выпила и отправилась прогуляться так, будто ничего не изменилось. Движения ее были дерганые и неуверенные, как и у других, кто все еще не мог прийти в себя. Но в какие-то мгновения, когда знание внутри нее напоминало о себе, она вздрагивала (она начинала мигать, шипеть и скрежетать зубами). Она была беременна им — этим жирным зловредным дитем, которого ей так хотелось не замечать.

Какая-то часть ее понимала, что знание это в конечном счете не заглушить, но Беллис пыталась тянуть время, не думая этими словами, не произнося их вслух, неизменно гоня прочь понимание, которое она несла, сердито, испуганно одергивая себя: "Только не теперь, только не теперь…"

Она смотрела на закат из своих прорубленных кое-как окон, читала и перечитывала свое письмо и, не зная, что ей делать, пыталась успокоиться и добавить что-нибудь еще о сражении. В десять часов раздался настойчивый стук, и она, открыв дверь, увидела Флорина Сака.

Он стоял на маленьком помосте, выступавшем из трубы за дверью у вершины трапа. Он был ранен во время сражения; на его лице были загноившиеся раны, левый глаз затек. Грудь его была перебинтована, уродливые щупальца плотно привязаны к телу. В руке Флорин держал пистолет и целился Беллис в лицо. Рука его не дрожала.

Беллис посмотрела на пистолет, на его дуло и неудержимо разрешилась от бремени жирным, омерзительным пониманием, которое все это время в себе взращивала. Она знала правду и знала, почему Флорин Сак собирается убить ее. И еще она в изнеможении поняла, что если он нажмет на крючок и она услышит выстрел, то в ту долю секунды, которая потребуется пуле, чтобы долететь до ее мозга, она, Беллис, не будет винить его.

Глава 38

— Ты грязная сука. Ты убийца.

Беллис ухватилась за спинку стула — боль пронзила ее, и она усиленно заморгала, чтобы прояснилось в глазах. Флорин Сак ударил ее тыльной стороной руки, и Беллис отлетела к стене. С этим ударом физический гнев словно бы вышел из Флорина, оставив в нем сил только для того, чтобы презрительно говорить с ней. Пистолет по-прежнему был нацелен ей в лоб.

— Я не знала, — сказала Беллис. — Клянусь Джаббером, я не знала.

Она почти не чувствовала страха. Она чувствовала в основном невыносимый стыд, мысли ее путались, отчего речь стала невнятной.

— Ты злобная подлая тварь, — негромко сказал Флорин. — Сучье отродье, дрянь, мерзкая гадина, чтоб тебе…

— Я не знала, — повторила она.

Пистолет ни разу не дрогнул в его руке.

Он снова принялся ругать ее — тягучее, медлительное поношение, которое она предпочла не прерывать. Она дала ему выговориться. Он долго клял ее, а потом изменил тактику и заговорил почти нормальным тоном.

— Столько мертвецов. Столько крови. Я был внизу — вам это известно? Я плавал во всем этом. — Он перешел на шепот. — Я плавал в этой кровище. Убивал таких же, как я сам. Глупых кробюзонских парней, с которыми, может, якшался когда-то. И если бы меня забрали, если бы было по-ихнему, если бы они сделали то, что собирались, если бы захватили город к чертям собачьим, то убийства бы не прекратились. А я был бы сейчас на пути в колонии. Раб-переделанный… Мой парнишка, Шекель, — сказал он неожиданно спокойным голосом. — Вы же знаете Шекеля. — Он уставился на нее. — Он помогал вам пару раз. Так вот, он и его подружка Анжевина оказались в гуще сражения. Анжи-то еще может о себе позаботиться, но Шекель… Он, дурачок, где-то раздобыл ружье. Пуля попала в релинг рядом с ним, и щепки поранили ему лицо, превратили в настоящее месиво. Теперь он всю жизнь будет носить эти отметины — всю жизнь. И вот я думаю, что если бы этот кробюзонец подвинул ружье на один дюйм — всего один! — то Шекеля бы уже не было. Не было.

Беллис не могла отрешиться от отчаяния в его голосе.

— Как и всех остальных, кого убило. — Флорин теперь говорил без интонаций, монотонно. — А кто их убил, всех этих мертвых ребят? Кто? Что, пришлось обратиться за помощью? Вы что, не понимали, что может произойти? Не понимали? Вам было все равно? Вам и теперь все равно?

Его слова больно хлестали Беллис, и, хотя она качала головой — нет, мол, все было не так, — ею владел глубочайший стыд.

— Это вы убили их, предательница, дрянь.

— Я… и вы.

Пистолет его по-прежнему не дрогнул, но лицо исказилось гримасой.

— Я? — сказал он. — Меня-то вы сюда не впутывайте. — Глаза его налились кровью. — Вы едва не убили моего мальчишку.

Беллис смахнула слезу.

— Флорин, — сказал она хрипловатым голосом. — Флорин, — медленно произнесла она, в отчаянии поднимая руки. — Я клянусь вам, клянусь вам, клянусь… я ничего не знала.

Она подумала, что Флорина все же мучили сомнения, он не был уверен до конца, а иначе просто разнес бы ей голову. Она долго говорила с ним, путаясь в словах, пытаясь найти средство передать невероятное, то, что даже ей казалось ложью.

Пока Беллис говорила, дуло пистолета смотрело ей в лоб. Рассказывая Флорину то, что стало понятно ей, Беллис замолкала время от времени, впитывая в себя истину.

За плечом Флорина Сака она видела окно и, говоря, смотрела в него. Все легче, чем встречаться взглядом с Флорином. Каждый раз, когда она переводила глаза на него, ее лицо загоралось. Ее сжигало чувство вины за предательство, а главное — стыд.

— Я верила в то, о чем говорила вам, — сказала она ему и, вспомнив о кровопролитии, моргнула — так ей было больно. — Он и меня обманул.

— Я понятия не имею, как они нашли Армаду, — сказала она чуть погодя, все еще чувствуя презрение и недоверие Флорина. — Я не знаю, как это действует. Я не знаю, что они сделали, не знаю, какие приборы или информацию он похитил, чтобы это сработало. Было что-то такое… Наверное, он что-то спрятал. Наверное, он передал им что-то такое, чтобы они могли выследить нас… в этом послании…

— В том, что вы дали мне, — сказал Флорин.

Беллис помедлила, потом кивнула:

— В том, что он дал мне, а я передала вам.

— Он меня убедил, — сказала она. — Джаббер милостивый, Флорин, почему, вы думаете, я оказалась на "Терпсихории"? Я спасалась, к херам собачьим, Флорин. — Он молча слушал ее. — Я бежала, — продолжала Беллис. — Бежала. И, черт меня побери, мне здесь не нравится. Это место не для меня… Но я бежала. Я бы сюда этих сукиных сынов ни за что не вызвала. Я им не верю. Я бежала, потому что опасалась за свою шею.

Он с любопытством посмотрел на нее.

— И если откровенно… — Она помедлила, взвешивая, стоит ли продолжать, опасаясь, что ее слова прозвучат заискивающе, но ей хотелось сказать ему правду. — Если откровенно, — решилась она, сдерживая дрожь в голосе. — Откровенно, я бы никогда такого не сделала. Ни с вами и ни с кем другим. Я не судья, Флорин, и не желаю, чтобы их правосудие настигало вас и таких, как вы.

Он поймал ее взгляд с каменным лицом.

Позднее она поняла, что дело решили не ее горе и не ее стыд, что поверил он ей по другой причине. Ни стыду, ни горю он не верил, и Беллис не могла винить его в этом. Ее злость — вот что убедило его в правдивости ее слов.

Несколько долгих, беззвучных, несчастных секунд Беллис чувствовала дрожь в своем теле; кулаки ее были сжаты так, что костяшки пальцев резко выступили, побелев от напряжения.

"Ах ты, сволочь", — услышала она свои слова и покачала головой.

Флорин понял, что эти слова обращены не к нему — Беллис думала о Сайласе Фенеке.

— Он лгал мне, Флорин! — вдруг со страстью, удивляя себя самое, вскрикнула она. — Громоздил одну ложь на другую… чтобы потом использовать меня.

"Он использовал меня, — подумала она, — как использовал и всех остальных. Я наблюдала за ним в деле. Я знала, что он делает, как использует людей, но…

Но я не думала, что то же самое он делает и со мной".

— Он унизил вас, — сказал Флорин. — Думали, что вы не такая, как все, да? — Он усмехнулся. — Думали, вы его насквозь видите? Думали, вы заодно?

Беллис смотрела на него, кипя от бессильного гнева и отвращения к себе — Сайлас обвел ее вокруг пальца, как наивную глупую девочку, как своих шестерок, как и всех остальных. "Меня больше, чем кого бы то ни было из всех этих несчастных глупцов, читавших его листовки, меня больше, чем любую самую последнюю пешку из его связных". Она ненавидела себя за то, с какой легкостью, с какой простотой он обманул ее.

— Ах ты, сволочь! — пробормотала она. — Я тебя, мерзавца, уничтожу!

Флорин снова ухмыльнулся, глядя на нее, и она поняла, как глупо выглядит со стороны.

— И как вы думаете, в том, что он вам говорил, было хоть слово правды? — спросил Флорин.

Они сидели вместе, оцепеневшие и неуверенные. Флорин продолжал держать пистолет, но уже не направлял его на Беллис. Они не составили заговор. Флорин смотрел на нее с неприязнью и со злостью. Даже если он и поверил, что Беллис не собиралась причинять вред Армаде, его другом она от этого не стала. Она оставалась женщиной, убедившей его стать мальчиком на посылках. Именно она вовлекла его в преступление, повлекшее за собой эту бойню.

Беллис покачала головой — ею медленно овладевало негодование.

— Думаю ли я, что Нью-Кробюзону грозит опасность? — с отвращением спросила она. — Думаю ли я, что самый сильный город-государство в мире может быть уничтожен какими-то злобными рыбами? Что две тысячи лет истории могут закончиться и только я могу спасти мой дом? Нет, Флорин Сак, не думаю. Я думаю, он хотел доставить домой послание, больше ничего. Я думаю, этот хитрожопый мерзавец просто обдурил меня, как он это делает со всеми.

"Он убийца, шпион. Он агент, — думала она. — Он — именно то, от чего я бежала. А я, идиотка, от одиночества и излишней доверчивости попалась на его удочку.

Почему они пришли за ним? — подумала вдруг она. — Почему они ради спасения одного человека отправили корабли за тысячи миль? Не думаю, что ради него или ради того же "Сорго"".

— Тут есть что-то еще… — медленно сказала она и попыталась пораскинуть мозгами. — Тут есть что-то, о чем мы не догадываемся.

"Они бы не отправились в такую даль, не стали бы подвергать себя такому риску только ради него, каким бы распрекрасным агентом он ни был. У него есть что-то, — поняла она. — У него есть что-то, нужное им".

— И что же мы будем делать?

Светало. Запели городские птицы. Беллис ужасно устала, и у нее болела голова.

На мгновение она оставила вопрос Флорина без внимания. Выглянув из окна, она увидела бледнеющее небо и черные силуэты мачт и домов. Все замерло. Беллис видела волны, бьющиеся о борта города, могла проследить, как Армада движется на север. Воздух был прохладен.

Беллис нужно было еще несколько мгновений этого времени, еще несколько секунд, чтобы вздохнуть, прежде чем ответить Флорину и таким образом вызвать неизбежную концовку.

Она знала ответ на этот вопрос, но не хотела его давать. Она не смотрела на Флорина, знала, о чем он спросит еще раз. Сайлас Фенек все еще был в городе и на свободе, он наблюдал за неудачной попыткой своего спасения, и теперь можно было сделать только одно. Беллис знала, что это известно Флорину, что Флорин испытывает ее, что есть один-единственный ответ на его вопрос, и если она, Беллис, не даст его, Флорин все еще способен пристрелить ее.

— Так что же мы будем делать? — повторил он.

Беллис подняла на него усталый взгляд.

— Вы сами знаете. — Она рассмеялась неприятным смехом. — Мы должны рассказать правду. Утеру Доулу.

Глава 39

Вот мы плывем вблизи северной оконечности Вздувшегося океана и всего (что? всего?) в тысяче, двух тысячах миль к западу, к северо-западу от Коварного моря. На поб ережье неисследованного континента, омываемого этим морем, приютилась колония Нова-Эспериум.

Неужели это тот самый небольшой, яркий, сверкающий город, картинки которого я видела? Я видела гелиотипы его башен, его зернохранилищ, окружающих его лесов и уникальных животных, обитающих вокруг, вставленные в рамочку и неестественные, раскрашенные от руки сепией. В Нова-Эспериуме каждый получает еще один шанс начать с чистого листа. Свободу могут получить даже переделы, клейменые, рабы.

(На самом деле это не так.)

Я представляла, как смотрю на это поселение сверху вниз — с гор, которые я вижу на этих картинках (размытых расстоянием, расфокусированных). Представляла, как учу язык аборигенов по выбранным мною старым книгам, которые можно найти в развалинах.

От Нью-Кробюзона до устья, до начала Железного залива — десять миль.

В своих воспоминаниях я все время вижу себя в этом месте — за городом, между морем и сушей.

Я запуталась во временах года. Уехала я, когда осень перешла в зиму, и других точных ощущений времени года у меня уже нет. После этого жара и холод, холод и жара сменялись для меня произвольно, без всяких правил, без предупреждений.

Возможно, в Нова-Эспериуме уже снова осень.

В Нью-Кробюзоне сейчас весна.

Я владею знаниями, которыми не могу воспользоваться, — знаниями о путешествии, которое я не могу контролировать, целей которого я не разделяю или не понимаю, и я тоскую по дому, из которого бежала, и по месту, которого никогда не видела.

За этими стенами — птицы, поющие друг другу страстные и глупые песни, борющиеся с ветром, и я, закрыв глаза, могу воображать, что наблюдаю за ними. Я могу воображать, что плыву на корабле в любой части мира.

Но я открываю глаза (я должна), и я все еще здесь, в зале Сената, стою рядом с Флорином Саком, закованная в цепи и опустив голову.

В нескольких футах от Беллис и Флорина Утер Доул заканчивал свое обращение к правителям города — Любовникам, Диниху, совету Дворняжника и всем остальным. Уже наступил вечер, а потому присутствовал и Бруколак. Он был единственным из правителей, на котором война не оставила следов, — у всех остальных были шрамы или помятые лица. Правители слушали Утера Доула, время от времени поглядывая на заключенных.

Беллис смотрела, как они смотрят на нее, и видела гнев в их глазах. Флорин Сак от стыда и горя не мог поднять взгляда.

— Мы решили, — сказал Утер Доул, — что должны действовать быстро. Мы можем допустить, что услышанное нами — правда. Мы должны немедленно найти Сайласа Фенека. И мы можем предположить: если он еще не знает, что мы его ищем, то скоро это ему станет известно.

— Но как ему это удается, будь он проклят? — выкрикнул король Фридрих. — То есть я еще могу понять, как получилось с этой вонючей посылкой, с этим сообщением… — Он гневным взглядом смерил Беллис и Флорина. — Но как Фенек заполучил этот сраный магнит? Эта ваша сраная фабрика компасов… она охраняется получше моего казначейства. Как он его заполучил?

— Этого мы не знаем, — сказал Утер Доул. — И этот вопрос мы зададим ему в первую очередь. Насколько возможно, мы должны сохранять конфиденциальность. Поскольку у Саймона Фенча, Фенека, есть… сторонники, — продолжал Доул; Любовники не смотрели друг на друга. — Мы не должны рисковать, сердить граждан. Мы должны действовать. Есть у кого-нибудь предложения, как нам начать?

Диних кашлянул и поднял руку.

— До меня дошли слухи, — неуверенно начал он, — что Фенек действует из определенных питейных заведений…

— Король, позвольте мне, — прервал его Бруколак своим скрипучим голосом.

Все удивленно повернулись к нему. Вампир на сей раз выглядел неуверенно. Он вздохнул, выкинул свой быстрый язык, потом продолжил:

— Ни для кого не секрет, что у Сухой осени серьезные разногласия с правителями Саргановых вод по поводу аванка и пункта нашего назначения… о котором мы так пока ничего и не знаем, — добавил он, не скрывая вспышки гнева. — Однако, — он с вызовом обвел присутствующих своими коричневатыми глазами, — я надеюсь, никто не может упрекнуть Бруколака или любого из моих подручных в нелояльности городу — наша преданность абсолютна. Мы весьма сожалеем, что не смогли драться за Армаду в недавнем сражении… Я знаю, — продолжал он, — что мои подданные участвовали в схватке. У нас тоже есть потери, но не среди таких, как я. И мы это понимаем. Мы в долгу перед вами… Я знаю, где находится Сайлас Фенек.

В помещении раздались недоуменные восклицания.

— Откуда вам это известно? — спросила Любовница. — И давно ли вам это известно?

— Не очень, — ответил Бруколак. Он встретился с ней взглядом, в котором на сей раз не было видно высокомерия. — Мы выяснили, где Саймон Фенч отдыхает и печатает свои листовки. Но вы должны знать… — сказал он с неожиданным волнением. — Должны знать, что мы понятия не имели о его планах. Иначе мы бы никогда не допустили того, что произошло.

Волнение его было понятно. Он позволил "Саймону Фенчу" распространять свое влияние, печатать подрывные листовки и распускать вредные слухи, поскольку полагал, что жертвой его деятельности станут Саргановы воды, но никак не город в целом. Он не знал о том, что Фенек вызвал кробюзонский флот. Как Флорин и Беллис, он чувствовал свою вину в случившемся.

Беллис наблюдала за ними всеми, внутренне улыбаясь показному гневу Любовников. "Словно вы сами никогда такого — а то и еще чего похуже — не делали, — подумала она. — Словно все вы, сукины дети, не плетете таких вот интриг друг против друга".

— Я понимаю ситуацию, — прошипел Бруколак. — И хочу поймать этого негодяя не меньше, чем все вы. Вот почему для меня будет удовольствием, а также долгом арестовать его.

— Брать его будешь не ты, — сказал Утер Доул. — Его арестую я — и мои люди.

Бруколак обратил свои коричневатые глаза на Доула.

— Мне во многом будет проще, — медленно проговорил он. — Эта задача важна для меня.

— Ты не заслужишь таким образом прощения, мертвяк, — холодно сказал Доул. — Ты предпочел позволить ему без помех играть в его игры, и вот какой результат мы получили. А теперь скажи нам, где его найти, и на этом твое участие будет закончено.

На несколько секунд наступило молчание.

— Где он? — вскричала вдруг Любовница. — Где он прячется?

— Есть и еще одна причина, по которой найти его должны мои люди, — ответил Бруколак. — Он скрывается там, куда ваши бойцы не пойдут. Сайлас Фенек в Заколдованном квартале.

Доул даже не моргнул. Он в упор смотрел на вампира.

— Брать его будешь не ты, — повторил он. — Я не боюсь.

Беллис слушала с чувством стыда и медленно тлеющей ненависти к Фенеку. "Ах ты, сволочь, — думала она, и ее чувство справедливости торжествовало. — Посмотрим, как ты теперь выпутаешься".

Хотя он, видимо, по-прежнему оставался ее единственной надеждой на бегство, Беллис не могла позволить, чтобы этот хренов сукин сын врал ей, использовал ее. Она не допустит, чтобы это сошло ему с рук, чего бы это ей ни стоило. Лучше уж она отправится вместе с Армадой к Шраму.

"Ты должен был мне все сказать, сучий ты потрох, — думала она, наливаясь ненавистью. — Я тоже хотела — хочу — выбраться отсюда. Если бы ты сказал мне правду, если бы ты был со мной честен, если бы ты не использовал меня… то я, может, и помогла бы тебе, — думала она. — Мы могли бы сделать это вместе".

Но она знала, что обманывает себя.

Как бы ей ни хотелось выбраться отсюда, она не стала бы помогать Фенеку, знай она о его планах. Не стала бы в них участвовать.

Испытывая крайнее отвращение к себе, Беллис поняла, что Сайлас раскусил ее. Его работа состояла в том, чтобы знать, кому и что можно говорить, знать, как далеко готовы пойти окружающие, и, исходя из этого, лгать им. Он должен был решать, что говорить своим марионеткам.

Он был прав в отношении нее.

Беллис не могла забыть, как взбесился Утер Доул, когда она с Флорином пришла к нему.

Они рассказывали, а Доул смотрел на них; лицо его становилось все жестче и мрачнее, его глаза темнели. Беллис и Флорин, волнуясь, пытались объяснить ему, что ничего не знали, что их обоих использовали.

Флорин мямлил, а Доул бесстрастно слушал, дожидаясь, когда тот закончит, — он молчал, уже этим наказывая Флорина. Потом он повернулся к Беллис и стал слушать ее объяснения. Та боялась его — он ничем не показал своих чувств, когда она сообщила ему, что знает Сайласа Фенека, Саймона Фенча. Доула это, похоже, вовсе не удивило. Он стоял недвижно, дожидаясь от нее новой информации. Когда она сказала ему, что сделала, какую посылку доставила для Фенека, Доул внезапно взорвался.

— Нет! — выкрикнул он. — Что он сделал?!

И когда Беллис, запинаясь, принялась бормотать какие-то стыдливые уверения в том, что понятия не имела, что и подумать не могла и откуда ей было знать, Доул уставился на нее пронзительным взглядом, полным холодной неприязни и жестокости, каких она не замечала за ним прежде, — и это проняло ее до самых печенок.

— Вы уверены? — сказал Доул таким тоном, что у нее душа ушла в пятки. — Так ли это? Не имели понятия? Ни малейшего?

И в сердце Беллис зашевелился червь сомнения, принялся безжалостно грызть ее, погружая в раскаяние и тоску.

"Неужели я и в самом деле никогда не знала? Неужели никогда не сомневалась?"

Правители заспорили о топографии Заколдованного квартала Армады, о гулах и жирных упырях, о том, как им лучше раскинуть сети для поимки Фенча.

Беллис заговорила — так громко, что все сразу же замолчали.

— Сенат, — сказала она. Доул вперился в нее взглядом, в котором не было надежды на прощение. Она не дрогнула. — Нужно помнить и еще кое о чем. Я не верю, что Нью-Кробюзон послал свои корабли на край света из одного человеколюбия. Они не стали бы рисковать своим флотом, не стали бы тратить столько сил даже ради "Сорго" и, уж конечно, ради того, чтобы вернуть домой одного человека… У Сайласа Фенека есть что-то, нужное им. Я не знаю, что это, и… клянусь вам, что сказала бы, если бы знала. Я верю… Только одному из того, что он мне наговорил, я верю: что он был в Великом Кромлехе и совсем недавно — в Дженгрисе. Я видела его записные книжки, и этому я верю… Он сказал мне, что гриндилоу пытались его поймать. Может быть, это тоже правда. Может, он что-то украл у них, что-то такое, ради чего Нью-Кробюзон послал свой флот на другой конец света, когда узнал, что Фенек завладел этой вещью. Может, именно поэтому они и пришли… Вы все единодушны в том, что он делал вещи, которые кажутся невозможными: похищал предметы, проникал в закрытые помещения. Может быть, за всем этим и стоит то, чем владеет Сайлас Фенек, то, что он украл, и то, за чем пришли кробюзонцы. Я хочу сказать вот что… когда выследите его, помните, что он может прибегнуть к этому средству… и будьте осторожны.

После ее речи наступила долгая, напряженная тишина.

— Она права, — раздался чей-то голос.

— А как быть с ней? — раздался задиристый голос юнца из совета Дворняжника. — Вы что… мы что, должны им верить? Что они ничего не знали? Что они всего лишь пытались спасти свой родной город?

— Армада — вот мой родной город, — внезапно выкрикнул Флорин Сак в замершую аудиторию.

Утер Доул оглянулся на Флорина, который опять медленно опустил голову.

— С ними разберемся позднее, — сказал Доул. — Пока не арестуем Сайласа Фенека, они будут в заточении. Потом мы допросим его и решим их судьбу.

В камеры Флорина и Беллис доставил сам Утер Доул.

Он повел их из зала заседания по лабиринту туннелей в чреве "Гранд-Оста". По коридорам, обитым панелями темного дерева, мимо древних гелиотипов кробюзонских моряков. Вниз по освещенным газом проходам. В том месте, где они наконец остановились, раздавались странные звуки — скрежет металла, стук работающих двигателей.

Доул подтолкнул (легонько) Флорина в дверь, и Беллис увидела внутри койку, стол, стул, иллюминатор. Доул отвернулся от Беллис и пошел дальше. Он правильно рассудил, что она последует за ним, пусть даже и в собственное узилище.

Они оказались в камере. Темнота за иллюминатором не была темнотой ночи — помещение находилось ниже ватерлинии, и снаружи была морская вода. Беллис повернулась и ухватилась за дверь, не давая Доулу захлопнуть ее.

— Доул, — сказал она, глядя на его лицо — нет ли на нем каких-либо признаков смягчения, расположенности, влечения или прощения. Ничего такого она не увидела.

Он ждал.

— Я только хотела, чтобы вы знали, — сказала она, решительно встретив его взгляд. — Флорин Сак… он здесь просто жертва. Он не сделал ничего такого, что могло бы грозить Армаде бедой. Он попал как кур в ощип, он совершенно сломлен. Если уж хотите кого наказывать… — Беллис дрожащими губами втянула в себя воздух. — То есть я хочу сказать, если вам не безразлична справедливость, то вы… по крайней мере, не должны наказывать его. Он очень предан Армаде… Самый преданный гражданин Саргановых вод из всех, кого я знаю.

Утер Доул долго смотрел на нее, наклонив голову набок, словно в удивлении.

— Силы небесные, мисс Хладовин, — сказал он наконец ровным голосом, который звучал еще мягче и прекраснее, чем всегда. — Боги милостивые. Ах, какое мужество и самопожертвование. Взять на себя большую часть вины, с такой самоотверженностью просить о снисхождении для другого. Если бы я подозревал вас в низости и махинациях, в том, что вы намеренно и цинично или по преступной неосторожности вовлекли мой город в войну, если бы я собирался жестоко покарать вас за ваши дела, то теперь, вероятно, мне пришлось бы передумать и изменить свои намерения. В свете вашего несомненного, бескорыстного благородства.

Когда он начал говорить, Беллис подняла на него внимательный взгляд, но, слушая его, опустила глаза. В ровном голосе Доула за издевательскими интонациями слышалась горечь.

Беллис вспыхнула и совершенно смешалась. Она снова была одна и испытывала жгучий стыд.

— Ох, — простонала она в изнеможении.

Утер Доул повернул ключ, и Беллис осталась одна смотреть на рыб, которые тупо тыкались в иллюминатор, привлеченные тусклым светом из ее камеры.

В Армаде никогда не наступала тишина. В самую глухую пору долгой ночи, когда нигде не встретишь ни души, город полнился звуками.

В городе непрестанно играли ветер и вода. Армада взмывала на волну, сжималась, потом растягивалась, потом снова сжималась. В мачтах гулял ветер. Чуть поскрипывали трубы. Суда час за часом сталкивались друг с другом, словно кости, словно кто-то бесконечно глупый и терпеливый стучался в дверь пустого дома.

Если где в городе и царило какое-то подобие настоящей тишины, так это в пустом Заколдованном квартале. Здесь биение, журчание, плеск воды казались глуше, чем в остальной Армаде. Но зато в этом месте слышались другие, совсем непонятные звуки, пугавшие тех, кто слышал их, и отваживавшие незваных гостей.

Тихое потрескивание, как при загорании кучи хвороста. Ритмическое постукивание, словно что-то пробивается сквозь дерево. Слабые завывания, будто кто-то наигрывает на расстроенной флейте.

Заколдованный квартал покачивался среди этих странных шумов, плесневел и с каждым годом, проведенным в воде, разбухал, а его медленное, затянувшееся разрушение продолжалось. Никто не знал, что спрятано на его траченных временем судах.

Самым большим судном Заколдованного квартала был "Глоссарий" — древний корабль длиной более четырех сотен футов, отделанный красноватым деревом, которое когда-то было окрашено в яркие цвета, а теперь потускнело от времени, соли и воздуха. На палубе валялись обломки пяти мачт, остатки вышек, опор и рей. Доски и шесты громоздились на палубе немыслимыми штабелями. Они теряли свою форму, гнили, поедались червями, превращались в ничто.

Около полуночи из кварталов Сухая осень и Ты-и-твой все еще доносился шум — где-то припозднились выпивохи, где-то велись работы по восстановлению разрушенных войной зданий. Заколдованный квартал был по-прежнему связан мостками с другими кварталами: старые и неиспользуемые, они были установлены неизвестно сколько лет назад и упрямо не желали превращаться в прах.

С убогой баржонки на границе квартала Ты-и-твой некто по мосткам перебрался на заброшенные суда. Он без страха шел по этому кладбищу кораблей, пораженных грибком и ржой, словно хваченных морозом. Кроме сияния звезд, другого света здесь не было, но он шел уверенно — знал дорогу.

На носу металлического траулера находились огромные разбитые лебедки, их механические внутренности торчали наружу, словно лебедки были разделаны как коровья туша. Человек перешагнул через покрытые машинным маслом шестеренки и вскоре оказался на "Глоссарии". Перед ним возвышалась высокая палуба корабля, кренившаяся слегка неправдоподобно.

(Корабль удерживался снизу огромной, установленной давным-давно цепью, теперь ставшей частью аванковой упряжи.)

Человек спустился в темень корабельного чрева. Он не пытался ступать бесшумно. Он знал, что если его услышат, то сочтут призраком.

Он шел по полуосвещенным коридорам, контуры которых были очерчены при помощи магических средств или фосфоресцирующей плесенью.

Человек замедлил шаг и оглянулся, лицо его задумчиво сморщилось, пальцы сжали статуэтку. Добравшись до осклизлых, ведущих вниз ступеней, он остановился и положил свободную руку на перила. Он задержал дыхание и медленно повернул голову, вглядываясь в темноту, прислушиваясь.

До него доносился чей-то шепот.

Прежде человек никогда не слышал этого звука, даже на этой посещаемой призраками палубе.

Человек повернулся. Он вперил взгляд в черноту в конце прохода, словно тут происходила борьба характеров, словно он пытался победить темень взглядом и наконец победил, и она отдала то, что прятала в себе.

— Сайлас.

Кто-то вышел из темноты.

Сайлас Фенек мгновенно поднес статуэтку ко рту и всунул язык в ее горло. Человек бежал на него, выставив вперед меч, преодолевая в темноте расстояние между ними.

И внезапно возникли другие. Из лазов в дереве появилось множество фигур с мрачными физиономиями, и они с удивительной скоростью набросились на него. В руках у них были у кого мечи, у кого пистолеты.

— Взять живым!!! — выкрикнул Доул.

Сайлас Фенек ощутил дрожь похотливого языка его каменной иконы и тут же почувствовал прилив колоссальной энергии. Он шагнул вверх, в пространства, которые мгновение назад были закрыты не только для его тела, но и для его взгляда. Фенек изогнулся, когда первый из бойцов Саргановых вод прошел под ним, потом открыл рот и выдохнул — его желудок свела судорога. С рвотным звуком изо рта его пролилась струя зеленочерной сверкающей желчи — сколько уместилось во рту магически заряженной плазмы, которая была не просто вязкой жидкостью и не просто энергией. Этот сгусток угодил прямо в лицо нападавшему.

Сайлас Фенек быстро вышел из пределов зримого, оставил коридор, поднялся сквозь судно, а человек, которого он облил, слабо вскрикнул и, расцарапав себе лицо, умер.

Стражники были повсюду, они возникали из дверей и цеплялись за его одежду. Они выпрыгивали из нор как крысы, или собаки, или черви, или боги знают что, и тянулись к нему, размахивая мечами. Они были быстры, их отобрали на это дело за их мастерство и мужество — чума, поветрие, вторжение, они окружили его, обложили со всех сторон, загнали в угол.

"Джаббер милостивый и трах небесный, они повсюду", — подумал Фенек и снова жадно впился ртом в статуэтку. Плоскости и углы сложились вокруг него, видоизменяясь впереди и позади, и он, извиваясь, бросился вверх по трапу, чувствуя себя так, будто он тонет и тянется на поверхность, к воздуху. Он был зол.

Стражники Саргановых вод тянулись к нему, хватали то, что удавалось. "Хер вам, — подумал он, ощущая новый прилив сил. — Я ведь не только убегать могу". Он повернулся с рычанием, плюясь и харкая в нападающих желчью, которая образовывалась в нем от поцелуев статуэтки, загнув язык, принялся изрыгать мерзкую жидкость на окружающие лица.

И там, куда попадала эта харкотина, обычное пространство искривлялось, словно под воздействием размерной кислоты, и стражники вскрикивали от страшной нездешней боли, когда их глаза, кости, плоть заворачивались внутрь себя и выходили из физической реальности, растворялись, рассеивались, разрывались в невозможных направлениях. Они падали, все израненные, испускали слюнявые крики, а Сайлас, проходя мимо, смотрел на них без жалости, видел их лица, выдернутые из реальности, истекающие вязким ничем, которое пузырилось и шипело; их головы и груди зияли дырами, уводящими в пустоту. Они кровоточили в непространство, в смертельный вакуум, распространяющийся, как гангрена, с краев их ран, отчего плоть становилась почти невидимой, смутной и бестелесной, а потом вообще прекращала существовать.

Нападавшие катались и кричали до тех пор, пока у них оставались рты.

Фенек продолжал бежать, сердце его бешено колотилось. Он бежал, и целовал статуэтку, и складывал пространство, и разгибал плоскости вокруг себя.

Утер Доул мрачно преследовал его с такой целеустремленностью, что, даже будучи ограничен обычным пространством, не отставал от Фенека.

Доул был неутомим.

Фенек с грохотом вырвался из темного нутра "Глоссария" на воздух и замер на секунду, приложив кровоточащий язык к мраморным зубам статуэтки.

"Пошли вы все в жопу", — с ненавистью подумал он, и страх оставил его. Он всунул язык поглубже в рот статуэтки, почувствовав, как энергия засверкала в нем, как сам он засиял темной звездой вместе с ней. Кружась, он пронесся мимо поломанных мачт, поднялся вверх по теням проводов, изгибая реальность вокруг себя, складывая ее, проскальзывая вдоль созданных им складок на обветшалом корабле.

Отряд стражников в темном поднялся из люка и с натренированной скоростью рассредоточился по палубе. Утер Доул вышел вместе с ними и уставился в глаза Фенеку.

— Фенек, — сказал он и поднял меч.

Сайлас Фенек посмотрел на него сверху вниз и ответил голосом, который отдавался немыслимым образом — он прозвучал у самого уха, точно угрожающий шепот:

— Утер Доул.

Фенек замер в пятнадцати футах над палубой в короне коробящегося эфира. Реальность вокруг него подернулась рябью. Его нечеткие очертания наверху колебались между разными состояниями, а он двигался с неторопливой и хищной морской грацией, то пропадая из виду, то снова появляясь. Из его рта и порванного языка капала кровь. Он повернулся в воздухе, словно копье охотника, и остался висеть, удерживаемый поцелуем статуэтки, глядя на людей внизу.

Те подняли ружья. Фенек замерцал в воздухе, и пули прошли через то место, где он только что находился, — сквозь колючий воздух — и исчезли; и тогда Фенек харкнул. Он открыл рот, и оттуда, словно шрапнель, вылетели комки едкой не то слюны, не то рвоты.

Они разлетелись по палубе, попали в лица атакующим, и сразу же раздались крики боли. Люди в панике разбежались в разные стороны.

Фенек не сводил глаз с Утера Доула.

Доул с звериной точностью в движениях отпрыгнул в сторону, чтобы слюна не попала на него. Лицо его было напряжено, а взгляд устремлен на Фенека, который, мерцая, опустился и, то пропадая, то появляясь, прошелся по палубе, довольно напевая что-то себе под нос и оставляя за собой липковатую полоску едкой слюны. Фенек плевал в каждого, кто приближался, и если тот не мог уклониться, то умирал. Фенек нашел Утера Доула.

— Ну-ка, попробуй, возьми меня, — прошептал Фенек с пьяной бравадой.

В горле у него саднило от ядовитой слюны, но он чувствовал, что ему все по плечу — хоть прожечь дыру во вселенной. Он чувствовал, что неудержим. Доул отступил перед несущей гибель фигурой, отпрыгнул в сторону; он двигался, кипя от гнева, скрежеща зубами при звуках голоса Фенека, который все бормотал рядом с его ухом:

— Ну, давай…

И тут сквозь темень и свет, сквозь тяжесть дерева, сквозь плеск воды, похожий на удары маленьких кулачков вокруг, Фенек, видевший огни Армады всего в нескольких ярдах, услышал у себя за спиной голос:

— Сиииииилассссс.

Как шипение чудовищной змеи.

Сердце екнуло у него в груди — Фенек повернулся и сквозь взбаламученное пространство увидел Бруколака — звериная мерцающая ненависть, отлитая в кости. Его огромный язык, выпрыгнув из темноты, развернулся и впился в Фенека.

Фенек вскрикнул и попытался снова поцеловать статуэтку, но Бруколак дотянулся до него, метнул вперед руку и вытянутыми пальцами ударил Фенека в горло.

От удара Фенека отбросило назад, и он упал на палубу навзничь, хватая ртом воздух. Бруколак рухнул вместе с ним, глаза его горели. Фенек все еще пытался поднести фигурку ко рту, но Бруколак с какой-то презрительной легкостью схватил свободную руку Фенека и без труда удержал ее. Он поднял ногу (с унизительной скоростью) и размозжил правое запястье Фенека, с силой впечатав его в палубу.

Фенек вскрикнул высоким дребезжащим голосом, когда скорчились в судороге его разбитые пальцы. Статуэтка покатилась по палубе.

Фенек лежал на досках палубы и выл; кровь сочилась из его рта и носа и из раздробленного запястья. Фенек кричал от боли и ужаса, бесполезно суча ногами в тщетной попытке спастись бегством. Он теперь в полной мере обрел плоть и пребывал в реальности, сломленный и нелепый. Появился Утер Доул и, наклонившись, оказался в поле зрения Фенека.

Фенек продолжал отбиваться, и рубаха разорвалась на нем, обнажив грудь, которая оказалась крапчатой, осклизлой, покрытой грязно-зелеными и беловатыми пятнами. Она выглядела нездоровой и напоминала мертвую плоть. Там и сям были видны рваные края, похожие на усы зубатки или плавники.

Доул и Бруколак взирали на происшедшие с Фенеком перемены.

— Ты посмотри на себя… — пробормотал Утер Доул.

— Так в этом-то и было все дело? — прошипел Бруколак, глядя на статуэтку в руке Доула.

Фенек продолжал противно стонать. Каменная куколка непроницаемым взглядом смотрела на Утера Доула, подмигивая ему. Ее открытые глаза были прозрачны и холодны. Она обнимала себя нечетко очерченными ручками, вырезанными из ледяного камня, перемежающегося зелено-серым и черным цветом. Она ухмылялась Фенеку своим жутким круглым ртом, показывая зубы. Доул потер пальцем складки кожи на спине статуэтки.

— Сильная вещь, — сказал Бруколак Фенеку, тело которого сотрясалось в судорогах. — Скольких армадцев она убила?

— Возьмите его, — сказал Доул своим уцелевшим бойцам.

Они подошли, но нервно затоптались на месте, видя, что Бруколак не шелохнулся.

Он вмешался, несмотря на приказ Доула, и, возможно, спас ему жизнь, но Доул отказал Бруколаку в благодарности — покаянной или примирительной. Он просто смотрел на него неподвижным взглядом, пока вампир, признав свое поражение, не отошел в сторону.

— Он наш, — прошептал Доул Бруколаку, взвешивая в руке фигурку.

Стражники в невероятных корчах умирали на палубе. Их товарищи, не обращая внимания на крики Фенека, подняли его без малейшего сочувствия.

Граждане на границе Сухой осени и Ты-и-твой вздрогнули, услышав доносящиеся из Заколдованного квартала звуки, и осенили себя защитными знаками.

— Я ничего подобного в жизни не слышал, — шептали они эти или подобные слова, прислушиваясь к затухающим в ночи крикам. — Это не упырь и не гул… Это что-то новое, и оно не оттуда.

Они поняли, что это крик человека.

Глава 40

Утер Доул сел на койку в камере Беллис. Обстановка здесь оставалась аскетической, хотя и появились кое-какие вещи, принесенные им из ее комнаты: ее записные книжки, кое-какая одежда.

Он смотрел, как Беллис крутит в руке статуэтку, похищенную у гриндилоу. Она осторожно, с любопытством гладила пальцами поверхность этой диковинки, ощущая все ее неровности. Беллис смотрела на скорчившееся в гримасе лицо статуэтки, заглядывала в ее рот.

— Осторожнее, — посоветовал ей Доул, когда она коснулась ногтем одного из зубов статуэтки. — Это опасно.

— И это все из-за нее? — спросила Беллис.

Доул кивнул.

— Он носил ее с собой. С ее помощью он убил несколько человек. Он использовал ее, чтобы складывать пространство, творить такую магию, о какой я и не слышал. Так, наверно, он и на фабрику компасов пробрался.

Беллис кивнула. Она поняла: Доул говорит о том, как Фенек помог кробюзонцам найти Армаду. Какое-то тайное устройство, некий механизм.

— Теперь все в порядке, — сказал Доул. — Магнит, видимо, был у них на "Утреннем скороходе".

"Возможно, — подумала Беллис. — Устройство, с помощью которого была найдена Армада. Лучше не думать о том, что оно осталось на одном из броненосцев и теперь находится там, в бескрайнем океане, под солнцем, среди воняющих трупов команды. Но в один прекрасный день его могут найти". Она снова повертела статуэтку в руках и пригляделась к ней.

— Насколько мы можем догадываться, — медленно продолжал Доул, — и судя по тому, что сообщил нам Фенек, сама статуэтка не главное. Так же как в дуле пистолета главное не дуло, а пуля, так и здесь. Энергия находится не в статуэтке — статуэтка только проводник. Вот где источник энергии, — сказал он.

Доул погладил плотную, тонкую полоску плоти, внедренную в спину статуэтки.

— Это плавник какого-то предка, жреца-убийцы, мага, волхва. Он размещен в камне так, чтобы выглядеть именно плавником. Это частичка мощей, — сказал Доул, — останков какого-то… святого. Она-то и является источником энергии. Так нам сказал Фенек.

Беллис представила себе, как из Фенека добывались эти ответы.

— Значит, именно за этим они и пришли, — заметила она, и Доул кивнул.

— Она способна совершать удивительные вещи. Она позволила Фенеку совершать удивительные вещи. Но при всем том, я думаю, он лишь совсем недавно начал ее понимать. Я думаю, у Нью-Кробюзона были основания верить в то, что это… эта магическая частичка мощей гораздо сильнее, чем думает Фенек. — Доул заглянул в глаза Беллис. — Не думаю, что Нью-Кробюзон пустился бы в такое путешествие, пошел бы на такие расходы, если бы речь не шла о самом мощном источнике энергии.

Беллис почтительно разглядывала предмет в своих руках.

— К нам в руки попало нечто необыкновенное, — тихо сказал Доул. — Мы нашли нечто из ряда вон выходящее. Одни боги знают, чего мы сможем достичь с ее помощью.

"Вот, значит, что стоит за всем этим, — подумала Беллис. — Вот что украл Фенек. Он ведь даже и мне сказал, что похитил что-то в Дженгрисе. А в Нью-Кробюзон он сообщил, что завладел этой штуковиной, — и уж конечно, не пытался переслать ее туда. Они бы никогда не отправились на его поиски, отдай он им эту статуэтку. Вот, значит, чем он заманил их на другой конец света. Сказал им: "Спасите меня, и она ваша", и они снарядили за ним корабли.

Вот ради чего кробюзонцы пустились в путь и развязали войну. Эта маленькая штучка — причина всему. Ради этого я (сама того не зная) повела Армаду на остров комаров. Чтобы отправить ложное сообщение в Нью-Кробюзон, я дала Армаде аванка, тогда как нужно было зашвырнуть эту вонючую книжонку Аума в море.

Вот из-за чего весь сыр-бор.

Из-за плавника какого-то волхва".

Беллис не знала, что именно изменилось. Доул вроде бы простил ее. Исчезла демонстративная злоба. Он пришел, чтобы показать ей найденное ими, чтобы поговорить с ней, как прежде. Беллис нервничала — она не была уверена ни в чем, что касалось его.

— И что вы будете с ней делать? — спросила она.

Доул, заворачивая статуэтку во влажную тряпицу, в которой и принес ее, покачал головой.

— У нас сейчас нет времени исследовать ее надлежащим образом. Пока. Внимания требуют много других вещей, слишком много всего стало выясняться. Нас… отвлекали. Это случилось в самое неподходящее время. — Он говорил ровным голосом, но она чувствовала, что он колеблется и недоговаривает. — И потом, Фенек под ее воздействием изменился. Он и сам не понимает, как это произошло, а если и понимает, то не говорит. Никто не знает, к каким энергиям имеют доступ гриндилоу. То, что произошло с Фенеком, необратимо, и мы не знаем, что будет, когда это проявится в полной мере. Никто не хочет стать новым любовником этой статуэтки… Так что мы будем хранить ее в безопасном месте, пока не доведем до конца наш проект, пока не достигнем нашей цели, а тогда у нас появятся время и ученые, чтобы заняться исследованиями этой штуковины. Мы постараемся замять случившееся, а на случай, если кому-нибудь станет известно, чтó принес с собой Фенек, мы спрячем ее в таком месте, что никто не подумает и не осмелится искать ее там. В таком месте, где, как всем известно, уже спрятано одно-два сокровища, но куда никто не рискнет сунуться — наказание будет слишком суровым.

Говоря это, Доул ненароком коснулся рукояти Меча Возможного. Беллис обратила на это внимание и поняла, где будет спрятан плавник волхва.

— А где теперь Фенек? — медленно спросила она.

Доул поднял на нее взгляд.

— Мы о нем позаботились, — сказал он, коротко кивая на дверь, выходящую в коридор. — Он надежно заперт.

Последовала долгая пауза.

— И что вы здесь делаете? — спросила наконец Беллис. — Давно вы мне поверили?

Она внимательно смотрела на него, мучаясь собственным смятением. "С того самого момента, как попала в этот чертов город, — с неожиданной ясностью поняла она, — я все это время была на грани срыва, каждое мгновение. Я устала".

— Я вам всегда верил, — сказал он ровным голосом. — Я никогда не думал, что вы намеренно вызвали сюда кробюзонцев, хотя и знаю, — всегда знал, — что особой любви к Армаде вы не питаете. Когда недавно вы пришли ко мне, я думал услышать от вас совсем другое. Я слушал Фенека, анализировал его речи, пытался помалкивать, пытался представить вашу роль, нащупывал истину… Он каждый раз говорит разное. Но истина очевидна: вы совершили глупость, — сказал Доул бесцветным голосом. — Вы поверили ему. Решили, что вы… Что вы там про себя решили? Что он там вам наговорил? Спаси свой город. Вы не хотели уничтожить нас. Вы всего лишь пытались спасти свою родину, чтобы когда-нибудь вернуться на эту землю — нетронутую, неразоренную. Вы не хотели уничтожить нас. Вы просто совершили глупость.

Выражение лица Беллис было мрачнее некуда. Она сгорала от стыда.

Доул смотрел на нее.

— Вас вовлекли в это дело обманом, верно? — спросил он. — Подбросили вам мысль, соединившую вас с домом. Мысль сделать что-то для него. Этого оказалось достаточно, да? Вы… спасительница своего города.

Доул говорил тихим, без выражения, голосом, а Беллис слушала, уткнувшись взглядом в свои руки.

— Я уверен, — продолжал Доул, — если бы вы дали себе труд задуматься над тем, что вам говорят, у вас бы наверняка возникли вопросы.

Он сказал это чуть ли не с сочувствием. Червячок сомнения снова зашевелился в Беллис, ожил в ее черепной коробке.

— На "Глоссарии" от него не осталось никаких следов, — сказал Доул. — Его койка в трюме была суха и чиста. Да, к стенам повсюду были пришпилены записочки. Диаграммы, на которых обозначалась принадлежность всех мужчин и женщин, кто чем руководит и кто кому должен. На редкость впечатляющие сведения. Он узнал все, что ему было нужно. Он внедрился в городскую политическую жизнь, но при этом всегда оставался в тени. Разным информаторам он назначал разные места встречи, на которые являлся под разными именами. Саймон Фенч и Сайлас Фенек — это всего лишь два из множества… Но от него лично — ни следа. Он как пустая кукла. Эти записочки повсюду, как плакаты, и маленький ручной печатный станок, а еще типографская краска и смазка. Одежда в сундуке, записная книжка в сумке — вот и все. Жалкое зрелище. — Доул поймал взгляд Беллис. — Можно было сколько угодно искать в этой комнате, но ни малейшего представления о том, что такое Сайлас Фенек, вы бы все равно не получили. Он — всего лишь пустая оболочка, начиненная всевозможными схемами.

"Но теперь ему заткнули глотку, а мы продолжаем двигаться на север, — подумала Беллис. — Любовники побеждают. Трудности позади, да, Утер?" Она смотрела ему в глаза, пытаясь вернуть то, что было между ними прежде.

— И что вы тут писали, когда я пришел? — спросил Доул, сразив ее этим вопросом. Он показал на карман, в который Беллис сунула свое письмо.

Она всегда носила письмо с собой: теперь оно насчитывало немало страниц и становилось все толще. Письмо у нее не отобрали — ведь оно никак не могло способствовать побегу.

Беллис давно уже не добавляла ничего нового к своему письму. Случалось, она писала его ежедневно, как дневник, а потом неделями к нему не притрагивалась. В этой маленькой убогой камере, откуда была видна лишь темная водная пучина, она снова вернулась к письму, словно рассчитывая привести в порядок свои мысли. Но оказалось, что она почти не может писать.

— Оно было у вас уже в тот первый день, когда я вас увидел, — сказал Доул. — Оно всегда при вас. Даже на дирижабле оно было с вами. — (Глаза Беллис расширились.) — Что это такое? Что вы пишете?

Беллис поняла: что бы она ни сказала или ни сделала здесь и сейчас, отголоски этого она будет ощущать еще долго. Все должно было улечься на свое место, как части головоломки. У нее возникло ощущение, будто она затаила дыхание.

Беллис вытащила листы из кармана.

"Пыледельник, 9-го чета 1780 г. 6-й шутди плоти.

Здравствуй еще раз".

— Это письмо, — сказала она.

— Кому? — спросил Доул.

Он не приподнялся, чтобы заглянуть, что там написано, — вместо этого он перехватил взгляд Беллис.

Она вздохнула, принялась перебирать листы, нашла начало и протянула ему, чтобы он мог прочесть первое слово.

"Дорогой…" — начиналось письмо, а дальше стоял пропуск. Пустое пространство между словами.

— Не знаю, — сказала она.

— Нельзя сказать, что это письмо никому, — сказала она. — Это было бы грустно и смешно — писать никому. И оно не покойнику… нет, в нем нет ничего такого грустного. Ничего такого в нем нет, ничего. Оно вовсе не конец, напротив, оно — начало. Это дверь. Оно может быть адресовано кому угодно.

Беллис услышала свой голос, подумала, как ее слова могут звучать для чужих ушей, и пришла в ужас.

— Перед тем как покинуть Нью-Кробюзон, — сказала она уже не так взволнованно, — я много недель, много месяцев провела в страхе. Стали исчезать мои знакомые. Я знала, что настанет и мой черед. Ведь вы, Утер, никогда не были в Нью-Кробюзоне? — Она посмотрела на него. — Вы много где побывали и много чего узнали, но там вы не были. Вы и понятия не имеете… ведь не имеете? Есть особый страх, ни на что не похожий, — это когда милиция выходит на ваш след. Кто им нужен? Кого они уже взяли, пытали, соблазнили, запугали, подкупили, угрозами заставили делать то, что им нужно? Кому вы можете доверять?.. Дьявольски трудно остаться одной. Когда я начала писать, — неуверенно продолжила она, — то думала, что, наверно, пишу своей сестре. Мы не очень близки, но временами я с ума схожу — так хочется с ней поговорить. Но есть такие вещи, которые я бы ни за что ей не сказала. А мне нужно было их высказать, так что я думала — может, это письмо одному из моих друзей.

Беллис подумала о Мариеле, об Игнусе, о Тее. Подумала о Тайсе Гроуинге, виолончелисте-какте, единственном из друзей Айзека, с которым она поддерживала связь. Подумала и о других. "Это письмо могло быть адресовано любому из вас", — подумала она, зная, что это неправда. В те месяцы страха, перед ее бегством, она отдалилась от большинства из них. Но и прежде близких друзей было немного. "Могла бы я написать любому из вас?" — подумала она вдруг.

— С кем бы ты ни говорил, — сказала Беллис, — кому бы ты ни писал, есть вещи, о которых ты всегда будешь молчать, вещи, которых не пропустит твой внутренний цензор. И чем больше я писала, — чем больше я пишу, — тем больше мне хочется по-настоящему открыться. Вот я и пишу все это, и мне не нужно закругляться. Это я могу сделать под конец. И я могу подождать и потом уже решить, кому я высказала все, что было у меня на душе.

Она ни словом не обмолвилась о том, что отправить это письмо не было ни малейшей надежды, что она будет писать его на Армаде до самой своей смерти.

"Ничего странного, — хотела сказать Беллис. — В этом есть смысл. — Она вдруг вся ощетинилась. — Не смей думать, будто на другом конце — пустота, — мысленно сказала она Доулу. — Это вовсе не так".

— В таком случае вы должны писать осторожно, — сказал Доул, — и только о себе. Никаких общих шуток, никаких воспоминаний. Это письмо должно быть сухим.

"Да, — подумала Беллис, глядя на Доула. — Наверно, оно должно быть сухим".

— Вы изгнанники, — сказал он. — Вы изгнанники, и вы пишете. Сайлас такой же, как вы. Заглянешь к нему, а он пытается что-то нацарапать в записной книжке левой рукой.

— Вы оставили ему записную книжку? — спросила Беллис, спрашивая себя, что случилось с правой рукой Фенека, и подозревая, что ей это известно.

Утер Доул демонстративно обвел взглядом камеру — одежду, бумаги, письмо.

— Вы же видите, как мы обходимся с заключенными, — медленно сказал он, и Беллис вспомнила, что она — заключенная, как Флорин Сак или как Фенек. — Почему, когда Фенек сказал вам, что Нью-Кробюзону грозит опасность, вы не сообщили об этом Любовникам? Почему не попытались отправить послание через них?

— Они бы не стали мне помогать, — ответила Беллис. — И возможно, даже обрадовались бы — одним соперником на море меньше. Они были бы рады свести счеты с Нью-Кробюзоном. Ничего бы это мне не дало.

Беллис была права и чувствовала, что и Доул понимает это. Но все же червячок снова зашевелился в ней.

— Прочтите письмо, — сказала она вдруг. — В нем — доказательство, что я ничего не знала.

Он долго ничего не отвечал.

— Суд над вами уже состоялся, — сказал он наконец.

Беллис почувствовала, как кровь застывает в жилах.

Руки ее задрожали, она несколько раз сглотнула слюну и сжала губы.

— После допроса Фенека Сенат провел заседание. Все считают, что ваше участие в вызове кробюзонского флота было непреднамеренным. Ваши объяснения приняты. Можете не показывать мне свое письмо.

Беллис кивнула, чувствуя, как колотится ее сердце.

— Вы пришли с повинной, — глухо сказал Доул. — Вы рассказали нам, что знаете. Я знаю вас. Я наблюдал за вами — за обоими. Я внимательно наблюдал за вами.

Она снова кивнула.

— Так что вам поверили. Вот так обстоят дела. Если хотите, вас отпустят на свободу. — На долю секунды он замолчал. (Потом Беллис вспоминала эту паузу и не могла простить ее Доулу.) — Вы должны сами выбрать себе приговор.

Беллис отвернулась, разгладила письмо, несколько раз глубоко вздохнула, потом снова подняла на него глаза.

— Приговор? — переспросила она. — Вы же сказали, что поверили мне…

— Я и поверил, — ответил он. — А остальные поверили благодаря мне. — По его тону было понятно, что он не ждет благодарности. — Поэтому-то возможные для вас приговоры таковы, каковы они есть. Поэтому-то вы и живы, в отличие от Сайласа Фенека, который умрет, когда мы получим от него все, что нам нужно… Но вы прекрасно понимаете, что не останетесь безнаказанной. Намерения сами по себе еще ничего не значат. Что бы вы про себя ни думали, как бы ни убеждали себя в том, что вы ничего не подозревали, вы ответственны за войну, в которой погибли тысячи моих сограждан. — Голос его стал жестким. — Можете считать, что вам повезло, — продолжал он. — Мы не хотим оглашать подробности этого дела. Если граждане когда-либо узнают о вашей роли в войне, вам не избежать смерти. Секретность позволяет нам проявить снисходительность. Вы должны быть рады, что я свидетельствовал в вашу пользу. Мне пришлось немало побороться, чтобы освободить вас обоих. — Его певучий голос звучал пугающе.

— Так скажите же мне, — услышала Беллис свои слова.

Доул ответил, глядя ей в глаза:

— Я представляю здесь Сенат, который уполномочил меня встретиться с Флорином Саком и Беллис Хладовин, — четко сказал он. — И объявить вам обоим приговор. Десять лет здесь в одиночке. Или срок можно посчитать отбытым — но тогда вам предстоит бичевание… Выбор за вами.

Вскоре после этого Доул ушел, оставив Беллис одну.

Фенек предал ее. Никаких листовок от Саймона Фенча не будет. Никто не захочет ее слушать. Город не повернется в другом направлении.

Доул даже не пожелал взглянуть на ее письмо. Он не забрал его. Он не заглянул в него через ее плечо, когда Беллис держала листки в руках. Он вообще не проявил к письму никакого интереса.

"Неужели ты не понял того, что я тебе сказала? — думала Беллис. — Ты ведь знаешь, какие откровения на этих страницах. Это ведь не какое-то обычное письмо, в котором все личные тайны, подробности, кивки и отсылки бессмысленны для всех, кроме отправителя и адресата. Это особенное письмо — это мой свободный рассказ, мой свободный голос, это письмо обо всем, что я здесь видела и делала.

Неужели тебе не хочется прочесть его, Доул?"

Как только Беллис выбрала наказание, Доул оставил ее, даже не посмотрев на плотную пачку бумаги в ее руках. Все ее свидетельства остались непрочтенными, записанными втуне. Не дошедшими до адресата.

Беллис одну за другой переворачивала страницы, вспоминая о том, что произошло с ней в Армаде. Она пыталась успокоиться. Ей нужно было разобраться кое с чем очень важным. Планы ее рушились. Теперь, когда Фенек был пойман, некому было огласить имеющиеся у нее сведения, некому было остановить Любовников с их безумным планом — пересечь Скрытый океан. И Беллис нужно сосредоточиться на этом, попытаться придумать, как открыть правду.

Но сейчас она не могла сосредоточиться ни на чем — только на том, что сообщил Доул.

Руки ее дрожали. Беллис скрежетала зубами, приходя от этого в ярость, проводила руками по зачесанным назад волосам, тяжело вздыхала, но не могла сдержать дрожь. Ей приходилось изо всех сил прижимать перо к бумаге, иначе из-за дрожи слова стали бы неразборчивы. Она нацарапала одно-единственное предложение, потом внезапно остановилась и уставилась на него. Она больше не могла выдавить из себя ни слова. Она снова и снова перечитывала написанное.

Завтра меня высекут.

Интерлюдия IX

Бруколак

И вот, когда ночь достигает самого дна, на котором неподвижно, как испуганные звери, лежат мгновения, а мы, те, кто здесь, освобождаемся от времени, — я выхожу на прогулку.

Мой город двигается. Его очертания меняются.

Верхушки мачт сходятся и опять расходятся, канаты свертываются, как мускулы, и принимают на себя напряжение, возникающее, когда небеса Армады разламываются, залечиваются, вновь разламываются.

Дикие звери, обитающие в тени, сдерживают свой скулеж; они чуют, что я пахну мертвечиной, и в испуге быстро уходят подальше (кто на двух, кто на четырех лапах) по пересеченному корабельному ландшафту, по узким коридорам из кирпича и дерева, выросшим на перестроенных палубах. Трупы судов вписаны в пейзаж. Бакштаги, комингс, палы, фишбалки и кат-балки вкраплены в скопище изъеденных солью корпусов.

За каждой стеной — морской зверек, мумия, жертва, убитый, словно слуга, и уложенный в фундамент храма. Это город призраков. Каждый квартал заколдован. Мы живем на наших мертвых кораблях как кладбищенские черви.

Засохшие цветы и сорняки тянутся к слабому свету из трещин в стенах, из выбоин в бетоне и дереве. Жизнь — штука цепкая, уж мы-то, мертвые, знаем это лучше кого угодно.

Следы праха, осколки костей и кирпичей, мимо рваных ран бомбовой хирургии — уголь и бут, паузы, сделанные опустошением в скучном монологе города. Краска, возраст, весь этот хлам городских случайностей, на фоне которого торчат приземистые башни (на носах) и жилища (в тени бушпритов). Цветочные горшки и колеса, похожие на жалкие татуировки; преднамеренная порча. Бесчисленные метки, скульптуры, случайные и сотворенные (однообразие, приправленное признаками жизни и каких-то предпочтений, навесы, оставленные как есть, ленты на спящем скоте).

Там, где есть стекло, оно взорвано и расчиркано, покрыто замысловатыми тенями. Освещенные окна окаймлены темнотой. Строгие, они испускают холодный свет.

Мотыльки и ночные птицы, вещи, движимые луной, издают едва слышные звуки. Редкие шаги растворяются и быстро становятся бесформенными. Словно собрался туман, хотя никакого тумана нет. Мы те, кто выходит сегодня на ночную прогулку, появляется из ниоткуда и быстро туда возвращается.

Мимо фабрик, музыкальных залов, церквей, через мосты, дребезжащие, как позвоночник. Армада молча покачивается на волнах, словно всплывший труп, тронутый разложением.

Сквозь планки лесов видно море. Я вижу себя (расплывчато, нечетко), а сквозь себя — черную воду. Вижу такую глубокую темень (случайные химические огни похожи на светляков), что она превращается в незнакомый язык. С собственной грамматикой. Я невидящими глазами смотрю на разводимых рыб, слабоумно мечущихся в клетках, рыболюдей, кили, трубы, трещины, словно обведенные краской, пространства, цепи, засиженные моллюсками и осклизлые от водорослей, и огромную невидимую форму, которая тащит нас всех, безмозглая и бесполезная.

История, бесформенная и гнетущая, окружает меня: кошмар, которому я придам смысл.

Прорывается некий ритм (исходящий из тайного места), который придает форму этой ночи, возвращает ее во время, и часы испускают задержанные вздохи.

По крышам возвращаюсь я на мой лунный корабль. По разломанной черепице и доскам, по помеси того и другого, через низкий ночной лесок дымоходов, колоколен, водонапорных башен в кварталах, мне не принадлежащих. Я здесь не властвую, здесь нет кровеналога, я кормился в последний раз день назад и без труда могу проскользнуть по этой дренажной трубе вниз, точно капля воды, насыщенной кальцием, которым обросла труба. Несложно найти припозднившегося прохожего и воспользоваться его или ее содержимым, но эти дни давно прошли, теперь я бюрократ, а не хищник, и это гораздо лучше.

До рассвета еще далеко, но что-то уже прошло. Мы двигаемся навстречу утру. Мое время закончилось.

Я на траулерах и плавучих домах, я снова ухожу (торопливо, словно в неуверенности, перебирая ногами) через Шаддлер и его домики и фабрики (вперед, к моему пузатому кораблю). Сухая осень, где прочерченные улицы спокойнее и покрыты подушкой пыли.

Откуда она берется? Ежечасно ее выметают невротические морские ветра, когда же она успевает осесть?

В проблесках света (игра воображения, однако правдоподобная) я вижу, что она лежит словно сугробами, и ноги мои по пути к дому путаются в паутине. Я в одиночестве, я тону в пыли и задыхаюсь в ней, в иссушенном изнеможении времени.

Я знаю, когда начинает завариваться каша. Я знаю все ритмы города. Здесь что-то новое.

На лунно-белой палубе "Юрока" следы. Неизвестная мне рука прикасалась к рангоуту.

Я высматриваю незваного гостя.

Посмотрим.

Кто ты такой?

В моих коридорах, идя к моей каюте, ты оставил свой след. Пара капель морской воды. Подтеки какой-то слизи. Царапины на лаке и железе. Кто ты такой?

Ты почти не прячешься от меня. Ты приглашаешь меня в мой дом.

Ага, вижу, на самом моем пороге ты оставил мне кровь.

Сладковатую, как сахар.

Я слышу тебя за моей дверью.

Моя каюта пахнет, как речное устье. Речные сгустки и кровь рыбьих потрохов. Ты своим треском зовешь меня, незнакомец, ты призываешь меня, тряся своими костями. Я не открывал ставень, не позволял лунному свету освещать мою спальню, ведь свет — он для живых. И смотрят на тебя глаза вампира.

Добро пожаловать.

Жутковатая живая картина — трое ждут меня: один прилег на мою кровать, другой — у окна, третий уже около меня, закрывает мою дверь, вежливо проводит меня в мой дом.

Вы только посмотрите на них.

Вы только посмотрите на них — передо мной мерцают огромные саламандровые хвосты, свернутые в складки на полу, закругленные вытянутые черепа, похожие на рыбу-гадюку, ваши зубы выступают, как пригоршня когтей, глаза черные и большие, как ямы с дегтем, влажная кожа, натянутая на мощные кости, как кора — на узловатое дерево. Вижу вас в моей каюте.

А этот — разлегся на моей кровати, словно позируя нагишом, ухмыляется мне, сам того не зная, всем своим рыбьим лицом, шея вся обвешана амулетами и костями. Он вежливо подзывает меня — чью это голову держит он в руке?

Чью это голову ты взял, чтобы принести мне крови? Что это за женщина? Охранница, которая обнаружила тебя? Пропавшая во время сражения с кробюзонским флотом, утонувшая или разорванная на части: ты ли разрубил ее шею, чтобы взять этот жуткий трофей? Края довольно неровные, разрыв драный и в запекшейся крови.

Бронзоволосая женщина глазеет на меня, волосы ее зажаты в твоем кулаке.

Вы только посмотрите!

Ты роняешь голову и встаешь — такого я еще не видел.

"Синьор Бруколак, — говоришь ты голосом холоднее моего. — Мы должны поговорить".

Я не возражаю. Я поговорю с тобой. Я знаю, кто ты такой. Я думаю, что ждал тебя.

Часы клонятся к рассвету, о, какие заговоры, какие тайны мы раскрываем!

Поздновато ты пришел, речной житель, обитатель вод. Поздновато ты пришел из моря Холодный Коготь, обыскивая эти соленые воды в поисках того, что было украдено у тебя. Темны слова, которые ты говоришь, судорожно двигая своей челюстью, — она в чужой крови. Как и подобает речному жителю, ты подплываешь к тому, что хочешь сказать, тревожа наносы осадочных слов, которые затуманивают смысл. Но я имел дело с пророками, поэтами и Ткачами и могу понять, к чему ты ведешь.

Вы шли по следу среди водных течений. Зайцами прилепились к днищам наших врагов, а потом в разгар сражения отошли в сторону и отбирали тела у множества мертвецов и умирающих.

А потом, что я тут должен понять? Спрятавшись, вы использовали их. Некоторым вы сохранили жизнь, подкармливали их воздухом и допрашивали их (допрашивали, когда они уже умерли, да? я правильно понял?). Вы узнали от них, что хотели (охваченные ужасом на окраине смерти, они выболтали вам все, неподвижно замершие в воде, пойманные под своими домами).

Проведя здесь не один день, вы, владея тонкостями шпионского дела, узнали почти все об этом месте.

Вот почему (ты это хочешь сказать?), вот почему вы пришли ко мне.

Кто-то украл какую-то вещь из ваших башен на другом конце мира, что-то ценное, неповторимое, и вы должны это вернуть. Он смог бежать от вас через моря и континенты и пробрался сюда, в мой город. У вас на это ушло много, много времени, но он был невежественным глупцом, думая, что вы позволите ему уйти.

Вы выследили его. Вы нашли его дом.

Но что-то произошло в слоях моря над вами, пока вы лежали, ждали, и готовились, и задавали вопросы тем, кого удавалось похитить с палуб Армады. И хотя вы коварные и бесстрашные хищники, над вами слишком много врагов и вы никак не можете прочесать весь город. Выйдете из воды — раскроете себя и погибнете от рук преследователей.

Вы не можете найти вашу добычу. Он исчез. И он не отдаст вам того, за чем вы пришли, — добровольно не отдаст, его придется запугать. А если бы вы попросили о помощи тех, кто правит городом, а они бы не встали на вашу сторону, то вы бы раскрыли все свои карты, — а бороться с ними, обратись они против вас, вам не по силам. Вас слишком мало. Вы не можете объявить им войну. Вы не можете найти того, кто бежал от вас.

Только если вам помогут.

Почему вы пришли ко мне?

Придонный, почему ты пришел ко мне?

Вы приходите сюда, убиваете моих сограждан и, словно шантажисты, наглым образом заявляетесь ко мне, к Бруколаку. Почему ты думаешь, что я не уничтожу вас?

Понимаю.

Что ж, ты классный, необыкновенный шпион. Я снимаю шляпу перед вами, которые сумели столько узнать всего за несколько дней и ночей. Позвольте мне — вот так — поклониться вам.

Есть что-то такое, чего вы не узнали? Не поняли?

Вы пришли ко мне, потому что знаете: я очень зол.

Вы знаете, кого заякорили Любовники. Может быть, вы даже знаете, куда мы направляемся.

Вы знаете, что я возражаю против этого. Что я — единственная сила, которая противостоит им.

Возможно, вы знаете, что я подумываю о мятеже.

Вы слышали мое имя? Еще и еще раз? Не сомневаюсь, именно это и случилось. Вы знаете, что я здесь — самое влиятельное лицо, которое чего-то хочет, которое разгневано и желает все изменить.

Вы знаете, что меня можно купить.

Что же ты мне предлагаешь, на какой крючок хочешь подцепить?

Есть шаги, которые можете сделать только вы и которые могут нарушить равновесие. Создать новые обстоятельства. Изменить соотношение сил, вызвать перемены. Создать факты.

Вероятно, это путешествие, это идиотское паломничество можно остановить.

О да, если бы вы сделали это. Остановили наше продвижение.

Только вы можете мне помочь, витиевато сообщаешь мне ты. Только вы можете остановить это бе зумное путешествие. Что же должен сделать я?

Наверно, даже я не смог бы пробиться через множество охранников, стерегущих их двигатели, их шпоры, работающие на горном молоке. Я не знаю, что нужно сделать. Но есть и другой способ — кое-что еще, некая сила, которая может замедлить наш ход и застопорить его. Вы можете остановить животное.

Если бы вы смогли это сделать…

А что за это? (Понимаешь? — говоришь ты мне, и странная гордость сверкает в тебе, как чешуя: ты все знаешь о том обмене, которым мы живем.)

Что за это? Я помогу вам найти спрятанного, который бежал от вас.

Вероятно, вы не знаете, что такое смех. Определенно, вы не знаете, почему я так долго хохочу.

Вы не можете знать.

Кого я поймал и кому пустил кровь. Что я видел в его руке. Вы не можете знать, что, будучи предан Армаде и не имея выбора, я постарался забыть свой гнев на Любовников и отдал им его, потому что сгорал от стыда, чувствуя и себя виноватым в той бойне, которую он здесь развязал. Он не какой-то мелкий воришка, этот военный преступник, и они держат его в заключении, пока мы не сможем воздать ему по заслугам. Когда закончится наше безумное путешествие.

Вы немного опоздали.

Но все же не безвозвратно. Еще не поздно изменить сделанное.

Я знаю, где они держат его.

Вы не можете этого знать: в любое другое время я бы убил вас за то, что вы мне предлагаете. Вы не можете знать, что сегодня дела обстоят иначе, что я устал от этого опасного идиотизма, который ведет город к погибели. Что если повернуть назад можно только через мятеж, то я подниму его.

Время сейчас необычное, придонник. Вы пришли ко мне во время войны.

Вам нужна дымовая завеса? Обманка, пока вы ищете? Чтобы отвлечь внимание?

У меня есть то, что вам надо.

Тихо. Я вам скажу, что это такое. Что будете делать вы, что буду делать я. Я вам помогу найти его, а вы сделаете для меня это. И я скажу вам, где ваша добыча.

Ну что, начнем составлять план?

Не останавливайтесь. Видите, вон там? У нас есть сколько-то минут, чтобы закончить.

Небо еще не посветлело.

Часть седьмая

Впередсмотрящий

Глава 41

Пока Армада сквозь блеклый воздух (умеренные фронты настолько успокоились, что казалось, погода ждет чего-то) двигалась на север и все жители проникались непонятным предчувствием, Беллис лежала в жару.

Два дня она вообще ни о чем не думала. Температура подскакивала до заоблачных высот, так что даже сиделки впадали в беспокойство, когда Беллис тонула в бреду, в видениях, когда она заходилась в приступах крика, о которых не останется ни одного воспоминания. Аванк неуклонно тащил Армаду — не очень быстро, но быстрее, чем город двигался когда-нибудь прежде. Вместе с течениями менялись и формы волн.

(Флорин Сак оказался выносливее Беллис. Его поручили заботам Шекеля, который извелся от беспокойства за него; Шекель, с болью в сердце и облегчением увидев, как Флорин идет своей ломаной походочкой, подбегает к нему, обнимает его, прижимает к себе. Флорин вскрикивает от боли, когда рука Шекеля прикасается к его исхлестанной спине, и их голоса смешиваются, а потом Шекель ведет Флорина туда, где ждет Анжевина.

— За что они тебя? — раз за разом спрашивает Шекель. — За что?

Флорин шикает на него, говорит, что были причины, что говорить об этом больше незачем, что дело кончено.

Настали судьбоносные дни. Принимаются великие решения. Устраиваются массовые собрания, на которых обсуждают войну и историю города, аванка, погоду, будущее.

Беллис ни о чем этом не знает.)

Несколько дней спустя Беллис Хладовин уже сидела в своей постели. Жар у нее почти спал. Она сама поела и попила, пролив немало жидкости из стакана, — пальцы у нее безумно дрожали. Она шевельнулась, но боль пронзила ее. Беллис не знала, что стражники в коридоре уже привыкли к ее крикам.

На следующий день она поднялась, двигаясь медленно, осторожно, словно древняя старуха, подвязала волосы и натянула на себя длинную бесформенную рубаху.

Дверь ее не была заперта. Она перестала быть заключенной. Уже неделю как перестала.

В коридоре — в тюремном крыле глубоко в недрах "Гранд-Оста" — были охранники. Беллис позвала одного из них и попыталась заглянуть в его глаза.

— Я иду домой, — сказала она и чуть не заплакала, услышав собственный голос.

Беллис была потрясена, увидев, что проводить ее домой пришел Утер Доул.

"Хромолит" находился всего в двух судах к правому борту от "Гранд-Оста", но Доул взял для Беллис воздушное такси. Она села в гондоле поодаль от него, в ужасе от вновь проснувшегося в ней страха перед ним (исчезнувшего за последние месяцы, вытесненного новыми эмоциями). Доул внимательно, без всяких признаков жалости смотрел на нее.

Конечно же, приговор ей вынес не он. Но каждый раз, когда ее разум обращался к событиям недельной давности — к тому затянувшемуся, треклятому, невыносимому, жестокому часу с мучительными образами боли, с ее криками, — она видела Утера таким, каков он есть, агентом Армады — той силы, которая сделала с ней это. Человек, который орудовал кнутом, был совершенно ни при чем.

Беллис вошла в комнату, Доул с ее пожитками последовал за ней. Она не замечала его. Двигаясь как можно осторожнее, она нашла зеркало.

Насилие, совершенное над спиной, словно бы перешло на лицо и оставило на нем свой след. Казалось, в Беллис не осталось ни кровинки. Морщинки, которые понемногу давали о себе знать в течение последних десяти лет, прорезались, как глубокие раны, как шрамы на лицах Любовников. Беллис в ужасе потрогала свое лицо, глаза.

Один из зубов треснул, и стоило потащить его, как он раскрошился на куски и выпал. Беллис сломала его, закусив деревянную затычку, которую ей сунули в рот.

Она шевельнулась — материя коснулась струпьев на изодранной спине, и Беллис застонала от боли.

Доул стоял за ней, и его присутствие было для Беллис как дефект в хрустале. Она хотела, чтобы Доул ушел, но не могла заставить себя обратиться к нему. Она с трудом бродила по комнате на ослабленных жаром ногах, чувствуя, как рубашка прилипает к незасохшим ранам на спине.

Боль в спине была неприятной и постоянной, но не становилась сильнее или слабее. Беллис воспринимала ее как белый шум, игнорируя ее, пока та не стала незаметной. Она стояла на пороге, оглядываясь вокруг; виднелись дирижабли и птицы, легкий ветерок бездумно стучался в стены армадских строений. Повсюду шла неустанная работа, как в тот первый день, когда Беллис раздвинула занавески в окне отведенной ей трубы "Хромолита" и увидела свой новый город.

Хотя и не сразу, она поняла, что произошли какие-то изменения. Воздух стал иным, и то, как город двигался вместе с течениями… и само море. Корабли вокруг Армады больше не ходили туда-сюда по собственным маршрутам от горизонта до горизонта: масса судов (все еще с отметинами от сражения) шла плотным строем за городом, словно боясь потерять его.

Море стало каким-то другим.

Беллис повернулась к Доулу.

— Вы свободны, — сказал он не без некоторого сочувствия, — и можете ни о чем не волноваться. Круах Аум уже давно обходится без вас. Вам нужно подлечиться. Ради судьбы города вся информация о вашей случайной роли в войне была сокрыта. Я уверен, библиотека снова примет вас…

— Что произошло? — спросила Беллис жалобным хриплым голосом — он сделался таким после избиения и болезни. — Все стало совсем другим. Что произошло?

— Два дня назад, — сказал Доул, — насколько можно судить, мы прошли некую точку. Все это чувствуют. Флот… — Он указал на корабли, следующие за городом. — У него трудные времена. Тут такие странные течения. Их двигатели ненадежны… Мы покинули Вздувшийся океан, — сказал он и бесстрастно посмотрел на Беллис. — Мы находимся на границе нового моря. Это… — Быстрым движением руки он очертил море от горизонта до горизонта. — Это Пустой, Скрытый океан.

"Так далеко от дома, — подумала Беллис, сама удивляясь собственной ярости. — Они увозят нас все дальше и дальше, меня они увозят все дальше и дальше. Они не желают отступать от своего. — Она услышала некий внутренний звон, похожий на шум в ушах. — Все, что мы сделали — правильно ли, неправильно, — ничего не дало. Они без труда доставили нас сюда — на этот задроченный пустой край моря, которое не по силам пересечь ни одному кораблю. Но мы идем все дальше и дальше, и я навсегда прощаюсь с домом".

Одна мысль о Любовниках приводила ее в ужас — их любовные мурлыкания, их жуткие, бесконечные кровавые клятвы верности. Беллис была в их власти. Они стремились сюда, а Беллис изо всех сил пыталась развернуть их в другую сторону, но ей это не удалось.

— Значит, они таки завезли нас сюда? — спросила она у Утера холодным тоном, вдруг поняв, что снова не боится его. Лицо ее помрачнело. — И я знаю, что будет теперь. Вперед, к Шраму.

Если Доул и был удивлен, то ничем не выдал себя. Он поглядел на нее своим бесстрастным взглядом.

"Значит, Фенек запоздал со своими листовками и слухами, — подумала Беллис. — Но это не означает, что все кончено, это не означает, что мы должны покорно принять происходящее".

Шекель, открыв перед Беллис дверь, целое бесконечное мгновение беззвучно смотрел на нее, совершенно смешавшись.

Он узнал ее, но внезапно ему показалось, что он ошибся. Он подумал, что эта бледная дама с сухими темными волосами, словно солома, торчащими во все стороны, и с лицом, наводящим на мысль о годах страданий, не может быть Беллис Хладовин, что это какая-то бездомная бродяжка, похожая на нее.

— Шекель, — сказала она голосом, который никак не мог принадлежать Беллис Хладовин. — Впусти меня. Мне нужно поговорить с Флорином Саком.

Ошеломленный, он молча отступил в сторону, и Беллис, тяжело дыша, вошла в комнату.

Флорин Сак повернулся в постели, бормоча что-то себе под нос, глаза его слезились. Потом он привстал и, сбросив с себя простыни, указал на Беллис.

— Убери ее отсюда к херам, — закричал он. — Пусть катится в жопу!..

— Послушайте меня! — сказала Беллис взволнованным гортанным голосом. — Прошу вас…

— Я уже тебя послушал, сука, и вот что получил! — Флорина трясло от ярости.

Беллис услышала тарахтение мотора у себя за спиной — к ним направлялась Анжевина.

— Вы должны выслушать меня, — зарычала Беллис, стараясь перейти на крик. — У вас есть друзья, вы можете рассказать им, чтобы они рассказали другим… — Она замолчала и скорчилась от боли — Анжевина положила ей на спину руку. — Вы знаете, куда мы держим путь? — удалось выговорить ей. — Вы знаете, почему мы оказались в этом море, где все двигается не так, как должно?

Беллис увидела, как Флорин посмотрел на Шекеля, потом на Анжевину, увидела, как эти двое смотрят на Флорина в полном недоумении.

— Послушайте! — прокричала Беллис, но Анжевина уже выталкивала ее за дверь под финальный аккорд проклятий Флорина.

К тому времени, когда Беллис, медленно пробираясь по мосткам, доплелась до библиотеки, кровь пропитала ее бинты и на блузке появились красные пятна. Она нашла разбитый артиллерией квартал "Пинчермарна", где библиотекари выбирали из завалов уцелевшие тома.

— Беллис! — Каррианна ошеломленно смотрела на Беллис.

Беллис снова начала впадать в лихорадочное состояние.

— Ты должна внимательно выслушать меня, — пробормотала она.

И снова они вышли наружу, и Каррианна обняла ее, как маленькую, за плечи. Спина у Беллис отчаянно болела, и ее лицо корчилось в гримасе, когда она говорила Каррианне:

— Иоганнес. Тиарфлай. Каррианна, ты должна помочь мне найти Иоганнеса Тиарфлая…

Каррианна кивнула:

— Да, Беллис, я поняла. Ты уже сказала.

Они вошли в комнату, которую Беллис не узнала, потом в другую. Беллис чувствовала такую усталость, что ей казалось, она вот-вот упадет в обморок. И Каррианна с Беллис повисли над городом в темном воздухе, огни в Армаде гасли по какому-то сложному распорядку. Беллис несколько раз слышала собственный голос, хотя он и казался ей довольно странным.

Она почувствовала исступленную холодную боль и, подняв глаза, увидела, что лежит в собственной кровати, в комнате-трубе, и поняла (скорее это был скачок воображения, чем воспоминание), что Каррианна разбинтовала ей спину и теперь смягчает раны мазью. Беллис закрыла глаза. До нее доносились какие-то тихие повторяющиеся звуки.

"Боги. Боги. Боги. Боги".

Это был голос Каррианны. Беллис повернула голову набок и затуманенным взглядом увидела лицо склонившейся над ней подруги, которая, нахмурившись и втирая ей в спину мазь, смотрела на нее и кусала губы.

"Что случилось?" — попыталась спросить Беллис, ей на секунду показалось, что ее подруга ушиблась, ударилась, но она тут же поняла, что случилось, и, не сумев сдержаться, немного поплакала, жалея себя.

Когда она открыла глаза в следующий раз, в комнате были Каррианна и Иоганнес — они сидели рядом с ее кроватью, пили ее чай и пытались разговаривать, что у них плохо получалось.

Стояла ночь. Мысли Беллис прояснились.

Иоганнес, увидев, что она зашевелилась, вздрогнул.

— Беллис, Беллис, — ласково сказала Каррианна, — ради богов, детка… за что тебя так?

Каррианна была в ужасе. Беллис была ей благодарна за заботу, но происхождение своих ран объяснять не желала.

— Она не хочет говорить с нами об этом, — нервно сказал Иоганнес. Казалось, он был искренне озабочен, но чувствовал себя не в своей тарелке. — То есть я хочу сказать, вы же видите… она побывала не там, где… Ей еще повезло, что она теперь здесь.

— Да боги их раздери, Беллис, — в ярости сказала Каррианна. — Их никто не боится. — Она властно махнула рукой. — Давай, рассказывай, за что это они тебя.

Беллис не могла сдержать улыбку. "Тут он прав, — думала она, поднимая свои затуманенные глаза на Иоганнеса. — Такой малодушный трусишка этот Тиарфлай, и такая великолепная, храбрая и преданная мне (одни боги знают почему) Каррианна, но тут он прав. Тебе не стоит соваться в это дело. Нравится тебе или нет, но я тебе помогу остаться в стороне. Я перед тобой в долгу".

— Значит, ты его нашла, — с трудом произнесла Беллис.

— Каррианна проявила удивительную настойчивость, — сказал Иоганнес. — Она передала мне послание.

Беллис чуть приподнялась в кровати, сдерживая гримасу боли.

— Мне нужно поговорить с вами, — сказала она; голос ее стал сильнее. Она медленно покачала головой. — Я была… В последнюю неделю… я была одна. И все вокруг нас изменялось. Вы, вероятно, и сами заметили. Но я знаю, в чем тут дело, я знаю, что происходит.

Она закрыла глаза и надолго замолчала.

— Вы знаете, где мы? — спросила она наконец. — Вы знаете, в какие воды мы вошли?

Каррианна и Иоганнес переглянулись, потом снова уставились на Беллис.

— Скрытый океан, — сказала Каррианна сдержанным голосом.

Беллис выдавила из себя улыбку.

— Верно, — сказала она. "Да пропадите вы все пропадом, — подумала она. — Мне не нужен этот предатель, этот сукин сын Фенек. Я все сделаю сама". — А вы знаете, куда мы направляемся?

Она снова замолчала, и спустя какое-то время в тишине раздался голос Иоганнеса.

— К Шраму, — сказал он, и слова, которые заготовила Беллис, застряли у нее в горле.

Она уставилась на Иоганнеса. Тот смотрел на нее с тревогой и смятением, потом перевел взгляд на Каррианну, которая кивнула.

— К Шраму, — услышала Беллис свой голос — неуверенный, глуповатый. Не откровение, а какой-то нелепый отзвук.

Они ее сломали. Победа за ними. Больше она ничего не может. Ничего.

Иоганнес ушел, а Беллис с Каррианной засиделись допоздна — разговаривали. Каррианна рассказала ей все.

"Ну и неделя, — подумала Беллис, хотя эти слова выражали до нелепости мало. — Ну и недельку я пропустила".

Любовники объявили о цели своего путешествия.

Штурманов, капитанов и наускопистов Армады обмануть было невозможно — вода и воздух менялись. Разве скроешь эти неожиданные поперечные потоки, невидимые сверху подводные течения, двигающиеся против волн? Стрелки компасов начали вести себя как сумасшедшие, раз за разом на несколько минут теряя север. Ветра стали абсолютно непредсказуемыми, расстояние до горизонта — переменчивым. Движение армадского флота затруднилось.

Аванка все эти изменения, конечно, нимало не волновали. Он шел своим неизменным курсом у самого дна и тащил за собой город.

По городу пошли слухи. Но от опытных, начитанных моряков, каких в Армаде хватало, скрыть правду было нельзя: аванк, направляемый штурманами Саргановых вод, тащил Армаду в Скрытый океан. И выходило так, что все истории, рассказываемые об этом месте, были недалеки от истины.

И вот четыре дня назад, в шестой ханди кварто плоти, Любовники провели череду массовых собраний в Саргановых водах и союзных кварталах.

— Он охеренный оратор, этот Любовник, — сказала Каррианна. — Я слышала его в Книжном городе. "Я был никем, когда появился здесь, — сказал он. — Но я начал делать себя, и это завершила моя Любовница, которая сделала меня, сделала себя и сделала этот город. — Тут голос его задрожал. — И разве мы не сделали Армаду мощной державой?" И людям это понравилось, потому что он и вправду это сделал. Отличные были годы — хорошие урожаи и трофеи. И "Сорго" — тебя еще тогда здесь не было, да? Когда захватили буровую установку, тебя еще не было. — Каррианна улыбнулась и одобрительно покачала головой. — Да, он превратил нас в мощную державу, с этим не поспоришь. А потом еще этот аванк…

— Я думала, ты предана Сухой осени, — сказала Беллис, и Каррианна утвердительно кивнула.

— Так оно и есть, но только я хочу сказать, что тут… я думаю, Бруколак, возможно, ошибается касательно их планов. Я хочу сказать, все так хорошо сходится — одно к одному.

Любовник сказал собравшимся, что на краю мира есть некий источник энергии. Это страшное место — разрыв, через который в реальный мир пробиваются мощнейшие энергетические волны. Только один человек в Армаде имеет ключ к этому, сказал Любовник, и знает, как подключаться к этому источнику. Но долгие годы возможности добраться до этого места не было.

Есть такое животное, сказал им Любовник, поразительное создание, зверь, который прорывается в Бас-Лаг, а потом снова выскальзывает из него. И Армада призвала всяких знаменитостей, которым было по силам поймать это животное.

И вот женщина, которая сделала меня, прогремел Любовник, указывая на Любовницу, поняла, что, имея в руках животное, мы получаем доступ к энергии.

Этот источник энергии располагается на дальнем конце Скрытого океана, сказал Любовник. Но, говорят, ни один корабль не может пересечь Скрытый океан. Друзья (Каррианна показала Беллис, как Любовник в этом месте торжествующе развел руки), но ведь аванк не корабль.

Вот так — насколько это поняла Беллис — Любовник сознался в том, что он и его подруга долгие годы утаивали от города: у них уже был разработан план, когда они приглашали Тинтиннабулума, похищали "Сорго", отправлялись на остров анофелесов, вызывали аванка. Он сознался, что разговоры об этом плане — правда, и сделал это так, что его не побили камнями за мошенничество и ложь, а напротив — встретили овацией.

"Мы можем пересечь Скрытый океан! — прокричал он под аплодисменты. — Мы можем войти в Шрам".

— Так мы и узнали это название, — сказала Каррианна.

— Но все это так неопределенно, — сказала Беллис, и Каррианна кивнула.

— Конечно.

— Корабли, флот…

Каррианна кивнула еще раз.

— Некоторые уже причалили к городу. А если остальные не смогут следовать за нами, ничего страшного. Наши корабли всегда уходили в самостоятельное плавание на многие месяцы и всегда находили путь домой. Те, что идут за нами теперь, знают, что происходит, а тех, которые в плавании, — что ж, для них тоже не будет ничего нового. Город всегда передвигался по своим планам. Мы же никуда не исчезнем в этом Скрытом океане, Беллис. И оставаться здесь мы не собираемся… Мы здесь, чтобы найти Шрам, а потом убраться.

— Но что это за место такое, будь оно проклято, — тонким голосом сказала Беллис. — Мы понятия не имеем, что там такое, что там за энергия, какие существа, какие враги…

Каррианна нахмурилась и покачала головой.

— Все это так, — сказала она. — Понимаю. — Она пожала плечами. — Ты возражаешь против этой идеи. Что ж, ты не в одиночестве. Кажется, через два дня от Армады отходит корабль курсом назад — на Вздувшийся океан. Пассажирами на нем отказники, которые будут ждать возвращения города. Хотя… — Ее голос замер. Они обе поняли, что Беллис принадлежит к числу тех, кого никогда не отпустят из города. — Большинство из нас полагают, что игра стоит свеч.

— Вовсе нет, — тихо сказала Каррианна немного позже. — Я доверяю Бруколаку, и я уверена, у него есть основания возражать. Но я думаю, он ошибается. Я так взволнована, Беллис, — сказала она. — Ну почему бы нам не попробовать? Это может стать лучшим событием, самым замечательным часом нашей истории. Мы должны попробовать.

Беллис почувствовала нечто такое, чего она поначалу не распознала. Не депрессию, не скорбь, не неприятие, а отчаяние. Ощущение, что все ее планы, все варианты провалились.

"Я проиграла", — подумала она без сожаления или даже гнева.

Каррианна была вовсе не глупа — мозги ей так просто не промоешь, не обведешь вокруг пальца велеречивой риторикой. Она слышала доводы, пусть неполные и предвзятые, какими они, несомненно, были. Она, видимо, поняла, что затеянное предприятие было спланировано давно, а потому она и все вокруг нее были введены в заблуждение.

И все же, размышляя над всем этим, Каррианна пришла к выводу, что план Любовников вовсе неплох. Попробовать стоит.

Это нечестный прием, думала Беллис, обращаясь к Любовникам. Удар ниже пояса. Я этого не предвидела.

"Ложь, козни, манипуляции, подкуп, насилие, обман — что угодно, — думала она. — Но у меня и в мыслях не было, что они просто прибегнут к доводам и победят".

Ей пришла в голову мысль о мертворожденной листовке Фенека, и она передернула плечами в убийственном смехе. "ИСТИНА! — представила она. — САРГАНОВЫ ВОДЫ ТАЩАТ АРМАДУ К ШРАМУ!"

Истина.

"Вы победили, — думала она, расставаясь с надеждой. — Я буду торчать здесь до смерти. Я здесь состарюсь, превращусь в старушку, заточенную на корабле, буду расчесывать шрамы на спине (боги милостивые, они станут такими жуткими), бурчать и жаловаться. А может, я погибну со всеми вами — и с вами, мои правители, — в каком-нибудь идиотском, кошмарном происшествии посреди Скрытого океана.

Как бы то ни было, но я ваша, нравится мне это или нет. Вы победили.

Вы забираете меня с собой. Вы тащите меня к Шраму".

Глава 42

Небо было чистым там, где дольше всего держалась тень.

Аэростат "Высокомерие" исчез.

Канатная бухта лежала на палубе в том месте, где летательный аппарат был привязан к "Гранд-Осту". Канат обрезали, и аэростат улетел.

"Хедригалл", — слышала отовсюду Беллис, стоя среди толпы: люди глазели на дыру среди мачт и аэростатов. Стражники попытались было оттеснить любопытных, но отступили — тех оказалось слишком много.

Беллис теперь двигалась свободнее. Она все еще вскрикивала, если прикасались к ее спине, но кровотечение прекратилось. Струпья поменьше уже шелушились с краев. Беллис стояла с краю, не влезая в толпу.

"Хедригалл, но с ним никого", — говорили все.

По мере углубления Армады в Скрытый океан ее суда все с большим трудом поспевали за городом. Они тащились следом, как взволнованные утята, а некоторые причалили к городу, выключили двигатели и отдались во власть аванка.

На второй день после обескураживающего разговора с Каррианной, когда Беллис открылась истина, оставшиеся корабли и подлодки Армады повернули назад — они больше не могли противиться Скрытому океану. Суда выстроились неровным строем, ловя капризный ветер, и устремились на юг. Держась вместе для самозащиты и на случай, если кому-то понадобится буксировка, они направились к Вздувшемуся океану с его спокойными и знакомыми водами, где собирались ждать Армады.

Город должен был вернуться за ними через месяц, максимум через два.

А потом? Если Армада не вернется? Тогда они будут считать себя свободными. Эту возможность предусмотрели уже под конец, внезапно спохватившись, а вытекающие из нее последствия не обсуждались.

Беллис из окна наблюдала, как уходят суда Армады. Оставшиеся теперь были накрепко причалены к городу или находились в гаванях Базилио и Ежовый хребет. Потеряв самостоятельность, они опасливо покачивались на воде среди судов, из которых были составлены пристани и набережные. Они запоздали с возвращением и теперь могли только бессмысленно переваливаться на волнах, словно ожидая погрузки или разгрузки.

Армадцы никогда не видели своего города без нимба кораблей и теперь толпились у окраин и глазели в море. Но беспокойство вызывали не столько акры пустой воды, сколько пропавший аэростат.

Никто ничего не видел; никто не слышал ни звука. "Высокомерие" ускользнуло так, что никто и не заметил. Для Саргановых вод то была сокрушительная потеря.

Как такое могло случиться? — спрашивали люди друг у друга. И дирижабль-то был покалеченный, и Хедригалл считался абсолютно преданным.

— У него были сомнения, — сказал Флорин Шекелю и Анжевине. — Он мне говорил. Да, преданным-то он был, нет вопросов, но он никогда не считал, что эта затея с аванком хороша для города. Я думаю, идея со Шрамом показалась ему еще хуже, но спорить он никогда не умел.

Побег Хедригалла поверг Флорина в ужас, уязвил его. Но ему хотелось выговориться, и он изо всех сил пытался посмотреть на вещи так, как смотрел на них его загадочный друг. "Наверное, почувствовал себя как в ловушке, — думал Флорин. — Столько лет здесь прожил и вдруг увидел, что дела начинают делаться по-новому. Он уже не принадлежал Дрир-Самхеру, а если решил, что и Армаде больше не принадлежит… что же он тогда надумал?"

Он представил себе, как Хедригалл в свободное время, проведенное на борту в отсутствие других членов экипажа, чинит сломанные двигатели "Высокомерия". Все знали, что Хедригалл нелюдим, что он проводит на "Высокомерии" гораздо больше времени, чем требуют его обязанности. Неужели ему удалось распрямить стабилизаторы "Высокомерия"? Испытать поршни, которые не двигались десятилетиями?

"Когда ты все это задумал, Хедригалл?" — думал Флорин Сак.

Неужели он настолько не умел спорить? Неужели чувства его были так сильны? Неужели он чувствовал, что не имеет смысла даже пытаться отстоять свой дом? Неужели он начал сомневаться и решил, что Армада перестала быть для него домом?

"Где ты теперь, дружище?"

Флорин представил себе, как большой неуклюжий аэростат направляется на юг, а за штурвалом в одиночестве сидит Хедригалл.

"Будь я проклят, если он не плачет".

Это было своего рода самоубийством. Хедригалл никак не мог накопить столько топлива, чтобы добраться до суши. Если бы он добрался до армадского флота, ожидающего возвращения города, то у него поинтересовались бы, что случилось и почему он оставил Армаду. Поэтому он постарается избежать встречи с ними.

Ветра увлекут его через пустое море. Аэростат был очень прочен и мог хоть несколько лет носить его по небу. "Сколько еды тебе удалось запасти, дружище?" — задавался вопросом Флорин.

Ему в голову пришла такая картина: "Высокомерие" годами плавает в четырех-пяти сотнях футов над морем, а тело Хедригалла медленно разлагается в капитанской каюте. Могила на перекрестке семи ветров.

А может, он и выживет. Может, он будет спускать с "Высокомерия" длиннющую рыболовную снасть. Флорин представил себе, как раскручивается катушка, как летит вниз грузило, как потом крючок с наживкой падает в воду. В нормальных условиях какты были вегетарианцами, но при необходимости могли питаться рыбой или мясом.

Флорин представил себе, как Хедригалл сидит и удит рыбку, свесив ноги из люка и покачивая ими, как мальчишка. Рыбы, трепыхаясь, по пути наверх успевают наглотаться воздуха и достигают Хедригалла уже мертвыми. Он мог бы существовать так годами, носимый ветрами по миру. Его аэростат, подхваченный кольцевыми потоками, может долго кружить над Вздувшимся океаном, а сам Хедригалл постареет, под воздействием однообразной пищи испортится его характер, кожа покроется морщинами, колючки поседеют. В одиночестве он будет постепенно сходить с ума. Будет разговаривать с портретами и гелиотипами на стенах "Высокомерия".

Но вот в один прекрасный день, может статься, его выбросит с орбиты круговых ветров, и "Высокомерие" окажется в других воздушных течениях, и его унесет на юг или север, и, может быть, он увидит землю.

Он поплывет над горами, потом бросит вниз якорь, зацепится за дерево и спустится, снова коснется земли.

"Неужели поиски Шрама такое никудышное дело, Хедригалл?"

Флорин решил, что Хедригалл — предатель. Пустился в бега. Похитил "воронье гнездо" Армады, обманул своих правителей и друзей. Он просто трус, потому и не решался спорить. Он изменник, и Флорин знал, что, будучи преданным гражданином Саргановых вод, должен осуждать Хедригалла. Но у него не получалось.

"Удачи тебе, дружок, — подумал он после некоторых колебаний, потом неуверенно поднял руку и кивнул. — Не могу не пожелать тебе удачи".

Сторонники Саргановых вод восприняли отсутствие Хедригалла как укор.

Было известно, что он предан правителям, и потому своим бегством он вызвал немало недоуменных разговоров, породил еще большую неуверенность и неприятие проекта Любовников, чем существовали прежде.

В морских глубинах продолжал свое движение аванк. Он лишь чуть-чуть замедлил ход, оказавшись в новых водах.

Флорин Сак плавал; морская вода смягчала боль в истерзанной спине. Ныряльщиков внизу и пловцов наверху теперь стало мало. Они боялись, что какой-нибудь непредсказуемый поток унесет их от города, выбросит в какую-нибудь застойную зону Скрытого океана.

Флорина это не смущало. Он, рыболюди и Сукин Джон перемещались с места на место между громадных цепей, уходящих вниз под углом. Плавали они быстро, постоянно проверяя, не отстали ли от города, но никаких новых опасностей вода в себе, казалось, не таила. Хаос воздействовал только на более крупные субстанции — на незваных гостей большого размера, вроде кораблей и подлодок. Даже морские змеи не могли больше тащить свои взбесившиеся корабли-колесницы и потому ушли вместе с флотом назад, прочь из Пустого океана.

Внизу теперь царил покой, и почти ничто не отвлекало внимания Флорина. Большинство работ в Армаде прекратилось.

Нет, конечно, фермеры продолжали растить урожай и заботиться о живности, как подводной, так и надводной. Не прекращались тысячи мелких работ по ремонту и обслуживанию. Внутренняя жизнь города не остановилась — булочники, ростовщики, повара, аптекари по-прежнему занимались своими делами и принимали деньги. Но прежде Армада была городом, который, занимаясь пиратством и торговлей, зависел от внешнего мира. Теперь же вся портовая суета — погрузка, разгрузка, подсчет, ремонт, переоснащение — прекратилась.

Поэтому Флорину не нужно было ежедневно уходить под воду, чтобы заделывать трещины, пробоины, дыры и всякое такое. Он плавал ради удовольствия и ради своей спины, чувствуя, как соль возвращает его кожу к жизни.

— Идем со мной, Шек, — сказал он.

Он чувствовал напряженность, распространявшуюся по Армаде, неуверенность, словно Хедригалл, покинув город, разлил в нем какой-то яд. Флорин хотел показать Шекелю место, где этот яд можно было растворить.

Для растущих страхов имелись все основания. До Флорина доходили странные слухи. Он уже три раза слышал о том, что такой-то мужчина или такая-то женщина, такой-то стражник или техник из Саргановых вод исчезли, а их дома и пожитки остались нетронутыми (в одной из историй частично были съедены съестные припасы). Кто-то говорил, что исчезнувшие тоже убежали, другие утверждали, что это проделки духов, обитающих в Скрытом океане.

Когда Флорин находился в воде, ощущение, что дела идут наперекосяк, приобретают опасный или неопределенный оборот, притуплялось под воздействием водных потоков. Он предложил Шекелю то же лекарство. Он убедил парнишку плавать с ним за компанию. Пространства между судами Армады теперь были почти пусты. Шекеля захватила мысль, что он — один из тех смельчаков, кто спускается в воду. Над ними и вокруг них неторопливо двигались огромные силуэты кораблей — отстать они не боялись. Шекель боролся с течениями, делая сильные неуклюжие гребки. Флорин попытался было научить его более экономным и эффективным движениям, но потом понял, что не знает таких для тех, кому приходится дышать воздухом.

Шекель натягивал на глаза тяжелые очки и сколько мог — пока их несовершенное уплотнение не начинало пропускать влагу — держал голову под водой. Они с Флорином разглядывали стайки рыб, которых не видели прежде: с причудливой окраской и оперением, яркие и необычные, словно тропические, но только живущие в умеренных водах. Как у скорпиона или крысорыбы, очертания у них были ломаные и прерывались вертлявыми отростками, а глаза светились невероятными цветами.

Шекель и Флорин выныривали на поверхность, где их ждала Анжевина с бутылочкой пива или чего-нибудь покрепче. И даже если между Флорином и Анжевиной все еще сохранялась настороженность и оба понимали, что ничего тут не поделаешь, относились они друг к другу уважительно и были обязаны этим Шекелю.

"Что-то вроде семьи", — думал Флорин.

Снова найти Утера Доула для Беллис не составило труда. Ей нужно было только подождать на палубе "Гранд-Оста" — она знала, что Доул непременно появится. Беллис одеревенела от негодования, обида никак не давала успокоиться ее ярости. Она не могла понять, как Доул мог так с ней поступить.

Она подошла к нему. Доул посмотрел на нее, но без отвращения, которое она боялась встретить. Без враждебности, без интереса, даже без намека на узнавание. Он просто смотрел на нее.

Беллис взяла себя в руки, снова подвязала волосы и знала, что выражение тупой боли постепенно ослабевает на ее лице. Двигалась она все еще как деревянная, но теперь, две недели спустя после наказания, снова стала почти такой, как прежде.

Беллис не произнесла ни слова приветствия.

— Я хочу увидеть Фенека, — вот все, что она сказала.

Доул задумался на секунду, потом наклонил голову.

— Хорошо, — ответил он.

И хотя именно это ей и было нужно, Беллис испытала прилив ненависти к нему, потому что знала: он дал разрешение, так как понимал — что бы она ни сказала Фенеку, что бы ни сделала, она уже не в силах помешать Армаде. Теперь она не представляла собой угрозы, теперь она уже выложила все свои козыри.

Беллис стала теперь совершенно безвредной, так что к ней можно было отнестись и снисходительно.

Магический плавник у него отобрали, но было ясно, что Саргановы воды все еще опасаются Сайласа Фенека. Коридор, в который выходила его камера, охранялся множеством стражников. Все двери здесь можно было задраить наглухо — помещение находилось ниже ватерлинии.

Перед дверью в камеру Фенека сидели мужчина и женщина, возившиеся с какой-то таинственной машиной. Беллис кожей ощутила сухое дуновение магических флюидов.

Она оказалась в большом помещении с несколькими иллюминаторами, сквозь которые виднелись темные водовороты. Половина его была отгорожена стальными прутьями, а за ними в маленьком закутке, отрезанный от окон и двери, сидел на деревянной скамейке и смотрел на нее Сайлас Фенек.

Беллис вгляделась в него. Ее захватил калейдоскоп видений — она вспоминала Фенека, каким он был прежде (когда они были вместе: любезный, холодный, сексуальный, таинственный). Губы у нее искривились при виде Фенека, словно она съела что-то сильно подгнившее.

Он похудел, одежда на нем была грязна. Беллис встретила его взгляд и внезапно, потрясенная, поняла, что правое его запястье перебинтовано, а ладонь и пальцы отсутствуют. Фенек увидел, что она заметила его рану, и, прежде чем он успел взять себя в руки, на лице его мелькнула гримаса.

Фенек вздохнул и уставился на Беллис.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он. Голос его звучал глухо и враждебно.

Беллис не ответила. Она осмотрела камеру, увидела неряшливую груду одежды, бумаги, чертежи, толстенную записную книжку. Она посмотрела на решетки, разделявшие их. Брусья были обмотаны проводами, уходившими по полу куда-то за дверь. Фенек проследил за ее взглядом, который скользнул по проводам вплоть до их источника.

— Они соединены с теми машинами снаружи, — сообщил он ей. Голос у него был усталый. — Это увлажнитель. Понюхай воздух. Ты его можешь даже услышать. Убивает магоны. Сейчас здесь никакая магия не пройдет. — Он втянул носом воздух и улыбнулся грустной улыбкой. — На тот случай, если у меня есть какой-нибудь тайный план. Я им сказал, что знаю всего три маленькие магические формулы и ни одна из них все равно не поможет мне выбраться отсюда, но… Догадайся. Они мне не поверили.

Беллис увидела странную кожу под его рубашкой. Она казалась какой-то омертвевшей, покрытой водянистыми пятнами, и пульсировала. Фенек запахнул на себе рубаху.

Глаза Беллис расширились, она развернулась и пошла прочь.

— Прекрати это! — внезапно выкрикнул ей вслед Фенек — чуть ли не с мольбой.

— Какого хера тебе надо? — сказала она, довольная тем, что ее голос звучит сухо, отчужденно.

Он посмотрел на нее понимающим взглядом, от которого Беллис пришла в бешенство.

— Не делай этого больше, — сказал он. — Не приходи сюда, не задавай мне вопросов, не делай этого. Зачем ты сюда заявилась, Беллис? Ведь не для того же, чтобы выругать меня, — это не твой стиль. Ты же не будешь злорадствовать. Ну, поймали они меня, и что с того? Они и тебя поймали, к херам. Как спина-то?

Это так ее потрясло, что у нее даже дыхание перехватило. Она часто заморгала, пытаясь восстановить четкость зрения. Фенек смотрел на нее: ни особой жестокости, ни злости не отражалось на его лице.

— Ничего ты от меня не узнаешь, Беллис, — сказал он все тем же голосом. — Ничего тебе не отломится. Катарсиса не получится, когда ты отсюда уйдешь, лучше тебе не станет. Ты понимаешь? Да, я тебе лгал. Я тебя использовал. И многих других тоже. Я делал это без зазрения совести. И сделал бы снова. Я хотел попасть домой. Если бы ты оказалась рядом и это было бы нетрудно, я бы взял и тебя, но если бы тебя рядом не оказалось, то так бы тут и прозябала. Беллис… — Он наклонился, сидя на скамейке, и потер свою культю. — Беллис, у тебя кишка тонка состязаться со мной.

Он неторопливо покачал головой — приход Беллис ничуть его не смутил. Ее трясло от ненависти. Он правильно сделал, что не сказал ей правды о том, чем занимается. Тогда она, при всем ее желании вернуться домой, ни за что не стала бы ему помогать.

— В тебе, Беллис, нет ничего такого выдающегося. Ты была одной из многих. Я обошелся с тобой так же, как с другими. Единственное твое отличие от других в том, что ты теперь здесь. Ты думаешь, в твоем приходе сюда есть какой-то смысл? Что ты должна была… что? Выяснить отношения? — Сайлас Фенек, прокуратор Нью-Кробюзона, с сожалением покачал головой. — Нет у нас никаких отношений, Беллис, — сказал он. — Уходи. — Он лег на спину и уставился в потолок. — Уходи. Я хотел вернуться домой, и ты подвернулась мне под руку. Ты знаешь, что я сделал, и знаешь, почему. Никаких тайн, никаких разгадок… Уходи.

Беллис задержалась еще на несколько секунд, но сумела уйти, прежде чем заговорить снова. И произнесла за все это время только четыре слова. В животе у нее все переворачивалось от сильного чувства, для которого она не могла подобрать названия.

Они его не убьют, мрачно думала она. Даже не накажут. Его ведь даже кнутом не погладили. Слишком ценный, слишком жуткий. Они думают, что Фенек может научить их чему-нибудь, что из него можно выудить важную информацию. Может, так оно и есть.

И она ушла. Она не могла не понимать, что, по крайней мере, в одном Фенек был прав.

Лучше ей после этого визита не стало.

Беллис удивилась, обнаружив, что Иоганнес остается в ее жизни. Было время, когда он, казалось, питал к ней отвращение и не желал ее видеть.

Она по-прежнему находила его бесхребетным. Даже когда ее собственная преданность Нью-Кробюзону стала блекнуть и забываться, она не могла не думать о Иоганнесе как о перебежчике. Быстрота, с которой он приспособился к Армаде, вызывала у нее отвращение.

Но теперь в нем появилось что-то безрадостное. Его вспыхнувшее вновь желание быть ее другом казалось ей немного жалким. И хотя Беллис проводила большую часть своего времени с Каррианной, чья непочтительность и преданность доставляли ей истинное удовольствие, а Каррианна не очень-то жаловала Иоганнеса, Беллис время от времени позволяла ему задержаться у нее. Она испытывала к нему жалость.

Аванка поймали и захомутали, команда Тинтиннабулума оставила Армаду, и нужда в услугах Иоганнеса отпала. Иоганнес сделал свое дело, и теперь Круах Аум работал с магами Любовников и Утером Доулом, был введен во внутренний круг, чтобы выявить тайны добычи возможного. Беллис решила, что Иоганнес понял: ему предстоит провести в городе долгие годы — почти на положении заключенного.

Иоганнес продолжал работать с группой, ведущей наблюдение за аванком: они определяли его скорость, оценивали биомассу в регионе, измеряли магические потоки. Но это была одна видимость работы — дел хватало едва на полдня. Выпив, Иоганнес начинал жаловаться: его, мол, выжали и выкинули. Беллис и Каррианна ухмылялись за его спиной, слушая эти пьяные речи.

Иоганнес высказывал осторожную неуверенность касательно их курса, их нахождения в Скрытом океане. У Беллис на душе теплело, когда она находила малейшие признаки несогласия, оппозиции политике Любовников. Отчасти именно из-за этого она не была против общества Иоганнеса.

Он был слишком труслив, чтобы признать это, но, как и Беллис, хотел, чтобы Армада повернула назад. Но шли дни, Армада все дальше и дальше углублялась в Скрытый океан, — и Беллис вдруг обнаружила (и нежданная надежда снова загорелась в ней), что они с Иоганнесом не одиноки.

Бегство Хедригалла стало незаживающей раной.

Армада продолжала движение в моря, которые не подчинялись законам океанологии. Гражданам, которые все еще переживали скорбное торжество победы и были воодушевлены риторикой величайших из вождей Саргановых вод за всю их историю, происходящее могло казаться приключением или участью, дарованной богами. Но вот когда убежал преданный своему городу Хедригалл, затеянное Любовниками предприятие приобрело жутковатую окраску.

"Высокомерие" быстро заменили. Теперь над "Гранд-Остом" висел другой аэростат, наблюдавший за горизонтом. Но он был куда как меньше и висел ниже. Видно с него было не так далеко, как с "Высокомерия", — и людям, во всем остальном преданным властям, не давало покоя метафорическое значение этого факта.

"Что он увидел там впереди? — бормотали они. — Хедригалл — что он там увидел?"

Город двигался словно сам по себе. Голоса, призывавшие повернуть назад, звучали совсем негромко. Замолчали даже те правители, которые не одобряли плана Любовников, хотя, возможно, они теперь предпочитали выражать свое неудовольствие в узком кругу. Но над кварталами города витал дух Хедригалла — дух протеста, — и торжественное волнение, с которого начиналось путешествие, улетучилось.

Флорин и Шекель давали новые названия существам, которых видели под водой, — быстробеги, танцующие мухи, желтоглавы.

Они наблюдали за натуралистами Армады, которые плавали над необычными новыми животными, вылавливали некоторых сетями, держались подальше от здоровенных курносомордых желтоглавов, делая с них гелиотипы при помощи громоздких водонепроницаемых камер и фосфорных вспышек.

Стайки животных метались между труб и корпусов, торчавших внизу словно корни. Они смешивались с более-менее знакомыми рыбами (даже в Скрытом океане обитали хек и всякая мелкая рыбешка) и поедали их или сами становились их добычей.

Флорин нырнул и, шевеля щупальцами, принялся играть с парой рыбешек размером с ладонь. Когда он выбрался на поверхность, Шекель уставился на шрамы на его спине.

Все дальше и дальше в это море.

По ночам раздавались странные звуки — брачные крики невидимых животных, голоса которых напоминали бычьи. Случались дни, когда купаться вообще было нельзя — даже самым выносливым и любопытным ныряльщикам; рыболюди — и те прятались тогда в маленьких пещерках в днищах городских судов. Это были опасные воды. Армада проходила вдоль кромок непредсказуемых кипящих приливов, по охотничьим угодьям пиасы, вблизи живых воронок, жадно вихрившихся вокруг города, но державшихся на расстоянии.

В безлунной темноте под водой пульсировали огни, похожие на каких-то придонных биолюминесцентных тварей, увеличенных во много сотен раз. Случалось, облака над морем двигались гораздо быстрее ветра. А однажды, когда воздух был сухим, как иликтричество, по правому борту города появились какие-то предметы, напоминающие крохотные островки. Это были скопления неизвестных водорослей, огромные клубки морских растений-мутантов, которые внезапно, под воздействием какой-то внутренней силы, бросались прочь от города.

По всей Армаде, в каждом квартале, в развалюхах, трущобах и самых элегантных жилищах царило напряжение, нервное ожидание. Люди стали плохо спать. Беллис занемогла, когда это началось. Она вспомнила тот ужас, что обуял Нью-Кробюзон и в конечном счете привел ее сюда, в Армаду. "От одних ночных кошмаров к другим", — думала она, проведя несколько мучительных часов без сна.

В эти темные времена Беллис порой направлялась на "Гранд-Ост", откуда следила за тем, как город движется по таинственному, слегка колеблющемуся морю. Она разглядывала эту безжалостную бескрайность вод, устрашенная ее масштабом, а потом бежала в коридоры огромного корабля, под влиянием непонятных ей самой побуждений.

Она бродила по лабиринтам пустых проходов, заглядывала в заброшенные уголки парохода — и в маленькое помещение, показанное Доулом. Там она усаживалась, растревоженная и взволнованная, прислушиваясь к звукам любовных ласк наверху, к разговорам Любовников в постели.

Она ненавидела себя за эту привычку, но не могла отказаться от тайного ощущения могущества, которое возникало после таких походов. "Мой маленький бунт, мой маленький побег — кто-то вас подслушивает, а вы и не знаете", — думала Беллис и слушала, как Любовники похотливо переговариваются, как они сходятся в сладострастных ласках. Все это не переставало устрашать ее.

Ничего она от них не узнала. Они никогда не говорили ни о чем важном — только тискались, лежали вместе и бормотали свои фетишистские словечки.

"Я не хочу быть здесь", — с лихорадочной навязчивостью думала Беллис. Наконец как-то вечером она поделилась с Каррианной, зная, что подружка с ней не согласится.

— Я не хочу быть здесь, — сказала Беллис, жадно припав к вину. — Вот уже и ночные кошмары начались, а потом еще и галлюцинации будут. Я это уже проходила. И движемся мы туда, где ничего хорошего нет. А что там? Или мы погибнем, или Любовники получат в свое распоряжение невиданную, страшную энергию. Ты что, в самом деле им доверяешь, Каррианна? — пьяным голосом спросила она. — Этому резаному хмырю и его психопатке? Ты бы доверила им такую власть? Я не хочу быть здесь.

— Я тебя понимаю, Беллис, — сказала Каррианна, подыскивая слова. — Но лично я хочу увидеть, что там такое. Я думаю, это что-то удивительное, а? Заполучат Любовники или нет то… что там есть. Нет, по большому счету я им не верю. Ведь я же из Сухой осени, ты не забыла? Но вот что я тебе скажу… После того как Хедригалл сделал ноги, мне кажется, многие готовы согласиться с тобой.

Беллис кивнула — это сообщение приятно удивило ее. Она подняла свой стакан, чтобы чокнуться с Каррианной, и та ответствовала ей с иронической торжественностью.

"Она права, — подумала вдруг Беллис. — Проклятье, она права на все сто. Что-то меняется".

Аванк стал замедлять ход.

Дней десять спустя после того, как Армада вошла в Скрытый океан, люди стали замечать, что скорость движения падает.

Первыми были Сукин Джон, рыболюди, креи, Флорин Сак и еще несколько надводных горожан, которые продолжали погружения. Им становилось все легче не отставать от города. После нескольких часов пребывания под водой, плавания под поросшими ракушечником днищами их мускулы не наливались такой усталостью, как раньше. Не надо было плыть с прежней быстротой.

А вскоре это заметили и горожане, дышащие воздухом. Из-за отсутствия суши в этом таинственном море было нелегко понять, какое расстояние прошел город. Однако существовали способы его измерить.

Что-то происходило с гигантским существом в глубине моря. Что-то изменилось. Аванк замедлял ход.

Поначалу надеялись, что это временно, что через некоторое время аванк снова наберет скорость. Но шли дни, а животное двигалось все медленнее и медленнее.

Иоганнес обрадовался, даже возликовал, когда его услуги снова оказались востребованы. Любовники заново собрали его прежнюю команду, чтобы разобраться в происходящем.

Беллис с удивлением обнаружила, что и теперь, когда его призвали во внутренний круг, он продолжал говорить с ней и Каррианной о своей работе.

— В городе не осталось никого, кто бы не заметил, — сказал он как-то вечером, придя к ним, усталый и озадаченный. — Любовники ждут, что мы разрешим эту проблему. — Он покачал головой. — Даже Аум ничего не понимает. Горномолочные двигатели продолжают посылать свои сигналы, аванк продолжает двигаться, но… скорость его падает.

— Что-то в Скрытом океане? — предположила Беллис.

Иоганнес прикусил губу.

— Вряд ли, — сказал он. — В Бас-Лаге нет ничего, что могло бы соперничать с аванком.

— Может быть, он приболел, — сказала Каррианна, и Иоганнес кивнул в ответ.

— Я тоже так думаю, — неторопливо согласился он. — Круах уверен — что бы там ни было, мы сумеем выправить ситуацию. Но, на мой взгляд, мы знаем недостаточно, чтобы лечить его.

Воздух над Скрытым океаном стал сухим и неожиданно горячим. Городской урожай оказался под угрозой.

Все жители попрятались по домам, и смехотворное подобие нормальной жизни, недавно установившееся в Армаде, начало исчезать на глазах. Почти никакие работы не велись. Граждане пиратского города погрузились в ожидание под зловещим небом, затаившись в своих жилищах. Город поблек и подернулся дымкой. Все замерло. Армада покачивалась на волнах, как спасательная шлюпка, почти не двигаясь вперед.

Аванк замедлял ход, и кильватерная струя за кормой Армады с каждым днем становилась все слабее.

По городу стала медленно распространяться паника. Люди собирались на митинги, которые впервые были организованы не властями города, а межквартальными народными комитетами. Поначалу на них приходили почти исключительно из Дворняжника и Сухой осени, но с каждым днем участвовало все больше несогласных из Джхура, Книжного города и Саргановых вод. Они взволнованно обсуждали происходящее и задавали вопросы, ответов на которые не было ни у кого.

Людям все чаще представлялась жуткая картина: Армада, оставшаяся без средств передвижения в бесплодных водах Скрытого океана, предоставленная стихиям. Или привязанная к неподвижному аванку, обитающему в неизмеримых глубинах.

Скорость продолжала падать.

(Уже потом, гораздо позднее, Беллис вдруг поняла, что тот день, когда состояние аванка предстало во всем своем ужасе, тот день, когда погибло столько людей, по кробюзонскому календарю приходился на первое меллуария — рыбдень. И когда убийства закончились, она, осознав этот факт, зашлась в приступе кашля — ближайшем подобии безутешного смеха.)

Примерно к полудню в воде стали появляться посторонние примеси.

Вначале те, кто видел их, думали, что это новые скопления полуразумных водорослей, но вскоре стало ясно: это нечто иное. Эти примеси были легче и находились в воде глубже — расползающиеся цветные пятна, жидкие по краям.

Эти пятна появились на пути города в нескольких милях впереди. По мере их постепенного приближения слухи о них стали распространяться по городу, и в шаддлеровском Саду скульптур, в носовой части Армады, начали собираться толпы людей. Люди вглядывались в пятна.

То были сгустки какой-то вязкой жидкости, густой, как грязь. Если волны касались наружных кромок этих пятен, те превращались в отвратительную рябь, расползавшуюся по поверхности, и затем исчезали.

Вещество было бледно-желтого цвета — цвета пещерных червей.

Беллис сглотнула слюну, почувствовав, как от тревоги к ее горлу подступает тошнота. Но тут же совершенно неожиданно — с порывом ветра — она поняла, что тревога тут ни при чем. Причиной тошноты была вонь.

На армадцев накатилась волна запаха, обдала их. Люди побледнели, их стало рвать. Беллис и Каррианна, ошеломленные, поглядывали друг на друга. Они спали с лица, но пока еще сдерживали рвоту даже среди этого всеобщего наваждения. Покачивающаяся на волнах беловатая масса воняла невыносимо, как самая жуткая гниль, как разложившийся труп, извлеченный из-под земли на поверхность.

— Джаббер, сохрани и помилуй! — выдохнула Беллис.

В небесах Армады собрались городские птицы-падальщики и принялись возбужденно перекликаться, а потом живым облаком устремились к зловонной субстанции, но, не долетев до нее, резко подались назад, словно такая степень разложения была неприемлема даже для них.

Город достиг наружной кромки вонючей материи. Впереди по курсу виднелись огромные пятна этого вещества — гнилостная масса колыхалась вместе с волнами.

Большинство собравшихся ринулись по домам, чтобы воскурить благовония. Беллис и Каррианна остались наблюдать за Иоганнесом и его коллегами, собравшимися на краю парка. Исследователи из Саргановых вод, прижав к носам надушенные платки, перегибались через перила. Спустив ведерко, они зачерпнули беловатой массы и принялись ее исследовать, а потом отпрянули в сторону.

Увидев Беллис и Каррианну, Иоганнес подбежал к ним, срывая с лица респиратор. Он побледнел, его трясло, на коже выступили капельки пота.

— Это гной, — сказал он, тыча в море дрожащим пальцем. — Пленка гноя на поверхности воды.

Глава 43

Аванк болен.

Пытаясь продолжать свое бездумное движение по команде горномолочного двигателя, он все замедляет и замедляет ход. Что с ним такое? Он ранен? У него кровотечение? Лихорадка? Чуждая среда, в которой он оказался, вызвала у него раздражение? Он слишком толстокож, или слишком глуп, или слишком послушен, а потому не чувствует боли и никак не реагирует на нее, и раны его не залечиваются. Омертвевшая плоть сходит с них загноившимися клочьями, которые крутятся в воде, всплывают, как нефтяные пятна, раздаются вширь, когда губительное давление морской толщи перестает действовать на них, обволакивают и удушают рыбу и водоросли и, наконец, прорываются на поверхность гнойной слизью — зловонными сгустками заразы и задушенной морской жизни.

В Скрытом океане, в двух-трех тысячах миль от его границ, болеет аванк.

После выделения гноя аванк прошел еще несколько миль и остановился.

Тогда резко увеличили частоту сигналов горномолочного двигателя, непрерывно посылая их к животному, но никакой реакции не последовало. Аванк оставался абсолютно бездвижен.

Он замер, не имея сил или желания шевелиться там, на глубине.

И когда было сделано все, что могли предложить опекуны аванка и доктора, и никаких изменений не произошло, когда были тщетно испробованы все возможные длины волн, чтобы привести огромное животное в движение, тогда осталось только одно. Город не мог вечно оставаться в неподвижности.

Аванк был болен, и никто из ученой братии не знал почему. Чтобы выяснить это, нужно было обследовать его с близкого расстояния.

На крановой стреле "Ходдлинга" (корабля-фабрики, причаленного перед носом "Гранд-Оста") тяжеловесным маятником раскачивался батискафос Саргановых вод. Он представлял собой кургузую сферу, на поверхности которой торчало множество труб и заклепок, — вкрапления в особо прочной стали. Двигатель в задней части батискафоса напоминал турнюр. Стекло толщиной в ладонь прикрывало четыре иллюминатора и химическую лампу.

Инженеры и рабочие на скорую руку проверяли и чинили, где надо, глубоководное судно.

Экипаж батискафоса "Ктенофор" готовился к погружению на палубе "Ходдлинга" — его члены натягивали костюмы, проверяли взятые с собой книги и рукописи. В экипаж входили: штурман — женщина-струподелка по имени Чион с лицом в оспинах от ритуальных надрезов, Круах Аум (Беллис при виде его тряхнула головой — ее бывший ученик; плотно сжатый рот-сфинктер Аума подрагивал от волнения) и впереди — Иоганнес Тиарфлай, он испытывал возбуждение, гордость и испуг в равных дозах.

Выбора у него не было — только отправляться вниз, потому что он лучше всех, исключая Круаха Аума, знал аванка, а там, на глубине, был нужен взгляд специалиста. Беллис знала, что Иоганнес пошел бы на это дело даже без принуждения Любовников.

— Мы отправляемся вниз, — сказал он Беллис немногим ранее, глядя на нее с тем же выражением, какое было на его лице теперь, когда он облачался на палубе "Ходдлинга". — Нам нужно посмотреть и вылечить его.

И хотя мысль о спуске внушала ему ужас, радостное возбуждение владело им ничуть не меньше.

Как ученый он весь был в предвкушении предстоящего. Беллис прозревала в нем страх — но никаких дурных предчувствий. Она помнила, как Иоганнес рассказывал ей о своем шраме — отметине, которую оставил на нем сардул. Он, конечно, был жутким трусом, но только если речь шла о человеческих отношениях. Беллис ни разу не видела, чтобы он бежал от опасности, если она была связана с его исследованиями. И теперь — перед этим опаснейшим поручением — он тоже не отступил.

— Ну что ж, — тщательно выбирая слова, сказала Беллис, — я думаю, мы встретимся через несколько часов.

Иоганнес пребывал в таком возбуждении, что даже не обратил внимания на ее размеренный голос, подчеркнутую обыденность ее тона, которые противоречили смыслу ее слов и подчеркивали грозящую ему опасность. Он наивно кивнул, неловко обнял ее за плечи и ушел.

Подготовка заняла немало времени. Немногие пришли в кормовую часть города — посмотреть на спуск батискафоса. Напряженная атмосфера, царившая в городе, отпугивала людей. И не то чтобы они боялись: просто за последние дни силы покинули их, наступило изнеможение.

Иоганнес поднял взгляд на немногих любопытствующих и помахал рукой, после чего забрался в кабину "Ктенофора".

Беллис видела, как на тесном подводном суденышке задраивают люк. Она увидела, как батискафос поднимают над водой, как он головокружительно кренится, и вспомнила, что так же было в тот день, когда ее опускали в Салкрикалтор-сити. Огромный барабан на "Ходдлинге", на который был намотан усиленный кабель в резиновой оплетке, начал вращаться, а глубоководный аппарат — опускаться.

Батискафос с глуховатым плеском коснулся вод Скрытого океана и сразу же скрылся из виду. Ему понадобится не менее трех часов, прежде чем он доберется до аванка. Беллис смотрела, как расходятся круги по воде, вызванные погружением аппарата, пока не почувствовала, что кто-то стоит у нее за спиной, повернулась и увидела Утера Доула.

Она нахмурилась и застыла в ожидании. Доул несколько секунд спокойно и молча разглядывал ее.

— Вы волнуетесь за вашего друга, — сказал он. — "Гранд-Ост" на время операции отчален, но, если хотите, можете подождать Иоганнеса там.

Он отвел ее на корму "Гранд-Оста", в маленькую каюту, иллюминатор которой выходил на "Ходдлинг" — базу батискафоса. Доул, не сказав ни слова, вышел и закрыл за собой дверь. Беллис оказалась в комнате намного более комфортабельной и лучше обставленной, чем ее собственная, а через пять минут после ее прибытия стюард принес чай, хотя Беллис и не просила.

Беллис, глядя в воду, потягивала принесенную ей жидкость. Она была ошеломлена и ничего не понимала. Она никак не могла взять в толк, почему Доул так к ней снисходителен.

Поначалу в крохотной сферической кабине "Ктенофора", где, сгрудившись, дышали трое, было просто тепло. Все неловко толкали друг друга, заглядывая через ноги и руки соседей в маленькие иллюминаторы.

Свет рассеивался с удивительной скоростью, и Иоганнес с нервным волнением наблюдал, как ухудшается видимость. Они спускались вдоль одной из огромных цепей, державших аванка, проскальзывали мимо громадных звеньев, обвешанных, как шелухой, раковинами и многими поколениями водорослей. Спокойные рыбы с коровьими глазами исследовали их огни, поглядывали на незваных пришельцев, которые спускались вниз, разматывая шланг подачи воздуха и оставляя за собой пузыри.

По мере того как в море становилось темнее, цепь выглядела все более зловеще. Ее черные звенья стояли почти вертикально, вплетаясь друг в друга неожиданно непонятным и пугающим образом, а формой своей многозначительно напоминая иероглифы.

На границе абсолютного мрака море казалось абсолютно спокойным; казалось, его не тревожат хищные потоки Скрытого океана. Экипаж батискафоса хранил молчание. В кабине теперь было довольно темно. На борту имелись химические огни и фонари, но исследователи не хотели расходовать их запас на спуске — ведь видеть им будет нужно уже на дне. И потому они сидели, притиснутые друг к другу, в самой глубокой за всю их жизнь темноте.

В кабине было слышно только их дыхание да слабые стуки — стоило кому-то пошевелиться, как он натыкался на другого или на корпус "Ктенофора". Да еще шепоток нагнетаемого воздуха. Двигатель не работал — они спускались под воздействием силы тяжести.

Иоганнес, прислушиваясь к собственному дыханию и дыханию своих коллег, вдруг понял, что они подсознательно дышат синхронно, а это означало, что после каждого выдоха наступает пауза — мгновение, когда он на долю секунды мог себе представить, что, кроме него, здесь никого нет.

Они уже были гораздо глубже зоны досягаемости солнечного света. Их аппарат разогревал море. Тепло проникало из нагревателей в кабину, а через металлическую шкуру аппарата — в воду, которая мигом пожирала его.

Эта однообразная теплая тьма, монотонный шелест воздуха, хруст обивки, шуршание кожи не могли не воздействовать на время — оно разрушалось и кровоточило. Его мгновения не перетекали друг в друга, а рождались мертвыми. "Я выпал из времени", — подумал Иоганнес.

На миг он испытал приступ клаустрофобии, словно у него разлилась желчь, но он взял себя в руки, закрыл глаза (однако темнота, которую он нашел за смеженными веками, не утешила его — она была не гуще и не слабее той, от которой он бежал), сглотнул слюну и победил страх. Вытянув руку, Иоганнес нащупал стекло иллюминатора и поразился его холоду, его запотевшей, влажной поверхности — вода снаружи была как лед.

Прошло бессчетное число минут, мрак снаружи на миг разорвался, и экипаж вздрогнул, словно от иликтро-шока, ошеломленно почувствовав, что время вернулось к ним. Мимо них проплывала живая лампа — некое существо с щупальцами, в перистальтической судороге вывернувшее наизнанку свое тело; облачив себя в свои люминесцирующие внутренности, оно устремилось прочь, и его скупое мерцание погасло.

Чион зажгла фонарь в передней части батискафоса, продолжавшего неуверенный спуск; его фосфоресцирующее сияние проливалось во мрак световым конусом. Люди внутри видели его границы так четко, словно те были отделаны мрамором. В свете фонаря не было видно ничего, кроме скопления какой-то мелкой взвеси, частиц, устремлявшихся вверх по мере погружения "Ктенофора". Видеть здесь было нечего — ни океанского дна, ни жизни, ничего. Эта высвеченная ими всесокрушающая пустота вгоняла экипаж в депрессию еще сильнее мрака. Они продолжили спуск, выключив фонарь.

Под воздействием давления металлический корпус начал потрескивать. Через каждые десять-двенадцать секунд раздавался новый пугающий треск, словно давление резко и дискретно возрастало от одной зоны к другой.

Чем глубже они погружались, тем сильнее становились эти удары, и наконец Иоганнес понял, что дело тут не только в аппарате, что трещит не только корпус батискафоса, но и само море, — все море, тонны воды со всех сторон, вибрирует, сотрясается в судорогах ответной дрожи от громоподобных ударов, идущих снизу.

Сердце аванка.

Когда огромный барабан на палубе "Ходдлинга" стравил заданное число миль кабеля, пришел в действие предохранитель и застопорил дальнейший спуск аппарата. "Ктенофор" подергивался в такт артериальным биениям вокруг него. Изнутри батискафоса сердце аванка казалось чем-то монолитным.

Чион включила фонарь. Три акванавта взглянули друг на друга и увидели лица цвета сепии, сплошь в капельках пота. В сумерках кабины вид у них был нелепый. С каждым ударом сердца, сотрясавшим батискафос, акванавты исполнялись страха и благоговейного трепета. Вокруг тесной кабины с ее манометрами и циферблатами пульсировала темнота.

Чион начала жать кнопки на пульте, завела перфокарты в аналитическую машину. У всех на мгновение замерло сердце, когда ничего не произошло, но потом сфера начала подрагивать в такт своим механизмам.

— Он в нескольких сотнях футов под нами, — сказала Чион. — Будем спускаться медленно.

С неторопливым стоном "Ктенофор" пошел вниз по кривой, в направлении к аванку.

Фонарь снова вернулся к жизни, пронзил воду холодным лучом. Иоганнес вглядывался в воду с ее взвесью мелких частиц и увидел, как она сотрясается вместе с биениями сердца аванка. Иоганнес подумал о миллионах тонн воды, жаждущих сокрушить их, и во рту у него собралась слюна.

Внизу под ними что-то ожило — что-то похожее на призрак. Иоганнеса охватил ужас. Они спускались к огромной плоской зоне более светлой тьмы — к разорванному шероховатому полю, сделавшему себя видимым. Поначалу крайне слабое, оно делалось все плотнее, его нечеткие рваные очертания высвечивались фосфоресцирующим лучом. Осклизлое и неустойчивое, оно простиралось во все стороны; в нем виднелись пятна, наросты глубинного лишайника. Оно служило пристанищем глубоководной жизни. Иоганнес увидел слабое мерцание слепой угреобразной миксины, кургузых эхурианов, толстых, выбеленных трилобитов.

— Мы попали не туда, — низким голосом сказала Чион. — Мы опускаемся на дно.

Но не успела она произнести последнее слово, как голос ее надломился и перешел в дрожащий шепот — она поняла свою ошибку. Иоганнес кивнул — его обуяли благоговейный трепет и торжество, какие охватывают человека в присутствии божества.

Сердце аванка стукнуло еще раз, и подводный пейзаж сотрясло землетрясение — огромный кряж поднялся внезапно на двадцать футов, а вокруг него завертелся ил и мелкие взвешенные частицы. Плотный гребень стал распространяться по шишковатой поверхности вдаль, насколько хватало света фонаря, разветвляясь, двоясь и троясь, оставляя за собой след на ровной поверхности.

Это была вена.

Она наполнялась кровью, пульсировала, дыбилась, а потом снова опадала.

Батискафос вышел прямо на цель. Они находились над спиной аванка.

Даже Круах Аум, обычно сдержанный, казался ошеломленным. Все трое жались друг к другу, бормоча друг другу успокоительные слова.

Поле под ними было спиной животного.

"Ктенофор" медленно двигался в двадцати пяти футах над поверхностью тела аванка, над пространством между двумя венами. Иоганнес смотрел вниз сквозь гущу воды. Цвета аванка приводили его в восторг. Он ожидал увидеть анемичную белизну, но на пятнистой шкуре виднелись прожилки множества оттенков, закрученные спиральками вроде узоров на подушечке пальцев, — переливчато-серые, красные, желтоватые.

Местами шкура аванка была повреждена элементами упряжи, похожими на зубцы или рога, и вокруг этих ран торчали волосяные отростки, напоминавшие ветви деревьев. Чион осторожно вела батискафос между ними.

Они проходили над отверстиями — морщинистыми вкраплениями в теле аванка, которые вдруг непонятно почему увеличивались в размерах, разверзались дырами с ровными краями, пульсирующими туннелями, которые уходили внутрь животного, выстланные ячеистыми оболочками — каждая ячея размером с человека.

"Ктенофор" плыл над шкурой аванка как пылинка.

— Боги милостивые, что же мы делаем? — прошептал Иоганнес.

Круах Аум наспех делал наброски и записи, а Иоганнес взирал на животное, которое он помог вызвать.

— У нас света всего на пару часов, — встревоженно заметила Чион.

Батискафос перевалил через небольшую рощицу волос высотой с колокольню и снова спустился между двумя выступами — возможно, концами жабр, или шрамами, или плавниками. Шкура аванка дыбилась и морщилась из-за подкожных процессов. Ее очертания медленно менялись — поверхность приобретала уклон.

— Мы приближаемся к его боку, — сказал Иоганнес.

Неожиданно соединительная ткань под ними круто пошла вниз, образуя мозолистую кожистую впадину, дно которой исчезало в темноте. Иоганнес услышал свое отрывистое дыхание, когда "Ктенофор" заскользил вниз, вдоль бока животного. Свет играл на слоях ячеек и на паразитах, внезапно открывшихся исследователям в этой органической пропасти.

Громада пациента приводила их в трепет.

В тех местах, где шкура аванка наслаивалась сама на себя мясистыми складками, стали появляться морщины — десятки глубоких морщин, напоминающих кромки тектонических сдвигов и уходящих туда, где располагались то ли нога, то ли ласт, то ли хвост.

— Я думаю… — сказал Иоганнес, делая знак другим, — я думаю, мы сейчас увидим конечность.

По воде проходила судорога, а потом на время все опять успокаивалось. Морщины на коже появлялись все чаще. Здесь с каждым биением аванкова сердца проявлялась сеть огромных вен — замысловатая, словно трещины на разбитом стекле, — очерчивались горообразные мышцы. Свет спугивал крабов, которые опрометью бросались в складки аванковой кожи.

Вода была полна примесей. Свет выхватывал потоки матовой жидкости, напоминающей чернила.

— Что это? — прошептал Иоганнес, и Круах Аум что-то написал для него на листе бумаги.

Кровь.

Еще одно биение сердца — и вода наполнилась темной жидкостью. Она быстро растворилась, разойдясь во всех направлениях. Свет фонаря пробился через сгустки крови и засверкал на чем-то вдали — на плотной, ровной поверхности.

Акванавты замерли в изумлении — это была металлическая кромка армадской узды. На ее поверхности образовалась корка из останков ракушек, давно уже убитых давлением, и жизнеформ, обитающих на этой глубине. Один угол, один зажим охватывающей тело аванка упряжи.

— О боги, — прошептала Чион. — Может, это мы виноваты. Может, все дело в этих застежках, уздечках… может быть, они вызвали у него раздражение.

"Ктенофор" проплыл назад через сгустки крови над телом аванка. Кровь фонтанировала откуда-то позади возвышений на его шкуре.

— Смотрите! — воскликнул Иоганнес. — Вон там!

В двадцати футах под ними шкура аванка была содрана, и оттуда что-то сочилось. Это было похоже на раскопки — широкая рваная траншея глубиной не меньше тридцати футов и длиной во много ярдов, искривляясь, исчезала в темноте. Внутренние ее стенки представляли собой комковатую массу разрушенных ячеек, загрязненную остатками вязкого гноя. Сгустки полужидкой субстанции прямо на глазах отрывались от тела и устремлялись вверх, а за ними — лоскуты материи.

В самой глубокой части раны, в ее основании, фосфор высвечивал влажное красное мясо.

— Джаббер его задери! — прошипел Иоганнес. — Неудивительно, что он остановился.

Круах Аум принялся что-то бешено писать, потом поднес клочок бумаги к свету. "Это для аванка ерунда — представьте себе его размеры, — прочитал Иоганнес. — Должно быть что-то еще".

— Смотрите, — прошептала Чион. — Кромки этой раны… Они не соприкасаются с уздечкой. Здесь что-то другое. — После этого на несколько секунд воцарилось молчание. — Мы что-то упустили.

Рваная кожа аванка поднималась с обеих сторон от акванавтов, спускающихся в траншею в теле животного.

Словно исследователи какой-то затерянной реки, они намеревались обнаружить источник раны.

V-образный разрыв в аванковой плоти уходил далеко вперед, но поглощался темнотой. С каждым ударом сердца вокруг них начинал бить фонтан крови, ослепляя их на несколько секунд, пока его не уносила вода.

Под ними происходило какое-то движение. Движение наблюдалось и по сторонам — падальщики вгрызались в обнаженное аванково мясо.

Батискафос медленно двигался в сени этой мясной расщелины, и все в маленькой металлической капле думали, хотя и не произносили вслух: "Кто же это сделал?"

Они повернули вместе с изгибом раны, когда перед ними возникли твердые кромки разгрызенной кожи. "Ктенофор" развернулся в воде.

— Вы видели — там что-то двигается?

Лицо Чион побледнело.

— Вон там! Там! Видели? Видели?

Тишина. Фонтан крови. Тишина.

Иоганнес попытался разглядеть то, что увидела Чион.

Рана расширяется. Они на краю глубокой впадины. В ее основании кровь и гной. Шириной она в несколько десятков ярдов. Это и есть рана аванка.

Что-то движется. Иоганнес видит это и вскрикивает, остальные вторят ему.

Под ними в крови происходит движение.

— Боги милостивые, — шепчет Иоганнес, и голос его замирает, переходя в мысль. Боги. Здесь происходит что-то неизбежное и страшное.

"Ктенофор" раскачивается под новые вскрики. Что-то ударяет по его поверхности.

Часть мозга Иоганнеса оцепенела, и он думает: "Мы должны понять причину и вылечить его, понять, что с ним, и вылечить, отсечь, что загнило, и вылечить", — но по мере того как акванавты спускаются в яму — в центр болезни, — поверх этих мыслей, подавляя их, воцаряется страх.

("Он был во мне с того момента, как волны сомкнулись над нами".)

Гнилая кровь под ними пульсирует в странном ритме. Батискафос снова вздрагивает — что-то невидимое ударяет его. Чион начинает причитать.

Медленно поворачивая голову и чувствуя, как внезапно остановилось время, Иоганнес видит, как руки женщины-струподела, неповоротливые и медлительные, точно культи, манипулируют рычагами. Чион дает задний ход, пытаясь увести аппарат, но на "Ктенофор" обрушивается еще один удар, и батискафос неустойчиво раскачивается.

Иоганнес слышит, как визжит вместе с Чион: скорей отсюда, скорей отсюда.

Что-то снаружи ударяет по люку "Ктенофора".

Иоганнес в страхе вскрикивает, глядя на озеро крови внизу.

Темный урожай, пучок черных цветов вырвался из него в колеблющемся свете фонаря, цветы рванулись вверх, к этому холодному ложному солнцу на мощных стеблях, оплетенных мышцами и венами, которые на самом деле вовсе и не стебли, а руки, а там не цветы, а ладони, загнутые когти, хищно и широко распростертые руки, а потом тела и головы — они поднимаются, выныривают из кровавой слизи, где они грызли плоть и выпускали яд.

Словно духи, поднимающиеся над кладбищенской землей, существа возносятся вверх, разгоняя кровь хвостами, глядя на незваных гостей огромными глазами, в которые Иоганнес смотрит с трепетом и ужасом. Лица тварей застыли в невольных ухмылках, словно они насмехаются над ним, с их зубов (а зубы у них длиннее пальцев) свисают лоскуты аванковой плоти.

Они плывут к глубоководному аппарату с изяществом угрей, и батискафос раскачивается под их весом; потом существа поднимают его на вытянутых руках, снаружи все раскачивается, иллюминаторы поворачиваются вверх, отчего три пассажира валятся друг на друга и кричат в страхе, смотрят наружу и кричат в умирающем свете фонаря при виде лиц за стеклом, при виде рук, тянущихся к ним.

Иоганнес чувствует, как растягивается в крике его рот, но ничего не слышит. Руки его колотят по телам других членов экипажа, и те колотят его в ответ, в свою очередь охваченные ужасом, но он ничего не чувствует.

Свет проливается из "Ктенофора" и поглощается бездной. Иоганнес видит, как существа давят на стекла иллюминаторов, и мысли взрываются в нем. "Вот она — болезнь, — истерически думает он. — Вот она — болезнь".

Болезнь, толпящаяся вокруг батискафоса, разбивает фосфорный фонарь, и тот гаснет, изойдя пузырями, и теперь эти раздутые лица освещаются только слабым желтоватым светом изнутри.

Иоганнес вперился взглядом через стекло в пару глаз снаружи, на глубине в четыре мили. На крохотную долю секунды он предельно четко и живо видит, каким он, судя по всему, представляется этим глазам — его собственное лицо налилось кровью после всех этих кульбитов, покрылось морщинами, подчеркнутыми светом, выражение испуга застыло на нем.

Он видит, как появляются прожилки на трескающемся стекле иллюминатора. Он видит, как трещинки деловито расползаются, соединяясь друг с другом, прокладывают себе путь, калеча стекло, которое наконец трескается; батискафос сотрясается. Иоганнес подается прочь от иллюминатора, словно несколько дюймов пространства могут его спасти.

"Ктенофор" вибрирует в эти последние свои мгновения; испачканные кровью существа и море снаружи наливаются голодным ожиданием, свет в кабине мигает и гаснет, в центре этой неразберихи и хаоса слышны три голоса, три тела сплетаются в клубок; Иоганнес один, совсем один.

Глава 44

Солнце погасло, но вода все еще была теплой. Все замерло. Созвездие крейских световых шаров выхватывало из темноты днища судов Армады.

Флорин и Шекель плавали в бассейне шириной сорок футов между "Ходдлингом" и "Добером", окаменелым китом. Они здесь не слышали звуков Армады, и только городской мусор, покачавшись на поверхности, как тюленьи фекалии, опускался на них.

— Подходить слишком близко нельзя, — предупредил Флорин. — Это может быть опасно. Мы остаемся на этой стороне корабля.

Шекель хотел нырнуть на несколько доступных ему футов и сквозь свои очки увидеть кабель, ведущий к батискафосу. Рассказы Флорина об аванковых цепях приводили его в восторг, но он всегда видел лишь едва различимые темные силуэты, даже если набирался мужества и нырял под корабли с самой низкой осадкой. Он хотел увидеть трос, уходящий в темноту. Он хотел представить себе масштаб всей затеи.

— Вряд ли ты сможешь его увидеть, — предупредил Шекеля Флорин, глядя на неумелые, но исполненные энтузиазма гребки парнишки. — Посмотрим, насколько нам удастся приблизиться.

Море обволакивало Флорина. Он расслаблялся в нем, вытягивал свои дополнительные конечности. Он нырнул в быстро темнеющую воду и почувствовал себя в окружении холодных креевских огней.

Флорин вдохнул воду и погрузился на несколько футов ниже Шекеля, наблюдая, как тот спускается к нему. Ему показалось, что он ощущает в воде какую-то дрожь. Он стал чувствителен к самым незаметным вибрациям, возникающим в водной толще. "Наверное, кабель, — подумал он, — батискафос все еще спускается. Да, скорее всего, кабель".

В трехстах футах из воды поднимались громоздкие опоры "Сорго". Солнце закатилось за платформой, и металлическое плетение ее вышки темными стежками прошило небо.

— Не подходи слишком близко, — еще раз предостерег Шекеля Флорин, но парнишка не слушал его.

— Смотри! — прокричал он и нырнул к Флорину, но, исчерпав инерцию погружения, со смехом выскочил на поверхность, а потом снова нырнул, направляясь к дальнему концу "Ходдлинга", где был виден туго натянутый кабель, уходящий в воду.

— Держись подальше, — предостерег Флорин. — Ближе нельзя.

Трос пронзал воду, как игла.

— Шекель! — решительно окликнул его Флорин, и парнишка повернул назад, поднимая тучу брызг. — Хватит. Давай посмотрим, что можно увидеть, пока еще есть свет.

Флорин подплыл к Шекелю и поднырнул под него, снизу смотря, как парнишка натягивает очки на глаза, набирает полные легкие воздуха, а потом ныряет вниз и хватает Флорина за руку.

Края города над ними были изрезаны выступами, напоминавшими зловещие грозовые облака. Флорин про себя вел счет, полагая, что Шекелю набранного воздуха хватит на двадцать секунд. Он всматривался в мглу Скрытого океана, держа в поле зрения ствол кабеля.

Начав грести вверх и подталкивая Шекеля к поверхности, Флорин увидел улыбку на лице парнишки.

— Это просто хер знает что, Флорин, — сказал он и закашлялся, глотнув воды. — Давай еще раз.

Флорин взял его еще глубже. Секунды тянулись медленно, и Шекель был абсолютно спокоен.

Они опустились на десять футов от поросшего ракушечником днища "Ходдлинга". Вниз проник луч лунного света, и Шекель показал на него. В сорока — пятидесяти футах на мгновение появился глубоководный кабель.

Флорин кивнул, но повернул голову к черноте, сгустившейся под кораблем-фабрикой. Он услышал какой-то звук.

"Пора наверх", — подумал он и снова повернулся к Шекелю. Он прикоснулся к парнишке и показал наверх, вытянув обе руки. Шекель усмехнулся, обнажая зубы, — из открытого рта вырвались пузыри воздуха.

Внезапно Флорин почувствовал, как прихлынула вода и что-то гибкое и очень быстрое на миг появилось в поле его зрения. Потом оно исчезло, потом опять появилось, как мельтешащая голодная рыба. Флорин ошарашенно моргнул. Шекель продолжал смотреть на него, теперь уже с тревогой. Парнишка нахмурился и открыл рот, словно собираясь заговорить, и изо рта у него с громким рвотным звуком вырвался весь воздух.

Потрясенный Флорин судорожно дернулся, оглянулся и увидел, как что-то темное метнулось следом за пузырями из Шекелева рта. На мгновение Флорину показалось, что это рвотная масса, но это была кровь.

Шекель, на лице которого сохранялось удивленное выражение, начал погружаться. Флорин ухватил его щупальцами, потащил наверх, устремился на поверхность, в ушах его стоял грохочущий звук. А кровь бурно фонтанировала не только из Шекелева рта, но и из глубокой раны на его спине.

Казалось, что до поверхности так далеко.

В голове у Флорина звучало только одно слово. Нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет.

Он беззвучно выкрикивал его, обхватив своими отростками Шекеля и судорожно устремляясь с ним к воздуху; а вокруг Флорина мельтешили неотчетливо видимые тени, хищные и злобные, как барракуда, они то приближались, то опрометью бросались прочь, двигались без труда, с рыбьей легкостью, отчего Флорину, спасавшемуся бегством, тащившему наверх парнишку, собственные движения казались тяжелыми и неловкими. Он был здесь чужим и теперь давал деру, атакованный настоящими морскими обитателями. Его измененное тело показалось ему вдруг плодом нелепой шутки, и он закричал, барахтаясь вместе со своим грузом, борясь с водой, внезапно ставшей совершенно чужой.

Вырвавшись на поверхность, он зашелся в крике. Лицо Шекеля было перед ним, искаженное судорогой, а изо рта вместе с тихими стонами сочились морская вода и кровь.

— Помогите! — кричал Флорин Сак. — Помогите!

Но никто его не слышал, и он, цепляясь своими смешными конечностями-отростками за борт "Ходдлинга", попытался вытащить себя из воды.

Помогите!

Что-то случилось! Что-то случилось!

В течение нескольких часов рабочие на палубе "Ходдлинга" колдовали над огромными паровыми насосами, нагнетавшими воздух в "Ктенофор", и готовились к подъему глубоководного аппарата. Потом они один за другим начали впадать в некую разновидность прострации. Они не замечали ровным счетом ничего, пока женщина-какт, смазывавшая страховочный трос, не закричала:

— Что-то случилось, мать вашу!

Встревоженные ее голосом рабочие опрометью бросились к ней. Сердца их бешено колотились — они в недоумении смотрели на трос. Огромный барабан — он стравил трос почти до конца и был почти пуст — сильно трясло, он плясал на палубе вместе с людьми, которые пытались удержать его. Кабель натянулся, его стало срывать с направляющей.

— Поднимайте их, — прокричал кто-то, и команда бросилась к массивной лебедке.

Послышался щелчок, потом скрежет шестерен. Поршни молотили воздух, как боксеры. Маховик двигателя шевельнулся и вроде бы стал поворачиваться, но кабель оказался сильнее. Он был натянут, как струна.

— Поднимайте их скорее, — раздался чей-то бесполезный голос, а за ним последовал жуткий треск, и громадная лебедка сильно накренилась на своем основании.

Двигатель чадил, надрывался и по-детски завывал, начав вращаться вхолостую. Его многочисленные храповики и колеса пришли в зацепление и закрутились с такой бешеной скоростью, что почти пропали из виду.

— Его отпустило! — закричала женщина-какт под восторженные выкрики. — Он поднимается.

Но батискафос не был рассчитан на такую скорость подъема.

Маховик бешено ускорялся, поднимая кабель с головокружительной скоростью. От шестерен пошел сухой запах разогретого металла, а сами они раскалились докрасна.

Чтобы опустить "Ктенофор" на дно, понадобилось три часа. Объем троса, наматываемого на барабан, увеличивался прямо на глазах, и все видели, что через несколько минут вся его длина будет выбрана.

— Он поднимается слишком быстро! Разойдитесь.

Толстенный кабель, прорезав себе путь в толще воды, вырвался на воздух, подняв за собой столб брызг. В том месте, где он ударился о борт "Ходдлинга", в металле осталась глубокая выбоина, а сам удар сопровождался снопом искр.

Инженеры и стивидоры бросились врассыпную от машин, которые пошли вразнос, словно впавшие в ужас люди.

Флорин Сак выполз на палубу "Ходдлинга", таща за собой влажное, холодеющее тело.

— Помогите! — снова закричал он, но никто его не услышал.

(На границе Сухой осени у борта "Юрока" стоял Бруколак, внимательно вглядываясь в воду. Перед ним возникла куполообразная зубастая голова, от которой по воде пошли круги. Голова кивнула один раз и исчезла. Бруколак повернулся к своим подручным, стоявшим на палубе за его спиной.

— Пора, — сказал он.)

Рассыпая фонтаны брызг, конец троса вырвался из воды и заплясал вокруг лебедки. Тяжелая металлическая оплетка хлестала по палубе, конец был неровно оборван в том месте, где прежде крепился батискафос.

Рабочие "Ходдлинга" в ужасе смотрели на происходящее.

Оборванный конец троса оглушительно молотил по палубе, оставляя длинную полосу побитого дерева и металлической стружки, — лебедка продолжала работать. Конец троса хлестал по станине и вокруг нее, бил по кораблю снова и снова.

— Выключите ее! — крикнул бригадир, но за звуками этого бичевания никто не услышал его и никто не мог приблизиться к механизму.

Двигатель продолжал вращать огромный барабан, бичуя "Ходдлинг", пока не взорвался котел.

Когда это произошло и на палубу корабля-фабрики просыпался дождь расплавленных деталей, наступил миг тишины и потрясения. А потом "Ходдлинг" дал крен, потому что внутри раздались взрывы и вспыхнул пожар.

По всему городу раздавались сигналы тревоги.

Стражники и вооруженные какты из Саргановых вод и Джхура занимали свои посты на кораблях вокруг "Ходдлинга", который сверкал и гудел, по мере того как огромный костер на его палубе разрастался. Команда в ужасе бежала с корабля в город по канатным мосткам. "Ходдлинг" был огромным кораблем, и из его чрева хлынул неиссякающий поток мужчин и женщин, бежавших от дыма и огня, выбиравшихся из руин.

К мосткам, сгибаясь под тяжестью безжизненного груза и оставляя за собой мокрый след, кто-то медленно брел; его силуэт чернел на фоне пламени. Рот его был широко раскрыт, но слова, которые он выкрикивал, не были слышны.

— Все знают, что нужно делать? — прошептал Бруколак. — Тогда ступайте.

Двигаясь со скоростью, за которой не поспевал глаз, они разлетелись с "Юрока" во все стороны.

Они поспешали, как обезьяны, легко и беззвучно перепрыгивая с крыши на крышу, с мачты на мачту. Малозаметное войско распалось на отряды поменьше.

"На Баск и Дворняжник рассчитывать нельзя, — говорил им Бруколак, — но мешать они тоже не будут. Диних молод и слабонервен — он пойдет туда, куда подует ветер. Шаддлер — единственный квартал, к которому нам нужно отнестись со всей серьезностью. И есть быстрый способ вывести его за скобки".

Небольшая группа вампиров на свой сверхъестественный лад неслась к Шаддлеру: к "Териантропу" и Курганному дому — ко двору генерала. Главная часть отряда прыжками двинулась к корме; потягивая на ходу свои конечности, они возбужденно и нетерпеливо направлялись к Саргановым водам.

За ними торопливым шагом, но не пытаясь бежать или прятаться, шел Бруколак.

Что-то происходило на "Ходдлинге". Те, кто бежал оттуда и оказался на соседних кораблях, тяжело дыша, выкрикивали предупреждения.

Что-то разорвалось в корпусе корабля, где-то в нижней его части, и в металле образовалась дыра. Когда двигатель, вращаясь, хлестал палубу обрывком глубоководного троса, кто-то стал появляться с невидимых нижних палуб: они напали на тех, кто стоял на мостике и у котлов в машинном отделении, и принялись разрывать корабль на части.

Описать этих существ было довольно трудно — говорили об огромных зубах размером с ножи, о больших глазах, стеклянных, как у трупов.

Палуба "Гранд-Оста" была почти пуста, лишь изредка появлялся спешащий по делам слуга или чиновник. Стражники охраняли входные пункты, места, где снизу на палубу поднимались мостки; они не могли позволить, чтобы хаос распространился на флагманский корабль. Люди стремились подойти поближе к "Ходдлингу", они собирались на крышах, балконах, вышках, толпились на соседних судах. Они накатывались волнами, которые подступали все ближе к "Ходдлингу". К рвущемуся вверх пламени подплывали аэростаты.

Забытая в каюте на "Гранд-Осте" Беллис в ужасе наблюдала за ходом событий.

"Иоганнес погиб", — подумала она, глядя на разбитый двигатель лебедки.

Он был мертв, и Беллис не находила слов для овладевшего ею странного, подавленного потрясения и ощущения потери.

Она посмотрела вниз на рыболовные суда, окружавшие "Ходдлинг". На палубах лежали покалеченные, охваченные ужасом люди, спасенные от огня.

На палубе одного из судов Беллис увидела Утера Доула. Он что-то кричал, совершая точно рассчитанные движения, глаза его ни на секунду не останавливались.

Пожар на "Ходдлинге" стихал, хотя армадцы и не гасили его.

Беллис вцепилась в подоконник. Она увидела какие-то тени, двигающиеся за окнами корабля-фабрики. Она видела что-то внутри.

Пираты Армады прибывали со всех концов города. Они занимали боевые позиции, проверяли оружие и скапливались на мостках, ведущих на "Ходдлинг".

Что-то метнулось с мостика охваченного огнем корабля-фабрики — турбулентная струя, которая, пронзая воздух, взвихрила его. Она ударила по деревянной мачте шхуны рядом с "Ходдлингом".

Взбаламученные частицы завихрились вокруг мачты, впитались в нее, и тут Беллис издала удивленный звук. Мачта начала таять, будто была из воска: здоровенный деревянный столб стал гибким, как змея, его вещество обрело текучесть и теперь оплывало, осаживалось, то возникая, то пропадая из виду, оставляя после себя в воздухе шипучие пузыри, — ноздреватую реальность, сквозь которую Беллис разглядела пустоту. Складки разлагающегося дерева соскользнули на заполненную людьми палубу как ядовитая слякоть.

Утер Доул, размахивая своим мечом, давал группе кактов команду нацелить дискометы на иллюминаторы "Ходдлинга", и тут с места, невидимого для Беллис, над палубой корабля-фабрики вспорхнули разноголосые крики. Беллис увидела мужчин и женщин, которых, словно вирус, одного за другим поражал страх.

Что-то приближалось от носовой части города, направляясь на собравшихся пиратов, — Беллис еще не разобрала, что именно. Она лишь увидела, что вооруженные группы разделились — часть пиратов повернулась навстречу новой угрозе, хотя ужас обуял и их. Беллис выскочила из каюты и бросилась на палубу, чтобы увидеть, что происходит.

На "Гранд-Осте" царила неразбериха. Трапы по-прежнему охранялись нервничающими стражниками: не получив четких приказов, они в отчаянии смотрели на дождь стрел и снарядов, обрушившийся на "Ходдлинг". Пираты оставляли "Гранд-Ост", бросаясь на выручку своим товарищам.

Беллис пробежала по палубе мимо капитанского мостика, прячась в тени за его возвышающейся громадой. Находясь на уровне крыш Армады, она пыталась понять, что происходит в городе.

На "Ходдлинг", на все, что было на палубе и в трюмах, обрушился огонь. Невидимый враг наносил свои необычные и убийственные удары, напоминающие фейерверки, растворяя материал окружающих кораблей и атакуя армадцев. Но за ближайшими судами Беллис увидела, как в городе образуется нечеткий второй фронт. Она увидела неуправляемые беспорядочные атаки, услышала звук хаотической стрельбы.

Эти новые нападающие подбирались к тугому узлу кораблей, причаленных внизу под ней, где большая часть стражников ждала команды отбить у врага "Ходдлинг". И тут она поняла, кто участвует в этой второй атаке, предпринятой изнутри города. Силы Саргановых вод неожиданно были окружены и атакованы вампирами Сухой осени.

Беллис растерянно оглядывалась, прижав ладонь ко рту и тяжело дыша. Она не понимала, что происходит. Что это — предательство? Месть? Мятеж под руководством Бруколака?

Она не могла уследить за вампирами — те перемещались, как в ночном кошмаре. Они собирались в группы, разделялись, перегруппировывались, двигались с убийственной скоростью.

С пугающим изяществом они опускались в какой-нибудь тупик, где им могли противостоять не больше пяти-шести вооруженных бойцов, и, ворча и роняя от нетерпения слюну, разделывались с ними со свирепой жестокостью: вонзали в горло твердые, как рога, ногти, впивались в противника хищными зубами, пока по подбородку не начинала сочиться кровь. После этого они исчезали, перепрыгивая через распростертые тела и устремляясь на новое место — бетонный блок, мостик, орудийную башню или развалины. Шурша, как ящерицы, они исчезали из виду.

Беллис не могла сказать, сколько их было. Куда бы она ни посмотрела, всюду шло сражение, но отчетливо она видела только бойцов Саргановых вод.

Она поняла, что Утер Доул теперь сосредоточился на вампирах. Она видела, как он, растолкав всех на своем пути, устремился на палубу "Гранд-Оста", чтобы оттуда оценить ситуацию. Он постоянно пребывал в движении, выкрикивал приказы, направлял подкрепления на разные участки. Потом он рванулся на корму древнего военного тримарана сбоку от "Гранд-Оста", застроенную кирпичными зданиями, где за висящим на веревках драным бельем Беллис увидела жестокую схватку.

Это происходило всего в двух сотнях футов от нее, и Беллис видела там Доула. Она видела, как он соскользнул вниз по крутым мосткам и побежал, выхватив из ножен Меч Возможного, который засверкал, став тысячью мечей-призраков. Она видела, как Доул исчез за раздуваемой ветром простыней, словно та поглотила его. Простыня раскачивалась на ветру, и из-за нее внезапно донеслись звуки.

Белоснежная простыня с противоположной стороны окрасилась в красное. Белая материя судорожно дернулась два раза, словно получив рану, а потом ее сорвало вниз — рухнувшее тело потянуло простыню за собой, ухватив мертвой хваткой, пятная кровью, превращая на ходу в подобие савана. Перед Беллис открылась жестокая сцена: Доул стоял среди множества раненых, которые с радостными криками пинали завернутое в простыню тело вампира.

Торжество было кратким. Магическая энергия расползалась по "Ходдлингу", как расплавленный жир по сковородке, и дерево и металл вокруг людей начали плавиться. Доул острием окровавленного меча направил обессиленных бойцов прочь с корабля.

Вампир, оставшийся лежать на палубе, был не единственным из павших. Большая часть боя оставалась вне поля зрения Беллис — мощеные улицы, строения, краны, аллеи приземистых деревьев перекрывали ей видимость. Но все же ей казалось, что там и здесь она видит погибающих вампиров. Они были ужасающе быстры и сильны, за ними оставался след поверженных тел, раненых и мертвых, но им противостояли превосходящие силы.

Они брали себе в союзники строения и тени, но не в силах были избежать всех пуль и ударов мечей, направленных на них. И хотя многие раны не могли убить их, как убили бы обычных мужчин и женщин, они причиняли им боль и замедляли движения. И конечно, были такие случаи, когда охваченные ужасом пираты окружали рычащего, огрызающегося вампира и обезглавливали его или рубили и кололи, уродуя кости и внутренности с таким остервенением, что даже необыкновенная способность вампиров к регенерации не могла им помочь.

Если бы вампиры были одни, то подавить их не составило бы особого труда, однако многие бойцы из Саргановых вод сражались с невидимым врагом на "Ходдлинге".

На воду спустили маленькие, низкие суденышки длиной до сорока футов, с пушками и огнеметами. Они понеслись через маленькую бухточку к кораблю-фабрике, чтобы прикрыть его с незащищенных сторон, окружить и защитить.

Но из воды вокруг "Ходдлинга" поднимались какие-то фигуры.

Море освещалось отблеском пламени и артиллерийского огня, и Беллис сквозь толщу воды в несколько футов видела очертания подводных тварей — пухлые тела, трясущиеся, как мешки с гнилым мясом, маленькие злобные свинячьи глазки, недоразвитые плавники-обрубки. Широко разинутые пасти были усажены неправильной формы футовыми зубами из полупрозрачной хрящевой ткани.

Они с сумасшедшей скоростью выскакивали из воды. "Кто они такие, Джаббер милостивый? — У Беллис от этого вопроса кружилась голова. — Как это Бруколак управляет ими?" Наступавшие на них бойцы дали залп, и твари снова исчезли в море.

Но когда маленькие суда приблизились и сидевшие в них бойцы перевесились через борт, чтобы прицелиться и выстрелить еще раз, произошло какое-то быстрое движение и стрелки оказались за бортом. Ошеломленные, они тут же наглотались воды; мелькнули огромные зубы, и бойцы ушли под воду.

Армада раздиралась на части. Беллис слышала выстрелы и видела пламя на границе Саргановых вод и Сухой осени. К Саргановым водам приближалась толпа людей, и теперь происходили схватки между ними и подданными Любовников. Теперь уже шло сражение не между вампирами и городом, потому что известие о мятеже быстро распространилось среди армадцев и противники плана Любовников сражались заодно с вампирами. Хотчи бились своими хребтами о врагов, великаны-какты сходились друг с другом в уродливых схватках.

Сражение происходило без всякого плана. Город горел. Дирижабли в панике зигзагами метались по небу. Над схваткой возвышался "Гранд-Ост". Его темный металлический корпус был безмолвен, пуст и необитаем.

Беллис вдруг осознала странность происходящего. Она посмотрела на трирему под собой и увидела, что канатный мостик, соединявший ее с "Гранд-Остом", был перерезан, как и другой мостик, который вел на соседнее судно.

Беллис изо всех сил вжалась в стену, чуть подалась вперед и выглянула из самой густой тени на главную палубу. Она увидела три нечеткие фигуры, двигающиеся с вампирской скоростью, — немертвые перерубали цепи и канаты, крепившие мостки к кораблю. Вот они перерубили крепление одного мостка и сбросили его в воду; конец мостка ударил в борт судна, к которому был прикреплен другим концом. После этого вампиры переместились к следующему мостку и проделали с ним то же самое.

У Беллис внутри все похолодело. Вампиры отрезали ее от города, ей грозила опасность остаться с ними на корабле. Она прижалась к стене, не в силах пошевелиться, словно примерзла ко льду.

Утер Доул на старом траулере под изъеденными плесенью свесами крыш разрубил мечом голову противнику и, отвернувшись от дела рук своих — рассеченного надвое визжащего существа, — возвысил свой голос над шумом схватки.

— Где этот треклятый Бруколак? — проревел он.

С этими словами он повернулся в сторону "Гранд-Оста", замер на мгновение, словно прислушиваясь к сказанному, и кинул взгляд в сторону парохода, его невидимой палубы, лабиринта коридоров, где он оставил Любовников, собравших чрезвычайный совет с участием ученых, и глаза его расширились.

— Боги милостивые! — прокричал он и припустил со всех ног.

Беллис услышала чей-то голос.

Он прозвучал совсем близко от нее, за углом стены, к которой она прижималась, стоя у дверей надстройки. Она задержала дыхание, сердце у нее сжалось от страха.

— Вы понимаете? — услышала она. Голос был хрипловатый, гортанный. Бруколак. — Он где-то здесь — где точно, я не знаю, но у меня нет сомнений — вы его найдете.

— Мы понимаем. — Беллис закрыла глаза, услышав второй — жуткий — голос. Звучал он так, словно произносимые шепотом слова были случайным эхом, отраженным от липкой слизи. — Мы его найдем, — продолжал голос, — и заберем то, что он украл, а потом уйдем, и аванк сможет плыть дальше.

— Что ж, тогда я потороплюсь, — сказал Бруколак. — Мне еще нужно убить двоих.

Звук шагов стих. Беллис, преодолев страх, открыла глаза и чуть повернула голову. Она увидела Бруколака, ровным и быстрым шагом идущего к надстройке, под которой размещались залы заседания "Гранд-Оста".

Беллис услышала, как открылась дверь, а потом раздались быстрые хлюпающие звуки. Пришельцы перевалили через порог и вошли внутрь.

Она вдруг поняла, что происходит, и от изумления чуть не потеряла равновесия. Прозрение наступило — она теперь знала, что это за пришельцы и что — кого — они ищут.

"Так далеко?.. — подумала она, и голова у нее закружилась. — Так далеко?" Но сомнений у нее не было.

Сдерживая дыхание, чтобы бешеной гипервентиляцией не выдать себя, Беллис заглянула за угол, но никого не увидела.

Отчаянно пытаясь сообразить, что ей делать, Беллис услышала шуршание и множество страшных криков на кораблях внизу. Она не могла сдержаться и тоже испустила тихий крик при виде того, что совершила магия пришельцев, что теперь происходит с обитателями Армады. Она потрясла головой и застонала, видя кровь и искалеченные тела.

Еще один поток энергии с "Ходдлинга" пронесся по воздуху, и Беллис вдруг загорелась такой яростью, что ее всю затрясло. Страх никуда не делся, но это новое чувство было гораздо сильнее.

Оно было направлено на Сайласа Фенека.

"Ах ты, сволочь! — думала она. — Ты проклятая глупая эгоистичная свинья! Посмотри, что ты натворил! Посмотри, что тут произошло по твоей милости!" Она смотрела на бойню вокруг, так сжимая пальцы, что кровь совершенно отлила от них.

"Я должна остановить это".

И она вдруг поняла, как это можно сделать.

Она знала, что украдено, и знала, где оно находится.

Вампиры допиливали потертые канаты последнего мостка, соединявшего "Гранд-Ост" с другими судами, когда на ступеньках появился человек — он размахивал мечом. Вампиры в удивлении отступили назад и потянулись к своему оружию.

Утер Доул прыгнул на палубу. Ближайшая к нему вампиресса направила на него кремневое ружье, щелкнула языком и заворчала; клыки ее обнажились наподобие змеиных. Доул с презрительной легкостью обезглавил ее.

Два товарища убитой уставились на ее подошвы, отбивающие последнюю чечетку на настиле. Доул без колебаний направился к вампирам, и те бросились наутек.

— Где Бруколак?! — прокричал им вслед Утер Доул.

Испуская при каждом ударе крик, Беллис со всей силы колотила по ручке и замку подсвечником, подобранным по дороге. Потом она засунула его в образовавшуюся трещину и стала действовать им как рычагом. Дерево трескалось, ломалось, но дверь была толстой и прочной, и, прежде чем замок поддался, прошло несколько шумных минут. Дверь распахнулась, роняя деревянную щепу, и Беллис издала победный клич.

В поисках статуэтки она распахнула шкафы Доула, пошарила под кроватью, обстучала паркетины. Статуэтки не оказалось ни в оружейном сундуке, ни в странном инструменте, который, по словам Доула, был изготовлен Призрачниками. Шли минуты, и Беллис едва не впала в отчаяние, представляя себе кровопролитие, происходящее снаружи.

Беллис нашла статуэтку неожиданно — она оказалась завернутой в тряпицу и покоилась на дне цилиндрической коробки, в которой Доул держал стрелы лука и арбалета. С неожиданным почтительным трепетом она прижала тяжелую фигурку к себе и понеслась по коридорам "Гранд-Оста", пытаясь сориентироваться на ходу. В поисках безопасного крыла старого корабля она припоминала, где располагалась ее камера, и со своей ношей была похожа на мать, несущую ребенка.

Любовники находились в зале совещаний с теми немногими советниками, которых им удалось найти. Сражение началось всего час назад.

Любовница бессмысленно кричала на испуганных ученых, сообщая им, что Аум и Тиарфлай мертвы, и что-то разрывает их город на части, и они должны ответить, что это такое, победить его, и тут задвижка с дверей упала и дверь открылась.

В помещении воцарилось испуганное молчание; все головы повернулись — на пороге стоял Бруколак.

Он тяжело дышал в дверях; из широко раскрытого рта торчали страшные зубы. Бруколак попробовал воздух своим змеиным языком и обвел собравшихся желтоватыми глазами, потом махнул рукой, отделяя всех от Любовников.

— Уходите, — прошептал он.

Исход занял всего несколько секунд, и Бруколак остался с Любовниками наедине.

Они смотрели на вампира без страха, но настороженно, а он шел к ним.

— Эта история заканчивается сейчас, — прошептал он.

Любовники, не произнеся ни слова, медленно разошлись, и теперь перед вампиром было две цели. Оба молча вытащили пистолеты. Бруколак встал так, чтобы ни один из них не смог пройти к двери.

— Я не хочу править, — сказал он, и в его голосе была слышна искренняя нотка отчаяния, — но эта история заканчивается сейчас. Это не план, это какое-то идиотское безумие. Я не позволю вам уничтожить город.

Он оскалился и присел, чтобы прыгнуть. Любовники подняли оружие, зная, что от него не будет никакого толку. Они мельком взглянули друг на друга, но тут же снова повернулись к Бруколаку, готовому атаковать.

— Сдавайся!

Это был Утер Доул. Он появился в дверях. Меч цвета кости сверкал в его руке.

Бруколак не повернулся, не отвел взгляда от Любовников.

— Я знаю о тебе кое-что, Утер, — сказал он. — Одно теперь точно знаю. Армада — твой дом, и этот дом нужен тебе. И я знаю, как бы ты там ни врал, говоря о "преданности", — на секунду его голос стал резким, — единственное, чего ты не предашь, это город. Но ты знаешь: они его уничтожат.

Он замолчал, словно в ожидании ответа.

— Сдавайся. — Больше Доул ничего не сказал.

— Если этот сраный Шрам и в самом деле существует, — прошептал Бруколак, все еще не поворачиваясь, — и если они доберутся туда, а мы каким-нибудь чудом доживем до этого дня, тогда они уничтожат нас. Мы не какой-нибудь экспедиционный отряд и не поисковая партия. Это город, Утер. Мы живем, мы покупаем и продаем, мы крадем, мы торгуем. Мы — порт. Мы не ищем приключений. — Он повернулся к Утеру Доулу и язвительно посмотрел на него. — Ты это знаешь. Поэтому-то ты и прибыл сюда, будь я проклят, Утер. Потому что устал от приключений… Давай разумно порассуждаем… Нам ни к чему этот долбаный зверь. Нам не нужно тащиться на край света — никогда не требовалось. Не в том дело, что какой-то хер сто лет назад создал эти цепи. Дело в том, что они без толку висели. И если мы останемся в живых, то, пока мы пристегнуты к этому треклятому аванку, эта парочка затеет еще какое-нибудь путешествие, а потом еще, пока не погубит всех. Это не наша логика, Доул, Армада живет по другим правилам. Не для этого мы пришли сюда. Я не позволю им завершить начатое.

— Бруколак, — сказал Доул, — это будешь решать не ты.

Глаза вампра медленно расширились, на лице проступили резкие морщины.

— Боги!.. Ты же знаешь, что я прав, Утер, ведь знаешь? Я же вижу по тебе. Так что же ты делаешь? — прошипел он. — Что ты задумал?

— Мертвяк, — тихо сказал Доул. — Тебе придется сдаться.

— Ты так думаешь, живец Доул? — прошептал Бру-колак. Голос его осип от едва сдерживаемого гнева. С его торчащих зубов стекали вязкие струйки слюны. Он сжал кулаки, раздался хруст костей. — Ты так думаешь? Ты превосходный солдат, живец Доул. Я видел, как ты сражаешься. Я и сам сражался бок о бок с тобой… Но мне больше трехсот лет, Доул. Ты убил двоих-троих моих помощников и уже решил, что можешь справиться и со мной? Я убийством проложил себе тропу в этот город, когда тебя еще и на свете не было. Я завоевал мой квартал огнем и мечом. Я пролил столько крови, что ни один живец и не видел… Я Бруколак, и твой меч не спасет тебя. Неужели ты в самом деле думаешь, что можешь совладать со мной?

Коридоры "Гранд-Оста" были совершенно пусты. Беллис петляла по этим проходам, потом по лестнице бросилась к тюрьме — ее шаги возвращались к ней эхом.

Даже помещение перед камерой Фенека было пустым — охранники, как и все другие, были призваны на защиту Саргановых вод. Беллис внезапно поняла, что в этом и состояли условия сделки. Условия договора. Пустые коридоры — вот что обеспечил Бруколак для пришельцев.

У камеры Фенека оставались только два мага, но они были мертвы. Беллис, приблизившись к телам, увидела, что кровь все еще сочится по полу. Мужчина пытался прибегнуть к магии, и из его пальцев, сведенных предсмертной судорогой, исходили и затем рассеивались энергетические дуги. Женщина рядом с ним была рассечена надвое.

Беллис от страха, подступавшего к горлу тошнотой, стала двигаться неуклюже. Она помедлила перед входом в камеру, стоя в луже крови, рука ее замерла на полпути к двери. Она боролась с собой, не зная, что делать дальше.

"Брось ее здесь — и все дела, — говорила какая-то ее часть. — Оставь у двери и беги, уноси отсюда ноги". И в эту секунду она услышала крик изнутри, жуткий вопль, исполненный ужаса и отчаяния. Беллис откликнулась на него, вскрикнув в испуге, потом толкнула дверь и вошла внутрь.

— Вот она! — воскликнула Беллис, сдергивая тряпку с гаденькой статуэтки и протягивая ее, как подношение. — Прекратите! Вот она — у меня. Хватит! Забирайте ее и уходите!

В дальнем конце комнаты, отделенной от нее решеткой, она увидела Сайласа Фенека, который отползал назад, снова испуская вопли и пытаясь забраться в угол камеры. Он даже не посмотрел на нее. Он перебирал ногами и руками, как ребенок, застыв в ужасе, вперившись в то, что явилось к нему.

С жуткой неторопливостью, повернув голову в вязком воздухе, Беллис проследила за взглядом Фенека, и ноги ее чуть не подкосились, по телу прошла судорога — она увидела гриндилоу.

Их было трое, и они смотрели на нее.

Их выступающие челюсти с торчащими зубами замерли в бессмысленных гримасах, большие глаза были совершенно черны и смотрели, не мигая. Руки и грудь были похожи на человеческие; под серо-зеленой и черной кожей, отливающей так, словно она была смазана слизью, ходили мощные мускулы. Сужаясь к талии, тела гриндилоу переходили в плоские хвосты — в несколько раз длиннее туловища, что делало их похожими на огромных угрей.

Гриндилоу плавали в воздухе, извиваясь всем телом, а их длинные хвосты закручивались по-змеиному. Как ныряльщики, они двигали руками в каком-то беспорядочном танце, сжимали и разжимали перепончатые когти, управляя таким образом своей плавучестью.

Они были абсолютно спокойны. Жуткие лица их были повернуты к Беллис, которая стояла, словно загипнотизированная их неторопливым постоянным беззвучным движением. Тела гриндилоу находились на одном уровне с ней, а хвосты молотили по воздуху, поддерживая туловища над полом.

Один из них, заляпанный пятнами человеческой крови, был украшен множеством ожерелий с камнями и костями.

"О боги и Джаббер, вы только посмотрите на них, — подумала Беллис в каком-то оцепенелом неистовстве. — Вы только посмотрите на них. Забрались так далеко…"

Гриндилоу ждали.

— Вот… — сказала Беллис дрожащим от страха голосом. Она протянула им статуэтку, цепко сжимая ее, чтобы та не выпала из дрожащих рук. — Это то, что вам нужно, — прошептала она. — Я ее принесла. Так что теперь можете оставить Армаду. Вы можете уходить.

Холодные и спокойные, как глубоководные рыбы, гриндилоу только смотрели на нее, размахивая своими хвостами.

— Пожалуйста, возьмите ее, — сказала Беллис. — Я принесла то, что у вас украли. Возьмите ее и уходите. Возвращайтесь в Дженгрис.

"Оставьте нас в покое, — молила она. — Не трогайте нас". Статуэтка оттягивала ее вытянутые руки.

Резко взмахнув хвостом, гриндилоу с ожерельями подплыл к ней по воздуху. Теперь он мог дотянуться до нее рукой.

Беллис вздрогнула всем телом, услышав крик Сайласа Фенека:

— Беллис, убирайся!

Гриндилоу повернул к ней свою удивительную голову: кровь, опровергая силу тяжести, растекалась по ней во всех направлениях. Неторопливо зевнув, гриндилоу открыл пасть.

Беллис вздрогнула, издав крик. Но тут из горла грин-дилоу донесся низкий, хрипловатый кашель. Капельки крови с его зубов падали на статуэтку в руках Беллис. Потом снова раздался кашель, потом снова, в точно выверенном ритме: кхе… кхе… кхе…

Гриндилоу смеялся.

Жуткая, неумелая пародия на человеческий смех.

Гриндилоу смотрел на Беллис не мигая, и она опустила трясущиеся руки. Гриндилоу щелкнул зубами, издав каменный звук, потом снова раздвинул губы и заговорил с раскрытым и неподвижным ртом — горло его шевелилось с точностью человеческих губ.

— Ты думаешь, это? — раздался ровный, абсолютно бесстрастный шепот. — Ты, женщина, думаешь, что было украдено это? Ты, женщина, думаешь, что ради этого мы пересекли мир?.. Мы, сестробратья, пересекли мир, начав путь из холодных темных глубин озера, из пищевых башен и кадок, из водорослевого дворца, из Дженгриса. Мы нашли это место за два четыре восемь много тысяч миль, много тысяч. Усталые и голодные и очень злые. Много месяцев. Мы, сестробратья, сидели и ждали под вашим городом, и охотились, и наконец дознались и все время искали этого человека. Этого грабителя, вора. Ради этого?

Гриндилоу стал раскачивался перед Беллис вперед-назад, наблюдая за ней и продолжая указывать на фигурку.

— Ты думаешь, ради этого мы пришли? Ради этой каменной штуки? Нашего волшебного плавника? Ты думаешь, что мы, как недоумки, пресмыкаемся перед каменными идолами? Перед всякими глупыми безделушками?

Гриндилоу сделал хватательное движение, и Беллис испуганно отдернула руку, отпустив статуэтку, словно та жгла ей пальцы. Гриндилоу подхватил фигурку, прежде чем она начала падать. Он взвесил ее в руке, поднес к лицу, погладил свою щеку кожистым плавником.

— В этом есть своя правда, но чтобы ради нее? — Из горла вырвался выдох. — Ты думаешь, мы, дети, мы, сестробратья, пересекли мир ради этой могущественной игрушки?

Преувеличенно размашистым, замедленным движением гриндилоу завел руку за спину и демонстративным жестом раздраженно швырнул статуэтку. Летела она, вероятно, очень быстро, но Беллис четко видела ее полет в направлении решетки — ручки обхватили подвернутый хвост, с отталкивающей затейливостью высеченный из камня, вульгарный рот сморщился в готовности, единственный глаз смотрит на Беллис с холодной насмешкой.

Фигурка с громким звуком ударилась о металл и разбилась.

По комнате разлетелись осколки и холодные капли чего-то, похожего на масло.

Беллис ошарашенно смотрела. Она видела, как упали обломки, и почувствовала, как что-то завибрировало в воздухе и вылетело прочь.

Гриндилоу, не обращая внимания на разлетевшиеся осколки, заработали хвостами и приблизились к Сайласу Фенеку за решеткой.

— Мы нашли то, что было украдено у нас, — прошептал гриндилоу, продолжая двигаться — с трудом, будто воздух оказывал ему сопротивление.

Добравшись до решетки, он раздвинул прутья, словно стебли водорослей, развел их так, что они чуть не разорвались на отдельные волокна. Но прутья выдержали, и, когда гриндилоу прошел сквозь брешь на другую сторону, они сошлись и опять стали прочными и прямыми. Гриндилоу замер над Сайласом Фенеком, и тот забился в его тени.

Беллис не могла смотреть на такое унижение Фенека. Она и представить себе не могла, что он способен испытывать такой страх.

— Мы нашли то, что у нас взяли, — пробормотал гриндилоу и, заведя наверх свои острые, как ножи, когти, с силой опустил их вниз.

Беллис не услышала ни крика, ни характерного звука рвущейся плоти, открыла глаза и увидела, что гриндилоу разодрал тряпки, лежащие на полу словно сброшенная шкура, и из-под них вытащил записную книжку Фенека.

Беллис хорошо помнила ее — толстая, в черном переплете, распухшая от закладок. Ей пришли на память листы, исчерченные непонятными линиями, гелиотипы, неумелые наброски, записи, вопросы, заметки.

Гриндилоу медленно перелистывал страницы. Время от времени он поворачивался и подносил к решетке страницу, показывая Беллис что-то, ничего ей не говорившее.

— Салповые кадки. Фермы оружия. Замок. Наша анатомия. План-справочник по второму городу. А вот здесь, — сказал он со смутным торжеством, — карты побережья. Горы между океаном и морем Холодный Коготь. Где наша оборона. Где трещины, где горы слабее всего.

И тут что-то шевельнулось в мозгу Беллис, забрезжило понимание.

— Ты, вор, хотел сказать своим хозяевам, где лучше всего копать? — спросил гриндилоу.

Оберегая свою культю, Фенек попытался отодвинуться подальше.

Беллис смотрела на страницу, открытую гриндилоу. Она уже видела ее несколько месяцев назад — в своей комнате, в Крум-парке. Какие-то каракули, похожие на схематические изображения механизмов, красные силовые линии, полоски, заштрихованные чернилами и изображающие различные типы породы. Секретные позиции Дженгриса в районе Холодного Когтя, тыльные траверсы и защитные сооружения. Ловушки.

Беллис, словно холодной водой, обдало пониманием. Она вспомнила разговор, состоявшийся у нее с Фенеком, когда они только стали близки. Вспомнила его рассказы, необычайные повествования о его путешествиях. Вспомнила, что он ей говорил.

Если вам удастся пересечь Холодный Коготь, добраться до островов и дальних берегов, если вам удастся пересечь эти мили невыносимого ландшафта и добраться до копей Шаттерджекса и Хинтера, найти этих существ, жадных до товаров, и эти нетронутые пространства, полные ресурсов, то вам повезло. Но большинству это не по силам, потому что этот маршрут ужасен, потому что вам не подойти туда с юга, потому что Дженгрис контролирует южную оконечность моря Холодный Коготь и не пропустит никаких чужаков.

"Но что, если вам все же удастся добраться туда с юга, — подумала Беллис, — добраться, идя напрямик? Не с черепашьим задроченным пешим караваном, который оставляет за собой в горах и полях, как помет, товары, машины и людей, а на корабле. Что, если бы можно было безопасно проплыть из Нью-Кробюзона через Дженгрис и прямо на север?"

— Боги милостивые, — пробормотала она, уставясь на Фенека. — Канал. Они планируют прорыть канал.

Тогда все обретало смысл. Перемычка между пресноводьем Холодного Когтя и Вздувшимся океаном местами не превышала в ширину тридцати — сорока миль, а ее хребты перемежались долинами. Беллис представила себе масштаб работ. Да, проект громадный, но игра стоила свеч.

Корабли плывут на север из Железного залива, огибают неприветливую береговую линию Зарослей Луббока и Бежека, потом направляются в море, чтобы обойти развалины Суроша и остатки Вихревого потока, затем идут по проливам между Пиратскими островами и материком, а там, в неделе пути на север от Нью-Кробюзона, по левому борту на западе поднимаются кремневые хребты, что защищают море Холодный Коготь.

Но теперь они уже не непроходимы. Проломлены.

Широкий туннель пробит от подножия горной долины. Высокие корабли и пароходы величественно проходят ущельями и горами.

И на нем будут шлюзы. Огромные шлюзы по всей длине канала, которые будут поэтапно поднимать соленую воду; массивные деревянные ворота; точный инженерный расчет. Корабли по этим громадным ступеням будут постепенно подниматься к Холодному Когтю. Они будут восходить по каналу, и океанские ракушки, прилепившиеся к их днищам, будут слабеть и погибнут, когда вода станет пресной.

И до каких пор будут идти?

Пока не выйдут на простор.

Скальные массивы расступаются перед кораблями, и те оказываются на глубоководье пресноводного моря — моря Холодный Коготь.

Возможно, бумаги Фенека, его исследования предусматривали сооружение прохода, который начинался бы к северу от Дженгриса в широкой его части. И торговцы, натуралисты и солдаты Нью-Кробюзона могли бы игнорировать гриндилоу, беспечно плыть мимо грин-дилоу, не обращая на них внимания, а те бесились бы, жалкие и никчемные, в своем закутке на юге.

Но этого, безусловно, было мало. В книжке Фенека хватало тайно и тщательно собранных подробностей о стратегии гриндилоу, об их оружии и планах. Возможно, любое проникновение ньюкробюзонцев в эти края привело бы к войне, и Фенек собрал информацию, которая гарантировала его хозяевам победу.

Для Нью-Кробюзона открылась бы целая россыпь мест, которые до недавнего времени оставались всего лишь легендой. А дальше — рост торговли, приобретение колоний и все, что из этого вытекает. Беллис вспомнила слышанные ею рассказы о Нова-Эспериуме, о богатствах и жестокости.

Что бы ни случилось, но монополия гриндилоу на страх в море Холодный Коготь была бы нарушена. Кробюзонский канал стал бы прологом к свободному соревнованию держав, а из него победителем, скорее всего, вышел бы Нью-Кробюзон.

Беллис в удивлении покачала головой. Значит, это была не театральная романтическая выходка. Кража Фенека была тщательно спланирована, был проведен профессиональный кропотливый анализ всех "за" и "против". И насколько яснее стало все, что касалось гриндилоу. Теперь они предстали перед ней не мстительными страшилами из тех рассказиков, что она читала Шекелю, нет. Их мотивы теперь становились понятными. Они защищали источник всей своей мощи, свои интересы, свое существование.

— Так эта статуэтка была просто игрушкой, верно? — спросила Беллис, и, хотя ужас обуял Фенека, он на миг поднял глаза и встретился взглядом с Беллис. — Маленькой наградой для тебя? Нью-Кробюзон не за ней тебя посылал, и не за ней сюда заявились гриндилоу… Ты проводил исследование выполнимости проекта…

Он мог бы отправить этот блокнот домой. Он мог бы спрятать эти бумаги в посылку, которую вручил Беллис, чтобы она, идиотка, послужила для него курьером, но тогда его хозяева не отправились бы спасать его. Поэтому он хранил свои записи, зная их истинную цену, зная, что за этими каракулями Нью-Кробюзон пошлет свой флот на другой конец света.

Но им не удалось спасти ни его, ни его драгоценные записки. Теперь не будет никакого канала, подумала Беллис, наблюдая за гриндилоу. Пока не будет.

Фенек бормотал что-то нечленораздельное. На мгновение Беллис показалось, что у него приступ и он бредит, но потом она поняла, что он говорит на некой облегченной, человеческой разновидности языка гриндилоу. Он прижался к стене, ища в ней опору, и предлагал что-то, сдерживая панику. Умолял, подумала Беллис, сохранить ему жизнь.

Но гриндилоу теперь получили то, что искали, а ему нечего было им предложить.

Существо, нависавшее над ним в камере, подняло когти и заговорило медленно и громко на своем языке, и Сайлас Фенек издал вопль.

Беллис почувствовала струю воздуха у себя на лице — тела двух других гриндилоу начали извиваться, от их плеч пошел импульс через плотные животы к удлиненным хвостам. С такой же морской внезапностью, что и первый гриндилоу, они направились к решетке. Их главарь сделал магические пассы руками, и металл брусьев снова стал плавким, и они просочились на другую сторону.

Когда трое гриндилоу окружили его, Фенек начал визжать громче.

Жуткая тошнота подступила к горлу Беллис — она была уверена, что сейчас с Фенеком расправятся на ее глазах, она услышала свой слабый протест. "Хватит", — подумала она.

Но гриндилоу схватили его, и он закричал, колотя руками и ногами, но они легко сграбастали его своими замысловатыми, жестокими пальцами и, соединившись в какой-то беспокойный, бесформенный клубок, скрутили его узлом и начали поднимать.

Они висели в воздухе. Крики Фенека становились все глуше. Ноги его не касались пола. Гриндилоу несли его по маленькой камере, оплетя собственными конечностями и толстыми угреобразными хвостами.

Старший гриндилоу крепко держал одной рукой записную книжку. Другую руку он высвободил на мгновение, разъединившись со своими товарищами и пленником, и сделал пасс в направлении самого большого иллюминатора в стене маленькой тюрьмы. Беллис услышала, как зловеще загремели кости, висевшие у него на шее.

Стекло в иллюминаторе покрылось рябью так, словно было жидким, словно то был спокойный прудик, в который бросили камень, и, когда стекло начало плавиться, Беллис поняла, что на уме у гриндилоу. Она заставила себя выйти из оцепенения — бесчувственного отвращения, шока и ужаса — и, метнувшись к двери, поскользнулась на крови.

Она услышала крик Фенека, а потом слюнявое восклицание и хлюпающий звук — старший гриндилоу приложил свой большой рот ко рту Фенека, разрывая кожу его лица острыми зубами и вдыхая в Фенека воздух; в этот момент взорвалось стекло в иллюминаторе, и море хлынуло внутрь.

Через несколько секунд воды на полу было по щиколотку, и она продолжала прибывать. Беллис онемевшими пальцами вцепилась в ручку двери — чтобы ее открыть, нужно было преодолеть напор воды. Беллис потащила дверь на себя и на полсекунды обернулась, стоя на пороге; юбка влажно обволакивала ее ноги, холодная вода, леденя кожу, потоком лилась мимо нее в коридор.

Гриндилоу всплыли и замерли в этом океанском фонтане. Рука Фенека высунулась из этой плотной кучи, пальцы на ней сжимались и разжимались. Уровень воды под ними повышался, и, выбрав момент, троица грин-дилоу, тесно, невероятно тесно переплетясь, резко и синхронно взмахнула хвостами и с головокружительной скоростью метнулась по воздуху к иллюминатору, затем без остановки проскочила сквозь него, унося в море Фенека и то, что было похищено у них, — информацию, тайны.

Беллис повернула замок на двери, отсекая от остального корабля комнату, в которой был выбит иллюминатор, а в коридоре уже плескалась вода. Тонким слоем ходила туда-сюда, в соответствии с качкой "Гранд-Оста".

Беллис прислонилась к стене, потом сползла на пол; вода омывала ее бедра и ягодицы, но она ничего не чувствовала, потому что ее трясло. Она не плакала, но, по мере того как адреналин растворялся в ее теле, непроизвольно испускала какие-то звериные хрипловатые крики, а потом ее вырвало — весь накопившийся в ней страх гейзером вырвался наружу.

Она долго просидела так.

Где-то там в ночи, в холодных и темных водных глубинах, был Сайлас Фенек. Унесенный для допроса или жестокого наказания. Живой.

Беллис долго выбиралась из тюремного отсека "Гранд-Оста". Она упрямо искала обратный путь, а мокрая просоленная юбка натирала ей кожу. Она изо всех сил старалась ни о чем не думать. Она никогда не чувствовала себя такой усталой, такой замерзшей.

Выйдя наконец на ночной воздух и оказавшись под неторопливо покачивающимся старинным рангоутом, под огромными металлическими мачтами, она испытала какое-то тупое удивление — здесь царила тишина, прежняя тишина.

Беллис была одна. Все еще слышались крики и треск огня, но доносились они откуда-то издалека.

Тяжело дыша и медленно ступая, Беллис дошла до борта, села, прислонилась головой к перилам, потерлась о них щекой, закрыла глаза. Когда она снова открыла их, то поняла, что перед ней "Ходдлинг". Очертания пузатого корабля в ее глазах стали четкими. Пожар на нем прекратился.

От его стен больше не исходили потоки странной энергии. Морские уродины больше не перекрывали доступ к "Ходдлингу" наподобие крепостного рва. На его палубах находились люди: двигались они без горячечной спешки — как-то устало и обреченно.

Беллис увидела волны, бьющиеся о борта города, и своим бессознательно обострившимся чутьем поняла, что Армада снова движется.

Очень медленно, пока что не быстрее, чем силой множества буксиров. Но Армада снова пришла в движение. Аванк поплыл, боль в его ране отступила.

Гриндилоу исчезли.

(И Сайлас жив.)

Цепляясь за перила, Беллис пошла в направлении громадного носа "Гранд-Оста", а когда обогнула ряд низких кают, до нее донеслись звуки. Впереди были люди.

Она окинула взглядом Саргановы воды, Сухую осень, Джхур, Книжный город. Звуки сражения стихали. Уже не слышно было, как перемещаются большие скопления народа, как барабанным боем гремят ружейные выстрелы. Лишь изредка — резкие крики и звуки одиночных схваток.

Сражение шло на убыль. Мятеж был подавлен.

Она не слышала победных речей мятежников или властей: ничто не говорило о том, какая сторона взяла верх. И все же, обогнув последнюю стену и увидев сцену на баке "Гранд-Оста", она не испытала удивления.

По краям палубы с мрачными лицами стояли горожане всех рас, раненные и заляпанные кровью. Оружие они держали наготове.

Перед ними лежала гора трупов. Многие убитые были обезображены, их грудные клетки вскрыты, внутренности выжжены или выпотрошены. Большинство было обезглавлено, головы валялись повсюду на палубе — все с открытым ртом, клыкастые, с раздвоенными длинными языками.

Вампиры. Десятки вампиров. Побежденные. Поверженные и наказанные. Когда с исчезновением их таинственных союзников дела приняли иной оборот, вампиры оказались перед превосходящими силами противника, и спонтанные выступления в их поддержку сошли на нет. Без поддержки граждан их квартала, без широкого заговора они были обречены. Бойцы Саргановых вод утратили страх перед нападавшими, и оказалось, что, когда исчезает ужас, насилие бесполезно.

Беллис услышала какое-то слабое движение наверху. Подняв взгляд на переднюю мачту корабля, она испытала шок. Вот, значит, что произошло, когда все закончилось, подумала она.

Вот тогда-то бруколаковские подручные и проиграли. После этого они не могли победить. Когда там, наверху, взметнулся этот жуткий вымпел, страх, который они навевали на всех, рассеялся, как туман.

С запястьями и лодыжками, крепко стянутыми прочным канатом, издавая жалкое рычание, вывесив наружу, словно мертвое животное, длинный язык, измазанный собственной кровью, которая испачкала его зубы и губы, в десяти футах от палубы на рее был распят Бруколак.

Глава 45

Когда забрезжил рассвет, Бруколак нашел в себе силы закричать.

Солнце обожгло его. Он закрыл глаза и тщетно потряс головой, пытаясь спрятать глаза от света. Кожа его начала покрываться пятнами, словно облитая едким химическим веществом. Лицо вампира, прежде смертельно бледное, покраснело и покрылось пузырями, загноившимися на дневном свету.

Он трепыхался на мачте, уродливо дергаясь, как выброшенная на берег рыба. Силы покидали его; время от времени он издавал тихие мучительные стоны.

Он был настолько силен, что солнце не могло убить его сразу, однако оно понемногу калечило его и, самое главное, причиняло жестокие страдания. По прошествии двух часов после восхода он потерял сознание и замолк. Слюна и яд капали из его рта, разъедая палубу.

Солнечный свет обжег и плоть его убитых помощников. С приходом дня десятки бездвижных тел покрылись пузырями, обесформились. С наступлением темноты их сгребли в одну кучу и выбросили в море.

Вечер был для вампира как бальзам. Боль очень медленно стала уходить, и он с трудом открыл глаза, залитые слизью и гноем. Тело его стало восстанавливаться, однако повреждения, причиненные солнцем, были велики, и только к полуночи он смог заговорить.

На его жалкие хрипы никто не обратил внимания. Никто не подошел к нему, никто не покормил. Конечности его были скованы судорогой и болью. Целую ночь он молил о помощи или жалости, пытался угрожать. Но слова его разносились вокруг отчаянным звериным воем, а время неторопливо шло, и Бруколак увидел, как тьма на востоке рассеивается.

Его раны только стали залечиваться, но все еще кровоточили, когда выглянуло солнце и запустило в них свои палаческие лучи-пальцы — снова взошел день, будто провернулась шестеренка в каком-то безжалостном механизме.

Началась несуетливая уборка. Ремонтные бригады поднялись на охлаждающийся "Ходдлинг", чтобы оценить ущерб и понять, что еще можно сохранить.

Жар изменил форму целых помещений и коридоров, края которых стали текучими. Повсюду лежали мертвые тела — целые и изуродованные.

В Саргановых водах и в граничащих с ними частях соседних кварталов последствия сражения заявляли о себе битым стеклом, отверстиями от пуль, пятнами крови на улицах. Весь мусор был собран и отправлен на переработку или измельчение.

Сторонники Саргановых вод патрулировали улицы. В Баске и Дворняжнике стояла тишина. Их власти ничего не знали о мятеже и, парализованные страхом, выжидали, наблюдали за ходом сражения, тщательно оценивая силы противников, и были готовы присоединиться к восстанию, если Саргановы воды станут терпеть поражение. Но поражение потерпели вампиры. И теперь власти Баска и Дворняжника в страхе перед Любовниками были тише воды ниже травы. Они смирились.

Генерал Шаддлера был мертв — убит вампирами, взявшими его в заложники; узнав, что их правитель пленен, они запаниковали и прикончили генерала. Их тоже, в свою очередь, убили — ценой немалых потерь для струподелов. Вдоль стен Курганного дома стояли большие изваяния, слепленные из темно-красных напластований: то была застывшая кровь струподелов.

Никто не знал в точности, сколько вампиров входило в отряд Бруколака, и никто не знал в точности, сколько их было убито. Несомненно, кто-то из них остался. Потерпев поражение, они, вероятно, ушли в подполье, стали неотличимыми от других граждан. Они могли осесть в развалинах, поселиться в ночлежках. Их было не выследить.

Теперь при добыче пропитания им нужно было проявлять осторожность. Им нужно было быть избирательными, холодными и жестокими — они теперь не могли оставлять жертву в живых. Потому что если их обнаружат, — а бойцы Саргановых вод дали страшную клятву, что найдут всех вампиров, — то непременно убьют.

Страх перед вампирами исчез.

А тем временем главный предатель, сам Бруколак, висел на своем металлическом кресте, медленно умирая от голода и палящих солнечных лучей.

Аванк бессмысленно и неторопливо продолжил свой путь. Но двигался он по-прежнему медленно, и скорость его стала неустойчивой. Он плыл и тащил за собой город, ускорялся и замедлялся, но никогда не достигал скорости, с которой шел прежде.

Шли часы и дни, и штурманы пришли к выводу, что раны аванка, полученные при таинственных обстоятельствах, известных только узкому кругу армадцев, не залечиваются. Аванк терял кровь и слабел.

Никаких мер против граждан Сухой осени не предпринималось — Любовники объявили их невиновными в преступлении правителей. Была даже объявлена амнистия для тех, кто участвовал в мятеже. Время настало сумбурное — правили Любовники, и никто давно уже не понимал, что происходит; все смешалось в Армаде. Любовники говорили, что настало время объединиться и отыскивать виновных ни к чему.

Тем не менее Сухую осень усиленно патрулировали стражники и вооруженные граждане Саргановых вод. Жители Сухой осени с негодованием смотрели на эти патрули со своих порогов, пряча царапины и раны, полученные в ту ночь; они не очень-то доверяли милосердию Любовников.

В ту ночь, словно дым от пожаров, что-то расползлось по городу, и остались — мучительная неуверенность, ненависть. Заражены этим оказались даже многие из тех, кто не жалея жизни сражался с Бруколаком.

Кровь, насилие и страх — вот к чему привел план Любовников. После столетий мира Армада пережила две войны в течение тридцати дней, и одну из них — гражданскую. Под неистовым напором Любовников рухнули дипломатические традиции Армады, порвалось полотно взаимных обязательств и интересов, и город оказался разорванным на части.

Любовники всё подчиняли своим поискам неведомой силы Шрама. Это был разрыв с прежними традициями Армады — торгового города; решимость такого рода, поход такого рода подчинялись другой, более древней логике. Граждане Армады были пиратами, и, по мере того как они осознавали план Любовников, росло их недовольство. Любовники предлагали им не грабеж или ростовщичество и даже не тактику выживания. Это было что-то совершенно новое.

Пока Армада переживала хорошие времена, пока росла ее мощь, пока одна невероятная победа следовала за другой, Любовникам удавалось поддерживать энтузиазм граждан своей риторикой и упорством.

Похищение "Сорго" стало величайшей военной победой в недавней истории города, и все видели, что мощь Армады после этого возросла, что их корабли и двигатели теперь были лучше обеспечены топливом. Когда был вызван аванк, Любовники говорили о древних цепях, о выполнении тайных заветов Армады, о ее исторической миссии, о том, что теперь можно быстро перемещаться от порта к порту, об успешных поисках добычи по всему миру.

Но теперь оказалось, что все это обман. Настоящей целью был этот малопонятный поход. И хотя это предприятие все еще приводило в восторг тысячи армадцев, тысячи других, превосходившие их числом, не проявляли никакого энтузиазма, и все больше граждан чувствовали себя обманутыми.

Теперь, когда аванк был так слаб (а это видели все), даже истинная цель всего затеянного — поиски Шрама — становилась более чем сомнительной. Если аванк и дальше будет терять скорость, то кто знает, чем все это кончится?

После мятежа Бруколака, гибели граждан и, как следствие, утраты доверия к Любовникам атмосфера в Армаде была неважной и продолжала ухудшаться. Преданные властям патрули Саргановых вод чувствовали растущую враждебность, ненаправленную злость даже в своем квартале.

Убиты были сотни армадцев — кто раскроен пополам, кто попал под перекрестный огонь, кто был укушен, парализован и обескровлен вампирами, кто похоронен под обломками зданий, сгорел в огне, был забит до смерти. Убитых было гораздо меньше, чем в сражении против Нью-Кробюзона, однако скорбь по этим погибшим была гораздо сильнее. Эта война была гражданской, в которой сосед убивал соседа, и теперь люди впали в оцепенелое негодование.

Некоторые мельком видели гриндилоу, некоторые понимали, что Бруколаку было не по силам остановить аванка или деформировать реальность магическими взрывами. Но во всей Армаде только горстка граждан знала правду о заключенной сделке. По большей части люди неопределенно и немногословно говорили о странной магии вампиров, предпочитая не входить в подробности.

Гриндилоу появились и ушли, а те, кто их видел, понятия не имели, что они собой представляют. Их появление осталось необъяснимым, к тому же гражданская война вытеснила воспоминания об этих пришельцах.

Сотни армадцев были мертвы, убиты своими же.

Круах Аум погиб. Беллис не переживала из-за этой смерти — Аум выводил ее из себя своим мизантропическим спокойствием и своими мозгами, работавшими как разностная машина, — Беллис даже находила какой-то смысл в его гибели.

Беглец с острова-тюрьмы, отгороженного от мира собственной историей, он оказался в самом необычном из городов Бас-Лага, где его использовали так же безжалостно, как до этого власти Кеттая, и убит он был при исследовании того существа, которое сам же помог вызвать. Что за странная, беспросветная жизнь.

Иоганнес Тиарфлай погиб. Беллис удивилась, настолько эта смерть ошеломила ее. Она была воистину опечалена, воистину скорбела в связи с его гибелью. Она вспоминала Иоганнеса, и у нее начинало першить в горле. Смерть его была такой жуткой; как это, наверно, было страшно — холод, мрак, теснота, немыслимая глубина. Она вспоминала, как он готовился к спуску, вспоминала его волнение и нетерпение. Что ж, для труса он вел себя вовсе неплохо.

Шекель погиб.

Это потрясло Беллис.

На следующий день после мятежа она в каком-то ступоре бродила по местам схваток — ноги немного окрепли, и она смогла двигаться.

Никто не препятствовал этим ее прогулкам среди развалин и трупов; она шла, оставляя за собой кровавые следы.

На одном из рыболовных судов рядом с полуразрушенным "Ходдлингом", у деревянного складского сооружения, нависавшего над залитой кровью мостовой, Беллис увидела Флорина Сака. Он стоял, сложившись чуть не пополам, у стены. Рядом с ним была Анжевина, переделанная: на ее грязном лице слезы проложили светлые бороздки.

Беллис все сразу поняла, но уже не смогла остановиться — подбежала, прижав руки ко рту, переживая вместе с Флорином Саком его горе. Как она и предполагала, на коленях у него лежало тело Шекеля. Выпотрошенное. Шекель выглядел ошеломленным, пораженным тем, что с ним случилось.

Воспоминания о нем одолевали Беллис. Она ненавидела их. Она ненавидела печаль. Она ненавидела это чувство горя, удивление, которое испытывала, представляя его мертвым. Мальчишка был очень симпатичен Беллис.

Но больше всего ненавидела она чувство вины, овладевшее ею. Она использовала его. Конечно, без всякого злого умысла, но все же использовала. Она подспудно чувствовала, что, если бы не она, Шекель был бы жив, и это терзало ее. Если бы она не взяла у него эту книгу и не воспользовалась ею, если бы она выкинула ее на фиг….

Аум умер, Иоганнес умер, Шекель умер.

(Сайлас Фенек жив.)

Спустя какое-то время Беллис нашла Каррианну — та, словно оглушенная, бродила по улицам близ своего дома. Всю ночь она пряталась у себя, заперев дверь на замок, а когда вышла, то обнаружила, что стала гражданкой несуществующего квартала.

Она не могла поверить, что Бруколак пытался захватить власть, не могла поверить, что его взяли в плен. В этом потоке непонятных ей событий Каррианна запуталась, как ребенок.

Беллис не могла рассказать Каррианне ничего из того, что она сама сделала и видела в камере "Гранд-Оста". Она только сказала, что Шекель погиб.

Они вместе отправились послушать выступление Любовников.

После мятежа прошло уже два дня, и правители Саргановых вод созвали жителей на собрание на палубе "Гранд-Оста". Сначала Каррианна сказала, что никуда не пойдет. Она слышала о том, что сделали с Бруколаком, и не хотела видеть его в таком положении. Он не заслужил такого издевательства над собой. Каррианна утверждала: что бы он ни сделал, такого он не заслужил.

Но все-таки Беллис без особого труда уговорила ее. Каррианна должна пойти и выслушать, что будут говорить. Любовники знали, что поставлено на карту. Любовники знали, что происходит в их городе. Это была их попытка снова взять бразды правления в свои руки.

На баке негде было ступить — люди стояли плотными рядами, исцарапанные, раненые, все изможденные, неулыбчивые. Ждали.

Сверху над ними скулил на солнце Бруколак, что-то неразборчиво бормоча. Его кожа покрылась ожогами и напоминала карту.

Увидев его, Каррианна вскрикнула от ужаса и горя, затем отвернулась и сказала Беллис, что сейчас же уйдет. Но прошла минута, и она снова посмотрела на Бруколака. Она никак не могла поверить, что это жалкое, разлагающееся тело, что этот слюнявый рот, отвисшая челюсть, жалкий лепет — и есть Бруколак. Эта лопочущая оболочка не вызывала других чувств, кроме жалости.

Любовники обращались к толпе, стоя на подмостках вместе с Утером Доулом. Вид у них был измученный и ужасно усталый, и собравшиеся граждане смотрели на них со странным чувством уважения — и с вызовом.

"Ну, — словно говорили они, глядя на Любовников, — расскажите же нам. Убедите нас всех еще раз. Скажите нам, что игра стоит свеч".

И Любовники не обманули их ожиданий. Беллис смотрела и слушала, и настроение ее менялось к лучшему.

Любовники были умны. Они не стали начинать с напыщенных речей, не стали похваляться силой и отвагой, говорить, что уничтожили предателей, угрожавших городу.

— Многие из тех, кто теперь мертв, — начал Любовник, — многие из тех, кого убили наши бойцы… были преданными гражданами. Они были хорошими людьми и действовали, по их мнению, на благо города. — Так он и продолжал — в уважительном тоне, не забывая о трагедии.

Они говорили по очереди, упрашивая собравшихся не отчаиваться.

— Мы подошли очень близко, — сказала Любовница, и голос ее торжественно зазвенел. — Очень близко к обретению энергии, какую прежде и представить себе не могли. Очень близко к тому, чтобы сделать Армаду по-настоящему великой, генератором возможностей, способной совершать что угодно, — совершать одновременно несовместимые вещи… Мятеж — это не выход, — сказала Любовница. — Если все не проникнутся ощущением важности этого проекта, то осуществить его будет невозможно.

Вы привели нас сюда, сказала она толпе. Это ваше деяние и великое свершение.

Сейчас не время для вражды, сказали Любовники: единство означает единство цели, а цель сейчас в том, чтобы найти Шрам.

Вознаграждение последует. И это будет немыслимое, невероятное вознаграждение.

Риторика Любовников становилась все более изощренной, по мере того как они, сменяя друг друга, продолжали свою речь. Воздав должное мертвым, они перешли к детям, соблазняя собравшихся обещаниями того, какими будут юные жизни их отпрысков, каким станет город, когда они добудут возможности из Шрама.

Речь была хорошая, чувственная и искренняя. Одержимость Любовников Шрамом впечатляла. И когда последние слова были сказаны, уважение толпы, хотя и сдержанное, было несомненным и весомым. Настроение пусть немного, но изменилось к лучшему. Любовники получили передышку — спор еще не был закончен.

"Да им всего-то нужно вызвать противников на возражения — пусть себе болтают, — подумала Беллис. — Шрам, судя по всему, уже близко. Если они правы, если этот Шрам существует, то мы наверняка скоро будем там".

Стоявший чуть позади Любовников Утер Доул встретился взглядом с Беллис, и только теперь она поняла, что сделала в ночь мятежа, чем рисковала. Она вломилась в его комнату и украла вещицу пришельцев, а потом отдала ее прямо в руки этим убийцам. Но она просто слишком устала от страха и теперь уже не чувствовала его.

Когда речь закончилась и толпа разошлась, Доул подошел к Беллис, не выказывая никаких чувств — ни враждебности, ни дружелюбия.

— Что случилось? — тихо спросил он. — Вы были в моей комнате, вы взяли ее. Я нашел ее осколки на полу в тюрьме. Там же был и плавник мага, полусгнивший. Я сжег его. Значит, им не это было нужно?

Беллис покачала головой:

— Они пришли не за этим. Я думала, что все дело в этой фигурке, что из-за нее они… Извините, что сломала замок. Я хотела избавиться от них. Они говорили, что уйдут, когда получат то, что было у них украдено. Это они… Фенека…

Доул кивнул.

— Он жив, — прошептала Беллис, спрашивая себя — а жив ли он все еще?

Глаза Доула на миг распахнулись.

Беллис ждала. Она с усталым волнением задавала себе вопрос: что он сейчас сделает? У Доула было немало поводов, чтобы наказать ее. Она лишила Армаду волшебной фигурки, ничего не получив взамен. Без всякой на то нужды. Или между ними все же оставалось подобие прежней близости?

Но в его поведении, казалось, не было ничего, кроме прямоты и смирения перед фактом, и Беллис ничуть не удивилась, когда он наконец кивнул, развернулся и пошел прочь по палубе. Глядя на него, она чувствовала себя униженной. Что об этом думают Любовники? Беллис не могла себе представить, что Любовники вот так запросто откажутся от волшебного плавника. Неужели им все равно?

"А может, они и не знают? — вдруг подумала она. — А если они знают, что фигурка исчезла, то знают ли, что по моей вине?"

В тот вечер к ее дверям пришел Флорин Сак. Беллис была удивлена.

Он стоял на пороге и смотрел на нее. Глаза у него так налились кровью, кожа так посерела, что он был похож на наркомана. Флорин с неприязнью смотрел на нее несколько секунд, потом сунул ей пачку листов.

— Вот, возьмите, — сказал он.

Листы были вдоль и поперек исчирканы каракулями: Беллис узнала лихой, корявый почерк Шекеля. Список слов, которые он хотел запомнить, ссылки на рассказы в уворованных им книгах.

— Вы научили парнишку читать, — сказал Флорин. — И ему это нравилось. — Он встретился с ней взглядом; на его лице застыло выражение безразличия. — Может, вы хотите это сохранить, чтобы вспоминать его.

Беллис смотрела на него, потрясенная и смущенная. Она была человеком совсем другого склада. Хранить сентиментальные, идиотские напоминания о покойниках вовсе не отвечало ее нраву. Даже после смерти отца и матери у нее не осталось ничего такого. С какой стати она должна хранить то, что напоминает об этом парнишке, которого она почти не знала, — независимо от того, как она переживала его смерть?

Беллис почти что отказалась взять эти бумаги. Она почти сформулировала отказ — она, мол, не заслуживает их (словно можно заслужить драные листы бумаги), но два соображения остановили ее.

Одним было чувство вины. "Не убегай от него — это трусость", — подумала она. Она не хотела разрешить себе спрятаться от этого чувства. Ее личное отношение к смерти не имеет значения, сказала она себе, какие бы удобные доводы оно ни подсказывало ей, чтобы отвергнуть этот дар. А кроме чувства вины было еще и уважение, которое Беллис питала к Флорину Саку.

Он стоял перед ней, держа эти листы, которые, видимо, были дороги ему, и предлагал их той, которая принесла ему столько боли. И не потому, что они разделяли одно и то же горе. Он принес ей эти бумаги, потому что был хорошим человеком и думал, что и ей будет не хватать Шекеля.

Пристыженная Беллис взяла бумаги со словами благодарности.

— И вот еще что, — сказал Флорин. — Мы его хороним завтра. — Голос его на слове "хороним" сорвался. — В Крум-парке.

— Как?.. — начала было удивленная Беллис.

Армадцы устраивали своим мертвецам морские похороны. Флорин движением руки отвел этот вопрос.

— Шек в душе вовсе не был… морским животным, — тщательно подбирая слова, сказал он. — Он был прежде всего городским парнишкой, и потом, есть ведь традиции, от которых, как я думал, я уже успел отречься… Я хочу знать, где он лежит. Когда они сказали, что не позволят мне это сделать, я им ответил: пусть попробуют меня остановить.

— Флорин Сак, — окликнула его Беллис, когда он повернулся и хотел было идти. — Почему Крум-парк?

— Вы когда-то ему рассказывали об этом парке, — сказал он. — И он сам туда ходил, и ему там нравилось. Я думаю, Крум-парк напоминал ему Строевой лес.

Когда он ушел, Беллис расплакалась и никак не могла остановиться. Она свирепо предупредила себя: чтобы это было в последний раз.

Служба была короткая, неловкая и мучительная. Теологическая смесь, смиренное обращение к богам Нью-Кробюзона и Армады с просьбой присмотреть за душой Шекеля.

Никто не знал, каких богов чтил Шекель и чтил ли вообще.

Беллис принесла цветы, украденные с красочной клумбы в другом углу парка.

Аванк тащил город курсом на восток-северо-восток, постепенно замедляя свой ход. Никто не знал, насколько тяжело он ранен. А рисковать еще одним глубоководным аппаратом и экипажем власти не хотели.

В дни после войны, а в особенности после похорон Шекеля, Беллис никак не могла сосредоточиться. Много времени она проводила с Каррианной, которая была так же подавлена и категорически отказывалась обсуждать, куда движется город. Сосредоточиться на их путешествии было нелегко, а представить, что произойдет, когда они прибудут на место, — вообще невозможно.

Если ученые Саргановых вод не ошибались, то город приближался к месту назначения. Еще две недели, а может, одна — такие слухи передавались из уст в уста. Еще два-три дня, и Армада достигнет раны в этом пустом море, и тогда вступят в дело скрытые двигатели и тайная наука, и все возможности, что существуют вокруг Шрама, будут добыты.

Атмосфера была насыщена ожиданием и страхом.

Когда Беллис открывала утром глаза, ей иногда казалось, что воздух стал колючим, словно вокруг нее пробудились силы, которых она не понимает. Начали распространяться странные слухи.

Поначалу это были игроки, шулеры в ночных игорных заведениях квартала Ты-и-твой. Рассказывались истории о том, как карты менялись еще до того, как их успевали объявить, цветные наряды той или иной масти мелькали, как в калейдоскопе, на одно мгновение тускнели, а затем карты образовывали ту или иную комбинацию после сдачи.

Рассказывались истории о навязчивых духах, браунерах и келкинах, невидимо носящихся по городу, перемещающих вещи с места на место. Предметы обнаруживались в нескольких дюймах от того места, где они были оставлены, в местах, где они вполне могли быть оставлены, но не были. Случалось, что кто-то ронял вещицу и она разбивалась, а потом оказывалась целой, и выяснялось, что, может, никуда она не падала, а лежала с краю и ждала.

"Шрам, — думала Беллис, впадая в тупое недоумение. — Он сочится".

Море и небо совсем неожиданно стали опасными. Появились дождевые тучи, пролились страшным дождем и совсем неожиданно снова исчезли, почти не задев города, обойдя его стороной. На пути Армады стали встречаться полосы, где буйствовали стихии. Волны на узком, ограниченном участке внезапно становились пенистыми, высокими, хотя рядом воды были спокойными и прозрачными.

Флорин перестал плавать, он лишь окунался каждый день. Он боялся долго оставаться в воде. Звук и свет, исходившие из морских глубин, — эманации чего-то невидимого — теперь были настолько сильны, что их видели и слышали даже наверху, в городе.

Иногда Армада проплывала мимо скоплений разумных водорослей, а случалось, в волнах были видны какие-то другие создания — они двигались и не поддавались идентификации, потому что выглядели одновременно живыми, произвольными и искусственными.

Бруколак по-прежнему мучился на мачте и не умирал. Палуба под ним была изгваздана выделениями.

Бродя по палубам и коридорам "Гранд-Оста", Беллис за тихими городскими шумами различала слабые звуки загадочной музыки. Проследить ее источник было затруднительно — звуки были мимолетными и в разное время раздавались непредсказуемо в разных местах. Беллис напрягалась, ловя отдельные отрывки. Музыка была уродливой и пугающей — комбинация полутонов, минорных аккордов, изменчивых ритмов. Похоронный марш, заглушаемый резкими струнными пассажами. Услышав эту музыку во второй раз, Беллис поняла, что она идет из комнаты Утера Доула.

Чем дальше плыл аванк, тем больше появлялось плавучего мусора, усиливались странные морские течения, необычные события в Армаде становились все более частыми и отчетливыми. Когда на шестое утро после мятежа милях в двух от города в море заметили какой-то предмет, никто не удивился. Но когда на него навели подзорные трубы, раздался хор восторженных голосов. Впередсмотрящие на "Гранд-Осте" криками созывали народ, тут же по всем каютам пустились искать Любовников.

Это известие распространилось по городу, по всем кварталам, с пугающей скоростью, и в кормовой части Джхура собралась огромная толпа. К предмету, который раскачивался на воде и приближался с каждой минутой, направился — над предательскими потоками — небольшой аэростат. Собравшиеся глазели на предмет, передавали друг дружке подзорные трубы, и по мере того как очертания его становились все отчетливее, обменивались недоуменными замечаниями.

За остатки плотика из дерева и красноватой парусины, изможденно поглядывая в сторону своего дома, цеплялся какт — отступник Хедригалл.

"Вытащите его сюда!" — "Да что же это за херня приключилась?" — "Где ты шлялся, Хед? Где пропадал?" — "Да вытащите его сюда поскорей!"

Как только стало ясно, что посланный за Хедригаллом дирижабль возвращается на "Гранд-Ост", раздались сердитые крики. Группы людей пытались поскорее пробраться по заваленным улицам с того корабля, на котором они стояли, туда, куда направлялся дирижабль. Беспорядочные людские потоки сталкивались между собой.

Беллис наблюдала за происходящим из окна своей комнаты, а сердце ее колотилось от дурного предчувствия. Потом она, сама не понимая, что ею движет, присоединилась к толпе, стремящейся на флагман. Беллис добралась до бака парохода еще до того, как дирижабль опустился на высоту, с которой пассажиры могли сойти на палубу. Толпа сторонников Утера Доула и Любовников стояла, окружив их, в нетерпеливом ожидании.

Беллис присоединилась к растущей толпе, которая толкалась и напирала на стражников, пытаясь увидеть вернувшегося Хедригалла.

— Хедригалл! — кричали они. — Что за херня с тобой приключилась?

Когда он, высокий и изможденный, спустился, раздался громогласный рев, но вооруженные люди быстро окружили его. Эта маленькая группа с Доулом и Любовниками во главе направилась к дверям, ведущим на нижние палубы.

— Расскажи, что случилось! — Настойчивые крики становились угрожающими. — Он один из нас, оставьте его здесь.

Стражники нервничали, они взяли на изготовку свои ружья, направляя их на напирающих армадцев. В первых рядах толпы Беллис увидела Флорина Сака и Анжевину.

Ей была видна голова Хедригалла — склоненная, выбеленная солнцем, колючки подвяли, а многие пообломались. Он обвел взглядом толпу граждан, тянущихся к нему, взволнованно его окликающих, потом закинул назад голову и завыл.

— Как это вы все здесь? — проревел он. — Вы мертвы. Я видел, как все вы умерли…

Сначала наступила ошарашенная тишина, а потом — заговорили, заверещали все сразу. Толпа снова стала напирать, стражники отталкивали людей, и тогда собравшиеся погрузились в зловещее молчание.

Беллис увидела, как Утер Доул отвел Любовников в сторону, что-то резко им прошептал и указал на дверь. Любовник кивнул, потом вышел вперед и распростер руки.

— Армадцы! — прокричал он. — Ради богов, проявите терпение. — В его голосе слышался неподдельный гнев.

За его спиной, словно впав в бред, снова закричал Хедригалл (Вы мертвы, вы все мертвы), но его стали подталкивать к двери. Стражники вскрикнули — его колючки все еще оставались остры.

— Никто из нас не знает, что здесь произошло, — сказал Любовник. — Но Крумом заклинаю, посмотрите на него. Он болен. Он едва жив. Мы отведем его вниз, в нашу собственную каюту, подальше от всего. Пусть отдохнет, придет в себя.

Кипя от негодования, он направился назад, туда, где Хедригалл нетвердо стоял на ногах, покачиваясь в руках стражников, а Утер Доул быстрым внимательным взглядом обшаривал толпу.

— Это неправильно! — вдруг выкрикнул кто-то. Это кричал Флорин Сак. — Хед! — позвал он. — Он мой приятель, а что вы собираетесь с ним делать, одному Джабберу известно.

Раздались одобрительные крики, но порыв толпы уже сходил на нет, и, хотя вслед Любовникам еще неслись проклятия, никто не попытался перехватить Хедригалла. Слишком уж все было неопределенно.

Беллис почувствовала, что Утер Доул отыскал ее взглядом и теперь внимательно разглядывает.

— Это неправильно! — снова выкрикнул Флорин; от злости у него вздулись вены, когда Любовники и Хедригалл вошли в дверь, а стражники прикрыли их.

Утер Доул не отрывал от Беллис глаз, и она, чувствуя, как у нее бегут мурашки от его взгляда, ничего не могла с собой поделать и тоже смотрела на него.

— Он мой кореш, — сказал Флорин. — Я в своем праве. Я вправе услышать, что он собирается рассказать…

И когда были сказаны эти слова, произошло нечто чрезвычайное.

В тот момент, когда Флорин провозгласил свое право услышать Хедригалла, Беллис, которая по-прежнему не могла отвести свой взгляд от немигающего взгляда Доула, увидела, что его глаза судорожно раскрылись — чуть ли не с сексуальной чувственностью. Беллис ошеломленно смотрела, как его голова слегка наклонилась, словно зовя ее или соглашаясь с ней.

Доул все еще смотрел на нее, даже когда Любовники со стражниками исчезли в коридоре, а он, пятясь, пошел за ними; он приковал к себе ее внимание, двусмысленно глядя на нее и чуть приподняв брови. Потом он исчез.

О боги.

Беллис показалось, будто ее изо всех сил ударили в солнечное сплетение.

Ее вдруг осенило — волна понимания нахлынула на нее, ее оглушило внезапное прозрение, она разглядела все эти многочисленные наслоения манипуляций, игрушкой которых стала, она теперь видела, что ее заманили, поймали, обманули, что ею управляли, ее эксплуатировали, использовали, поддерживали, а потом предали.

На самом деле она еще не поняла, что происходит вокруг нее, что делается, что было запланировано и что из этого может получиться.

Но кое-что она поняла — внезапно и со смирением.

Ее собственное место. Столько всего, столько планов, столько усилий было затрачено, чтобы она в этот миг оказалась в этом месте и услышала те слова, что она услышала. Все теперь сошлось здесь и сейчас, все срослось и стало ясным.

И в своем удивлении и страхе, в своем унижении, невзирая на свой гнев, на чувство, что ее самым недостойным образом обвели вокруг пальца, заставили плясать под чужую дудку, Беллис наклонила голову и подготовилась, понимая, что ей предстоит еще одно дело, если она хочет добиться нужных для нее перемен, понимая, что она не будет корить себя за месть и что непременно сделает это.

— Флорин, — сказала Беллис.

Он бесился, сыпал проклятиями и возражал большинству, которое пыталось убедить его, что он перебирает через край, а Любовники, мол, знают, что делают. Он замолчал, уставившись на нее в сердитом недоумении. Она поманила его, чтобы он подошел поближе.

— Флорин, — сказала она так, чтобы, кроме него, никто ее не услышал. — Я согласна с вами, Флорин, — прошептала она. — Я думаю, вы имеете право услышать то, что будет рассказывать Хедригалл там, в каюте Любовников… Идемте со мной.

Она без труда нашла путь по пустым коридорам "Гранд-Оста". Преданные властям охранники расположились в точках, через которые можно было пройти к покоям Любовников в нижних частях судна. Но они никого не пускали только туда, а Беллис и Флорин направлялись совсем в другое место.

Она повела его по другим проходам, которые очень неплохо изучила за те недели, когда ею владело то, что она теперь определенно считала извращением.

Они проходили мимо кладовок, машинных отделений, складов оружия. Беллис шла быстро, но не таясь, ведя Флорина все ниже и ниже — в тускло освещенную зону.

Беллис не знала, что они шли мимо горномолочных двигателей, которые урчали и искрили, погоняя аванка.

И наконец, в темном и узком коридоре, где старые обои давно опали со стен, где не было ни гелиотипов, ни гравюр — одни трубопроводы, напоминавшие узловатые вены, Беллис повернулась к Флорину и жестом подозвала его. Она стояла в своем любимом тесном помещении, повернув к Флорину голову и поднятым пальцем призывая его к молчанию.

Некоторое время они стояли без движения, Флорин оглядывался, смотрел то на потолок, на который уставилась Беллис, то на саму Беллис.

Когда наконец до них донесся звук открывшейся и закрывшейся двери, он прозвучал так громко и четко, что Флорин напрягся, как пружина. Беллис никогда не бывала в комнате наверху, но прекрасно разбиралась в ее звуках. Она знала, где над ней располагаются стулья, столы, кровать. Она проследила взглядом за шагами четырех пар ног — легкие, потяжелее, еще тяжелее и наконец массивные и медленные, — словно видела их сквозь потолок: Любовница, Любовник, Доул, Хедригалл.

Флорин последовал ее примеру; глаза его расширились. Они с Беллис могли следить за движениями наверху. Один из вошедших остался у двери, двое подошли к кровати и опустились на стулья, четвертый, самый большой, принялся шаркающей походкой бродить между дверью и дальней стеной, потягивая ноги, как делают какты во сне или от изнеможения. Под его тяжестью прогибались доски пола.

— Ну, — сказал Доул на удивление отчетливым голосом, — рассказывай, Хедригалл. — Говорил он жестко. — Расскажи нам, почему ты убежал. И как сумел вернуться.

— О боги. — Хедригалл говорил глухим, опустошенным голосом, совсем не похожим на его прежний.

Флорин недоуменно потряс головой.

— Боги милостивые, пожалуйста, не надо все это повторять с самого начала, — говорил Хедригалл так, словно собирался заплакать. — Я тебя не понимаю. Я в жизни не убегал из Армады. И никогда не убегу… Кто вы? — взвизгнул он вдруг. — Что вам надо? Неужели я в аду? Я видел, как вы умерли…

— Что с ним случилось? — в ужасе прошептал Флорин.

— Ты мне это дерьмо в уши не суй, предатель ты вонючий, — воскликнул Любовник. — Ну-ка, посмотри на меня, собака. Ты испугался, сволочь, да? Так испугался, что потихоньку залатал "Высокомерие" и был таков. Ну, так куда ты слинял и как смог вернуться обратно?

— Я никогда не предавал Армаду, — воскликнул Хедригалл, — и никогда не предам. Крум великий, да что это я — разговариваю с мертвецом! Откуда вы все здесь? Кто вы? Я же видел, как вы умерли. — Голос его дрожал — то ли от горя, то ли от потрясения.

— Когда, Хедригалл? — Это уже говорил Доул — голос резкий, угрожающий. — И где? Где мы умерли?

Хедригалл прошептал ответ, и что-то в его голосе заставило Беллис вздрогнуть, хотя именно такого ответа она ждала. Она кивнула, услышав эти два слова:

— В Шраме.

Успокоив Хедригалла, Утер Доул и Любовники о чем-то тихо совещались, отойдя от него.

— …спятил… — послышался не очень разборчивый голос Любовницы. — Либо спятил… странно…

— Мы должны знать. — Голос Доула. — Если он не сошел с ума, то он опасный лжец.

— Это бессмысленно, — с яростью сказал Любовник. — Кому это он лжет? И почему?

— Он либо лжец, либо… — сказала Любовница.

Флорин и Беллис не разобрали, произнесла ли она еще что-то тихим голосом, или слова замерли у нее на языке.

— Как это случилось?

— Мы уже целый месяц были в Скрытом океане, больше месяца.

Бежали минуты, одна за другой. Хедригалл долго молчал, пока Любовники обсуждали, что им делать, шепчась так тихо, что Беллис и Флорин не слышали ни слова. И вдруг Хедригалл заговорил, без всякого побуждения, голос его звучал низко и ровно, будто он накачался наркотиков.

Любовники и Утер Доул ждали.

Хедригалл заговорил так, словно знал, что от него ждут этого.

Он говорил долго, и никто его не прерывал. Говорил с неестественным изяществом, с красноречием настоящего оратора, но в его осторожном речитативе слышалась неуверенность, а еще глубже — боль, прикоснуться к которой было страшно.

Хедригалл вдруг спотыкался и неожиданно замолкал, делая несколько торопливых вдохов; но говорил он долго. Его слушатели — те, кто был с ним в комнате, и те, кто был под нею, — хранили полное молчание и внимательно слушали.

— Мы уже целый месяц были в Скрытом океане.

Глава 46

— Мы уже целый месяц были в Скрытом океане, и в море воцарился хаос. Мы не могли проложить маршрут, не могли следовать на север, куда показывали компасы, не могли управлять судном. Каждый день смотрел я с "Высокомерия", искал какой-нибудь признак Шрама, Треснутой земли, чего угодно. Но ничего не было.

Вы заставляли нас двигаться.

Вы настаивали, вы подгоняли нас. Вы говорили нам, чтó мы будем делать, когда доберемся до Шрама. Какую силу даст нам этот Шрам. Вы говорили, что для нас не будет ничего невозможного.

Не стану делать вида, будто не было несогласных. Мы плыли все дальше и дальше, и людей все больше и больше одолевал страх. Пошли разговоры, что, может, Бруколак был прав, когда поднял мятеж. Что, может, не было ничего плохого в том, как город жил прежде.

Они пришли к вам… мы пришли к вам и попросили повернуть назад. Мы сказали, что нас устраивало, как обстояли дела прежде. Что не нужно нам этого, что и без того уже многое пошло наперекосяк, и мы боимся, как бы не было хуже. Кое-кого стали посещать страшные сны. Весь город пребывал в ужасном… напряжении. Как кот, у которого шкура искрит и встает дыбом.

Мы просили вас повернуть назад, пока еще не поздно. Нам было страшно.

Не знаю, как вам это удавалось, но вам удавалось… довольно долго… удавалось сделать так, что мы были… не скажу, счастливы. Не скажу, полны энтузиазма. Мы были послушны вам, мы ждали и, несмотря на страх, позволяли вам вести нас все дальше и дальше.

Я думаю, мы дошли до предела и не выдержали бы больше ни недели. Я думаю, мы повернули бы, и тогда вы все не умерли бы.

Но все оказалось не так. Было уже поздно.

В шесть часов утра в девятый шутди плоти я увидел с "Высокомерия" что-то милях в сорока впереди, у самого горизонта. Какие-то помехи в воздухе, очень слабые, очень пугающие. И было там что-то еще.

Горизонт был слишком близко.

Через час, когда мы прошли еще пять миль, я определенно знал, что мы к чему-то приближаемся. А горизонт по-прежнему был слишком близко и продолжал приближаться.

Я подавал вниз сигналы. И я видел, что все готовились. Я смотрел вниз и видел, как корабли собираются в кучу — все цвета, все виды. Я видел, как экипажи устанавливают подъемные краны на окраинах города, заводят двигатели и делают еще боги знают что. Они готовились, используя все свои научные достижения. Маленькие аэростаты перемещались из одного конца города в другой. Далеко внизу подо мной.

Я смотрел туда, где небо встречалось с морем. Долго не мог я в это поверить, все думал, что, наверное, что-то путаю и вот-вот увижу все правильно, как оно и должно быть, но ничего такого не происходило. И наконец я уже не мог не верить тому, что вижу.

Горизонт был всего в двадцати милях. Я четко видел его, неровные очертания, возникающие из моря, — Шрам.

Это все равно что увидеть бога.

Вы не сказали нам почти ничего, описывая Шрам.

Это большая рана в реальности, вспоротой Призрачниками, — так вы нам говорили. Она, мол, наполнена пластами того, что может произойти, наполнена всеми возможностями. Большая рана в реальности, и мне казалось, вы говорили… поэтически.

Когда Призрачники приземлились на этом континенте, их энергия расколола мир пополам, образовала трещину в Бас-Лаге. Раскол. С поверхности мира она уходила на глубину более чем в две тысячи миль, разделяя континент.

Вот он — Шрам. Трещина. Чреватая возможностями, которые не были реализованы, хотя и могли быть.

Мы находились от нее в нескольких милях.

Это была расщелина в море.

Она была неровной и наклонялась по мере нашего приближения к ней, наклонялся, казалось, и горизонт. Он был неправильной формы — не ровно обрезанный, а рваный, с зубцами, то понижался, то поднимался, — и я мог местами видеть, что там, за краями. Я видел боковины разлома, его стенки. Отвесные.

Океан волновался, сильные течения стремились к северу, хотя ветер дул на юг. Волны бились о город, несли его с собой, а достигая кромки Шрама, превращались в стену, прозрачную стену. Вода поднималась под прямым углом и падала вертикально, и поверхность ее была идеально ровной, как стекло. Темная, подвижная вода упиралась в ничто и затвердевала. А потом…

Пустота.

Бездна.

А далеко-далеко за ней, в десятках, сотнях миль, едва видимая с другой стороны этого пустого пространства, — такая же кромка. Подернутая дымкой из-за расстояния. Другая боковина трещины.

А между ними — пустота, и я чувствовал, что она чревата самой разнообразной мощнейшей энергией. И этот сволочной разлом, Шрам, так и фонтанировал ею.

— Я даже представить себе не могу, как это все виделось из города. Вероятно, они тоже видели. Возникла ли паника? Чувствовали ли вы волнение?

Любовники, конечно же, не ответили.

— Я знал, в чем суть плана. Увидев Шрам, мы должны были остановиться в пяти милях от него. И оттуда должен был подняться дирижабль и попытаться преодолеть это короткое расстояние до Шрама. А я был впередсмотрящим. При малейшей опасности я должен был выстрелить из ракетницы, вывесить мои вымпела, отозвать воздушный корабль.

Я не знаю, какие, по-вашему, опасности могли нам грозить. Вы об этом понятия не имели. Не думаю, что вы знали, что такое Шрам. Что, по-вашему, могло произойти? Может, вы думали, что Шрам кишит зверями возможного? Что его охраняют те существа, которые могли бы развиться, но не развились?

Ничего подобного.

Его масштаб. Масштаб всей этой херовины. Перед ней чувствуешь свое ничтожество.

Город не замедлил хода.

Сказав это, Хедригалл помолчал несколько секунд. Свое последнее предложение он произнес тем же своим гипнотическим речитативом, каким говорил уже долгое время, и Беллис лишь через несколько секунд поняла, что он имеет в виду.

Сердце ее судорожно вздрогнуло, а потом бешено заколотилось.

— Город не замедлил хода, — сказал Хедригалл. — Аванк вовсе не снизил скорость. Наоборот, стал двигаться быстрее.

Мы были в десяти милях от Шрама, потом в пяти, потом в четырех, а город не остановился, не снизил скорости.

Перспектива мира изменилась… Горизонт был в нескольких тысячах ярдов от нас и становился все ближе, а Армада набирала ход.

— И тут я запаниковал. — Голос Хедригалла звучал совершенно ровно, словно все его эмоции впитало в себя море. — Я стал стрелять из своей ракетницы, пытаясь предупредить вас о том, чего вы, видимо, не знали.

— Возможно… возможно, тогда-то и возникла паника, — сказал он. — Я не знаю. Мне не было видно. Может, вы все были загипнотизированы, может, у вас остекленели глаза и вы поглупели. Но я думаю — нет. Я думаю, по мере того как приближался конец мира, возникла паника, и на мои ракеты никто не обращал внимания.

Три мили. Две.

Я долгое время не двигался. Замер.

Южный ветер был силен, а потому "Высокомерие" стремилось прочь от Шрама, словно боясь его, как боялся я. Это и привело меня в чувство.

— Кто знает, что произошло? Может, вы и знали, прежде чем вам умереть. Меня там не было.

Может, дело было в аванке. Может, после нескольких недель покорности он перестал повиноваться посылаемым импульсам. Может, обломался какой-то шип, который слал сигналы в его мозг, и животное очнулось, недоумевая, как оно оказалось в узде. И вот оно устремилось вперед и стало набирать ход, надеясь освободиться.

Может быть, отказали горномолочные двигатели. Может, какая-то вероятность возникла из Шрама, вероятность, которая нарушила работу двигателей. Одни боги знают, что случилось.

Взглянув вниз, я увидел целую флотилию лодок, спускаемых с города на воду: их пассажиры в отчаянии хватались за весла, ставили паруса, чтобы убраться подальше. Но море было сильнее их, и я видел, как их паруса надуваются то в одну, то в другую сторону. Спасательные лодки, яхты, плоскодонки начинали крутиться в этих водах, их понесло вокруг города, и они обогнули его с северной стороны, хотя и пытались плыть в другую сторону. Течения и волны тащили их, как голодный хищник — жертву.

Через несколько минут первые из них уже были у Шрама. Я видел, как маленькая лодчонка приблизилась к краю, видел пятнышки внутри нее — вероятно, людей, которые попрыгали за борт, — а потом корма лодки внезапно задралась, и та исчезла внизу. Исчезла в этой пустоте.

Они тянулись длинной линией, испещрив море между городом и Шрамом, скользя на север по пути к бездне. То же и с дирижаблями. Целая их стая пыталась подняться в воздух. Горожане набились в них под завязку, цеплялись за канаты, чтобы подняться наверх. Перегруженные дирижабли переваливали за границы города и устремлялись в море, где их подхватывали потоки и они вертелись, как мертвые киты, а потом, роняя пассажиров, устремлялись к Шраму.

Армада начала медленно поворачиваться. Горизонт наклонялся, вставал на дыбы, по мере того как город закручивало по часовой стрелке в воде.

До Шрама теперь оставалось полмили, и мой мозг отупел, но вдруг я понял, что нужно делать. Я побежал в нижний отсек и посмотрел вниз сквозь открытый люк. Потом я взял свой дискомет, устроился на краю люка, прицелился хорошенько и выстрелил в канат, привязанный к палубе.

Канат был толстый, туго натянутый. Он был закреплен на аэростате в тридцати футах от меня и раскачивался, как питон. У меня было шесть чакри. Три из них ушли в никуда. Четвертый зацепил канат, но не очень точно — перерезал половину. Пятый тоже ушел мимо цели, так что у меня оставался последний шанс.

Но хотя я хорошо оперся и прицелился — все равно промахнулся.

И тогда я понял, что мне конец. Дискомет выпал из моих рук, пальцы стали неловкими, непослушными. Я ухватился за решетки у края люка — мне оставалось только смотреть. Я чувствовал, как ветер треплет меня, врываясь через отверстие, и видел, как в месте разрыва расползается канат. Но слишком медленно — меня это уже не сможет спасти.

— Крыши, черепица, башни, аэротакси, флаги, обезьяны, помешавшиеся от страха, причин которого они не понимали, горожане, без толку носящиеся туда-сюда, — словно где-то на Армаде можно было спастись.

Я наблюдал за ними в мой телескоп. Не знаю, что происходило под поверхностью моря. Не знаю, как себя вели креи, рыболюди и Сукин Джон. Может, они все еще живы, кто знает? Может, они могут жить сами по себе. Может, они оставили город, когда поняли, что он движется к своему концу.

— Сначала конец должен был наступить для "Сорго", Крум-парка и "Гранд-Оста" вместе со мной.

Ветер на мгновение переменился, и "Высокомерие" перевалило за водяной утес и оказалось над бездной.

Время текло очень медленно, и "Высокомерие" проплыло над Шрамом. Это продолжалось всего несколько секунд, но секунды там тянулись долго.

— Я пересек край моря, заглянул вниз через свои колени, которые свешивались в люк, и увидел кромку воды. От этого голова шла кругом.

Солнце пробивало поверхность моря своими лучами, которые фильтровались и отражались волнами, а потом снова пронзали вертикальную поверхность. Я видел, как рыбы размером больше меня тыкаются носом в границу между водой и воздухом на глубине в сотню футов под поверхностью. Туда проникал свет. Вдоль краев Шрама, видимо, существовал целый мир. Даже на глубине в две, три мили, там, где давление губительно, в воду проникал солнечный свет.

И вот эта водная поверхность с ее красками и водоворотами в каждом слое уходила на глубину в несколько миль. От этого можно было свихнуться.

А еще ил. Я видел его — мощная полоса слоистого ила, черного ила на дне моря. А еще твердь. Твердь, уходящая вниз на столько миль, что и толща воды перед ней казалась игрушечной. Красная, черная и серая твердь, расколотая надвое, словно отшлифованная. И на много миль вниз — сияние, которое шевелилось и пламенело, смутно мерцая сквозь воздух. Магма. Реки расплавленного камня, геотермальные приливы.

А что за ними? Еще ниже?

А там — пустота.

Голос Хедригалла звучал глухо, испуганно.

— Я видел его, наверно, считанные секунды, — сказал он. — Но я помню каждый слой: цветом похоже на песок, насыпанный в бутылку. Смотреть на это было невозможно. Оно было слишком громадным для глаз.

Армада остановилась, замерла на несколько секунд на краю пропасти, а потом аванк сделал последний рывок.

Сначала я видел его сквозь воду. Я видел его на глубине в четыре мили, чуть выше темного дна. Я видел, как в глубине появились его очертания, поначалу расплывчатые, потом он неожиданно приблизился, контуры его становились четче по мере движения вперед. А потом с таким звуком, как при всемирной катастрофе, аванк начал прорываться, проталкиваться сквозь скалу морской воды.

Миля плоти.

Вот он просунул голову, расщепляя, сотрясая вокруг себя воду. Глыбы воды высотой в тысячи ярдов откалывались и падали, капли размером с дом раскручивались и дробились, устремлялись в пустоту, в Шрам.

Я видел концы первых громадных цепей, — они прорвались сквозь воду четырехмильной натянутой тетивой, разрезавшей море между аванком и городом наверху. Потом за ним показались и другие цепи: они словно когтистой лапой располосовали море параллельными вертикальными линиями.

Тело аванка, неописуемое тело, продолжало двигаться вперед — плавники и шипы, реснички, и когда оно оказалось в воздухе, сила тяжести увлекла его, и аванк стал наклоняться — головой вниз. Цепи еще сильнее натянулись, и оконечность Армады достигла края, и город начал переваливаться.

Аванк испустил звук, от которого треснуло все стекло вокруг меня.

Я увидел, как погружные элементы, на которых покоилось "Сорго", устремились к вертикальной плоской поверхности воды и прорвались сквозь нее, а вокруг по обе стороны, на сотни футов от "Сорго", кормовая часть Саргановых вод, Баска и Дворняжника достигла границы моря, перевалилась через нее, задрожала и пошла вниз.

— В Армаде так много кораблей.

Пароходы достигали кромки воды и с жутким грохотом медленно переползали за нее, дома и башни скатывались с них, как бильярдные шары со стола, дождь кирпича и тел, сотни тел падали в конвульсиях и судорогах, неслись вниз на многие и многие мили, минуя все внутренние слои мира.

Я даже не молился. У меня не было сил. Я мог только наблюдать.

Мосты и канаты рвались. Рыболовные суда, падая, распадались на части. Баржи и спасательные шлюпы, буксиры и деревянные боевые корабли. Все они разлетались в щепы. Взлетали на воздух, разламывались, загорались, когда разрывались котлы и из них разлетался раскаленный уголь. Шестисотфутовые суда, построенные столетия назад, кувыркались в воздухе, падая в бездну.

И вот над Шрамом оказалась корма "Гранд-Оста" и повисла в воздухе.

Армада перевалила через край океана и устремилась вниз хаотическим ливнем отдельных частей; живое и мертвое неслось в лавине кирпичей и мачт. Я не слышал ничего, кроме треска воды и криков аванка.

И вот уже три сотни футов "Гранд-Оста" нависли над бездной, а вокруг сыпались вниз малые корабли. И внезапно тяжесть корабля сделала свое дело, и я услышал хруст, будто сломались кости какого-то божества, и треть кормовой части корабля, к которой был прикреплен мой дирижабль, отломилась и пошла вниз, таща меня за собой. И вот я, обхватив руками обтекатель, полетел в бездну, в Шрам.

Вам интересно, как вы будете умирать? Храбро, с воплями, потеряв сознание или как-то еще? Что до меня, то, когда корма "Гранд-Оста" увлекла меня за собой, я встретил смерть в ступоре, челюсть моя по-идиотски отвисла.

Кромка воды уходила мимо меня вверх, а я устремлялся вдоль стены Шрама вниз, в пустоту ниже уровня моря.

Несколько мгновений я видел сквозь воду кили кораблей надо мной, смотрел, как они движутся к своей гибели. Я летел вниз, а на меня падала остальная часть "Гранд-Оста" и все прочие суда города.

Раз или два на секунду-другую в поле моего зрения попадали дирижабли. Маленькие такси, люди среди ремней под баллонами, которым удалось спрыгнуть с палуб своих упавших в бездну кораблей, — они надеялись подняться к небу, но увлекались вихревыми потоками от падающих кораблей и погибали: корабельные корпуса или их обломки разбивали баллоны.

"Высокомерие" падало все быстрее. Я закрыл глаза и попытался умереть.

И тут в четырех милях ниже меня дернулся аванк.

Наверно, он агонизировал: тело его на воздухе покрылось пузырями и кровоточило, оно сложилось пополам, когда пробило стену воды и полмили его спины оказались внутри Шрама. Может быть, он корчился в судорогах от боли. Внезапно аванк рванулся, весь оказался внутри Шрама и тут же полетел вниз.

Аванк снова закричал, когда все его тело повисло в пустоте, и рывок увлек его вниз быстрее, чем сила тяжести. Аванк дернулся, цепи его внезапно натянулись и потащили к краю остальную часть города. Теперь "Гранд-Ост" целиком оказался в Шраме и устремился вниз, но тут канат, удерживавший "Высокомерие", от резкого натяжения лопнул.

— Он лопнул.

Мои глаза открылись, когда аэростат устремился вверх мимо падающего города, ввысь, мимо этой стены океана, вдоль которой летели металл и деревянные щепы, из Шрама в небеса.

Меня с ревом вынесло из трещины, и я устремился в небо. Руками я крепко цеплялся за перила, понимая, что теперь буду жить.

Подо мной остатки Армады соскальзывали в Шрам. Сенной рынок в ливне малых лодочек, "Юрок", "Териантроп", лечебница, старые, обветшавшие суда Заколдованного квартала — все это превращалось в ничто. Переваливалось через край в пелене брызг, переворачивалось и скрывалось в Шраме, пока на поверхности Скрытого океана не осталось ничего.

Поднимаясь вверх, я смотрел прямо в Шрам и видел туман, дымку, похожую на пыль; Армада падала, далеко под ней — аванк, он вращался на ходу, наворачивая на себя двадцать миль цепей, дергаясь из стороны в сторону в попытке выплыть из этого бесконечного падения. Даже аванк казался маленьким и немощным.

Наконец я в изнеможении, все еще не веря, что остался в живых, упал на спину, а когда снова посмотрел вниз, то не увидел ничего.

Голос Хедригалла замер. Он заговорил снова после нескольких секунд тишины.

— Я поднялся так высоко, как еще никогда не поднимался. Так высоко, что можно было взглянуть вниз и увидеть, что такое Шрам на самом деле. Трещина — только и всего. Трещина в мире.

Не знаю, смог ли спастись кто-нибудь еще из аэронавтов. Но я был на высоте около мили и не видел никого.

На этой высоте дул сильный ветер, который несколько часов тащил меня на юг. Меня унесло прочь оттуда, от этого страшного места в океане, где потоки направлялись к Шраму. В "Высокомерии" появилась течь. Аэростат был пробит во время падения, и я терял высоту.

Я соорудил из досок кабины и обшивки что-то вроде плотика — я понимал, что меня ждет. Я ждал у люка, пока аэростат не опустился достаточно низко, после чего выкинул плотик и сам прыгнул на него.

И тогда, наконец, только тогда, свернувшись на своем маленьком плотике, я позволил себе вспомнить, что видел.

Два дня пробыл я наедине со своими воспоминаниями. Я думал, что умру.

На мгновение мне показалось, что если я сумею продержаться достаточно долго, то, может быть, меня вынесет во Вздувшийся океан, где ждут другие корабли. Но я не настолько глуп. Я знал, что у меня нет ни малейшего шанса.

А потом — это.

В первый раз за все время своего необычайного рассказа Хедригалл, казалось, снова был готов потерять самообладание.

— Что это? Что это? — Истерические нотки в его голосе становились громче. — Я думал, что умираю. Я думал, что вы — это бред умирающего. Я видел, как вы умерли… — Последние слова он произнес шепотом. — Я видел, как вы умерли. Кто вы? Что это за город? Что происходит со мной?

После этого Хедригалл стал буянить, он нес какой-то бред, в ужасе кричал. Любовники пытались успокоить его, но далеко не сразу причитания какта стали стихать. Наконец он впал в тревожный сон.

Последовало долгое молчание — долгая, напряженная тишина, и, по мере того как впечатление от рассказа Хедригалла стало понемногу ослабевать, Беллис снова почувствовала себя в своей тарелке. Она застыла в напряжении, кожа ее стала как наиликтризованная. Она словно опьянела от ужаса — от услышанного.

— Что же произошло? — ровным, хотя и озабоченным голосом прошептал Любовник.

— Это Шрам, — прошептал Флорин на ухо Беллис. — Я знаю, в чем дело. Мы вблизи Шрама, и он дает утечку. А Хед там, наверху…

Он замолчал, покачав головой, лицо у него было усталое, бледное от недоумения. Беллис знала, что он скажет.

— Это не настоящий Хедригалл, — сказал Флорин. — Не подлинный, не тот, что был здесь. Наш Хедригалл убежал. А этот Хедригалл возник из другой возможности. В этом варианте он остался с нами, а мы двигались чуть быстрее и раньше добрались до Шрама. Он то, что произошло… что произойдет… Джаббер, помилуй и спаси, о Джаббер милостивый, дерьмо собачье.

Над ними спорили Утер Доул и Любовники. Кто-то (Беллис не разобрала — кто) сказал то же самое, что сейчас сказал Флорин. Любовница реагировала довольно бурно.

— Говно это! — выдохнула она. — Говно вонючее! Нет, так не будет! Никогда такого не случится. Ты что же, думаешь, мы случайно натолкнулись на него во всем этом безбрежном океане, даже если он и не настоящий? Это все, на хрен, подстроено! Это и есть Хедригалл. Это наш Хедригалл, и он никогда не покидал Армаду! Это все подстроено, чтобы мы повернули назад. Никакой он не выброс из Шрама.

Она была в бешенстве, не давала никому говорить. К изумлению Беллис, она набрасывалась на Утера Доула и даже на Любовника. Тот просил ее успокоиться, все взвесить… Но Любовница была так близко к вожделенному предмету ее поисков, что теперь просто сходила с ума.

— Вот что я вам скажу, — бесилась она. — Это все дерьмо, и мы запрем этого подлого вруна, пока он не признается во всем. Мы скажем, что он выздоравливает. Мы будем ждать. Мы узнаем, что произошло на самом деле. Мы не станем верить в этот бред, которым он нас тут кормил.

— Она что — спятила? — прошептал Флорин Сак. — Что она такое несет?

— Это явно призвано устроить панику, — продолжала Любовница. — Это план, которым пытаются все разрушить. Этот ублюдок снюхался боги знают с кем, но мы не позволим им победить. Утер, уведи его. Поговори с охранниками и отбери самых надежных, в которых ты не сомневаешься. Расскажи им о вранье, которым он, возможно, будет их потчевать. Мы пресечем это в самом зародыше, — жестко сказала она. — Мы не дадим этому подлому подстрекателю взять верх. Дальше этих стен его вранье не пойдет. Мы похороним эту историю здесь и сейчас. А сами поплывем дальше. Решено?

Видимо, Любовник и Утер Доул кивнули ей в ответ — Беллис больше ничего не услышала.

Еще до того, как Любовница закончила говорить, Беллис повернулась к Флорину. Она смотрела, как он слушает свою правительницу (ту, которой был до конца предан, которой обязался беспрекословно подчиняться), объявляющую о намерении обмануть всех жителей города. Держать под спудом то, что ей стало известно. И продолжать движение к Шраму.

Беллис видела, как на лице Флорина застывает холодное, решительное и пугающее выражение. Рот его плотно сжался, и Беллис поняла, что он думает о Шекеле.

Может быть, он вспоминал собственные слова о том, что все это (то, что случилось с ними, то, что они оказались в Армаде) — настоящий дар богов? Беллис не знала этого. Но что-то проявилось на лице Флорина, когда он посмотрел на нее убийственным взглядом.

— Ничего она не похоронит, — прошептал он Беллис.

Глава 47

Флорина Сака знали в Армаде. Он был одним из тех, кто, спасая умирающего, бросился на костерыбу. Он подверг себя переделке, превратился в своего рода рыбочеловека, чтобы лучше приспособиться к жизни в Армаде. Он потерял своего мальчика.

Флорина знали и уважали.

Флорину верили.

От Беллис было мало толку. Ее не слушали.

Чтобы распространить тот или иной слух, ей нужно было прибегать к чужой помощи.

Флорина Сака знали все.

Если бы Беллис попыталась рассказывать то, что услышала в той малоприятной клетушке, попыталась поведать другим открывшиеся ей тайны, ей бы не поверили. Но она пригласила туда другого, чтобы он сам мог все услышать и передать услышанное другим.

Она не могла сдержать переполнявших ее чувств и безрадостно улыбалась. "Отличная работа", — думала Беллис, кивая головой, воздавая должное великолепному замыслу. Она чувствовала, как ее оплетают клубком причины, следствия, усилия и взаимодействия. Она чувствовала, как все становится на свои места, как она, Беллис, оказывается там, где нужно, и в нужное время, чтобы случилось то, что должно случиться.

"Отличная работа".

Это началось почти сразу же, как только они с Флорином поднялись с нижней палубы.

Беллис моргнула и поглядела вокруг — на флаги, выстиранное белье, мосты, башни, все еще прочные, спаянные цементом. Ее преследовали образы хедригалловского рассказа. Она так ясно представляла себе, как город, сотрясаясь, падает в бездну, что испытала истинное облегчение, увидев: он все еще цел и никуда не делся.

Флорин начал выполнять задуманное. Любовники все еще оставались внизу, давали распоряжения, пытались спрятать Хедригалла. Пока они совещались там, внизу, плели свои интриги, Флорин начал выполнять задуманное.

Прежде всего он стал выискивать тех, кого хорошо знал. Говорил он быстро и с напором. Одной из первых он нашел Анжевину и познакомил ее с группой докеров, которых теперь агитировал.

Его страсть была искренней и совершенно безыскусной. Он не ораторствовал.

Беллис смотрела, как он двигается сквозь толпу, которая все еще толклась на палубе "Гранд-Оста", пересказывая гневным голосом то, что они слышали, сообщая о том, что видел Хедригалл, как и почему вернулся. На огромном древнем корабле все еще находилось немало пиратов, и Флорин говорил для них всех.

Его трясло от ярости. Беллис следовала за ним зигзагообразным, прерывистым путем, наблюдала за ним — напор Флорина впечатлял ее. Она видела, как по толпе, словно болезнь, распространяется недоумение. Она видела, как недоверие быстро превращается в уверенность и гневный испуг, а потом — в решимость.

Флорин настаивал — Беллис слышала его — на том, что они имеют право знать правду, и перед Беллис что-то забрезжило. Она не знала, что стоит за необыкновенным рассказом Хедригалла. Существовало несколько возможностей. Но это не имело значения. Она не хотела думать об этом сейчас. Ее доставили в это место, и она сделает то, что от нее требуется, и доведет дело до конца.

Беллис смотрела, как те, кому Флорин рассказал историю Хедригалла, пересказывали ее другим, но вскоре уследить за этим было уже невозможно. История приобрела собственную инерцию. Очень скоро большинство из тех, кто рассказывал многократно переиначенную историю спасения Хедригалла из Шрама, не могли ответить, откуда узнали ее.

Любовники в доступной всем форме рассказали о Шраме много верного — так, как они это понимали. Большинство армадцев знали, что из Шрама возникают возможности и в этом — источник его силы. Некоторые видели меч Утера Доула включенным, и они понимали, что дает добыча возможностей. И теперь здесь, в глубинах Скрытого океана, вблизи самого Шрама с его утечками, с вероятностями, которые сочились из него, как плазма, было совсем нетрудно поверить, что Хедригалл (этот Хедригалл, сходящий с ума где-то в трюме парохода) говорит правду.

И хотя подлинный их Хедригалл, убежав несколько недель назад, возможно, находился в тысячах миль от них — плыл над океаном, или разбился, или высадился на какой-нибудь неизвестной земле, или утонул в море, Армада согласилась с тем, что тот, которого они сейчас подобрали, был двойник Хедригалла, спасшийся из жуткого Бас-Лага, в котором погибла Армада.

— Два дня назад, — слышала Беллис, как одна женщина говорит с беспробудной тоской. — Все мы. Мы уже два дня как мертвецы.

Это было предупреждение. Никто не мог пройти мимо него.

Солнце склонялось к горизонту, а история Хедригалла расползалась по Армаде, по всем ее кварталам. Вся атмосфера города была пропитана этим рассказом.

Хедригалла спрятали, а Любовники совершили глупейшую ошибку, оставшись внизу для того, чтобы выработать план. А над их головами взбешенный Флорин носился с корабля на корабль, сообщая то, что ему стало известно.

На "Гранд-Осте" ждала Беллис, вспоминая рассказ Хедригалла, вспоминая его так, что он наполнял все ее мысли, и снова перед ее глазами вставали сцены ужасающей катастрофы. Она не пыталась оценить то, что сказал какт. Это была история, от которой кровь застывала в жилах, и рассказанная так, что кровь застывала в жилах. Остальное не имело значения.

Беллис смотрела на водоворот армадцев, обсуждающих услышанное, мрачно совещавшихся. Они строили планы — это было видно; происходило какое-то движение. Что-то близилось к завершению.

Время бежало быстро. Солнце склонялось к горизонту. По всем Саргановым водам закрывались мастерские, их работники толпами устремлялись на "Гранд-Ост".

В шесть часов появились Любовники. Они каким-то образом почувствовали, чтó происходит, прониклись смутным ощущением, что их квартал и весь город переживают кризис.

Они вышли на свет в сопровождении Утера Доула, с напряженными и взволнованными лицами. Беллис видела, как они изумленно моргают, глядя на собравшихся горожан. Перед ними, выстроившись в ряды, как драное воинство, стояли армадцы — хотчи, какты вперемежку с людьми и даже ллоргиссы Саргановых вод.

Над ними, корчась под убивавшими его нервы лучами солнца, висел Бруколак. А во главе собравшихся, решительно выпятив подбородок, лицом к Любовникам стоял Флорин Сак.

Любовники посмотрели на своих подданных, и Беллис четко различила страх в глазах правителей. Она мельком посмотрела на них, но тут же перевела глаза на их наемника, однако Утер Доул избегал ее взгляда.

— Мы говорили с Хедригаллом, — начала Любовница, умело скрывая тревогу.

Флорин Сак самым резким образом перебил ее:

— Избавьте нас от этого вранья.

Вокруг него люди поглядывали друг на друга, воодушевленные его уверенностью.

Любовники смотрели на Флорина, глаза их чуть расширились, лица оставались непроницаемыми.

— Хватит лгать, — продолжил Флорин. — Мы знаем правду. Мы знаем, где был Хедригалл, — этот самый возможный Хедригалл, которого вы заперли, спрятали от нас. Мы знаем, откуда он.

Он двинулся вперед, и толпа, зашевелившись, решительно последовала за ним.

— Джаддок, — прокричал Флорин, — Корсалл, Гуддрунн, идите, ребята, найдите Хедригалла. Приведите его сюда.

Группа кактов вышла вперед, неуверенно направляясь к Любовникам, Утеру Доулу и двери за их спиной.

— Стойте! — выкрикнула Любовница.

Какты остановились и посмотрели на Флорина. Он двинулся вперед — толпа за ним. Приободренные какты пошли дальше.

— Доул… — сказала Любовница угрожающим голосом.

Все мгновенно замерли.

Утер Доул вышел вперед, встал между Любовниками и наступающими армадцами.

Несколько секунд спустя к нему навстречу вышел Флорин Сак.

— Против всех нас, Утер Доул? — громко сказал он, чтобы слышали окружающие. — Ты хочешь убить всех нас? По-твоему, сможешь? И только потому, что мы хотим привести Хедригалла. Но если ты грозишь им, — он указал на кактов, — то все мы пойдем с ними, и тебе придется грозить всем нам. Думаешь, сможешь справиться со всеми нами? Черт побери, может, и справишься, а может, и нет. Но если ты пойдешь на это, к херам собачьим… что тогда? Кем тогда будут править твои хозяева?

За ним стояли сотни армадцев и согласно кивали. Некоторые криками подбадривали Флорина.

Утер Доул переводил взгляд с Флорина на толпу за его спиной, потом снова на Флорина. И тут он дал слабину: его уверенность пошатнулась, он заколебался и повернул голову. Он повернулся к своим хозяевам, чтобы получить от них разъяснение, при этом слегка пожав плечами и вопросительно наклонив голову, словно говоря: "Он прав. Что я должен сделать — убить их всех?.."

Когда он вот так повернулся, когда выразил сомнение, Флорин победил. Доул снова дал знак рукой, и какты прошли мимо него и Любовников в коридор, исполненные решимости найти Хедригалла; чувствовали они себя не в своей тарелке, но уже не боялись, зная, что теперь они в безопасности.

Любовники даже не посмотрели на них. Они во все глаза смотрели на Флорина Сака.

— Что еще вам надо от нас? — жестким голосом сказал Флорин Сак. — Вам рассказали, что случится с нами. Но вы так одержимы этой своей дурацкой идеей, что просто стали слепы, не хотите ничего видеть! Вы все еще хотите двигаться дальше… И скрываете правду. Вы лжете нам. Хотите, чтобы мы молча тупо шли дальше, как бараны на бойню, и вместе с вашим дурацким аванком сверзились через край в пропасть. Нет уж — хватит! У нас остановка. Дальше мы не пойдем. Мы поворачиваем.

— Будь ты проклят! — Любовница ткнула рукой в Флорина, вперилась в него взглядом и плюнула перед ним на палубу. — Ты вонючий трус! Кретин! Ты что же, и правда веришь в его россказни? Да ты пораскинь мозгами, чтоб тебе пропасть! Ты думаешь, Шрам — это то, что наврал этот твой Хедригалл? И ты думаешь, что мы во всем огромном Скрытом океане так вот совершенно случайно наткнулись на Хедригалла — да такого быть просто не может. Ты думаешь, это такое совпадение — наш Хедригалл убегает, а мы встречаем другого, из какого-то другого места, и он рассказывает нам такую страшную историю, что мы тут все от страха обделались?.. Да это тот же самый Хедригалл! Он давно вынашивал этот план. Вы пошевелите своими тухлыми мозгами. Мы думали, что он бежал, но он оставался здесь. Куда бы он мог бежать? Он перерубил канат "Высокомерия" и спрятался где-то тут. И вот когда мы приблизились к Шраму, оказались в двух шагах от самого удивительного места в нашем мире, он появляется, чтобы напугать нас и сбить с толку. Почему? Да потому что он такой же трус, как ты, как все вы… Такой у него был план. У него даже не хватило смелости бежать с позором. Он выждал момент, чтобы и вас забрать с собой.

Некоторые, услышав эти доводы Любовницы, заколебались. Даже в бешенстве она умела находить слова, бьющие точно в цель.

Но Флорин не оставил ей ни одного шанса.

— Вы собирались скрыть это от нас, — сказал он. — Вы собирались обмануть нас. Мы пошли за вами так далеко, а вы собирались обманывать нас. Вы так ослеплены вашим наваждением, что боялись рисковать, рассказав нам правду. Вы ничего не знаете о Шраме! — прокричал он. — Ничего. Не надо нам этого вранья про совпадения. Не рассказывайте нам сказок. Может быть, этот ваш Шрам как раз такой, как о нем говорит Хедригалл. Вы ничего об этом не знаете… Нам известно только, что один из лучших граждан Саргановых вод, каких я только знал, заперт там, в вашей тюрьме. И он предупреждает нас: если мы доберемся до Шрама, то погибнем. И я ему верю. Дальше мы не идем. Теперь мы решаем, что будет дальше. Мы берем управление в свои руки. Мы поворачиваем. Мы возвращаемся домой. Ваш приказ двигаться дальше отменяется к херам собачьим! Всех в тюрьму не посадите и не убьете.

За этими словами последовал одобрительный рев, хвалебные выкрики, а потом люди начали скандировать: "Сак, Сак, Сак".

Беллис не обращала на это внимания. Происходило что-то чрезвычайное, что-то почти не слышное за одобрительными выкриками.

За спиной Утера Доула смотрел и слушал Любовник, глаза его горели ужасающей неуверенностью. Он протянул руку, прикоснулся к Любовнице и развернул ее, потом сказал ей что-то важное тихим голосом, что-то неслышное; она пришла в недоумение и бешенство.

Любовники спорили между собой.

Над толпой повисла тишина, когда собравшиеся поняли, что происходит. Беллис задержала дыхание. Она была потрясена. Оказывается, они могли укоризненно перешептываться: лица их покраснели, шрамы побелели от гнева, голоса стали похожи на змеиное шипение, Любовники обменивались отрывистыми словами, все громче и громче, и наконец перешли на крик, не замечая людей, которые смотрели на них в глуповатом недоумении.

— …Он прав! — услышала Беллис крик Любовника. — Он прав. Мы не знаем.

— Не знаем чего?! — кричала ему в ответ Любовница. Лицо ее перекосило от бешенства и злости. — Не знаем чего?!

Небольшая стайка городских птиц испуганно вспорхнула в небо и быстро снова села где-то, исчезнув из виду. Армада заскрипела. Толпа погрузилась в молчание. Флорин Сак и бунтовщики замерли. Они следили за спором между Любовниками с трепетом, точно стали свидетелями геологического катаклизма.

Беллис, провожая глазами отлетевших птиц, задержалась взглядом на распятой фигуре Бруколака, хотя вампир и вызывал у нее отвращение. Его судороги пошли на убыль, тело успокаивалось. Он открыл глаза, затянутые молочно-белой слизью и ослепленные дневным светом, и медленно повернул голову.

Беллис была уверена: он прислушивается.

Любовники ничего не замечали вокруг. Утер Доул молча отошел в сторону, словно не желая загораживать их от взглядов собравшихся.

Никаких других звуков не было слышно.

— Мы не знаем, — снова сказал Любовник.

Беллис казалось, что глаза обоих испускают тепловые или иликтрические разряды.

— Мы не знаем, что впереди. Возможно, он прав. Как мы можем быть уверены? Как мы можем рисковать?

— О-о… — ответила Любовница раздраженным вздохом. Она смотрела на своего любовника с чувством страшного разочарования и потери. — Проклятье, — тихо выдохнула она. — Чтоб тебя боги задрочили до смерти.

Толпа безмолвствовала, но пережитый ею шок был вполне ощутим. Любовники вперились друг в друга взглядами.

— Мы не можем их заставлять, — сказал наконец Любовник. Голос его отчаянно дрожал. — Мы не можем властвовать без согласия. Это же не война. Ты не можешь приказать Доулу сражаться с ними.

— Не отворачивайся от нашего дела сейчас, — сказала Любовница срывающимся голосом. — Ты отворачиваешься и от меня. И это после всего, чего мы достигли. После того, как я сделала тебя. После того, как мы сделали друг друга. Не предавай меня…

Любовник оглянулся, посмотрел на окружающие их лица. На лице его нарисовалась паника. Он протянул к Любовнице руки.

— Пойдем внутрь.

Любовница стояла неподвижно, шрамы ее налились кровью. Ей с трудом удавалось держать себя в руках. Она в ответ покачала головой; бешенство кипело в ней.

— Да плевать, слышат нас или нет, — мы выше этого! Что тут происходит? Что с тобой случилось? Ты что — так же глуп, как и эти кретины? Ты полагаешь, что этот сукин сын, вернувшись, сказал нам хоть слово правды? Да? Ты ему веришь?

— Я — все еще ты, — прокричал в ответ Любовник, — а ты — все еще я? Или уже нет? Только это важно!

Он терял что-то. Что-то ускользало от него. Беллис видела, что некая связь, не менее важная, чем пуповина, разрывалась в нем, истончалась, рвалась. Он недоумевал, бесился, неожиданно испытывал страх, впервые за много лет оказавшись в одиночестве. Он попытался сказать что-то еще.

— Мы не можем сделать это, не можем. Ты потеряешь все…

Любовница посмотрела на него, и на ее лице застыла гримаса отвращения.

— Я была о тебе лучшего мнения, — медленно произнесла она. — Я думала, что исцелила свою душу.

— Ты исцелила, да, исцелила, — услужливо проговорил Любовник.

Вид у него был такой жалкий, что Беллис смущенно отвернулась.

Из трюма "Гранд-Оста" привели Хедригалла — он шел, опираясь на плечи посланных за ним кактов, и был встречен радостными воплями.

Все выкрикивали вопросы, но он уклонялся от них и не мог отвечать. Люди плясали, орали, выкрикивали его имя, а он смотрел на них безумно и испуганно, словно не понимая, где находится. Какты, которых не пугали его шипы, подняли его и понесли. Хедригалл неустойчиво покачивался на их плечах, недоуменно поглядывая вокруг.

— Поворачиваем! — закричал Флорин Сак. — Мы поворачиваем город! Позовите Любовника! Позовите кого-нибудь, кто знает, как это делается. Зовите лебедочников, управляющих уздой. Мы посылаем сигнал этому чертову аванку — мы поворачиваем!

Толпа в воодушевлении повернулась к Любовникам, собираясь потребовать, чтобы те сказали, как это делается, но они уже исчезли.

Во время всеобщей давки, вызванной появлением Хедригалла, Любовница развернулась и бросилась в свою каюту. Любовник пустился за ней.

А следом, не спуская с них глаз, чуть поотстав и готовая в любую минуту свернуть в сторону, шествовала Беллис Хладовин и жаждала наконец понять, что же сделала она и что сделали с ней.

Ступив в коридор, она услышала продолжение диалога.

— Властвую здесь я, — услышала она голос Любовника — невнятный, осторожный. — В этом месте властвую я. Мы! Вот что мы здесь делаем. И вот кто мы такие, будь я проклят… Не делай этого. Иначе мы из-за тебя потеряем все.

Любовница повернулась к нему, и Беллис внезапно оказалась в ее поле зрения. Но Любовница лишь скользнула по ней взглядом, а потом безразлично отвернула свое иссеченное шрамами лицо. Ей было наплевать — слушают ее или нет.

— Ты… — сказала она, прикасаясь к лицу Любовника. Она покачала головой, а когда снова заговорила, голос ее зазвучал печально и решительно. — Ты прав. Мы больше здесь не властвуем. Не для этого я появилась здесь… Я не стану просить тебя присоединиться ко мне. — На мгновение ее голос почти сорвался. — Ты украл себя у меня.

Она повернулась и пошла прочь, не обращая внимания на Любовника, который тщетно умолял ее, убеждал не отталкивать его, прислушаться к разумным словам, понять.

Для Беллис этого было достаточно. Она долго стояла одна между бессмысленными старыми гелиотипами, а потом вернулась к торжествующей толпе: Флорин пытался отдавать распоряжения, пытался повернуть город.

Крикливые группки, у которых голова пошла кругом от собственной смелости, встали за лебедки и принялись разворачивать аванка, натягивая его узду. И аванк, бездумно подчиняясь, медленно заложил вираж в несколько миль, таща за собой и город, и вот Армада изменила курс.

Кривая поворота была очень длинной, очень пологой, и разворот был закончен лишь к исходу дня. И пока город менял курс в уныло-однообразном море, пираты-чиновники Саргановых вод носились по своему кварталу, пытаясь выяснить, кто теперь правит.

Истина ужаснула их: в эти несколько безвластных часов никто не отдавал никаких распоряжений. Не было ни приводных ремней власти, ни установленного порядка управления, ни иерархии — ничего, кроме грубой безалаберной демократии, учрежденной армадцами, — такой, какая им была нужна. Для чиновников это было неприемлемо, и они видели вождей во Флорине Саке и Хедригалле. Но эти двое были всего лишь участниками событий: один — активный, другой — недоуменно восседающий на плечах кактов, словно талисман.

"Неужели это все?"

Беллис от волнения забыла обо всем на свете. Она утратила собственную волю. Сейчас ночь, а она с толпой смеющихся горожан бежит вдоль границы Джхура, чтобы увидеть, как поднимаются бригады лебедочников. Она понимает, что смеется вместе со всеми. Она не знает, когда это началось.

"Неужели все закончилось?

Неужели это все?"

Власти, которая держала в подчинении Саргановы воды и распространила свое влияние на всю Армаду, больше нет. Она была такой сильной, такой мощной, но вдруг взяла да и рухнула так бесшумно и так быстро, что Беллис оставалось только недоумевать. "Куда они все делись?" — спрашивает она себя. Правители исчезли, и все их атрибуты — законы, аппарат, стражники, влияние — ушли в небытие вместе с ними.

Правители других кварталов попрятались и благоразумно помалкивали. Они бы все равно не смогли овладеть ситуацией, справиться с народным гневом и всеобщим опьянением. Они не настолько глупы, чтобы попытаться сделать это. Они выжидают.

Все страхи, все негодование и неуверенность, все, что накипело у горожан за последние недели и месяцы, осадок от всех проглоченных сомнений, — вот что движет этим порывом. Этим мятежом. Необыкновенная, невероятная история Хедригалла освободила их, придала уверенности, которой им не хватало.

Они разворачивают город.

Беллис не видит ни мародерства, ни насилия, ни пожаров, не слышит оружейной стрельбы. Все, что произошло, имело одну цель. И эта цель — не погибнуть, выбраться из этого страшного моря живыми. Аванк все еще болен, но он двигается, и Беллис, глядя на звезды, понимает, что они держат путь к Вздувшемуся океану.

Она этого хотела. Каждая миля, отдалявшая Беллис от Нью-Кробюзона, была ее поражением. Она испробовала все, чтобы развернуть этот долбаный город, чтобы вернуться домой, и вдруг ее усилия совершенно неожиданно увенчались успехом.

"Как это произошло?" — думает она, чувствуя себя так, точно праздновала собственную победу, а не оставалась недоуменным и счастливым наблюдателем.

Она знает, что ее беспокоит. У нее есть вопросы и обиды. Она помнит, что видела в глазах Доула. "Опять меня использовали, — думает она с ужасом и удивлением. — Опять меня использовали".

Она запуталась в этом сложном клубке манипуляций, жертвой которых стала. Ей не распутать этот клубок. Еще не пришло время.

Из ракет, которыми сигналили штурманам на лебедках, устроили шумный безвкусный фейерверк. Это было празднование, это был вызов — мятежники словно говорили: нам они больше не понадобятся, эти ракеты.

Небеса на востоке стали проясняться, но еще не для всех закончилось исступленное веселье.

Беллис стояла на "Гранд-Осте" неподалеку от входа в коридор, где находились покои Любовников. Она ждала — уже какое-то время. Она помнила, что сказала Любовница: "Я не стану просить тебя присоединиться ко мне". Что-то подходило к концу, и Беллис хотела быть свидетелем этого.

На палубе были другие люди, в большинстве уже усталые и пьяные. Они распевали песни и смотрели на море, но, когда на палубе появилась Любовница в сопровождении Утера Доула, все смолкли. Был один миг, угрожающий миг, когда присутствовавшие вспомнили о своем гневе, — боги знают, что могло бы случиться. Но это настроение быстро улетучилось.

Любовница несла туго набитые тюки. Она не смотрела ни на кого, кроме Доула. Беллис увидела, что в одном из тюков — случайница, этот необычный инструмент Доула.

— Это все? — спросила Любовница.

— Все, что я собрал, кроме моего меча, — кивнул он.

Лицо Любовницы хранило мрачное выражение. Спокойное и решительное.

— Лодка готова? — спросила она.

Доул кивнул в ответ.

Они шли вместе под взглядами пиратов, и никто не остановил их. Они шли к правому борту "Гранд-Оста" и улочек, петлявших по притиснутым друг к другу судам, к гавани Базилио за ними. Беллис не отрывала взгляда от дверей. Она ожидала, что следом появится Любовник, позовет назад свою любовницу или подбежит к ней и скажет, что идет с ней, что ничто не может их разделить, но он так и не появился.

Они никогда не были друг другом. Они никогда не стремились к одной цели. Видимо, лишь волей случая зашли они вместе так далеко.

У борта "Гранд-Оста" Любовница остановила Утера Доула и оглянулась, чтобы в последний раз взглянуть на корабль. Солнце еще не взошло, но небо посветлело, и Беллис ясно увидела лицо Любовницы.

По правой щеке, от виска до подбородка, тянулся новый порез. Он отливал едва заметным слоем бальзама, похожего на лак. Он был глубоким, темно-красным и пересекал несколько прежних, старых шрамов, словно зачеркивая, отбрасывая их.

Беллис ни разу не слышала никаких рассказов об этом последнем путешествии, что удивляло ее. Все последующие дни и недели, когда только и говорили, что о ночи мятежа, она ни разу не слышала о Любовнице и Утере Доуле, спокойно прошедших по городу, который утомился и пресытился своим бунтом.

Но она могла представить себе их путь. Она видела, как невозмутимо идут они вперед — Любовница, печальная и задумчивая, оглядывается, запоминает черты города, которым она соуправляла столько лет. Вот она поудобнее перехватывает тюк, ощущая вес всех книг, содержащих тайную науку, брошюр о добыче возможностей, о древних машинах, подаренных ей Доулом.

Доул идет рядом с ней. Рука его лежит на эфесе меча, он готов защитить Любовницу в последние ее минуты пребывания в Армаде. Была в этом какая-то необходимость? Нужно ли было ему вмешиваться? Беллис никогда не слышала, чтобы он убивал армадцев.

И осталась ли Любовница действительно в одиночестве?

Трудно было поверить, что после стольких лет пребывания в Армаде не нашлось никого, готового последовать за ней. Ее убеждения расходились с грубым меркантилизмом, который управлял Армадой, но наверняка среди граждан города нашлись бы и такие, кому вовсе не чужда была ее логика. Сама по себе она не могла бы управлять кораблем, даже самым маленьким. Беллис проще было представить себе, как, идя по городу, Любовница увлекает за собой людей, которые прятались до поры до времени, а теперь, почуяв ее приближение, решили присоединиться к ней. Чуждые своим соседям и подчиняющиеся другим порывам, они идут следом за Любовницей и Утером Доулом, шагают с ней в ногу, уже собрав вещи, готовые оставить свой город.

Романтики, выдумщики, неудачники и сумасшедшие. Беллис воображала, как они идут за Любовницей.

Она не могла не представлять себе, что, когда Любовница появилась из-под свесов крыш и пересекла пустующие склады порта, ее уже ждала небольшая группа приверженцев. Беллис воображала, как они присоединяются к Любовнице на палубе заранее подготовленного судна, как прощаются, как помогают ей запустить двигатели, отдать концы.

Но Беллис ничего не знала наверняка — возможно, Любовница отбыла в одиночестве.

Беллис знала только, что почти час спустя, когда солнце едва взошло и почти не успело рассеять темноту, из узкого входа в гавань Базилио вышел корабль и направился в море. Корабль был невелик. Его палубу загромождали краны и лебедки, всевозможные механизмы и котлы, о назначении которых Беллис даже не догадывалась. Суденышко выглядело хорошо оснащенным и чистым.

Беллис видела его не очень отчетливо. Она смотрела на него над неправильными контурами городских крыш, над этими плоскими и наклонными, серыми и красными листами металла, черепицы, бетона. Она видела, как движется суденышко сквозь подсвеченный солнцем утренний туман, мимо других судов, надежно причаленных в порту, как движется сквозь промоину в корабельной ткани города. Она видела, как повалил черный дым из трубы судна, когда непонятные и сильные течения Скрытого океана подхватили его и понесли прочь.

Неподалеку от Беллис за уплывающим кораблем наблюдал и Любовник.

Глаза у него были так красны от слез, что казалось, будто он натер их песком. На его щеке были, конечно, только старые шрамы.

Кораблик уходил все дальше и дальше. Он двигался с неизменной скоростью — такого Беллис в Скрытом океане еще не видела. Без всякой суеты, без пальбы из ракетниц он взял курс на север, в направлении, противоположном движению города. Он шел к горизонту и Шраму.

Спустя немало времени после того, как судно исчезло из виду, на палубе "Гранд-Оста" появился Утер Доул — один.

Доул стоял под мачтой, на которой был распят Бру-колак: с восходом солнца вампир снова начал жалобно поскуливать.

— Снимите его, — властно приказал Утер Доул ближайшей к нему кучке людей.

Те испуганно подняли на него глаза, но возражать не осмелились.

— Снимите его и отнесите домой.

И в это необычайное утро, когда город нащупывал путь к новым правилам и никто не знал, что разрешено, что нормально, что приемлемо, что верно, милосердный приказ Утера Доула был выполнен.

"Больше уже не Любовница", — подумала вдруг Беллис. Она смотрела на кромку горизонта, за которой исчезло маленькое суденышко. Она думала о споре Любовников, о новой ране — новоприобретенном шраме, рассекшем лицо Любовницы, воссоздавшем ее заново, отделившем от Любовника. "Ты уже больше не Любовница".

Беллис попыталась заново представить себе Любовницу у штурвала ее корабля, который направляется к самому необычному месту в мире. Беллис попыталась переосмыслить ее, получить четкий образ, по справедливости признать ее заслуги или вину; Беллис пыталась думать о том, как эта женщина не по чьему-то, а по своему собственному плану или желанию направляет крохотный кораблик к оконечности мира.

Но Беллис продолжала думать о ней как о Любовнице Любовнице Любовнице, хотя и пыталась не делать этого.

Она не знала имени этой женщины.

Кода

Флорин

Ну и заварушка была. Ты и не поверишь, чем я тут занимался.

Мы больше не плывем к Шраму. Мы направляемся назад, в те воды, откуда пришли. И все у нас будет по-прежнему.

Странно. Я вот так говорю, но ведь я не знал этого города до того, как он помешался на Скрытом океане. И ты не знал. Все, что произошло, все было направлено на то, чтобы мы попали к Шраму. Я ведь не жил здесь, когда Армада была просто пиратским городом.

И ты тоже не жил.

Я тут проводил время с твоей Анжевиной. Я бы солгал тебе, если бы сказал, что мы с ней лучшие друзья. Мы того… робковаты, как бы ты сказал. Но мы встречаемся и разговариваем. По большей части о тебе.

Нас обманывали, и мы наелись этим враньем. А они готовы были рисковать нашими жизнями, чтоб им было пусто, и вот мы заставили их повернуть назад.

Не проходит это — то, что тебя нет.

Я больше здесь не живу. Я нигде не живу. Это место убило тебя.

Не знаю, что это было там, в воде. Я только знаю, что в тот день мы в воде сражались не с вампирами. Никто не говорит о них. Никто не знает, кто они такие. Только то, что они помогли нам повернуть.

Сукин Джон их видел. Я вижу это по его поросячьим глазкам. Но он ничего не говорит.

Это я повернул город. Те существа, что забрали тебя, которые сражались заодно с вампирами, они проиграли.

Я закончил дело за них. Развернул город.

Не знаю, смешно ли это. Я только знаю, что не могу больше жить здесь и не могу уйти отсюда.

Я ведь теперь морское животное. Дурная шутка. Мы оба знаем, что такое настоящие морские животные, как они двигаются, с какой скоростью. Не то что я — тяжело, неловко, украденные плавники трепыхаются, пот, точно слизь. Одно слово — переделанный.

А теперь мне страшно. Я ныряю в море и начинаю потеть. Теперь каждая морская собачка для меня похожа на тех тварей, что забрали тебя.

Но на воздухе я больше жить не могу. Такой возможности теперь у меня нет.

Что я буду делать? В Нью-Кробюзон вернуться я не могу, а если бы и мог, то без моря быстро бы там загнулся.

Буду заставлять себя плавать. Со временем все снова придет в норму. Привыкну.

Им меня не удержать. Я могу уйти. Может случиться, мы подойдем к какому-нибудь берегу, и тогда я ускользну. И буду жить в одиночестве на мелководье, чтобы можно было видеть дно внизу, там, где в воде встречаются камень и растительность. Я вполне смогу жить один. Поверь мне, я уже наелся всего.

Мне ничего не нужно, и у меня ничего нет.

Мне говорят, что со временем все это пройдет и я почувствую себя лучше. Я не хочу, чтобы время лечило меня. Я такой, какой я есть, и на то имеются свои причины.

Я хочу, чтобы время оставило меня навсегда таким вот уродливым и согбенным — я стал таким после того, как твоя смерть оставила на мне отметину. Я не забуду тебя.

Я не могу сказать тебе "пока".

Беллис

Пыледельник, 2-го тэтиса 1780 г. Армада.

Аванк снова замедляет ход, теперь уже окончательно.

После атаки гриндилоу он так и не выздоровел. Рубец не образуется, рана не залечивается — остается живой и омерзительной. Время от времени мы снова проходим мимо озер аванкового гноя.

Мне кажется, что сердце у него останавливается.

Мы все знаем, что аванк умирает.

Может, он ищет свой дом. Может, он пытается найти путь в темную вселенную морской воды, откуда мы его выманили. И все это время болезнь его усугубляется, он слабеет, кровь его сгущается, загнивает и сворачивается, его огромные плавники двигаются все медленнее.

Ну да ничего. Мы уже недалеко от границы Скрытого океана. Скоро мы выйдем из него (может, через два-три дня, а то и часа), и нас встретит армадский флот. До этого времени аванк дотянет.

Однако город может остановиться в любой день.

Мы будем застопорены, прикреплены к органическому якорю, к миллионам тонн плоти, гниющей на дне моря.

Пять цепей — значит, нужно будет перерезать пять звеньев. Одно звено — два распила. Каждое звено имеет в ширину много футов, к тому же оно закалено при помощи магии. На это уйдет какое-то время, но в конечном счете эти мили металла одна за другой упадут на дно.

Ну и катастрофа это будет для донных жителей — почище божественного гнева. Тонны металла станут падать, ускоряясь, — четыре, пять миль, — пока не рухнут на илистое дно, не врежутся в твердую подложку. Окажутся на теле бедняги аванка, может, вспорют его, и мили аванковых кишок вывернутся в темную жижу.

Может быть, со временем на этом невероятном удобрении разовьются целые экосистемы.

Но нас там уже не будет.

Мы уже к тому времени доберемся до нашего флота, они возьмут нас на буксир, и Армада будет такой, какой и была. Конечно, буксиров стало меньше после Кробюзонской войны, но город к тому времени избавится от бессчетных тысяч тонн цепей. Так что вытянут.

Армада будет такой, какой и была.

Назад по Вздувшемуся океану, назад, туда, где густая сеть морских путей, где порты и торговцы. Армадские пираты, много месяцев пытавшиеся отыскать город с помощью странных устройств, снова смогут найти его. Мы вернемся в Господское море, к Гебдомаду, Гнурр-Кетту, каналу Василиск.

Назад к Нью-Кробюзону.

Уже прошло несколько месяцев с того дня, когда исчезла женщина, чьего имени я не знаю. Многое с тех пор переменилось.

Бунтовщики не сумели долго удерживать власть. У них не было ни программы, ни партии. Они были только разрозненными группками, узнавшими, что их обманывают, и не пожелавшими умирать. Они захватили власть, спонтанно учинив скоротечный мятеж, а потом легко отдали ее.

Прошло несколько дней, и снова появился Любовник. Он вышел из "Гранд-Оста" и стал отдавать приказы. Люди были рады выполнить их. Никто на него не в обиде.

Но при всем том он проиграл. И все это знают. Смотрит он рассеянным взглядом, а приказы его какие-то неопределенные. Утер Доул что-то нашептывает ему, и тогда Любовник кивает и отдает какой-нибудь осмысленный приказ — слова Доула исходят из уст Любовника.

Доул не позволит, чтобы это продолжалось. Он наемник — работает за деньги, продает свою преданность. Если он собирается взять бразды правления в свои руки, то вряд ли он хочет, чтобы это выглядело так неприкрыто. Если он будет править, то тайно, чтобы пользоваться свободой наемника. Уж что-что, а это я про него поняла.

Не знаю, что с ним произошло, почему он бежит от реальной власти.

Я не знаю человека более сложного или, как я подозреваю, с более трагической судьбой. Его собственная история породила идеи, которые привели всех нас сюда, так далеко от того, что он сам искал в Армаде. Трудно сказать, какие его действия были преднамеренными, а какие — откликом на события. Не могу поверить, что ему нравится, как все идет сейчас, что, глядя на свое положение и на положение Любовника, он кивает и говорит: "Именно этого я и хотел".

Не знаю — он либо контролирует все, либо пребывает в постоянном страхе. Он либо скрупулезнейшим образом спланировал все, либо безысходно ведет нас от кризиса к кризису, не зная, чего хочет, надев на лицо маску бесстрастия.

Любовник безутешно смотрит за горизонт. Хотя под конец эта женщина стала презренной и опасной лгуньей, жалкой она никогда не была, а вот ее бывший любовник стал именно жалким. Думаю, он не переживет случившегося. Может быть, в один прекрасный день он обнаружит, что Доул вовсе не на его стороне. В особенности теперь, когда Бруколак снова правит Сухой осенью.

Что касается гриндилоу, то их видели лишь немногие, а еще меньше людей говорят о них. И только я не могу их забыть.

Ночью я видела Бруколака. Он свободно разгуливает по Армаде.

На коже у него остались ожоги от солнца, и они уже никогда не пройдут. Он теперь какой-то подавленный. Каррианна говорит о нем с некой суровой симпатией. Его подданные поддерживают его, а большинство остальных граждан быстро его простили, даже те, кто в ночь мятежа потерял близких. Ведь в конце концов, он повел своих подручных против Саргановых вод, потому что, как он говорил, мы должны развернуть город. И он был прав, и город развернули.

Сухая осень и Саргановы воды теперь сосуществуют мирно. Каррианна говорит, что Доул по ночам наведывается к Бруколаку на "Юрок".

Я много времени провожу с Каррианной. Она помалкивает о своих прежних взглядах, о том, что поддерживала Любовников. Почти две недели она вообще почти ни о чем не говорила. Может, ей было стыдно оказаться заодно с женщиной, которая так легко лгала и могла привести нас к гибели.

Именно такова общепринятая версия событий. Мы верим тому, что рассказал вернувшийся Хедригалл. Люди ему поверили и потому повернули город.

Флорин Сак и я… мы с ним встречаемся время от времени. Он снова начал работать под городом. Он никогда не вспоминает о том, как я отвела его в тесную каморку на "Гранд-Осте" и тем самым подвигла всех к мятежу.

Неужели я это сделала?

Неужели я была причиной восстания? Город снова движется на юг, к водам, по которым мы плавали прежде, в места, которые кое-что для меня значат. Неужели все это благодаря мне?

И означает ли это, что я выиграла?

Может быть, у нее все получилось, как она хотела, у той женщины. Может, она сумела заякориться на кромке воды, и опустить в пропасть свое оборудование, и получить оттуда все необходимые ей энергии, и теперь она могущественна, как боги.

А может, она упала в бездну.

А может, и падать-то было некуда.

Хедригалл болен, бредит после всех выпавших на его долю испытаний; он отлеживается где-то в глубинах "Гранд-Оста". Слыша об этом, я думаю: нас обманули.

Та женщина была права. Нас заставили поверить в совершенно невероятный, невозможный случай, в цепочку небывалых совпадений, что, мол, наш Хедригалл бежит, а из соседнего мира выходит другой, его будто бы носит по морю, а потом мы случайно наталкиваемся на него в огромном океане. Нет, нас обманули.

Я помню, как посмотрел на меня Доул.

Он искал меня взглядом на палубе "Гранд-Оста" и нашел. И сказал мне глазами, чтобы я пошла, подслушала и положила этому конец. Он так много сказал мне глазами и так много оставил необъясненным. И так много стало ясно. То, что он сделал. Его игры. Его манипуляции.

Я представляю себе, как он встречался с Хедригаллом, этим верным кактом, которого страшил план Любовников. Доул выдвигает собственный план. Прячет где-то Хедригалла, чтобы его никто не нашел. А сам потихоньку, неслышно, как только он один и умеет, идет и перерезает канат "Высокомерия", потом, спустя время, снова извлекает на свет Хедригалла, чтобы тот до смерти перепугал жителей своей историей о пропасти посреди моря. А Доул при этом остается в стороне. И в его лояльности никто не сомневается.

А может, спрятаться Хедригаллу предложил Фенек, составивший этот план на тот случай, если кробюзонская атака не увенчается успехом и мы не сможем вернуться в родные воды.

Но я видела тот взгляд Доула. И если даже все это замыслил Фенек, то Доул знал о плане и помог ему воплотиться в жизнь.

Я вспоминаю все те случаи, когда Доул рассказывал мне всякое, делал намеки, сообщал, куда мы направляемся, что собираемся делать, зная, что я знаю Сайласа Фенека, или Саймона Фенча, зная, что я передам эти сведения ему. И разозлился он лишь тогда, когда я передала не ту информацию, на какую он рассчитывал.

Он тратил на меня свое время, наводил меня на нужные ему мысли. И я давала себя наводить. Он использовал меня как проводник.

Я поражена тем, как много он знал и видел. Интересно, когда все это началось, сколько времени меня использовали — много-много месяцев или только в последние дни. Не знаю, какая часть из того, что делает Доул, — стратегический замысел, а какая — реакция на события. Но конечно, он знал гораздо, гораздо больше, чем я полагала.

Я не могу сказать в точности, насколько меня использовали.

Есть и другая версия. И она беспокоит меня.

Я от разных людей снова и снова слышу, что Хедригалл не очень-то похож на нашего Хедригалла. У него изменились манеры, голос стал не таким уверенным. Лицо у него, говорят, сильно (или не очень) иссечено шрамами. Ему удалось спастись из другого мира. Люди верят в это.

Что ж, такое возможно. Возможно, он сказал нам правду.

Но даже если это и так, одно везение тут ничего не объясняет. Я видела Доула — он ждал этого Хедригалла и меня. Так что Хедригалл не мог объявиться случайно. Есть этому другое объяснение.

Может, это Доул подстроил. Я слышала музыку. Может быть, это Доул играл вероятностями, сочинял концерт из возможного и невозможного.

Может, он играл на своей случайнице по ночам, когда мы приближались к Шраму и возможные миры вокруг нас становились все более навязчивыми? И вот он нашел тот мир, в котором Хедригалл выжил, извлек оттуда какта и поместил туда, где мы на него наткнулись?

Неужели был расчет на такое маловероятное совпадение: я окажусь там с кем-нибудь, кому поверят, а к тому же Доул сумеет отыскать меня взглядом. Так много случайностей. Доул, наверно, самый везучий человек в Бас-Лаге. Или же он спланировал непланируемое. Подготовил меня к этому моменту.

Умел ли он разыгрывать возможности, как виртуоз? Мог ли он сделать так, чтобы реализованная возможность включала мое и Флорина присутствие при возвращении Хедригалла, нашу готовность?

А что, если бы настоящей Беллис не оказалось там в нужное время? Он что, воссоздал бы другую? Воссоздал бы меня? Ту, которая в соответствии с его замыслом оказалась бы в нужное время в нужном месте?

И может, я Беллис-двойник?

И если так, то что случилось с той, другой? С настоящей?

Может, он ее убил? Может, ее тело плавает где-то, разлагается, пожирается рыбами? Может, я подмена? Может, меня вызвали к жизни для замены убитой женщины, чтобы я оказалась там, где нужно было Доулу?

И все это для того, чтобы он, постоянно оставаясь в тени, мог развернуть город. Неужели не было другого способа? Неужели он пошел на все это, чтобы сделать по-своему, но при этом никак не засветиться?

Я так никогда и не узнаю, что же произошло, насколько меня использовали среди всего этого хаоса, крови и резни.

Но в том, что меня использовали, сомнений нет.

Доул потерял ко мне всякий интерес.

Когда мы были вместе, он играл мной, использовал меня как средство, чтобы развернуть город. Верный наемник, снова превративший город всего лишь в пиратское прибежище.

И теперь, когда я сделала то, что от меня требовалось, я для него не представляю никакого интереса.

Странно обнаружить, что ты пешка в чужой игре. Он меня обошел, но я слишком стара, чтобы сокрушаться из-за чьего-то предательства.

И все же я уже два раза попыталась встретиться с ним, понять, что же он сделал. Дважды я стучалась к нему, и он открывал дверь и молча смотрел на меня так, будто видит в первый раз. И оба раза слова замирали у меня на губах.

"Нет у нас никаких отношений", — помнится, бросил мне Сайлас Фенек.

Наверное, это лучший совет, какой можно дать.

Сегодня есть всего несколько возможностей, которые могут объяснить, что произошло. И любая из них может оказаться верной. И если бы Доул заявил, что непричастен ни к одной из них, то для меня все запуталось бы еще больше — больше, чем теперь. Мне пришлось бы рассмотреть такую возможность: никакого плана не было и объяснять тут нечего.

Так зачем же мне так рисковать? Зачем отказываться от тех объяснений, что у меня есть?

Ко мне пришел Флорин Сак. Анжевина осталась ждать его внизу на палубе "Хромолита" — ей по моей лестнице не подняться.

Не сомневаюсь, они нужны друг другу. Но насколько мне известно, их отношения очень неопределенные и отчужденные, и я думаю, они не сойдутся. Одной общей утраты, видимо, недостаточно.

Флорин принес мне найденный им гелиотип — Шекель, стоя рядом с библиотекой, держит в руках две книги и улыбается во весь рот. Флорин решил: все, что относится к Шекелю и книгам, должно принадлежать мне. Я смущена. Я не знаю, как сказать ему, чтобы он больше ничего не приносил.

Когда он ушел, я принялась разглядывать бледную картинку. Печать была неважной. Неясные очертания построек и людей запечатлелись на бумаге, оставили на ней шрамы. Ранили ее и исцелили, придав новую форму. Шрамы — это воспоминания.

Я несу воспоминания об Армаде на моей спине.

Несколько недель назад я разделась и с помощью двух зеркал увидела, что написали на мне Саргановы воды. Послание невообразимо уродливое, почерк грубый.

Линии тянутся поперек моей спины в тех местах, где опустился кнут; они почти параллельны. Они словно появились на одной стороне спины, надорвали кожу и сошли на нет на другой.

Они похожи на швы. Они пристегивают ко мне прошлое.

Я смотрю на них в удивлении, словно они не имеют ко мне никакого отношения. Армада надежно зашита в моей спине, и я везде буду носить ее с собой.

От меня скрыли столько правд. Это жестокое, бессмысленное путешествие пропитано кровью. Я вся до тошноты измарана ею. И ничего другого — сумбурное и варварское, начисто лишенное смысла путешествие. Здесь ничему не научишься. Никаких тебе исступленных забываний. В море нет искупления.

Я унесу Армаду домой на своей спине.

Дом.

Когда Доул увидел меня у своей двери во второй раз, на моем лице, видимо, было написано что-то необычное, потому что он кивнул, а потом заговорил.

Он сказал:

— Ну, хватит так хватит. Мы доставим вас домой.

Снова оказаться дома.

Я была ошарашена. Я поклонилась и поблагодарила его.

Он подарил мне это. И не ради того, что оставалось между нами, — может, между нами не было ничего.

Он вознаграждает меня. Платит мне.

За проделанную работу. Ведь он же пользовался мной.

Доул через меня передавал послания Фенеку, чтобы Фенек передавал их городу. Но Фенек сделал не то, что от него требовалось, и Любовники перехитрили его, сообщив правду. А поэтому Доул нашел способ использовать меня по-другому.

А теперь он доставит меня домой. Не из теплых чувств ко мне и не из справедливости. Он предлагает мне плату.

Я приму ее.

Он вовсе не глуп. Он знает: что бы я ни сказала в Нью-Кробюзоне, это не будет означать гибель Армады или даже угрозу ей. Если я попытаюсь выступить в Парламенте, меня никто не станет слушать. Да и с какой стати мне выступать там, мне, предательнице?

Видимо, будет послан корабль с заданием пограбить в районе канала Василиск. И меня отправят на этом корабле. Потом на маленькой лодочке меня высадят в этом жутком Ке-Бансса, который я видела с палубы "Терпсихории". А там я дождусь прихода какого-нибудь кробюзонского судна, которое направляется домой, к Железному заливу, к Большому Вару, к городу.

Утер Доул не откажет мне в этом. Это ему ничего не будет стоить.

Много месяцев минуло с того дня, как мы покинули Железный залив. Когда мы дотащимся до него снова, пройдет уже больше года. Я возьму другое имя.

"Терпсихория" пропала. У властей больше нет причин преследовать Беллис Хладовин. И даже если какой-нибудь кробюзонский скот, которому до всего есть дело, вспомнит, узнает меня и доложит какому-нибудь чиновному ублюдку, то с меня хватит — я уже набегалась. И я никак не могу поверить, что я им еще интересна. Та часть моей жизни закончилась. Настали новые времена.

После всех этих событий, после моей безумной, бесплодной попытки побега, я считаю, что, сама того не ведая, сделала все необходимое для моего возвращения домой. И я унесу воспоминания об Армаде, вшитые в мою плоть.

Я с удивлением обнаружила, что снова пишу тебе это письмо. Рассказав Утеру Доулу правду, я думала, что с этой писаниной покончено. Но, признавшись себе в этом, я почувствовала себя брошенным ребенком. Есть ли что-нибудь более жалкое, чем эти бумажки, которые я так хотела отправить адресату, хотя так еще и не решила, кто этим адресатом будет?

Тогда я их припрятала.

Но теперь началась новая глава. Армада движется вспять во времени, готовясь вернуться к своему пиратскому промыслу в богатых водах около моего дома. Все переменилось, и я дрожу от возбуждения, выискиваю удобный случай, чтобы закончить это письмо.

Оно меня смущает. Благодаря ему я становлюсь откровеннее.

Это возможное письмо. До последней секунды, пока я не вставлю твое имя после слова "дорогой", написанного столько листов и месяцев назад, оно остается возможным письмом. Чреватым разными возможностями. Теперь я очень сильна. Я умею добывать возможности и могу одну из них сделать реальностью.

Я не была твоим лучшим другом и прошу у тебя прощения за это. Я вспоминаю моих друзей в Нью-Кробюзоне и спрашиваю себя, кто из них станет тобой.

А если я захочу сделать это письмо воспоминанием, которое скажет "прощай", а не "здравствуй", тогда ты будешь Каррианной. Ты — мой дорогой друг, если так оно и есть, и то, что ты был мне неизвестен, когда я начинала письмо, ничего не значит. Ведь это все же возможное письмо.

Кем бы ты ни был, я не была твоим лучшим другом и сожалею об этом.

Мы приближаемся к флоту, который стоит в ожидании на границе Скрытого океана, напоминая строй беспокойных охранников. И я пишу тебе это письмо, чтобы рассказать обо всем, что случилось со мной. Как я тебе уже говорила, я поняла, что мной манипулировали, что меня постоянно использовали, и, даже не исполняя функции переводчика, я все равно передавала чужие послания. Но это знание ничуть не обескураживает меня.

И дело не в том, что мне все равно. Не то чтобы я не злюсь за то, что меня использовали (пусть боги и Джаббер будут милостивы ко мне), или за те страшные, кровавые события, причиной которых я по неведению стала.

Но даже когда я говорила за других (осознанно или нет), я действовала ради себя. Я присутствовала при всем происходившем — истинная "я". И потом, хотя я и сижу здесь, за десять тысяч миль от Нью-Кробюзона, на другом конце чужих морей, я знаю, что пусть и медленно, но мы движемся к дому. И хотя печаль и чувство вины неизгладимо встеганы в меня вместе со шрамами, две вещи мне ясны.

Первая состоит в том, что все переменилось. Больше мной уже никто не сможет воспользоваться. Эти дни позади. Я слишком многое знаю. То, что я делаю сейчас, я делаю для себя. И несмотря на все, что случилось, мне кажется, будто мое путешествие начинается только сейчас, только в эти дни. Мне кажется, будто это (даже все это) было только прологом.

Вторая же состоит в том, что мое желание отправить это письмо кому-нибудь, оставить по себе хоть какой-нибудь след в Нью-Кробюзоне, мой сумасшедший пыл — все это прошло. Та жажда, что обуяла меня в Устье Вара, в Салкрикалторе, — послать письмо, в последнюю минуту решить, кто ты, не исчезнуть бесследно — весь этот безумный ужас кончился.

Он превратился в ничто. В нем больше нет нужды.

Я возвращаюсь домой. Я накоплю по пути назад — а путь этот будет долгим, но когда-нибудь подойдет к концу — гораздо больше новых слов, чтобы и их тоже передать тебе. Мне не нужно отправлять это письмо по почте. Кто бы ты ни был, мой дорогой друг, кого бы я ни выбрала, я вручу тебе это письмо лично.

Передам тебе его из рук в руки.

Железный Совет

Джемайме, моей сестре

Карта

За неоценимую помощь в создании этой книги я глубоко признателен Эмме Берчам, Марку Булду, Эндрю Батлеру, Мик Читэм, Диане Хоук, Саймону Кавана, Питеру Лейвери, Клодии Лайтфут, Фаре Мендельсон, Джемайме Мьевиль, Джиллиан Редфирн, Максу Шейферу, Крису Шлупу и Джесс Судальтер. Хочу выразить также бесконечную благодарность Нику Маматасу и Мехитобель Уилсон, а также всем сотрудникам "Макмиллан" и "Дель-Рей" за их работу.

И хотя я, как обычно, в долгу у бесчисленного множества писателей, за эту книгу я в особенности благодарю Уильяма Дербина, Джона Ила, Джейн Гаскелл, Зейна Грея, Сембина Османа, Тима Пауэрса, Т. Ф. Поуиса и Фрэнка Спирмана.

Воздвигнуть бегающие и странствующие памятники на площадях поездов.

Велимир Хлебников. "Предложения"

Давным-давно мужчины и женщины проложили железную дорогу через дикие земли, протащив за собой историю. Они неподвижны, их рты разинуты в боевом кличе. Они в неровностях дороги и в скальных расщелинах, в лесах, в кустарниках, в тенях кирпичных стен. Они в вечном приближении.

Еще раньше кто-то взобрался на гранитный уступ — на протянутый кулак горы. Густая пена леса застыла на ее вершине. Человек стоит над зеленым миром, где копошится пернатая и мохнатая фауна, — и не обращает на него внимания.

Вверх, мимо колонн из батолита[1], ведет проложенная им тропа, вдоль которой разбит палаточный лагерь. Между палаток движутся люди и горят костры, младшие братья пожаров, оплодотворяющих лесную почву.

Тот человек стоит один, на ветру, который вечно пронизывает давно минувший миг, так что от холода дыхание каплями оседает на его бороде. Он справляется с показаниями медлительного столбика ртути в стеклянном сосуде, барометра и измерительного шнура. Он определяет, как высоко над брюхом земли и как далеко в горную осень забрался он сам и те, кого он привел с собой.

Они поднялись. Шагая друг за другом, они едва преодолели гравитацию, по веревкам влезая за пазухи карнизов и песчаниковых стен. Рабы своего снаряжения, они, как последние глупцы, притащили с одного конца света на другой разные странные штуки из меди, дерева и стекла.

Тот человек вдыхает давно прошедший миг, слушает, как кашляют горные звери и шумно борются деревья. Находя ущелья, он опускает в них лот, чтобы упорядочить их и тем самым познать, наносит на карту и дает названия своим рисункам, изучает длину и ширину почти-равнин или ледниковых впадин, каньонов, высохших русел, рек и поросших папоротником пампасов, делая их прекрасными. Там же, где сосны и ясени отступают, открывая изогнутое ложе дороги, он чувствует, что земля унизила его.

Мороз заберет у него шестерых спутников и оставит их, белых и застывших, лежать в вырытых наспех могилах. Гитвинги окропят экспедицию кровью, медведи и тенебры возьмут с нее дань, люди будут падать духом и сбиваться с пути в темноте, мулы будут дохнуть, раскопки пойдут прахом, кто-то утонет, кого-то убьют коварные туземцы, но это все потом. А пока человек стоит над деревьями. На западе путь ему преградят горы, но до них еще много миль.

Только ветер говорит с ним, но он знает, что над ним смеются и его уважают. Само его появление вызывает споры. На холмах его родного города в семьях начинается вражда, когда речь заходит о его подвигах. Одни говорят, что их устами глаголют боги, а его называют гордецом. Само его существование есть вызов миру, а его планы и пути отвратительны.

Человек смотрит, как ночь вступает в свои права. (До полной темноты еще далеко.) Он смотрит, как сгущаются тени, и, пока из лагеря не долетит стук оловянных ложек и запах жареной змеи, приготовленной на ужин, он будет наедине с горами, ночью и книгами, в которых перечислено все, что он увидел, указаны размеры равнодушных вершин и масштабы его желаний.

Он улыбается, и в этой улыбке нет ни пресыщения, ни самодовольства, ни коварства, — есть только радость, ибо человек знает, что замыслы его священны.

Часть первая

Ловушки

Глава 1

Человек бежит. Преодолевает древесно-лиственные стены, бессмысленные пространства Строевого леса. Деревья обступают его со всех сторон.

Лес все еще полон первобытных звуков. Лиственный полог раскачивается. Человек тяжело нагружен, он потеет, хотя солнца не видно за кронами. Он старается не потерять след.

Уже перед закатом он нашел нужное место. Плохо видные тропинки, проложенные всадниками-хотчи, вывели его к водоему, по берегам которого торчали из земли камни и корни. Деревья отступили. Утоптанную, обугленную землю заливала кровь. Человек распаковал мешок, расстелил одеяло, вытащил одежду и несколько книг. Затем положил какой-то тяжелый, туго запеленатый сверток на глинистую землю, где бегали многоножки.

В Строевом лесу похолодало. Человек развел костер, и тьма тут же окружила его плотным кольцом, но он не отрывал от нее глаз, как будто надеялся увидеть что-то важное. Звуки стали громче. Он слышал кашляющий крик ночной птицы, слышал, как дышит и возится невидимый хищник. Человек был настороже. У него были винтовка и пистолет, и он всегда держал наготове одно или другое.

Костер горел, время шло. Сон то накатывал на человека, то отпускал его. Просыпаясь, он каждый раз фыркал, точно выныривал из воды. Он был несчастен. Злость и печаль сменяли друг друга на его лице.

— Я приду и найду тебя, — повторял он.

Он не заметил, как настал рассвет: время просто скакнуло вперед, и деревья снова стали видны. Двигался человек скованно, точно его конечности были прутиками, отсыревшими от росы. Жуя вяленое мясо, он мерил шагами впадину и вслушивался в шорохи леса.

Услышав наконец голоса, он растянулся на берегу и стал вглядываться в просветы между деревьями. По тропинкам, покрытым гниющей листвой и лесным мусором, к нему приближались трое. Человек следил за ними, вскинув винтовку. Когда узкие клинья солнечного света вырвали их из темноты, он разглядел их, и ствол его винтовки опустился.

— Сюда! — закричал он.

Те бестолково завертели головами, ища его. Человек поднял руку над краем впадины.

Их было трое — женщина и двое мужчин, чьи одеяния еще меньше подходили для прогулок по Строевому лесу, чем его собственный. Они улыбались, стоя перед ним на песке.

— Каттер!

Рукопожатия, похлопывания по спине.

— Вас за версту слышно. А что, если за вами следят? Еще кто-нибудь придет?

Они не знали.

— Мы получили от тебя известие, — сказал мужчина, тот, что был пониже. Он говорил быстро и озирался. — Я пошел и увидел. Мы спорили. Другие говорили… ну… это, что мы должны остаться. В общем, ты знаешь.

— Да, Дрей. Они говорили, что я спятил.

— Нет, не ты.

Они не глядели ему в лицо. Женщина села, часто и тревожно дыша, грызя ногти; ветер раздувал ее юбку.

— Спасибо. За то, что пришли.

Они кивали или пожимали плечами, словно стряхивая с себя благодарность Каттера: ему самому было странно слышать эти слова, и он знал, что им тоже. Он постарался, чтобы голос его звучал не так насмешливо, как обычно.

— Для меня это важно.

Они сидели в яме и скрашивали ожидание, рисуя на земле палочками или вырезая фигурки из мертвого дерева. Им очень многое надо было друг другу сказать.

— Значит, вас отговаривали?

Женщина, Элси, объяснила: не то чтобы отговаривали, просто Союз не обратил внимания на призыв Каттера. Говоря это, она подняла на него глаза и тут же отвела снова. Каттер кивнул, не став возражать.

— Вы уверены? — спросил он, но бессвязные кивки новоприбывших его не удовлетворили. — Черт побери, уверены или нет? Вы готовы порвать с Союзом? Да или нет? Ради него? У нас впереди долгий путь.

— Мы и так уже сколько миль по Строевому лесу отшагали, — сказал Помрой.

— А пройти надо еще сотни. Сотни миль. Это будет дьявольски тяжело. И долго. Я не могу обещать, что мы вернемся.

Не могу обещать, что мы вернемся.

— Ты лучше повтори нам, что твое известие — правда, — сказал Помрой. — Скажи, что он ушел, и куда, и зачем. Скажи, что это правда.

Здоровяк ел Каттера глазами и ждал, а когда тот коротко кивнул и опустил веки, произнес:

— Ну вот.

Позже пришли другие. Сначала еще одна женщина, Игона; пока они приветствовали ее, в лесу под тяжелыми прыжками затрещали ветки, и из кустов показался водяной. Он присел на корточки по-лягушачьи, согласно обычаю своего народа, и поднял перепончатые лапы. Когда водяной прыгнул с берега в воду, его жирное тело без шеи студенисто задрожало. Уставший Фейхечриллен был весь в грязи, его способ передвижения мало подходил для леса.

Собравшиеся волновались, не зная, как долго им нужно оставаться на месте и сколько людей еще придут. Каттер спрашивал, как они получили его послание. Это печалило их. Им не хотелось опять обдумывать свое решение пойти с Каттером: слишком многие сочли бы их уход предательством.

— Он будет благодарен, — сказал Каттер. — Он странный тип, так что, может быть, он не подаст и виду, но это будет много значить для меня и для него.

Помолчав немного, Элси сказала:

— Ты этого не знаешь. Он ведь ни о чем нас не просил, Каттер. Просто он получил какое-то известие, ты так сказал. Может, он рассердится, когда мы его найдем.

Каттер не мог сказать ей, что она ошибается. Вместо этого он начал:

— И все же я не хочу, чтобы вы уходили. Ведь мы здесь ради нас самих, а не только ради него.

Он говорил о том, что впереди, преувеличивая опасности. Казалось, он хотел убедить их остаться, хотя все знали, что это не так. Ответил Дрей — торопливо и резко. Они все понимают, заверил он Каттера. Каттер понял, что Дрей убеждает самого себя, и замолк. Тот несколько раз повторил, что для него все решено.

— Нам лучше пойти, — сказала Элси, когда кончился день. — Нельзя ведь ждать вечно. Если другие хотели прий-ти, они, видимо, заблудились. Придется им вернуться в Союз и делать что понадобится в городе.

Тут кто-то вскрикнул, и все обернулись.

На краю ямы, растопырив ноги, сидел верхом на петухе наездник-хотчи и смотрел на них. Крупная боевая птица распушила грудные перья и забавно подняла когтистую лапу со шпорой. Хотчи, приземистый и крепкий человекоёж, поглаживал красный гребень своего скакуна.

— Милиция близко. — Он говорил с сильным гортанным акцентом. — Идут двое, будут через минуту-две.

Наклонившись в расшитом седле, он повернул свою птицу назад. Почти бесшумно — вся упряжь на нем была из кожи и дерева — воинственный острошпорый петух побежал прочь и скрылся в лесу.

— Что это?..

— Кто?..

— Черт побери, ты видел?..

Но звук приближающихся шагов заставил Каттера и его спутников умолкнуть. Они испуганно переглядывались: прятаться было поздно.

В лесу показались двое — они шли, переступая через замшелые пни. Оба были в масках и серой форме милиции. Каждый нес зеркальный щит, на поясе болтался неуклюжий многоствольный револьвер. Шагнув из леса на прогалину, они как будто споткнулись и замерли, пытаясь понять, что за люди их поджидают.

Мгновение тянулось, но никто не двигался с места, сбитые с толку путешественники словно спрашивали друг друга взглядами: "А мы? А они? Что нам делать? Что делать?" — пока не раздался выстрел. И тут словно прорвало: пальба и крики понеслись со всех сторон. Падали люди. Каттер не мог понять, где кто, и страшно боялся: вдруг его уже подстрелили, а он еще не почувствовал. Он разжал сведенные челюсти, лишь когда смолкло мерзкое отрывистое тарахтенье выстрелов.

— Боги долбаные! — кричал кто-то.

Это оказался милиционер: он сидел на земле рядом со своим мертвым другом и, зажимая кровоточащую рану в животе, пытался навести тяжелый пистолет. Каттер услышал короткое гудение тетивы. Милиционер со стрелой в груди откинулся назад и замолчал.

Секунду все было тихо, потом Каттер услышал:

— Джаббер…

— Вы как все?..

— Дрей? Помрой?

Сначала Каттер думал, что все его люди уцелели. Потом увидел, что Дрей, весь бледный, зажимает ладонью плечо, а по его трясущимся рукам течет кровь.

— Святой Джаббер, парень!

Каттер заставил Дрея сесть. "Со мной все в порядке?" — твердил тот. Пуля вошла в мякоть. Каттер нарвал полосок из рубахи Дрея, выбрал самые чистые и перевязал рану. Дрей дергался от боли, Помрою с Фейхом пришлось его держать. На время перевязки между зубов ему всунули палку толщиной с большой палец.

— Это вы, ублюдки бестолковые, привели за собой хвост, — бушевал Каттер за перевязкой. — Говорил я вам, осторожнее…

— Да мы и так осторожно! — взорвался Помрой, тыкая в Каттера пальцем.

— Они не привели. — Хотчи появился снова, его петух подошел неслышно. — Милиция патрулирует ямы. Вы здесь давно сидите, почти целый день. — Всадник спешился и пошел по песчаному краю впадины. — Слишком долго.

Он загадочно сверкнул зубами. Приземистый, едва по грудь Каттеру, но мускулистый, хотчи напоминал бочонок, а шаг у него был широкий, как у рослого мужчины. У трупов он остановился и принюхался. Затем усадил пронзенного стрелой и стал пропихивать ее дальше, извлекая из тела.

— Когда одни не возвращаются, посылают других, — сказал он. — За вами придут. Может быть, сейчас.

Хотчи протолкнул наконечник мимо ребер. Когда из спины показалось древко, он ухватился за него и с хлюпающим звуком извлек стрелу из тела. Потом заткнул ее, окровавленную, себе за пояс, взял из коченеющих пальцев милиционера револьвер и выстрелил в рану.

От грохота в воздух взлетели птицы. Хотчи оскалился, почувствовав незнакомую ему отдачу, и затряс рукой. Оставленная стрелой червоточина шириной в палец превратилась в большую дыру.

Помрой сказал:

— Слюни господни… кто ты, черт побери, такой?

— Хотчи. Петушиный всадник. Алектриомах. Помогаю вам.

— Твое племя… — начал Каттер. — Вы с нами? На нашей стороне? Некоторые хотчи поддерживают Союз, — объяснил он остальным. — Вот почему это место безопасно. Или, по крайней мере, считалось безопасным. Клан этого парня не связывается с милицией. Нам они дают пройти. Но… им нельзя ссориться с городом, иначе война, вот он и делает вид, будто этого убили мы сами, а не его стрела.

Он сам понял это, лишь начав объяснять остальным.

Помрой и хотчи на пару обшарили мертвецов. Помрой бросил Элси и Каттеру по многоствольнику. Такого нового и дорогого оружия Каттер еще никогда не держал в руках. Револьвер был тяжелый, шесть его стволов были заключены в толстый вращающийся цилиндр.

— Ненадежные они, — сказал Помрой, кладя в карман пули.

— Зато скорострельные.

— Черт… пошли уже, что ли. — Голос Дрея срывался от боли. — Чертову пальбу слышали все на сто миль в округе, сейчас сюда сбегутся…

— Вокруг не так много людей, — сказал хотчи. — Может, никто и не слышал. Но идти надо, да. Зачем вы? Почему покидаете город? Ищете того, кто путешествует на глиняном человеке?

Каттер посмотрел на остальных. Те ответили осторожными взглядами, предоставив ему отвечать.

— Ты его видел? — спросил он, шагнув к занятому делом хотчи. — Ты видел его?

— Я — нет, но знаю тех, кто видел. Несколько дней назад, может, неделю или больше. Человека на сером великане. Он мчался через лес. Милиция за ним.

Дневной свет проник сквозь полог леса, и звери снова начали издавать свои звуки. Каттер ощутил себя пленником деревьев. Он несколько раз открывал и закрывал рот, прежде чем заговорить.

— За ним гналась милиция? — выговорил он наконец.

— На переделанных лошадях. Я слышал.

Переделанные лошади с копытами из кованого металла, с тигриными когтями, с цепкими, словно руки, хвостами в ядовитых железах. С паровыми клапанами, дающими непостижимую скорость ногам, или с мини-котельной за седлом, делающей их необычайно выносливыми. Плотоядные кони с огромными клыками. Лошади-волки или лошади-кабаны, искусственные твари.

— Я не видел, — сказал хотчи и забрался на своего петуха. — Они гнались за человеком на глиняном великане, в южной части Строевого леса. Вам лучше идти. И быстро. — Он повернул свою боевую птицу и ткнул в собравшихся прокопченным на солнце пальцем. — Сохраняйте осторожность. Вы в Строевом лесу. Идите сейчас.

Пришпорив петуха, он скрылся в густых кустах среди частого леса.

— Уходите, — услышали они голос невидимого всадника.

— Проклятье, — сказал Каттер. — Уходим.

Они собрали свои нехитрые пожитки. Помрой взял два мешка — свой и Дрея, и все шестеро, выйдя из петушиной ямы, углубились в лес.

Они шли на юго-запад по компасу Каттера, выбрав тропу, по которой ускакал хотчи.

— Он показал нам путь, — объяснил Каттер.

Остальные ожидали, что он станет вождем отряда. Они прорубались сквозь сплетения корней и буйную растительность, изменяя все, мимо чего проходили. Каттер скоро с удивлением обнаружил, что его тело стало словно чужим — так велика была усталость.

Заметив, что стемнело, они упали там, где стояли, в промежутке между деревьями. Мрачный лес подавлял их, все говорили шепотом. Охотиться было уже поздно, поэтому путники просто достали из дорожных мешков хлеб с вяленым мясом и попытались сдобрить ужин слабыми шутками.

При свете костерка Каттер увидел, что Фейх пересыхает. Никто не знал, когда встретится пресная вода, и потому Фейх вылил на себя лишь малую толику запаса, хотя его огромный язык вывалился наружу от жажды. Водяной тяжело дышал.

— Ничего, Каттер, все нормально, — сказал он, и человек потрепал его по щеке.

Дрей был бел, как бумага, и что-то шептал. Видя, как затвердела от крови его повязка, Каттер удивился, что тот вообще держится на ногах. Шепотом Каттер поделился своими опасениями с Помроем, но повернуть назад они уже не могли, а о том, чтобы отправить Дрея обратно одного, и речи не было. Он истекал кровью.

Пока Дрей спал, остальные уселись вокруг костра и негромко заговорили о человеке, по следу которого они шли. У каждого нашлась своя причина, чтобы ответить на призыв Каттера.

Для Игоны тот, кого они разыскивали, был первым человеком в Союзе, который показался ей таким же растерянным, как она сама. Он был не от мира сего; многие считали это притворством. Но это заставило женщину почувствовать, что их движение далеко от совершенства, и отчасти — из-за нее самой. Вспоминая об этом, она улыбалась прекрасной улыбкой. Фейх, в свою очередь, обучал его, когда тот занимался шаманизмом водяных, и был покорен его обаянием. Каттер знал, что они любят человека, по следу которого идут. Ничего странного в этом не было: среди сотен членов Союза вполне могли найтись шестеро, кто его полюбил.

Помрой сказал об этом вслух:

— Я люблю его. Хотя я не потому пришел. — Он говорил пылко, короткими фразами. — Времена не те. Я здесь потому, что знаю, куда он пошел, Каттер, и чего добивается. И что будет потом. Вот почему я здесь. Из-за твоего сообщения. Не из-за того, что он ушел, а из-за того, куда он ушел и зачем. Это самое главное.

Никто не спросил Каттера, почему он с ними. Когда подошла его очередь, все просто отвели глаза и замолчали, а он уставился в огонь.

Утром их разбудил боевой петух, который тряс бородой и громко кукарекал. Такое бесцеремонное пробуждение ошеломило их. Другой хотчи из седла наблюдал за тем, как они поднимаются, а потом бросил им подстреленную лесную птицу, показал пальцем на стену деревьев, в сторону востока, и исчез в зеленоватом свете.

Спотыкаясь, они поплелись сквозь заросли пробудившегося леса в указанном направлении. Солнечные лучи прорывались сквозь листву. Весна выдалась теплой, и в Строевом лесу было влажно и душно. Одежда Каттера пропиталась потом. Он наблюдал за Фейхом и Дреем.

Фейх весь обмяк, задними лапами он отпихивался от земли, его шатало. Дрей шел наравне со всеми, хотя это казалось невозможным. Кровь сочилась даже сквозь кожаный рукав, и он не отгонял слетавшихся к ране мух. Бледный и окровавленный, Дрей походил на завалявшийся кусок мяса. Каттер ждал, когда он пожалуется на боль или выдаст свой страх, но тот лишь бормотал что-то себе под нос, и Каттеру стало стыдно.

Простота леса оглушила их.

— Куда мы идем? — спросил кто-то Каттера.

"Лучше не спрашивайте", — подумал он.

Вечером они услышали журчание и, идя на приятный звук, вышли к ручейку в зарослях плюща. Радостно крича, они припали к ручью, как счастливые звери.

Фейх сел прямо в ручей. Вода вскипала, ударяясь о его тело. Когда водяной плавал, его неуклюжие движения неожиданно делались грациозными. Горстями черпая воду, Фейх с помощью магии своего племени слепил из нее грубоватые фигурки, похожие на собак, и расставил на траве, где они простояли около часа. Потом фигурки оплыли, как свечи, и ушли в землю.

Наутро рана Дрея загноилась. Все ждали, когда его отпустит лихорадка, ведь надо было идти. Деревья стали мельче — какие-то смешанные породы. Путники проходили мимо черного дерева и дубов, ныряли под раскидистые баньяны, ветви которых висели плетьми, переходя в корни.

Строевой лес кишел жизнью. Птицы и обезьяноподобные твари все утро орали в ветвях. Когда путешественники проходили через полосу мертвых, побелевших деревьев, из подлеска на них выкатилось что-то медведеобразное, без конца менявшее форму и цвет. Завизжали все, кроме Помроя, который выстрелил зверю в грудь. С тихим хлопком тот распался на десятки птиц и сотни бутылочно-зеленых мух, которые на мгновение окружили людей и водяного, а потом снова слились в зверя за их спинами. Тварь, шурша, удалилась. Теперь они ясно видели, что вместо меха ее покрывают птичьи перья и жесткие блестящие крылья.

— Я бывал здесь раньше, — сказал Помрой. — И знаю, что такое толпяной медведь.

— Теперь мы уже, должно быть, далеко, — сказал Каттер, и шестеро пошли дальше на запад до тех пор, пока их не окружили сумерки.

Тогда они зажгли фонарь с колпаком, на который тут же полетели мошки, и продолжили путь. Деревья вокруг, казалось, впитывали свет.

После полуночи они миновали заросли травы, цеплявшейся за голени, и покинули лес.

Три дня вокруг путешественников тянулись Нищенские предгорья — то скалы, то продолговатые холмы, поросшие деревьями. В незапамятные времена здесь прошел ледник. От города их отделяли какие-то десятки миль. До его каналов было рукой подать. Иногда сквозь седловины холмов на севере и западе открывались настоящие горы, не похожие на те кочки, меж которых они брели.

Путники купались в каровых озерах[2] и пили воду из них. Шли медленно — задерживал Дрей. Он не мог пошевелить рукой и выглядел изможденным, но не жаловался. Каттер впервые видел, как Дрей проявляет мужество.

Иногда попадалась старая заброшенная тропа, и странники держались ее, шагая на юг по траве и цветам. Помрой и Элси стреляли диких кроликов в скалах и жарили их с пряными травами.

— Как мы его найдем? — спросил Фейх. — Придется ведь обыскать целый континент.

— Мне известен его путь.

— Но, Каттер, целый континент…

— Он везде будет оставлять следы. Куда бы ни направился. Хочет он того или нет. Иначе быть не может.

Оба помолчали.

— А как он узнал, что пора идти?

— Получил известие. Старые связи. Вот все, что я знаю.

Каттер замечал разрушенные непогодой изгороди на месте старых ферм. Выступавшие из земли каменные прямоугольники выдавали остатки фундаментов. На востоке лежал Строевой лес, древесная пустыня с редкими доломитовыми вкраплениями. Иногда в листве мелькали остатки промышленных сооружений: дымовые трубы, части двигателей.

На шестые сутки, в рыбдень, 17 чета 1805 года, они достигли деревни.

В Строевом лесу стоял какой-то чужеродный гул, и даже уханье сов и крики обезьян не могли его заглушить. Звук был негромкий, но все животные, которым случалось его услышать, в панике вертели головами, точно боясь нападения. Лунные лучи пронизывали пустоту между кронами деревьев и глинистой почвой. Ветки свисали, как опущенные руки.

Среди ночных теней по воздуху двигался человек в черно-синем костюме, держа руки в карманах. Лунные лучи отражались в его сверкающих ботинках — он парил над корнями на высоте человеческого роста. Без всякого усилия он держался прямо, не качаясь. Человек с помощью тайных сил плыл между темным покровом и пологом леса, и его сопровождал звук, точно стон поруганного пространства.

Человек бесстрастно глядел перед собой. Что-то вилось вокруг него, то на свету, то в тени, прячась в складках одежды. То была крошечная обезьянка, льнувшая к нему, словно к матери. На груди обезьянки то шевелилась, то замирала какая-то поросль, безобразившая ее.

В неярком свете человек и его пассажир выплыли на арену, где чуть ранее хотчи вмешался в перестрелку. Они зависли над выемкой и поглядели на трупы милиционеров, уже тронутые разложением.

Обезьянка спустилась к башмакам своего хозяина, спрыгнула на мертвецов, ощупала их ловкими пальчиками. Затем забралась на болтавшиеся в воздухе ноги и затрещала.

Какое-то время оба безмолвно висели посреди ночи. Человек задумчиво барабанил костяшками пальцев по губам, неспешно поворачиваясь вокруг своей оси, обезьяна смотрела с его плеча в непроглядно-черный лес. Потом с тем же зловещим звуком они полетели между деревьями, над папоротниками, смятыми много дней назад. Когда они скрылись из виду, попрятавшиеся было звери Строевого леса показались вновь, но оставались встревоженными всю ночь.

Глава 2

Деревня была безымянной. Крестьяне показались Каттеру настолько же вредными, насколько и бедными. Еду они продали с неохотой. Если в деревне и были целители, то местные это скрывали. Все, что мог сделать Каттер, — позволить Дрею поспать.

— Нам надо в Миршок, — сказал Каттер.

Деревенские тупо смотрели на него, и он скрипнул зубами.

— Это же не на луне, черт вас дери, — добавил он.

— Могу вас в свиной городок свезти, — вызвался наконец один. — Масло и свинина кончились. Четыре дня езды к югу.

— Но ведь оттуда до Миршока еще добрых четыреста миль, — сказала Игона.

— Выбора нет, — объяснил Каттер. — Поросячий город наверняка больше этой дыры, так что, может, оттуда нас доставят в Миршок. — Он повернулся к деревенским: — А что, у вас своих свиней нету?

Те переглянулись.

— Рейдеры, — сказал один.

— Тут-то вы нам и поможете, — добавил второй.

— Обоз будете охранять, с оружием. Так в свиной городок и доедем. Там рынок. Торговцы съезжаются отовсюду. У них есть воздушные корабли, они вам помогут.

— А кто такие рейдеры?

— Бандиты. Из беспределов.

Две тощие лошаденки тащили повозку, мужики из деревенских нахлестывали их кнутами. В телеге, среди овощей и всякой всячины, сидели Каттер и его спутники. Дрей лежал и потел. От его руки шел невыносимый запах. Остальные неловко держали оружие на виду.

Телега дребезжала по едва различимым тропам, когда Нищенские предгорья уступили место лугам. Два дня вокруг путешественников качались полынь и другие травы, над которыми, словно пакгаузы по берегам каналов, вставали там и сям огромные валуны. Закат наносил на них красную татуировку.

Путники глядели в небо в ожидании воздушных пиратов. Фейх ненадолго окунался в ручейки, встречавшиеся по дороге.

— Слишком медленно. — Каттер разговаривал сам с собой, но так, что было слышно. — Медленно, черт побери, слишком медленно.

— Покажите оружие, — внезапно скомандовал возница. — Кто-то смотрит. — Он махнул рукой в сторону небольшой возвышенности, где на камнях росли деревья. — Если покажутся, стреляйте. Не ждите. Если не убить их, они с нас скальпы снимут.

Даже Дрей проснулся. В здоровой руке он держал самовзводный пистолет.

— Помрой, у твоего ружья самый дальний бой, — сказал Каттер. — Приготовься.

Не успел он кончить, как оба возницы закричали:

— Давай! Давай! Вон они!

Каттер с рискованной небрежностью вскинул пистолет, Помрой поднял свой мушкетон. Над их головами пропела арбалетная стрела. Из-за покрытого лишайниками жернового камня поднялся кто-то, Элси выстрелила в него и попала.

Человек оказался беспределом — переделанным преступником, измененным до неузнаваемости на пенитенциарных фабриках города и нашедшим убежище в степях и холмах Рохаги.

— Суки! — орал он, корчась от боли. — Суки, чтоб вас!

Было видно, как над ним поработали: слишком много глаз. Преступник извивался в пыли, оставляя на ней кровавые разводы.

— Ах, суки!

Тут заговорил кто-то еще:

— Еще один выстрел, и вы все умрете.

Теперь люди окружали их со всех сторон, в руках у них были луки, у некоторых — старые винтовки.

— Кто вы такие? Явно не местные.

Говоривший сделал шаг вперед по ровной, как стол, каменной плите.

— Вы, двое, подойдите. Вы знаете закон. За проезд надо платить. С вас — что за дерьмо вы там везете? С вас телега гнилых овощей.

Беспределы были одеты в разнообразные лохмотья. Чужеродные части их тел — плюющееся паром железо и похищенная у животных плоть — жили своей жизнью, точно некие таинственные опухоли. У мужчин и женщин были клыки и металлические конечности, хвосты и гуттаперчевые трубки органов, маслянисто поблескивавшие в разверстых пещерах бескровных брюшных полостей.

Вожак приближался не спеша. Сначала Каттеру показалось, будто тот сидит на какой-то безглазой скотине-мутанте, но потом он увидел, что торс мужчины пришит к лошадиному телу. Однако по жестокой прихоти государственных биомагов лицо человека было обращено к хвосту лошади, точно он сидел на ней задом наперед. Поэтому ему приходилось шагать, осторожно перебирая ногами в обратном направлении и подергивая хвостом.

— Это что-то новенькое, — сказал он. — Ружья притащили. Такого мы еще не видали. Купцы с ружьями нам попадались. Но вы-то не купцы.

— Ты вообще больше ничего не увидишь, если от нас не отвалишь, — пригрозил Помрой. С поразительным спокойствием он навел на бандита свой огромный мушкет. — Нас вы возьмете, но сколько вас при этом поляжет?

Все путники, включая Дрея, держали на мушке кого-нибудь из нападавших.

— Кто вы такие? — спросил вожак. — Чем заняты? Куда путь держите?

Помрой открыл было рот, чтобы ответить очередной хвастливой угрозой, которая не привела бы ни к чему, кроме драки, но тут с Каттером случилось непредвиденное. Он услышал шепот. Кто-то невидимый шептал ему прямо в ухо, щекоча его своим дыханием и лишая воли. Каттера обдало холодом. Он содрогнулся. Голос велел:

— Скажи ему правду.

Сам того не желая, Каттер громко и напевно заговорил:

— Игона — ткачиха. Дрей — машинист. Элси сейчас без работы, здоровяк Помрой — клерк. Фейх — докер. А я — лавочник. Мы все из Союза. Идем на поиски моего друга. И Железного Совета.

Спутники вытаращили на него глаза.

— Какого черта, мужик? — спросил Фейх, а Игона начала:

— Что, ради святого Джаббера…

Каттер разжал сведенные челюсти и тряхнул головой.

— Я не хотел, — начал оправдываться он. — Я кое-что услышал…

— Так-так, — заговорил бандитский вожак. — Дорога вас ждет дальняя. Если мы вас пропустим…

Тут он осекся, подвигал челюстью и заговорил не своим голосом, точно декламируя:

— Пусть идут. Дайте им дорогу. Союз — нам не враг.

Беспределы уставились на вожака.

— Дайте им дорогу, — повторил он и с яростью замахал руками на своих подельников.

Те ответили ему злыми недоверчивыми возгласами и, казалось, готовы были нарушить приказ, но потом все же попятились и забросили за спину оружие, кляня все на свете.

Вождь беспределов глядел путникам вслед, а те смотрели на него, пока он не скрылся из виду. Все это время он стоял не шелохнувшись.

Каттер поведал своим товарищам о шепоте, принудившем его рассказать правду.

— Волшебство, — сказала Элси. — Наверняка он тебя сглазил, этот разбойник, хотя одни боги знают зачем.

Каттер покачал головой:

— Вы не заметили, какой у него был вид, когда он нас отпускал? Вот и я чувствовал то же самое. Его зачаровали.

Добравшись до города, они нашли там лудильщиков, торговцев и бродячих актеров. Между домов из прессованной земли стояли на привязи потрепанные и обмякшие воздушные шары.

В пыледельник, когда они поднимались над цветущей степью с ее травой и раскиданными валунами, умер Дрей. Казалось, он шел на поправку: в городе не спал и даже сцепился с хозяином шара из-за цены. Однако ночью скопившийся в руке гной отравил Дрея, и он быстро умер, хотя при посадке был еще жив.

Странствующий торговец занялся гудящим мотором своей гондолы, явно смущенный несчастьем, постигшим его пассажиров. Остывающее тело Дрея лежало на коленях у Элси. Наконец, когда солнце было уже высоко, она сымпровизировала заупокойную службу. Путники по очереди поцеловали мертвого друга и со свойственным вольнодумцам смущением поручили Дрея богам.

Элси вспомнила о воздушных похоронах, которые, как ей доводилось слышать, были в ходу у северных племен. Обитатели тундры клали своих мертвецов в открытые гробы, прикрепляли их к воздушным шарам и отправляли в стратосферу, подальше от насекомых, птиц и всякой земной гнили, так что небо над их охотничьими угодьями превратилось в общую могилу, где исследователи на дирижаблях не встречали никого, кроме бесцельно плывущих куда-то промороженных мертвецов.

Вот и Дрею пришлось устроить воздушные похороны, хотя и несколько иные: бережно подтянув тело к краю гондолы, путешественники обмотали его веревками и сбросили вниз.

Всем показалось, будто Дрей летит. Он парил под дирижаблем, раскинув руки. Напор воздуха был так силен, что мертвое тело дергалось, точно в танце или в борьбе, и вращалось вокруг своей оси, уменьшаясь в размерах. Вот оно разминулось с птицами. Друзья Дрея с трепетом и неожиданным ликованием следили за его полетом и отвернулись, когда до земли остались считаные секунды.

Они летели то над болотистыми низинами, то над степью, которая становилась тем суше, чем дальше на юг они забирались. Строевой лес скрылся вдали. Ветер дул попутный. Каттер слышал, как Элси шепталась с Помроем, оплакивая Дрея.

— Нам нельзя сейчас останавливаться, — уговаривал ее Помрой. — Я понимаю, понимаю… но нельзя.

Трижды в нескольких милях от себя они видели другие шары. Пилот каждый раз глядел в свой телескоп и сообщал, кто летит мимо. Торговцев-авиаторов оказалось не так уж много. Они хорошо знали маршруты друг друга.

Хозяин шара затребовал с них уйму денег за доставку в Миршок, но, услышав, что совсем недавно мимо свиного городка проскакал отряд конной милиции на переделанных лошадях, путники не смогли ему отказать.

— Мы на верном пути.

И теперь, не слишком быстро, но неуклонно преодолевая расстояние, они впервые испытали слабую надежду.

— Трудно поверить, — сказал Каттер, — что внизу идет эта хренова война.

Все молчали. Каттер понял, что его желчность утомила всех, и стал разглядывать лоскутное одеяло земли.

На третье утро, растирая водой обветренную кожу Фейха, Каттер взревел и ткнул пальцем вперед, туда, где блеснуло море, а перед ним из желтовато-коричневой травянистой низины торчали вышки для дирижаблей и минареты Миршока.

Порт выглядел отталкивающе. Они держались настороженно — все же на чужой земле.

Строения в Миршоке были до того разномастные, словно кто-то сгреб в одну кучу первые попавшиеся материалы и слепил из них город. Старый, но без истории. Даже у общественных зданий эстетическая беспомощность так и бросалась в глаза: на бетонных фасадах церквей красовались завитушки в подражание старине, крытые разноцветным шифером банки смотрелись вульгарно.

Население в Миршоке тоже было смешанным. Люди жили здесь бок о бок с кактами, колючим и мускулистым растительным народом. Над морем летали гаруды, крылатые флибустьеры из Цимека: ими пестрели и небо, и улицы города. Водяные жили в квартале, изрезанном каналами.

На улице у дамбы путешественники перекусили дарами моря. У пристани рядами стояли суда, местные и иностранные: плавучие фабрики, мелкие рыболовные суденышки, сухогрузы с огромной упряжью для морских змеев. Водяные не работали здесь грузчиками — в отличие от их родного пресноводного порта, вода в гавани Миршока была соленой. Зато, как и в любом порту, стены подпирали жулики и всякое отребье.

— Надо соблюдать осторожность, — сказал Каттер. — Нам нужен корабль, идущий в Шанкелл, а это значит, что команда будет из кактов. Вы знаете, что нам надо сделать. С кактами этот номер не пройдет. Значит, придется искать небольшой корабль с небольшой командой.

— Тут наверняка найдутся суда, которые фрахтуют на раз, — сказала Игона. — Обычно это пиратские…

Она рассеянно огляделась.

Каттер конвульсивно дернулся и затих. Кто-то говорил с ним. Все тот же голос шептал ему прямо в ухо. Он застыл на месте.

Голос сказал:

— "Акиф". Идет на юг.

Голос сказал:

— Обычный рейс, небольшая команда. Дьявольски полезный груз — черные антилопы, объезженные под седло. Ваш проезд оплачен. Отплытие в десять вечера.

Каттер обшарил глазами каждого прохожего, каждого матроса, каждого портового головореза. Ни один из них не шевелил губами. Друзья с тревогой следили за изменившимся лицом Каттера.

— Ты знаешь, что надо делать. Поднимайся по Драдскейлу. Милиция отправилась туда. Я проверял. Каттер, ты знаешь, что я могу заставить тебя поступить по-своему, — ты помнишь случай в Нищенских предгорьях, — но я хочу, чтобы ты послушал меня и поступил так потому, что так следует поступить. У нас с тобой одна цель, Каттер. Увидимся на том берегу.

Холод рассеялся, и голос умолк.

— Что стряслось, черт побери? — сказал Помрой. — Что происходит?

Когда Каттер рассказал товарищам все, они спорили до тех пор, пока на них не начали оглядываться.

— Кто-то играет с нами, — настаивал Помрой. — Нечего облегчать им задачу. Не будем садиться на эту проклятую посудину, Каттер.

Он сжимал и разжимал увесистые кулаки. Элси нервно дотронулась до него, пытаясь успокоить.

— Не знаю, что тебе сказать, парень, — ответил Каттер; шепчущий в ухо голос отнял у него силы. — Так или иначе, это не милиционер. Кто-то из Союза? Но как они это делают и зачем, не понимаю. Или он сам по себе? Это он удержал тогда беспределов: их вожаку, тому человекоконю, тоже шепнули на ухо, как мне. Я не знаю, что происходит. Хотите искать другой корабль — пожалуйста, спорить не буду. Но лучше найти его поскорее. И, сдается мне, поскорее мы найдем именно этот.

"Акиф" оказался ржавой посудиной, больше похожей на баржу, с единственной низкой палубой и капитаном, который так обрадовался их появлению, что даже жалость брала. Он неуверенно взглянул на Фейха, но вновь заулыбался, когда заговорили о цене, — о да, задаток он уже получил, вместе с письмом, которое они оставили.

Все складывалось великолепно, и путники решились. Хотя Помрой и бесновался, Каттер знал, что он их не оставит.

"Кто-то следит за нами, — думал он. — Какие-то шептуны. Уверяют, что они мои друзья".

Сначала море, затем пустыня, затем мили и мили неведомых земель. "Получится ли у меня?"

Но море совсем маленькое. А человек, которого они ищут, оставил следы, повлиял на многих людей. Каттер видел тревогу своих друзей и не винил их — ответственность, которую они взяли на себя, была огромна. Но он верил, что им удастся найти человека, по следу которого они шли.

Перед отплытием Каттер и его друзья прошли по городу в поисках слухов о человеке на глиняном великане или о милиционерах на переделанных лошадях. Потом послали письмо в город, товарищам из Союза, сообщив, что они в пути и что удалось выйти на след.

Загадочный человек летел над странным ландшафтом, петляя меж фульгуритами[3], проносясь над щелочными озерами. В полете он стоял неподвижно, то складывая на груди руки, то снова опуская их. Противоестественно разрезая воздух, он набирал скорость.

Теперь его спутником была птица, но она не летела, а сидела у него на голове. Она расправляла крылья, и ветер ерошил ее перья. На них были видны какие-то наросты, искажавшие очертания крыльев.

Человек пролетал мимо деревень. При виде его скотина принималась выть и реветь.

Там, где заканчивались холмы и начиналась пустыня, человек ненадолго прервал свой полет. Что-то виднелось в грязи — некое подобие ржаво-красной звезды в черных и коричневых лохмотьях. Мертвец. Свалился с такой высоты, что удар буквально вбил его в землю. Вытекшая кровь — ее было немного — зачернила почву вокруг тела. Оно стало бескостным, расплющенным по краям.

Загадочный летун с птицей на голове задержался над мертвым. Сначала человек и птица смотрели на покойника, потом слаженно, как единый механизм, задрали головы к небу.

Глава 3

На второй день пути среди серых волн Мелкого моря отряд Каттера захватил "Акиф". Помрой приставил к виску капитана пистолет. Матросы уставились на пассажиров, не веря своим глазам. Игона и Элси подняли ружья. Каттер видел, как дрожат руки у Элси. Фейх поднялся из своего бочонка с водой, держа арбалет. Капитан заплакал.

— Меняем курс, — объявил Каттер. — В Шанкелл придете на пару дней позже. Сначала заедем на юго-запад. Идем вдоль берега. Вверх по Драдскейлу. Оттуда дорога до Шанкелла займет у вас лишние дня два. Ну, и не все антилопы доплывут.

Шесть человек команды угрюмо сдали оружие. Все они работали за поденную плату и совершенно не чувствовали солидарности друг с другом или с капитаном. На Фейхечриллена, из-за какого-то предрассудка, все шестеро глядели с ненавистью.

Каттер привязал капитана к рулю, возле загона с черными антилопами, у которых были спилены рога, и члены отряда по очереди держали его на мушке под пристальными взглядами ездовых животных. Капитан рыдал так, что становилось неловко. Солнце припекало все жарче. За кормой оставался расширяющийся след: вода расходилась, точно расстегнутое одеяние. Каттер наблюдал за страданиями Фейхечриллена: воздух для водяного был слишком горячим и соленым.

На третий день показался северный берег Цимека — безжалостные холмы из спекшейся глины, пыль и зыбучие пески. Растений было мало: пыльный маррам, жесткие чужеродные деревья с колючими листьями. "Акиф" проплывал мимо соленых топей.

— Он всегда говорил, что другого пути к Железному Совету нет, — сказал Каттер.

Минералы, которые приносил поток в устье Драдскейла, оставляли блестящую пленку на поверхности моря. Соленые топи были полны растительности, и Каттер с любопытством стопроцентного горожанина проследил за стаей ламантинов, которые вынырнули из воды и стали пастись.

— Опасно, — заговорил кормчий. — Эти… — Он то ли ругнулся, то ли издал звук отвращения и указал на Фейха. — Там, дальше. Полно водяных свиней.

При этих словах Каттер напрягся.

— Дальше, — сказал он и ткнул кормчего дулом ружья.

Кормчий обернулся.

— Мы не плыть, — ответил тот, внезапно перегнулся через ограждение палубы и бросился в воду. Все зашевелились и закричали.

— Вон он!

Помрой размахивал револьвером. Кормчий вынырнул и поплыл к одному из островов эстуария. Помрой проследил за ним, но не выстрелил.

— Черт побери, умей они плавать, уже попрыгали бы за ним, — произнес он, когда кормчий добрался до берега, и кивнул на матросов, радостными криками подбадривавших беглеца.

— Да они с нами голыми руками драться будут, если мы заставим их плыть дальше, — сказала Игона. — Поглядите на них. А стрелять в них мы не станем, сами знаете. Всем ведь понятно, что нам предстоит.

Вот почему, как это ни смешно, угонщикам пришлось самим доставить команду на остров. Помрой размахивал револьвером, точно грозя пристрелить кого-то. Но матросы сошли на берег целыми и невредимыми и даже получили немного провизии. Капитан наблюдал за ними с жалобным видом. Его не отпустили.

Каттеру стало противно.

— Мягкотелые! — орал он на своих друзей. — Дома надо было сидеть, раз жалостливые такие.

— А что ты предлагаешь, Каттер? — закричала в ответ Игона. — Заставь их остаться, если можешь. Убивать их, что ли? Может, нам и следовало остаться дома, мы и так уже дорого заплатили.

Помрой смотрел сердито. Элси и Фейх отводили глаза. Каттер вдруг стал страшен.

— Ничего, — сказал Каттер, стараясь не быть ни льстивым, ни презрительным. — Ничего. Мы доберемся. Мы найдем его. И это чертово путешествие кончится.

— Для парня, которому все как до луны, ты слишком много ставишь на карту, — сказала Игона. — Смотри, люди могут подумать, что ты не таков, каким хочешь казаться.

Драдскейл был широк. Рвы и канавы подходили к нему, питая грязной водой. Русло было прямым на много миль вперед.

На восточном берегу, сразу за мангровыми рощами, поднимались иссушенные ветром безводные холмы. Пустыня из запекшейся на солнце глины тянулась вдаль, а где-то за ней лежал Шанкелл, город кактов. Западный берег был еще хуже: за бахромой прибрежных деревьев частым гребнем вставали скалы. Источенные солнцем и ветрами, они походили на невиданную рощу зазубренных камней. По непроверенным данным, которыми располагал Каттер, они тянулись вдаль на сотни миль. На его карте исследователь оставил свои пометки. "Когти дьявола", — гласила одна. Вторая добавляла: "Трое погибли. Возвращаемся".

Птицы — крупные аисты — вышагивали по мелководью, сутулясь, как театральные злодеи. Взлетали они, лениво взмахивая крыльями, точно изнемогали от усталости. Такого жестокого солнцепека Каттер никогда еще не видывал. Свет отуплял. Плохо было всем, но в первую очередь, конечно, Фейху, который то и дело нырял в свой вонючий бочонок. Когда вода вокруг судна наконец стала пресной, водяной с облегчением бросился в нее и заново наполнил свой резервуар. Но плавал он недолго: река была ему неизвестна.

Человек, за которым они шли, должен был задавать направление. Каттер всю дорогу разглядывал берега в поисках оставленных им знаков.

Всю ночь пароход шел вперед, выбрасывая вверх клубы сажи и содрогаясь. В жестком красном свете зари им показалось, будто листья и стебли ползучих растений, колыхавшиеся в прибрежных волнах, стали жидкими, точно материя таяла у них на глазах, стекая в реку ручейками краски.

Солнце еще стояло над горизонтом, когда Драдскейл разлился и превратился в заболоченную равнину. Над поверхностью воды торчали жутковатые каменные пальцы выветренных скал. "Акиф" сбавил скорость. Какое-то время урчание двигателя заглушало все прочие звуки.

— Куда теперь, Каттер? — спросил кто-то наконец.

Что-то двигалось под водой. Фейх наполовину высунулся из бочонка.

— Черт возьми, это же… — начал он, но его перебили.

Широкоротые тупые рыла поднялись перед "Акифом" из воды. Это были вооруженные копьями водяные.

Капитан выпрямился и завизжал. Он дал газу, и водяные бандиты врассыпную скрылись под водой. Фейх опрокинул бочонок, разлив грязную воду. Свесившись за борт, он закричал что-то на луббоке, языке водяных, но ему не ответили.

Водяные вынырнули опять, подняв тучи брызг, и на миг замерли — точно встали — на поверхности воды. Прежде чем упасть, они метнули копья. Пенистые струи воды вырвались из-под их выброшенных вперед ладоней и превратили копья в гарпуны. Такой водяной магии Каттер не видел никогда. Он выстрелил в воду.

Капитан продолжал убыстрять ход. Каттер понял, что он хочет выбросить "Акиф" на берег. Швартоваться было некогда.

— Держись! — закричал он.

Со страшным скрежетом брюхо корабля пробороздило каменный берег. Каттера перебросило через корму, и он сильно ударился о землю.

— Быстрее! — закричал он, поднимаясь.

"Акиф" накренился на корму. Загон с антилопами сломался, и привязанные друг к другу животные клубком покатились по наклонной палубе, ощетинившись острыми копытами и обрубками рогов. Фейх прыгнул через покосившийся поручень. Элси ударилась головой, Помрой помог ей спуститься.

Игона перерезала веревки на капитане. Каттер дважды выстрелил в набегающую волну.

— Быстрее! — крикнул он опять.

Рядом с разбитым пароходом поднялся водяной столб. Сначала Каттер решил, что это какая-нибудь шальная волна или не виданная им прежде магия, но столб был выше двадцати футов, эдакая колонна абсолютно прозрачной воды, на которой сидел водяной. Это был шаман верхом на ундине.

Сквозь водяное тело элементаля можно было видеть искаженные очертания парохода. Но тут тысячи галлонов воды в один миг хлынули на борт судна, задрав нос вверх, и Игона с капитаном заскользили по палубе им навстречу. Они пытались встать, но вода ундины подкатилась к ним, волной поплескалась у их ног и проглотила обоих. Каттер вскрикнул, видя, как Игона и ее пленник проваливаются в брюхо ундины. Оба изо всех сил работали ногами и руками, надеясь выплыть, но как было выбраться? Течения внутри ундины были устроены так, что не давали добыче вырваться наружу.

Помрой взревел. Он выстрелил, Каттер тоже, а Фейх пустил стрелу. Все три снаряда достигли тела ундины, плюхнулись в него, точно камешки в воду, и утонули. Было видно, как внутренний водоворот ундины подхватил стрелу, закружил ее, понес вниз и выбросил из тела, будто кал. Каттер выстрелил еще раз, теперь уже в шамана на верхушке водяного столба, но промазал. Помрой с безрассудной храбростью бросился на ундину и стал молотить ее кулаками, надеясь вызволить подругу, но добился лишь того, что в разные стороны полетели клочья пены, а дух воды не обратил на него никакого внимания.

Игона и капитан тонули. Ундина утекла в трюм, шаман вместе с ней. Каттер завопил, видя, как еще живое тело Игоны исчезает под палубой в объятиях стихии.

Водяные снова окружили "Акиф" и начали метать копья.

Вода хлынула из парохода, из трюма гейзером взметнулась ундина: она наглоталась железа, и детали двигателя смешно подскакивали в ее внутреннем водовороте. Там же мелкими соринками колыхались тела ее жертв, только теперь вода сообщала им видимость движения. Глаза и рот Игоны были открыты. Каттер едва успел заметить ее, как водяной столб изогнулся, превратившись в арку, и ундина перетекла назад в озеро, унося добычу с собой.

Путникам оставалось лишь бессильно ругаться и плакать. Они сыпали проклятиями, выли, как волки, но в конце концов вынуждены были покинуть затонувший пароход, оставить хищные воды и идти дальше по степи.

К ночи, совершенно измотанные, они добрались на антилопах до группы деревьев и уселись на землю, глядя на Элси. Высоко в небе стояла луна, вокруг которой, точно подброшенные в воздух монетки, кружили ее дочери-спутницы. Элси сидела на земле, скрестив ноги, и смотрела на них со спокойствием, поразившим Каттера. Ее губы двигались. Шея была обвязана мужской рубашкой. Глаза вперились в пустоту.

Сквозь заросли тростника позади нее Каттер глядел на вельд. В лунном свете сандаловые и железношиповые деревья напоминали тени крадущихся убийц. Выщербленные кроны баобабов стояли сплошной стеной.

Элси кончила шевелить губами, глядя настороженно, и сняла с шеи рубашку человека, за которым они гнались.

— Я не знаю, — сказала она. — Видение было неясным. Мне кажется… нам туда.

Она махнула рукой в сторону далеких гор. Каттер промолчал. Элси показывала на северо-северо-восток, куда и без того лежал их путь. В свое время Каттер был обрадован ее приходу, хотя всегда знал, что магические способности Элси весьма посредственны. Он даже не был уверен, способна ли она улавливать истинные эманации, да и сама Элси не была уверена.

— Нам все равно туда, — сказал Каттер.

Он не имел в виду ничего дурного — мол, даже если ты ошиблась, не страшно, — но Элси обиделась.

Много дней пришлось ехать по земле, которая истязала их жарой и растениями с острыми, как колючая проволока, шипами. Мускулистые животные, на которых они сидели, тоже причиняли им немало неудобств, но с их помощью путники все равно передвигались быстрее, чем на своих двоих. Ни у кого не было сил держать ружье прямо. Фейх томился в бочонке озерной воды, подвешенном между двумя антилопами. Вода цвела, и ему нездоровилось.

Однажды путешественников напугала бессвязная болтовня, доносившаяся с неба. Хохоча и переругиваясь между собой, на них свалился целый выводок каких-то тварей. Каттер видел таких на картинках: это были глюкличи, горбатые гиены с крыльями летучих мышей.

Помрой подстрелил одну, и сестры с братьями накинулись на нее и начали пожирать прямо в воздухе, не дожидаясь, когда она упадет на землю. Пока стая прожорливых каннибалов утоляла голод, путники скрылись.

— Где же твой чертов шептун, а, Каттер?

— Да пошел ты, Помрой. Узнаю — скажу, не беспокойся.

— Двое. Двое наших погибли, Каттер! Куда мы идем?

Каттер не ответил.

— А тот почем знает, куда идти? — спросила Элси. Она имела в виду того, кого они искали.

— Он всегда знал, где они, по крайней мере приблизительно, он сам говорил мне. И даже намекал, что получает от них известия. Один его знакомый в городе вроде бы сообщил, что на след Совета напали. Вот он и сбежал, чтобы добраться до них раньше, — объяснил Каттер. Записку он не взял с собой, уязвленный ее туманной краткостью. — Однажды он показывал мне на карте, где, по его мнению, они находятся. Я вам говорил. Туда мы и идем.

Как будто все было так просто.

В сумерках они достигли подножия крутых скал и обнаружили речку, из которой с радостью напились. Фейх окунулся в нее с головой. Оставив его ночевать в воде, люди вскарабкались на утес, преграждавший им путь. На краю каменного уступа они огляделись и увидели плоскую степь, кучки огней впереди. Их было три: самая дальняя тускло светилась на горизонте, до ближней было часа два езды.

— Смотри-ка, Элси, — сказал Каттер. — Ты и правда что-то почуяла.

Здоровяк Помрой был слишком тяжел, чтобы карабкаться по отвесным каменным склонам, у Элси не было сил. Спуститься мог только Каттер. Другие уговаривали его подождать до утра, когда все вместе найдут дорогу вниз. Но, даже зная, как небезопасно разгуливать по этим враждебным равнинам одному, да еще ночью, Каттер не смог воспротивиться искушению.

— Идите, — сказал он. — Присмотрите за Фейхом. Увидимся.

Он сам поразился тому, как обрадовала его возможность побыть наедине с собой. Время точно остановилось. Каттер шагал по призрачному ландшафту, словно попав в сон земли о себе самой.

Смолкли глюкличи, не кричали ночные птицы, далекие огни светились в темноте, как нарисованные. Каттер был один. Он думал о погибшей Игоне. Поравнявшись наконец с огнями, он увидел группу приземистых строений и вошел в деревню так смело, как будто его ждали.

Деревня была пуста. Вместо окон в стенах домов зияли дыры. Огромные дверные проемы не скрывали внутренних комнат, совершенно голых.

На перекрестках роились огни: светящиеся шары прохладной магмы величиной с человеческую голову горели не ярче ночников. Ветра не было, и сгустки магмы неподвижно висели в мертвом воздухе. Однако сами шары были живыми: они гудели, их поверхность бурлила, словно страдающий несварением желудок, то и дело стреляя холодными искрами. Они походили на прирученные солнца. Другой жизни в деревне не было.

Проходя по пустынным улицам, Каттер обратился к человеку, по следу которого они шли, — почти шепотом:

— Где ты?

Возвращаясь к утесу, Каттер заметил искорку света, медленно скользившую по его краю. Это был фонарь — фонарь, зажженный не спутниками Каттера.

Элси хотела взглянуть на пустую деревню, но Каттер заявил, что у них нет времени: надо добраться до следующих огней и поискать след там.

— Ты же что-то почуяла, — напомнил он ей. — Надо проверить. Не можем же мы вечно идти неизвестно куда.

Фейху полегчало, в его бочонок налили свежей воды, но ему было по-прежнему страшно.

— Здесь не место для водяного, — пожаловался он. — Умру я в этих краях, Каттер.

Утро было в разгаре, когда Каттер обернулся и ткнул пальцем в залитые светом скалы, которые они оставили позади. На краю утеса маячила крошечная фигурка: человек на лошади. Мужчина, а может, женщина в широкополой шляпе.

— За нами следят. Это наверняка наш шептун.

Каттер ждал, что вот-вот услышит шепот, но все было тихо. Весь день и весь вечер всадник ехал за ними, не отставая, но и не приближаясь. Путников это бесило, но они ничего не могли поделать.

Вторая деревня показалась Каттеру точной копией первой, но он ошибался. Антилопы, тяжело дыша, плелись от одной освещенной бурливыми шарами пустынной площади к другой, пока не уткнулись в изрешеченную пулями стену, покрытую брызгами растительного сока. Путники спешились; перед ними явно были следы давней схватки. Каттер увидел клочок вспаханной земли в окрестностях городка, и тут ему показалось, будто время исчезло: взрытый и обугленный участок ничуть не походил на поле. Это была могила. Братская могила.

Из земли первыми всходами кошмарного урожая тут и там торчали кости. Сломанные, почерневшие от огня, волокнистые, как древесина. Кости кактов.

Каттер стоял среди мертвых, под его ногами гнила растительная плоть. Время вернулось. Он ощутил его содрогание.

Посреди поля пугалом торчал обезображенный труп. Человеческий. Кто-то раздел его догола и пиками пригвоздил к дереву. Копья пронзали труп. Жало одного торчало из грудины. Копье вошло в зад и пробило тело насквозь. На месте мошонки зияла рваная рана. На горле запеклась кровь. Изъеденную насекомыми кожу высушило солнце.

Путники смотрели на тело, как дикари на свой тотем. Когда несколько секунд спустя Помрой пошевелился, вид у него был виноватый, точно он проявил неуважение к покойнику, оторвав от него взгляд.

— Гляньте, — сказал он и сглотнул. — Одни какты. — Помрой ковырнул ногой землю с останками. — И вдруг этот. Что тут стряслось, во имя Джаббера? Война сюда еще не докатилась…

Каттер осмотрел труп. Крови было мало, даже между ног — лишь небольшой комок.

— Он был уже мертв, — прошептал Каттер. Жуткая картина потрясла его. — Они сделали это с мертвецом. Когда похоронили других.

То, что он принял за сгусток крови на горле, оказалось металлической пластинкой. Каттер на ощупь снял ее с шеи мертвеца.

Это был крошечный значок офицера нью-кробю-зонской милиции.

Летун парил над водой. Его одежда и волосы развевались на ветру. В считаных футах от его ног волновалось Мелкое море, брызгая пеной ему на брюки.

Время от времени из волн вырывалось стремительное тело: рыба-меч подпрыгивала так высоко, что едва не задевала ботинки летуна, описывала в воздухе дугу и снова уходила под воду. Оба двигались с одной скоростью, человек и рыба.

Каждый раз, выпрыгивая из воды навстречу солнцу, рыба ловила взгляд летуна большим круглым глазом. К ее спинному плавнику прилипло что-то темное. Оно копошилось, зарываясь рыбе под чешую.

Глава 4

С намеченного по карте пути путники свернули к третьей группе огней. Перед ними зубчатым спинным хребтом вставала стена из камня, через которую предстояло найти проход.

Каттер сжимал в ладони покрытый запекшейся кровью значок. Он знал, что милиция где-то впереди, и его тошнило от страха. "Что, если мы опоздали?"

По дороге попадались наполненные грязной водой ямы. Фейх пополнил свой запас, но его кожа покрылась язвами. Путешественники стреляли кроликов и медленно летающих птиц, видели стада антилоп, с осторожностью проходили мимо логовищ клыкастых боровов размером с лошадь.

Каттеру мерещилось, будто за ними, точно зараза, тянется след. Спустя двое суток после встречи с распятым милиционером, на рассвете третьего дня, они подошли к последней деревне. Стоило приблизиться, как солнце выкатилось из-за горизонта и обдало их розоватым светом, в котором что-то двигалось: уступ скалы или тонкое дерево, как им показалось сначала.

Путники закричали. Антилопы под ними сбились с шага.

К ним приближался гигант — судя по силуэту, какт, но такой огромный, какого они раньше никогда не видели. Обычно какты бывают семи, ну, восьми футов росту, но этот был вдвое выше. Казалось, движется что-то простое и страшное, как сама земля, словно кусок степи вдруг встал и пошел.

Какт шел, подпрыгивая на кривых бедрах, выбрасывая далеко в стороны огромные рахитичные ноги с беспалыми обрубками ступней. Его шатало так, точно он вот-вот готов был упасть. Зеленая кожа хранила следы многочисленных порезов. Колючки были длинными, как пальцы.

Несмотря на неровную походку, могучий какт приближался быстро, держа в руке дубину — древесный ствол. Он поднял ее на ходу и закричал, почти не изменившись в лице. Выкрикивая какие-то слова на языке, которого путешественники не понимали, — вероятно, то был диалект сунглари, — он воинственно несся на них.

— Погоди, погоди! — кричали все.

Элси вытянула руку, ее глаза подернулись сеточкой кровеносных сосудов, и Каттер понял, что она пытается воздействовать на мозг какта своими слабыми чарами.

Какт приближался широченными неровными шагами. Фейх пустил в него стрелу, которая стукнулась о бок какта, с хлюпаньем вонзилась и осталась торчать, не причинив гиганту боли, — только струйка сока потекла по телу.

— Убивать вас, — слабым голосом залопотал какт на плохом рагамоле. — Убийцы.

Он вскинул огромную дубину.

— Это не мы! — крикнул Каттер.

Он бросил милицейский значок на тропу и принялся палить в него из револьвера. Значок со звоном подскакивал, пока все шесть стволов не опустели. Какт умолк, его дубина застыла в воздухе. Каттер набрал полный рот слюны и плюнул на значок.

— Это не мы.

Такого какта они еще не видели. Каттер думал, что дело в Вихревом потоке, что это — злокачественное порождение какотопической зоны, но оказалось иначе. В последней опустевшей деревне огромный какт рассказал, кто он такой. Его сородичи называли таких гиайнами, Каттер с друзьями перевели это для себя как "запоздалый".

Какты вельда знали способ, как удержать часть своих деток в земле позже срока, не уморив их. Пока прочие отпрыски, скуля, вылезали наружу, опоздавшие гиайны продолжали спокойно спать и расти в своих хорионах[4]. Хотя тайные практики не давали им родиться, их тела продолжали вытягиваться. Когда гиайны наконец просыпались и появлялись на поверхности, то становились дурачками. И вырастали непомерно большими.

Это отклонение определяло всю их жизнь. Древесные кости искривлялись, кожа делалась жесткой, как кора, и покрывалась наростами. Чрезмерно разросшийся мозг давил изнутри на череп, причиняя боль. Гиайны становились для своих деревень хранителями, защитниками и дозорными. В общине на них налагалось табу. Гиайнов чурались и на них молились. Им не давали имен.

Пальцы на левой руке Запоздалого срослись вместе. Движения его были медленными из-за артрита.

— Мы не Теш, — сказал он. — Не наша война, не наше дело. Но они все равно приходить. Милиция.

Они пришли со стороны реки — отряд конной милиции с дискометами и картечницами. С севера до кактов давно уже доходили слухи о стычках милиции с легионами Теша. Беженцы рассказывали о чудовищной жестокости милиционеров, поэтому жители ближайших деревень поспешили укрыться от летучего отряда.

В одну деревню милиция нагрянула прежде, чем та опустела. Тамошние какты укрывали одно время беженцев-северян, которые наговорили всяких ужасов, — вот они и решили дорого продать свою жизнь. Всей толпой, с дубинками и кремневыми мачете в руках, какты повалили навстречу милиции. Произошла бойня. На поле битвы остался лежать один мертвый милиционер, чье тело растерзали гиайны, похоронив разорванных на куски кактов.

— Две недели прошло, как они были. С тех пор охотятся на нас, — объяснил Запоздалый. — Теперь здесь тоже война с Тешем?

Каттер покачал головой:

— Все запуталось, на хрен. Милиция гонится… им не ублюдки эти несчастные нужны, они преследуют одного из наших. Какты запаниковали, наслушавшись страшных рассказов, и сами подставились. Послушай меня, — обратился он к зеленому гиганту. — Те, кто сотворил это с твоей деревней, кое-кого ищут. Им надо остановить его, пока он не подал знак. — Каттер глядел в глаза на большом лице. — За ними придут другие.

— Теш тоже придут. Воевать с ними. Те и другие будут воевать с нами.

— Да, — сказал Каттер ровным голосом и надолго умолк. — Но если он победит… если уйдет от них, то милиция… им, может, будет чем заняться, кроме этой войны. Так что, может, тебе захочется нам помочь. Надо остановить их, пока они не остановили его.

Поднеся изуродованную ладонь ко рту, Запоздалый издал животный крик — так мог кричать раненый зверь. Его жалоба с рокотом покатилась по траве. Вся живность застыла в тишине ночи, и вот издалека донесся ответ. Еще один долетел за много миль, и Каттер животом почувствовал вибрацию от него.

Запоздалый кричал снова и снова, заявляя о себе, и за несколько ночных часов к нему широкими неверными шагами подошел целый отряд гиайнов. Их было пятеро, и все разные: одни выше двадцати футов ростом, другие вполовину ниже, поломанные когда-то конечности неуклюже вправлены. Компания могучих хромоногих калек.

Путники испугались. Гиайны дружно горевали, переговариваясь на своем языке.

— Если бы вы помогли нам, — робко сказал Каттер, — то, может быть, нам удалось бы остановить милицию навсегда. И даже если нет, то вы все равно с ними посчитаетесь, а значит, отомстите за своих.

Гиайны сели на землю в кружок и просидели так несколько часов, обмениваясь задумчивыми звуками и касаясь друг друга. Их конечности были такими тяжелыми, что им приходилось делать это очень осторожно.

"Бедные потерянные солдаты", — подумал Каттер, хотя его благоговейный страх не исчез.

Наконец зачинатель переговоров подошел к нему и сказал:

— Они ушли. Милицейская банда. На север. Охотиться. Мы знаем где.

— Это они, — ответил Каттер. — Они ищут нашего друга. И нам надо их догнать.

Гиайны выдернули из ладоней колючки, подняли Каттера и его спутников на руки и с легкостью понесли. Брошенные антилопы следили за тем, как они удалялись. Какты делали гигантские шаги, покачиваясь над землей и переступая через деревья. Каттер почувствовал себя ближе к солнцу. Он видел птиц, даже гаруд.

Гиайны разговаривали с крылатыми существами. При их приближении те взмывали в воздух и кружили с криками, подобными вою ветра. Они что-то говорили — быстро и ожесточенно. Гиайны слушали и негромко гудели в ответ.

— Милиция впереди, — сказал тот, на котором ехал Каттер.

Они шли, пошатываясь, а когда останавливались передохнуть, то вставали, сомкнув ноги, на манер кактов. Однажды гиайны встали, когда луна и ее дочери уже спустились к горизонту. На самом краю саванны, на западе, горел огонь. Он двигался, точно фонарь или факел.

— Кто он? — спросил Каттера его какт. — Человек на лошади. Идет за вами?

— Так это он? О Джаббер… вези меня к нему! Быстро. Мне надо знать, что за игру он ведет.

Какт понесся, раскачиваясь из стороны в сторону, точно пьяный, пожирая расстояние, — и свет тут же погас.

— Ушел, — сказал гиайн.

Каттер вздрогнул от шепота в ухе.

— Не будь идиотом, — услышал он. — Твоему какту за мной не угнаться. Зря время тратишь. Скоро я сам к тебе приду.

Когда они снова вступили на тот путь, с которого недавно свернули, огонь зажегся опять и последовал за ними на запад.

Две ночи гиайны шли, прерываясь лишь ненадолго, чтобы отдохнуть или искупать Фейха в источнике. Наконец они остановились. Перед ними была широкая полоса перепаханной земли, на которой валялась перетертая в кашу трава.

Над степью, вплоть до зеленых холмов, висела какая-то дымка. Каттер принял ее сначала просто за легкий дымок, пока не разглядел в ней темно-серые вкрапления. Словно кто-то повозил грязным жирным пальцем по стеклу.

— Они, — сказал его гиайн. — Милиция. Это они.

Гиайны не строили никаких планов. Каждый вырвал с корнем по узловатому дереву и обломал с них сучья, затем все двинулись вперед, на уничтожителей своего народа.

— Подождите! — закричали кактам Каттер, Помрой и Элси, надеясь убедить их в пользе стратегии. — Слушайте, да послушайте же!

— Не убивайте хотя бы одного, — молил Каттер. — Ради всего святого, дайте нам с ними поговорить!

Но Запоздалые делали вид, что не слышат и не понимают, о чем речь.

Степь была неровной, усеянной камнями; жара отражалась от них, как от стен домов. Звери бросались наутек, заслышав громовую поступь гиайнов. Запоздалые забрались на возвышенное место и остановились. Внизу Каттер увидел милиционеров.

Их было десятка два — крохотные фигурки в сером, с собаками. Еще у них имелась какая-то штука, от которой шел дым, — обшитая железом башня ростом с гиайна. Ее тянули переделанные лошади; из проемов зубчатой вершины глядели двое. Это башня уничтожила траву, перепахала землю и залила маслянистой дымкой степь.

Очень медленно гиайны спустили своих пассажиров на землю. Каттер и его товарищи проверили оружие. Серая хищная птица взмыла в воздух, возбужденно крича.

— Идиотизм какой-то, — сказал Помрой. — Гляньте, как они вооружены.

— Какая им разница? — Каттер кивнул на гиайнов. — Им нужна только месть. Это мы хотим большего. Пусть эти парни получат то, что принадлежит им по праву. Я не стал бы мешать им, даже если бы мог.

Гиайны затопали вниз по склону, навстречу милиции.

— Пойдем-ка и мы.

Компаньоны рассыпались. Прятаться не было нужды: милиционеры увидели гиайнов и позабыли про все на свете. Каттер бежал под прикрытием пыли, поднятой гигантами.

Застрекотала картечница. Замелькали стволы, полетели пули. Милиционеры в панике нахлестывали лошадей. Они давно уже миновали территорию кактов и мнили себя в безопасности. Пули долбили толстую кожу великанов, из-под которой взметались фонтанчики сока, но ни один из гиайнов даже не замедлил шаг.

Одна великанша метнула свое орудие, как копье. В ее руке оно казалось дубинкой, но, поднявшись в воздух, снова стало тем, чем было на самом деле, — деревом. Ударившись в башню, оно погнуло обшивку. Каттер упал ничком и стал палить из револьвера в бестолково топтавшихся милиционеров. Те отстреливались, не сходя с места; их бессмысленная отвага впечатляла, ведь гиайны попросту задирали ноги, наступали на всадников и в два счета давили их в лепешку вместе с лошадьми. Или они вскидывали свои огромные дубины, и от одного лишь прикосновения корней у людей переламывалась шея.

Милиционеры с винтовками укрылись за спинами тех, кто нес дискометы или был приставлен к канистрам с горючим газом. Гиайны вскинули руки. Метатели огня заставили их отпрянуть, дочерна опалив им кожу.

Самый маленький гиайн пошатнулся, когда острый металлический снаряд из дискомета врезался в его растительную плоть и оторвал правую руку. Зажав культю левой ладонью, он ударами ног отбивался от спешившихся милиционеров, убив или поломав кости двоим; но боль была так сильна, что какт рухнул на колени и был добит диском, попавшим в лицо.

Стрелы Фейха и грохот мушкета Помроя выдали их. Башенные орудия нацелились на группу деревьев, где укрылся Фейх. Каттер вскрикнул, когда заговорила картечница: замки и цепи загрохотали, точно молоты, и град пуль прошил листву.

Лишь четверо гиайнов метались по полю в экстазе убийства, топча врагов ногами и разрывая руками. Башня наклонилась и двинулась вперед. Картечница нацелилась на гиайниху; цепочка пуль прошила ее от бедер до груди, так что она споткнулась и резким, неестественным движением перегнулась по этой линии.

Стоящий Помрой что-то выкрикивал, и Каттер понял, что это имя Фейхечриллена. Загнав в ствол патрон, Помрой выстрелил дважды. Собаки бесились, бестолково клацая переделанными челюстями.

Где-то раздался выстрел, за ним второй, и с вершины башни свалился человек.

Знакомый голос сказал Каттеру прямо в ухо:

— Ложись. Тебя увидели.

Каттер упал и стал глядеть сквозь просветы в жесткой, как проволока, траве. Раздался второй отдаленный выстрел. С коня упал милиционер.

Каттер увидел капитана-чародея, у которого вздувались жилы и сухожилия, а с кожи сыпались искры. Каттер выстрелил и промахнулся; больше патронов у него не было.

Чародей закричал, его одежда задымилась, и луч молочно-белого света вырвался из земли прямо под ногами самой крупной гиайнихи, прошил ее насквозь, рванулся в небо и пропал. Великанша упала, молотя руками и ногами, истекая соком. Черное пламя охватило ее и пожрало. Из глаз чародея текла кровь, но он торжествовал, и тут его настиг выстрел невидимого снайпера. Двое уцелевших гиайнов насмерть затоптали оставшихся милиционеров.

Один из них подошел к ощетинившейся стволами башне, обхватил ее руками, точно борец — противника, и сильно повернул. Пока его собрат давил последних людей, собак-мутантов и лошадей, он толкал и раскачивал башню. Та подалась, со скрежетом наклонилась и стала падать, запряженные в нее лошади запаниковали. Медленно рухнув, башня раскололась, погребая под собой живых и мертвых.

Те, кто еще мог бежать, бросились наутек, а двое гиайнов погнались за ними, топоча, как дети-переростки. На поле боя показался всадник, мчавшийся галопом прямо к победителям. Каттер снова услышал его шепот.

— Не убивайте собак, ради всего святого, оставьте собак в покое.

Но это не был приказ, поэтому Каттер не обратил на него внимания и вместе с товарищами помчался к зарослям, где укрылся Фейх. Они обнаружили водяного распростертым в траве.

Не останавливаясь ни на минуту, человек-летун спешил вперед, рассекая воздух, неизменно прямой — спина его точно окаменела. Он петлял среди рукавов болотистой дельты, между кургузых островов, кружил в мангровых зарослях, ныряя в просторные просветы между корнями, пролетал над илистыми отмелями и ощетинившимися зубчатыми осколками скал.

Его по очереди сопровождали птица, заяц, оса размером с голубя, морской налим, лиса и детеныш-какт, и у каждого на теле была опухоль или нарост, шевелившаяся, пока существо льнуло к летуну или спешило за ним, а тот невероятным образом переносил свое загадочное тело с одного каменного зубца на другой. Вскоре он оказался над степью. Какое-то время компанию ему составляла антилопа, бежавшая так, как отродясь не бегал никто из ее сородичей.

Так они летели и летели, в рекордные сроки оставив позади знойный лес. Мимо низкорослых деревьев и сожженных деревень они спешили на север, все время на север, и кто бы ни бежал за человеком, сидел на его плече или летел над ним, они двигались все быстрее к своей цели, вглядываясь в небо и землю, ища видимые только им знаки, неумолимо нагоняя, приближаясь, сокращая расстояние.

Глава 5

Фейха понесли хоронить. Странные собаки окружили тела милиционеров и выли по своим хозяевам.

Двое оставшихся гиайнов спали стоя, соединив ноги. Не все милиционеры погибли. Искалеченные слишком сильно не могли уползти и умирали здесь же, жалобно вскрикивая и часто дыша. Их было всего пятеро или четверо, и они еще долго боролись со смертью.

Пока Каттер рыл могилу, к нему, проехав сквозь кольцо беснующихся собак, подъехал всадник. Повернувшись к мертвому другу спиной, путники уставились на незнакомца.

Тот приветствовал их кивком, пальцами коснувшись полей шляпы. Пыль покрывала его с головы до ног. Короткая кожаная куртка побелела от солнца, в штаны из оленьей кожи и краги въелась грязь. Под чепраком у него была винтовка. На каждом бедре — по многоствольному револьверу.

Человек посмотрел на путников, потом остановил взгляд на Каттере, поднес сложенную ладонь ко рту и зашептал. Его голос раздался у Каттера в ухе, словно говоривший стоял вплотную к нему.

— Нам пора. И хорошо бы прихватить с собой одного из этих псов.

— Кто ты такой? — спросил Каттер.

Не отнимая ладони от губ, человек посмотрел на Помроя и Элси. Когда очередь снова дошла до Каттера, он услышал:

— Дрогон.

— Шептун, — с недоверием произнес Помрой, и Дрогон повернулся к нему и шепнул что-то в воздух.

— Ну, да, — ответил Помрой. — Уж в этом можно не сомневаться.

— Что ты здесь делаешь? — продолжал Каттер. — Пришел помочь нам похоронить… — Не в силах продолжать, он показал жестом.

— Почему ты шпионишь за нами?

— Я же говорил тебе, — зашептал Дрогон. — У нас одна цель. Вы теперь изгнанники, и я тоже. Мы ищем одно и то же. Я годами ищу Железный Совет. Знаешь, сначала я не был в тебе уверен. И даже сейчас не совсем уверен. Ты знаешь, что не мы одни ищем Совет. Ты знаешь, зачем здесь эти. — И он указал на лежавшие навзничь окровавленные тела. — Как ты думаешь, почему я шпионил за вами? Да просто чтобы понять, кого вы высматриваете.

— Что он говорит? — спросила Элси, но Каттер отмахнулся от нее.

— Я еще не знаю, можно ли тебе верить, но я наблюдал за тобой и понял, что ты — мой лучший шанс. И показал тебе, что твой лучший шанс — это я. Если бы я мог, то сам ушел бы с тем, кого вы ищете, когда услышал о его уходе.

— Откуда ты знаешь? — спросил Каттер.

— Из тех, кто прикладывает ухо к земле, не один ты знаешь, кто он такой. Но слушай, у нас нет времени: ищут не только его. Эти шли за ним — хотя знают не больше нашего, — но есть еще другие, они идут за вами. От самого Строевого леса. Они уже близко. И это не просто милиция.

— Кто? Кто за нами гонится? — И Каттер в ужасе повторил услышанное им: — Рукохваты.

Страшась не столько гнева своих врагов, сколько одинокой смерти, живые милиционеры начали подавать голоса. Они делали это без всякой дальней цели, без выгоды для себя, просто ради того, чтобы поговорить с кем-нибудь, а не лежать в молчании на солнцепеке.

— Эй, эй, эй, приятель, эй, приятель.

— Подойди, подойди сюда, подойди.

— Черт, моя рука, черт, черт, мне руку оторвало.

Умирающие были молодыми здоровыми мужчинами лет тридцати с небольшим. Выражение гордости и примирения со своей участью, казалось, приросло к их лицам; они не ждали и не хотели пощады, им просто нужно было, чтобы перед смертью кто-то обратил на них внимание.

Псы продолжали скулить и кружить возле умирающих. Дрогон своей большой лошадью оттеснил от стаи трех странных созданий с уродливыми головами. Неслышными командами он успокоил животных.

— Зачем он нам помогает? — спросила Элси. — Чего он хочет?

Помрой предложил его убить или, по крайней мере, связать и бросить.

— Черт возьми, я не знаю, — сказал Каттер. — Говорит, слышал о том, что случилось. И что он тоже ищет Совет. Я не знаю. Но вы же видели, что он сделал, а ведь он мог и нас убить. Он спас мне жизнь: убрал стрелка, который целился в меня. И как он владеет оружием, вы тоже видели. А ты, Пом, сам сказал, что он чародей.

— Шептун, — бросил Помрой презрительно. — Обыкновенный мастер шепота.

— Он и мне кое-что шепнул, брат. Помнишь? И не потихоньку, как сейчас, когда он собак успокаивал. Нет, мы услышали его за несколько миль, и я, и тот главарь беспределов, и оба подчинились его воле.

Голосовой магией, наукой тайных внушений, обычно пользовались разбойники. Но этот человек поднял ее до небывалых высот.

Собаки были переделанными. Обонятельные центры в их мозгу были увеличены до безобразия. Черепа растянулись и стали вязкими, как тесто, словно бесформенные мозги стремились вытечь наружу. Глазки были крохотными, а челюсти заканчивались широкими ноздрями, мясистыми и подвижными, как свиные пятаки. Морщинистые морды опутывали провода, соединенные с батарейками, — все вместе образовывало магическую цепь. На ошейнике у каждого пса болталась какая-то тряпка.

— О черт, это же его одежда, — сказал Каттер.

— Этого хватит, чтобы пробежать весь континент, — прошептал Дрогон. — Вот почему они не упускали его след.

Они не стали убивать оставшихся в живых милиционеров или плевать им в лицо, но и воды не поднесли, а просто проигнорировали. Дрогон сосредоточился на собаках. Он шептал, и псы утихали. Животным хотелось доверять ему.

— Это наши псы, — сказал Помрой.

Пожав плечами, Дрогон протянул ему поводок; уродливый зверь глянул на Помроя и оскалился.

— Что у тебя за история? — спросил Помрой.

Дрогон указал на Элси, шепнул, и та подошла к нему. Взяв ее ладони, Дрогон приложил их к своему лбу, и женщина погрузилась в ведовской транс. Он продолжал говорить, отчетливо произнося слова, которые слышала лишь Элси.

Когда шептун закончил, ее глаза открылись.

— Он велел мне прочесть его мысли. И измерить их правдивость. Он сказал: "Я хочу того же, что и вы, хочу найти Совет". Он сказал, что он из города, но не из чертова парламента, и уж конечно, не из милиции. Говорит, что он вакеро, всадник. Бродяжничает двадцать лет. Он говорит, о Совете слишком часто болтают, будто его не существует. А для людей пустыни он важен как земля обетованная. Поэтому, когда до него дошел слух о том, что происходит… когда он услышал, кто отправился защищать Совет, то решил, что пойдет следом и поможет. Поможет найти его. Он шел за нами, пока не убедился, что нам можно доверять.

— Ты не ясновидящая, — сказал Помрой. — Так что все это болтовня.

— Нет, я не ясновидящая, но кое-какой дар у меня есть. — Элси сердито уставилась на него. — Я умею чувствовать. И я почувствовала правду.

Мастер шепота опять надел шляпу и вернулся к собакам, с которыми неслышно беседовал, пока те не начали ластиться к нему, покинув трупы прежних хозяев.

— У нее слишком мало сил, чтобы ей верить, Каттер, — предупредил Помрой.

"И почему я опять должен решать?" — подумал тот. Дрогон дал псам понюхать обрывки ткани, и те повернули свои жуткие слюнявые морды на север.

— Нам пора идти, — обратился он к Каттеру. — За нами по-прежнему следят. Но мы уже близко, очень близко.

Элси пыталась поблагодарить гиайнов, но те не реагировали.

— Вам надо уходить! — кричала она. — Рукохваты близко.

Гиайны не отвечали — замерли столбами среди содеянного ими и ничего не ждали. Людям оставалось лишь прокричать слова благодарности и оставить растительных гигантов, пребывавших в оцепенении. Каттер дал прощальный залп над могилой Фейха.

Собаки понеслись впереди Дрогона, натягивая поводки и жадно принюхиваясь. Время от времени он отпускал их в густые заросли, над которыми были видны только раздутые головы псов, качавшиеся вверх и вниз. И пока Каттер и его спутники плелись пешком, он отправлялся верхом на разведку.

Издалека Дрогон говорил шепотом с каждым из путешественников по очереди. Собаки бежали свободно, волоча за собой поводки, а когда они убегали слишком далеко, он шептал им слова команды, и те возвращались.

— Не останавливайтесь, — велел он Каттеру. — Рукохваты сзади.

Рукохваты. Зловещие руки истории. Пятипалые паразиты, вышедшие из подполья.

Поднимаясь на седловину меж двух холмов, Каттер думал о Фейхе, который пекся сейчас в горячей земле. Он оглянулся на метку, оставленную ими в ландшафте. Мертвые и умирающие вповалку, а над ними, словно деревья, двое гиайнов. Следы боя, как пятно копоти на земле.

За холмами начиналась местность более лесистая и сильно пересеченная; корни олив цеплялись за каменистые осыпи. Пыль, которую поднимал конь Дрогона, облаком стелилась над дорогой. Шептун ускакал далеко, но его след был виден ясно, словно шов. Вокруг росли шиповник и полынь. При каждом шаге Каттера из-под его ног прыскали цикады.

Не в первый раз с начала путешествия время сгустилось, и Каттер увяз в нем. Каждый день был всего лишь до предела растянувшимся мгновением. Сама жизнь вокруг — замедленные прыжки насекомых, мелькание крохотных грызунов — была бесконечным повторением одного и того же.

В ту ночь они спали мало: мешали собачий брех и шепот Дрогона — он расположился впереди отряда. Путники изнемогали под грузом оружия, отнятого у милиции, за ними оставался след от тяжелых винтовок и засапожных ножей.

Однажды они увидели прямо над собой гаруду: тот летел, распластав крылья, точно распятый. Вдруг он нырнул, накренился к земле и пошел прямо на Дрогона, но тут же развернулся и взмыл вверх.

— Он собирался что-то шепнуть гаруде, но тот смылся, — сказал Каттер, довольный.

Теперь ритм их путешествия измерялся не днями: при свете солнца, и ночью, и в сумерках они спали считаные минуты. Мастер шепота если и спал, то делал это прямо в седле. Среди холмов им повстречались пятнистые халикотерии — среднее между жирафом и гориллой: они шли, опираясь на костяшки пальцев длинных передних конечностей, и обирали листву с невысоких растений.

— Надо прибавить шагу, — сказал мастер шепота Каттеру. — Рукохваты близко.

Идя за Дрогоном по следам человека, который был им нужен, к восходу луны путники оказались недалеко от горной гряды; за ней начиналось плато. К нему вел темный коридор между крутых склонов. Они войдут в него днем, и Каттер заранее предвкушал, как хорошо будет вместо бескрайнего палящего неба видеть лишь узкую полоску синевы между каменными стенами, заросшими лишайником.

— Кто-то идет, — сказала Элси, ее лицо вытянулось от ужаса. — Кто-то догоняет нас с юга.

Что-то двигалось позади многочисленных неровностей ландшафта, вне их поля зрения. Каттер знал, что Элси — неважная чародейка, но чутье у нее, несомненно, было.

Слабо вспыхнул восток, и в первом свете дня Каттер увидел на фоне гор тянущийся за Дрогоном пыльный след. Мастер шепота почти добрался до входа в ущелье.

— Идите за мной через ущелье, — шепнул он Каттеру. — Поспешите. Рукохваты догоняют, но вы успеете, если не будете останавливаться. Собаки воют — чуют нашего парня. Он близко, с этой стороны. Спешите, вдруг мы сможем… сможем отбиться от рукохватов, устроив засаду.

Жалкий план, по правде говоря.

После этого Дрогон, должно быть, повернулся и прикрикнул на собак, потому что те залаяли и бросились в узкий проход среди скал. Каттер подумал об уступах, под которыми придется пройти, и вдруг ясно увидел то, что представилось его взору в комнате беглого друга и направило его сюда. Он увидел веревку, незаметно натянутую прямо над тропой, и изувеченные человеческие тела, сваленные как попало под чем-то напоминающим человека.

— Черт меня побери! Назад! Назад!

Так громко он еще никогда не кричал. Помрой и Элси встали как вкопанные; они спали на ходу. Каттер сложил руки рупором и снова заорал:

— Стой! Стой!

Он выхватил револьвер и пальнул в воздух.

Шепот Дрогона возник у него в ушах.

— Что ты делаешь? Рукохваты услышат…

Но Каттер все кричал, шатаясь от усталости:

— Стой, стой, стой! Не входи туда, не входи! Это ловушка.

Столб пыли развернулся к нему и, точно расплавленный нарастающим жаром, обернулся всадником на лошади. Дрогон возвращался. Каттер не утихал:

— Туда нельзя! Это ловушка. Голем-ловушка.

Дрогон объехал компаньонов кругом, точно они были парусами, а его команды — ветром, которому надлежало надуть их и двинуть вперед.

К плато вели лишь неверные каменистые тропы, поэтому приходилось держаться за кусты, карабкаясь наверх. Зато конь Дрогона промчался по головоломному пути на такой скорости, которая казалась здесь невозможной. Собаки, привязанные у входа в расщелину, бешено тянули за поводки, идиотски моргая свиными глазками и скаля клыки. Им не терпелось ворваться внутрь и настичь того, чей запах давно не давал им покоя.

— Он знает, — сказал Каттер. Опершись руками о колени, он подался вперед и выхаркнул пыль, набившуюся ему в легкие. — Он знает, что за ним гонятся.

— Рукохват, — предупредил Дрогон. На краю равнины показалось крошечное пятнышко. — Надо спешить.

— Он знает, что эти близко, но не пытается замести след, — сказал Каттер. — Он думает, что идет милиция, и заманивает их сюда, в проход. Это ловушка. Нам нельзя туда входить. Придется обойти поверху. Он ждет на той стороне.

Спорить было некогда: воздух уже застыл, предвещая приближение рукохвата. Собаки заходились лаем, и Дрогон пристрелил их, загнав в тоннель. Люди полезли за ним по крутому склону, ступая на древесные корни. Даже вися в воздухе, он не забывал шептать: "Ползите", и они ползли, цепляясь руками и находя опору для ног.

Дрогон подвел их к краю ущелья. Внизу стоял его конь и валялись мертвые собаки. Дрогон что-то шепнул коню, тот коротко заржал и развернулся, точно намереваясь пройти через теснину.

— Что ты делаешь? — спросил Каттер. — Прикажи ему стоять, а то я сам пристрелю его, клянусь. Нельзя, чтобы он там все порушил.

На миг ему показалось, что мастер шепота бросится на него с кулаками, но тот повернулся и побежал дальше, а конь остался на месте. Каттер обернулся и вскрикнул. Их летучий преследователь имел человеческий облик. Он нес какой-то груз. От гор его отделяли считаные мили, и он, двигаясь неестественно прямо, точно выпущенная из лука стрела, летел к каменной стене и разлому в ней.

Добежав до другого конца ущелья, они окинули взглядом цепь плавно повышавшихся холмов. В свете восходящего солнца Каттер увидел карликовые деревца.

— Надо обождать, пока эта чертова штуковина уберется, — сказал Помрой.

— Нельзя, — шепнул Дрогон Каттеру и Помрою по очереди. — Он гонится не за вашим другом, а за нами. По отпечаткам наших мыслей. Надо от него оторваться. Поворачивайтесь и деритесь.

— Драться? — воскликнул Помрой. — С рукохватом?

— Все будет в порядке, — сказал Каттер. Глубокая уверенность вдруг охватила его. — О нас позаботятся.

Именно он, а не Дрогон нашел дорогу вниз. Один за другим они спустились, мастер шепота шел последним.

— Чертов рукохват совсем близко, — шепнул он Каттеру. — Уже у входа, видел собак, входит.

Каттер оглядел всех.

"Пойду гляну, — подумал он. — Посмотрю на твою ловушку".

Он побежал к выходу из тоннеля.

— Что ты делаешь? — закричали его товарищи. — Каттер, вернись!

— Стоп, — скомандовал мастер шепота, и Каттеру пришлось остановиться. Он даже взвизгнул от злости.

— Пусти меня. Мне надо кое-что проверить, — сказал он, однако ноги его приросли к земле. — Черт тебя побери, да отпусти же.

Мастер шепота дал ему свободу. Пошатываясь, Каттер пошел к проему. Со страхом и осторожностью он приблизился ко входу, засыпанному щебнем и осколками валунов, и заглянул внутрь со словами:

— Помоги же. Помоги мне его найти.

Раздался какой-то звук. Каттер уловил движение в воздухе, похожее на дыхание камней.

— Он близко, — сказал мастер шепота, но не двинулся с места, как и Элси с Помроем; они следили за Катером с таким видом, будто уже не надеялись увидеть его живым.

— Ну помоги же мне, — попросил Каттер, вглядываясь во мрак; от приближающегося рокота у него мурашки бежали по коже.

Он увидел, как что-то слабо блеснуло. Туго натянутая проволока пересекала порог, концы ее уходили в груды камней, внутри которых, как было известно Каттеру, прятались батареи и механизмы.

— Я нашел! — закричал он.

Каттер поднял голову и услышал гнетущий вой. Из расщелины полетели листья и клочки мха. Рукохват приближался с ужасным звуком. Каттер видел, как от порыва ветра взвихрились листья в расщелине. Отрывисто застучали копыта, выбивая сухую военную дробь, в нос Каттеру ударил лошадиный запах. Он прокрался назад, к своим товарищам.

— Готовьтесь бежать, — сказал он. — Готовьтесь, на хрен, бежать.

И вот началось. С грохотом. На них мчался конь. Его ноги мелькали с такой чудовищной быстротой, что казалось, будто лошадей несколько. Но это был конь Дрогона. С небывалой скоростью он несся вперед, подворачивая ноги и калеча копыта на острых, неустойчивых камнях, не обращая внимания на раны, а пот и кровь из порезов заливали его шкуру. Что-то сидело у него на хребте. Пятнистая тварь вцепилась коню в шею, извивающийся обрубок хвоста, как червяк, зарывался в лошадиную плоть.

За ним показался человек. Мужчина. Сложив на груди руки, он стоя летел по воздуху; его ужасающе быстро несло прямо на путешественников. Он увидел их и стал снижаться, не шевельнув пальцем. Те начали стрелять, а летун спикировал на них, стукнув носками ботинок о камень.

Каттер встал, выстрелил, упал на спину и съехал по глинистому склону. Стреляли все. Мастер шепота стоял, раздвинув для устойчивости ноги, и со знанием дела посылал во врага пулю за пулей из двух стволов. Помрой и Элси палили наугад, но их свинец достиг цели: из тел обезумевшего коня и бесстрастного человека брызнула кровь, однако они даже не притормозили.

Летун открыл рот и плюнул огнем. Обжигающее дыхание коснулось проволоки, та вспыхнула, и на какой-то миг, на долю секунды рукохваты увидели тонкую металлическую струну и в тревоге раскрыли рты, но поделать ничего уже не могли — их несло прямо на нее. Струна лопнула, и они вылетели на солнце.

Скалы ожили. Скалы повернулись к ним. Проволочные кольца распрямились, по цепи пошел магический ток, клапаны застучали, масса сдерживаемой дотоле энергии вырвалась наружу и сделала то, для чего она так долго и тщательно копилась: создала голема.

Он сложился из того, что было вокруг. Из самого ущелья. Вся материя, его составлявшая, вдруг пришла в движение. Скалы ожили — теперь казалось, что они всегда напоминали сгорбленного великана футов двадцати росту, — каменная осыпь стала одной рукой, хрупкие сухие кусты — другой, из огромных валунов сложились живот и ноги, а голова вылепилась из затвердевшей на солнце земли.

Голем был незамысловатым, предназначенным лишь для убийства. С быстротой искусного убийцы он вскинул вверх многотонные ручищи и сцапал обоих рукохватов на лету. Те пытались развернуться к нему. В считаные секунды голем стиснул каменный кулак и раздавил коня, а с ним и руку-паразита, копошившуюся в его гриве.

Человек оказался проворнее. Он плюнул огнем, но струя скользнула по лицу голема, не причинив ему вреда. С невероятной силой человек рванул державшую его каменную руку и вывихнул ее, отчего голем неуклюже дернулся, но хватки не ослабил. Хотя из поврежденной руки сыпались камни, оставляя в ней провалы, голем опустил летуна пониже, ухватился одной галечной рукой за голову, а другой — за ноги и потянул.

Питающий паразита организм только-только испустил дух, а его разорванный труп еще не упал на землю, как голем перестал существовать, — он выполнил свою задачу. Земля и камни посыпались из него. Бесформенной окровавленной кучей голем осел на землю, наполовину похоронив под собой лошадиный труп.

Изувеченные останки человека упали в заросли папоротника и лежали, заливая камни кровью. Внутри костюма что-то копошилось.

— Спасайтесь, — сказал Каттер. — Ему нужен новый дом.

Дрогон открыл огонь по трупу, когда тот еще летел вниз. Едва мертвец приземлился, как из его одежды выскочила многоногая тварь противного темно-лилового цвета. Двигалась она как паук.

Люди бросились врассыпную. Громыхнуло ружье Помроя, но тварь не испугалась. Она была уже в нескольких шагах от визжавшей Элси, когда ее остановили выстрелы Дрогона. Мастер шепота приближался, стреляя на ходу, и три пули нашли свою цель в траве. Дрогон пнул тварь и поднял ее в воздух, безжизненную и окровавленную.

Это была рука. Кисть правой руки. Из запястья рос короткий хвост. Теперь он обвис, из него сочилась кровь.

— Праворучный, — сообщил Каттеру Дрогон. — Из касты воинов.

Раздался треск, точно громадный зверь ломился через лес. Каттер обернулся и попытался вскинуть незаряженный пистолет.

Шум повторился, что-то задвигалось среди деревьев в полумиле от них. Что-то вышло на солнце. Это был великан, огромный серый человек. Путники смотрели, как он приближается к ним, и не знали, что им делать, что говорить. Каттер издал вопль и побежал. Пока он набирал скорость, глиняный гигант поравнялся с ним, и Каттер заметил, что кто-то машет ему сверху; кто-то спрыгнул со спины великана и с распростертыми объятиями бросился к Каттеру, неразборчиво крича на ходу, и Каттер тоже бежал и кричал, и с обоих сыпалась пыль и приставшие к ним мелкие насекомые.

Каттер бежал по склону вверх, тот человек — вниз. Каттер звал человека, звал по имени и плакал.

— Мы нашли тебя, — повторял он. — Мы тебя нашли.

Часть вторая

Возвращение

Глава 6

Высоко над рыночной площадью распахнулось окно. Повсюду над рыночными площадями распахивались окна. Это был город рыночных площадей, город окон.

Снова Нью-Кробюзон. Неизменный, безукоризненно верный себе город. Весна выдалась теплой, и на улицах пованивало: смердела вода в реках. Повсюду стоял шум. Нью-Кробюзон был в своем амплуа.

Что кружило над вытянутыми вверх пальцами города и сновало меж них? Птицы, гады летучие, вирмы (смешливые, по-обезьяньи проворные создания), выкрашенные в холодные цвета аэростаты, а еще дым и облака. Естественные перепады ландшафта давно не имели никакого значения в Нью-Кробюзоне, который рос куда и как хотел: город представлял собой настоящую трехмерную головоломку. Тонны кирпича и дерева, бетона, мрамора и железа, земли, воды, соломы и глины складывались в стены и крыши.

В те дни солнце стирало краски с домов и оборванных афиш, перьями топорщившихся на их стенах; оно медленно окунало их в желтизну, словно в чай. Остатки чернил вещали о былых развлечениях, бетон растрескивался. Кто-то из инакомыслящих неуклюже размалевал стены известным граффити в поддержку Железного Совета. Повсюду обломками храмовых сводов торчали опоры надземной железной дороги. Провода пересекались в воздухе, словно струны, и ветер играл на Нью-Кробюзоне, как на арфе.

Ночи были полны другого света: в иликтробарометрических трубках горел газ, вычерчивая в темноте стеклянные изгибы, которые складывались в имена, названия, контуры людей и вещей. Десять лет назад их либо еще не придумали, либо хорошо забыли; теперь с наступлением сумерек всякая улица надевала свой яркий и неповторимый наряд, затмевавший сияние фонарей.

Шум стоял всюду. От него не было спасения. Люди были везде и всегда. Нью-Кробюзон, одним словом.

…тогда несчастный о-пе-ра-тор сказал:

"По-чтен-ней-ший диктатор,

Игру услышать трудно, и даже мысль сама абсурдна…"

На сцене шансонетка Аделина Раднер, известная под псевдонимом Адель Радли (обычно рифмы ради ее называли Адали Радали), под громкие аплодисменты и восхищенный свист подгулявшей публики исполняла песню "Почтеннейший диктатор". Она то кричала, то переходила на шепот, мелко семеня по сцене и взбивая коленями пышные юбки (сценический костюм со множеством рюшей и оборок, в подражание нарядам публичных женщин былых времен, придавал ей вид скорее стыдливый, чем распутный). Тряся кружевными оборками прямо перед носом у зрителей первого ряда, она сгребала со сцены прилетевшие из зала цветы.

Ее прославленный голос, хрипловатый и очень красивый, оправдывал любые ожидания. Публика была покорена. Ори Кьюрас, сидевший в конце зала, был настроен критически, но и он не остался нечувствителен к чарам певицы. Своих соседей по столику он не знал и потому приветствовал их только поднятием стакана. Пока те глазели на Адель, он рассматривал их.

В огромном зале "Веселых нищих" витали клубы табачного и наркотического дыма. Места в ложах и бельэтаже занимали крупные воротилы со своими прихлебателями — в основном мужчины, но иногда и женщины. Пришла Франсина Вторая, некоронованная королева хепри. Лепной карниз с изображениями драгонов и похотливых божков затруднял обзор, но Ори знал, что в одной ложе сидит крупный милицейский чин, в другой — кто-то из Братства Рыбьей Кости, а в третьей — один из промышленных воротил.

У самой сцены, рядом с оркестром, толклись разноязычные и разномастные мужчины и женщины, глазевшие на лодыжки Адели. Ори занялся практической этнографией.

Кого только там не было: бродяги, мелкие жулики и их главари, иностранные солдаты в увольнительной, тюремные завсегдатаи между отсидками, распутные богачи и неимущие бродяги, нищие, сутенеры со своими подопечными, искатели приключений, точильщики, поэты и полицейские агенты. Над морем человеческих голов здесь и там возвышались какты (их пускали только с выщипанными колючками) и покачивались жукообразные головы хепри. Люди с тонкими сигарами в уголках рта отбивали ритм стаканами или ножами, а официанты сновали вокруг них по опилкам, устилавшим пол. По краям зала посетители сбивались в кучки, но опытный глаз — такой как у Ори, привычного к "Веселым нищим", — легко определял их состав, сходство и различия между ними.

В зале наверняка присутствовала милиция, хотя людей в форме видно не было. Сзади маячил высокий мускулистый человек по фамилии Деризов, — о том, что он тайный агент, было хорошо известно, но никто не знал, откуда он и какое положение занимает, и потому его на всякий случай не убивали. Подле него с истинно сектантским пылом обсуждали свои школы и движения художники.

Столик недалеко от Ори занимала группа молодых людей, принадлежавших к так называемым Новым Дикобразам; они пристально разглядывали Ори и демонстративно плевались всякий раз, когда кто-нибудь из ксениев подходил слишком близко. Ори чувствовал, что его самого молодчики ненавидят особо, как предателя своей расы; разудалая атмосфера многоязыких "Веселых нищих" внезапно придала ему бодрости, и Ори, подняв голову и встретив враждебные взгляды, обнял за плечи сидевшую рядом старуху-водяную. Та удивленно вскинулась, но, увидав Дикобразов, одобрительно хмыкнула и прижалась к Ори, преувеличенно строя глазки то ему, то им.

— Славный парнишка, — сказала она.

Но Ори с бьющимся сердцем смотрел на четверых мужчин, которые глядели на него. Один сердито заговорил с остальными, но на него зашикали, и тогда другой выразительно поднял брови, повернувшись к Ори, постучал пальцем по часам и произнес одними губами: "Погоди".

Ори не испугался. Свои были рядом. Он уже хотел ответить на безмолвный вызов, но вдруг почувствовал отвращение и отвернулся. Ори не раз видел, как его друзья-мятежники ссорились из-за политических взглядов и убеждений — куда там художникам, — но знал, что в случае нужды они придут на помощь и будут сражаться бок о бок с ним. И таких было немало. А Дикобразы терпеть не могли бунтарей.

Тем временем публика неистовствовала, глядя на Адель, люди подпевали и щелкали пальцами, когда та заканчивала куплет: "подождем, под дожде-о-о-ом" — а потом зал взорвался аплодисментами. Дикобразы, художники и все прочие хлопали от души.

— Спасибо, спасибо, дорогие мои, спасибо, — сказала Адель прямо в гущу оваций, и ее услышали, так профессионально она владела голосом.

Певица продолжала:

— Я вышла на эту сцену для того, чтобы пожелать вам доброго вечера и попросить вас проявить великодушие к тем, кто выйдет сюда после меня; поприветствуйте их как следует, покажите им, что вы их любите. Многие из них впервые на сцене, а мы ведь знаем, что такое первый раз, правда? Сплошное разочарование, так ведь, девочки?

Зрители разразились хохотом, предвкушая номер под названием "И все?", к которому явно шло дело. И действительно, знакомо закрякал комичный гобой, отзвучали вступительные такты, Адель набрала полную грудь воздуха, умолкла и, выдохнув: "Потом!", убежала со сцены под веселый свист и крики: "Продинамила!"

На сцену вышел первый из выступающих. Точнее, первые: двое детей, наряженных, как куклы, пели, а их матушка играла фортепьянную пьеску. Большая часть публики не обратила на них внимания.

"Вот мерзавка", — подумал Ори. Вышла и сделала вид, будто радушно приветствует новичков. Но толпа собралась ради нее, а значит, ее маленькая начальная импровизация придавит остальных артистов. Адель заранее обрекла их на провал, даже самых лучших. Выступать на одной сцене со знаменитостью трудно и без подобных очаровательных подвохов. Теперь беднягам остается лишь кое-как отыграть свои номера и смыться — все равно публика хочет видеть одну Адель.

На смену музыкальному трио явился танцор — немолодой, но подвижный, и Ори, один из немногих, вежливо посмотрел его номер. Следующим был комический куплетист, несчастный заика, которого освистали бы и без Адели.

Среди артистов не было ни полукровок, ни переделанных: сплошь люди в чистом виде. Ори это встревожило: случайно ли, что Дикобразы присутствуют на представлении без участия ксениев? Неужели их партия сильна и в "Веселых нищих"? Об этом не хотелось даже думать.

Наконец бестолковый куплетист убрался со сцены. Наступало время последнего разогрева. "Театр гибких кукол, — говорилось в афише, — выступает с печальной и поучительной историей о Джеке-Полмолитвы". Ради них и пришел сюда Ори. А вовсе не ради Адели Радли.

Над сценой опустился занавес, за ним шли приготовления, а публика предвкушала главное событие вечера, "Певчую птицу Собачьего болота". Ори знал, с чем пришел сюда "Театр гибких кукол", и улыбался.

Когда бархатный занавес наконец раздвинулся, литавры и барабаны молчали, артисты ждали, пока их заметят, и прошло несколько секунд, прежде чем в зале раздались короткие вздохи удивления: сквозь клубы табачного дыма люди разглядели новую сцену. Кто-то выругался. Ори увидел, как один из Дикобразов вскочил на ноги.

С куклами все было в порядке: деревянные фигурки в ярких кричащих одежках застыли на краю сценического ящика размером с телегу. Но с миниатюрных кулис и арки просцениума сорвали все занавеси, и кукловоды в серой форме, до боли напоминавшей милицейскую, стояли на виду у публики. Кроме того, на сцене появились новые, совершенно неожиданные предметы. К стене приколотили туго натянутую простыню — волшебный фонарь проецировал на нее изображения газетных статей. Кроме кукловодов на сцене стояли люди, чья роль в представлении была не совсем ясна: группа актеров и музыкантов, а также неопрятное трио с волынками, флейтами и стальным листом вместо барабана, — от услуг местного оркестра кукольники отказались.

Ори показал артистам большой палец. Его друзья стояли молча и неподвижно, а шум в зале делался все более назойливым и даже слегка угрожающим, в задних рядах кто-то крикнул: "Валите отсюда". И тогда со страшным, раздирающим уши грохотом барабанные палочки опустились на железный лист. И тут же, не дожидаясь, когда стихнет гром, другой музыкант завел очаровательную веселую мелодию, немного похожую на мотивы уличных куплетов, а стальной лист в руках его приятеля зарокотал тихо, как небольшой барабан. Вперед выступил актер — в безупречном костюме, с нафабренными усами, — слегка поклонился, приподнял шляпу, приветствуя дам в первом ряду, и во весь голос проорал непристойность, в угоду цензору едва прикрытую лишней согласной, якобы превращавшей ее в бессмыслицу.

В зале разразилась буря. Но Гибкие свое дело знали: самоуверенные шутники, они смешили всерьез и искусно управляли настроением публики, перемежая каждую наглую выходку забавными репризами или веселой музыкой, так что зрители то и дело надрывались от хохота. Однако словесные пощечины не прекращались, и настроение толпы непрестанно колебалось между изумлением и злостью. Ори понял, что доиграть пьесу до конца не удастся: рано или поздно терпение публики лопнет.

Никто не мог понять, что происходит на сцене: вопли, обрывки реплик и звуков никак не складывались в одно целое, загадочные, причудливые костюмы сменяли друг друга. Куклы двигались легко и непринужденно, но вместо того, чтобы разыгрывать, как им полагалось, традиционную сказку с моралью в конце, эти маленькие провокаторы по воле кукловодов нахально огрызались на рассказчика, пискляво перечили ему на псевдодетском языке, пересыпанном составными словами и звукоподражаниями, и отплясывали под шумок скрытую похабщину, насколько позволяли бечевки и деревянные суставы.

Отдельные картинки и даже анимация — циклы рисованных изображений, двигавшихся с такой скоростью, что казалось, будто герои в самом деле бегают, прыгают и стреляют, — сменяли друг друга на экране с невероятной быстротой. Рассказчик болтал, спорил с кукловодами и актерами, и, несмотря на растущее недовольство партера, в хаосе спектакля вдруг стал вырисовываться сюжет о Джеке-Полмолитвы. Толпа слегка притихла: это был популярный сюжет, и всем хотелось посмотреть, что сделают с ним театральные нувисты-анархисты.

В общих чертах предыстория была знакомой.

— Я уверен, вы все помните, — сказал рассказчик и не ошибся: все это происходило двадцать лет назад.

Куклы вкратце изобразили основные события. Кто-то кого-то предал, и Джека-Полмолитвы, легендарного Джека, вождя беспределов, схватили. Ему отрубили клешню богомола, которая служила ему вместо правой кисти: сначала пришили на пенитенциарной фабрике, а потом, когда он обратил ее против угнетателей, отрезали. Куклы разыграли жуткую сцену с фонтанами крови.

Разумеется, милиция всегда твердила, что он бандит и убийца, и он действительно убивал, кто спорит. Но, как и почти все легенды, эта изображала Джека таким, каким его запомнили люди: благородным разбойником, героем. Джека поймали, так что история была с грустным концом, и цензура не мешала людям в нее верить.

Конечно, никакого публичного повешения не было — конституция не позволяла, но способ выставить Джека на поругание все же нашли. Его привязали к гигантскому позорному столбу на площади Биль-Сантум, что возле Вокзала потерянных снов, и продержали там несколько дней, а надсмотрщику велели считать любое его движение попыткой сопротивления и пускать в ход кнут. И даже наняли людей, чтобы глумиться над ним, — так все решили. Многие кробюзонцы ходили тогда посмотреть на него, но никто не смеялся. Кое-кто утверждал, будто это не настоящий Джек: "Клешни-то у него нет, нашли какого-то дурачка несчастного, оттяпали ему руку и выставили к столбу, вот и все". Но в их словах было больше отчаяния, чем веры.

Марионетки подходили к позорному столбу из фанеры, где стоял деревянный Джек, и снова уходили.

И вдруг — та-та-та-та — заговорил металлический барабан. Все актеры начали кричать и жестами подзывать кукол-милиционеров, на экране появилась надпись: "ВСЕ ВМЕСТЕ!", и даже скептически настроенные зрители прониклись духом представления, заорав: "Сюда, сюда!" Так все и было тогда: кто-то в толпе отвлек на себя внимание, и неясно, нарочно или нечаянно, хотя у Ори было свое мнение на сей счет. Пока отряд кукольной милиции раскачивался над сценой, он вспоминал.

Воспоминание было нечетким, совсем детским, — он не знал даже, как очутился тогда на площади и кто его туда привел. В тот день впервые за много лет милиционеры появились на публике в форме — позднее это стало обычным делом — и серым клином врезались в толпу, направляясь туда, откуда шел крик. Надсмотрщик взвел замок кремневого ружья, бросил кнут и присоединился к ним, оставив привязанного к столбу человека.

Ори помнил, что заметил головореза, лишь когда тот поднялся на эшафот к Джеку. Образ его и сейчас стоял у Ори перед глазами, хотя было непонятно, действительно это воспоминания детства, или картина сложилась позднее, под влиянием услышанного. На того человека — а вот и он, смотри-ка, уже на сцене, лезет на эшафот, пока милиция не видит, — нельзя было не обратить внимания. Он был лыс, лицо рябое, словно его десятилетиями покрывали угри, широко расставленные глаза запали, лохмотья болтались на худом теле, широкий шарф, как маска, прикрывал нос и рот.

Кукла с преувеличенной осторожностью всползла по ступеням эшафота и вдруг окликнула Джека хриплым голосом — эхо того громкого и пронзительного оклика двадцатилетней давности. Кукла назвала Джека по имени, как и тот человек. А потом он шагнул к Джеку и вытащил нож и пистолет (крохотное оружие из фольги заблестело на сцене).

"Помнишь меня, Джек? — крикнул он тогда, и кукла крикнула тоже. — Я пришел отдать тебе должок". В голосе звучало торжество.

Многие годы после убийства Джека-Полмолитвы в пьесах давалось простое и удобное объяснение этому. Тот рябой мужчина — брат, отец или возлюбленный одной из жертв Человека-Богомола, — переполненный справедливым негодованием, не мог больше ждать и захотел убить убийцу. И хотя по-человечески такой поступок вполне понятен и никто не вправе его осуждать, тем не менее закон этого не допускает; вот почему, когда человека заметили, милиционеры вынуждены были его предупредить, но это не помогло, и по нему открыли огонь, чтобы расстроить его планы, а в перестрелке шальная пуля убила Джека-Полмолитвы. И это очень печально, ведь уголовный процесс еще не был завершен, хотя, разумеется, финал все равно был бы таким же.

Такую историю преподносили публике много лет, но актеры и кукловоды, неизменно представлявшие Джека опереточным злодеем, замечали, что публика не перестает его любить.

По прошествии десятилетия возникли новые истолкования, содержавшие ответ на вопрос: "Почему Полмолитвы приветствовал того человека радостным криком?" Очевидцы вспоминали, как человек со шрамами поднял пистолет и Джек будто бы даже подался ему навстречу, так что, конечно, это был акт милосердия. Кто-то из шайки Джека рискнул жизнью и пришел положить конец унижениям главаря. И может быть, ему это удалось — ведь никто теперь не докажет, что плененного разбойника прикончила милицейская пуля. Может, первым стрелял друг, спасая друга.

Публике такой вариант нравился куда больше. Джек-Полмолитвы вновь представал в облике героя и защитника, которым его больше десяти лет наделяли подпольные граффитисты. История превратилась в величественную и отчасти поучительную трагедию благородных, но обреченных сердец, и, что всего удивительнее, цензура не возражала против такой трансформации. В одних пьесах спаситель убивал Джека, а потом кончал с собой, в других его настигала милицейская пуля. Сцены гибели того и другого с каждой новой постановкой становились все длиннее. Правдой — так, как понимал ее Ори, — в них и не пахло, хотя мертвый Джек висел у позорного столба, а человек со шрамами исчезал и его судьба оставалась невыясненной.

Вверх по крошечным ступенькам взбежал кукольный человек со шрамами, протягивая вперед руки с оружием и подхватывая брошенный надсмотрщиком кнут, что, согласно легенде, сделал его реальный прототип (это сложное движение требовало многочисленных бечевок и булавок). Но что это?

— Это что такое? — закричал рассказчик.

Ори улыбнулся — он читал сценарий — и сжал кулаки.

— Зачем ты взял кнут? — спросил рассказчик.

Дикобразы, на время поддавшиеся грубоватому очарованию авангардной постановки, теперь пришли в себя, повскакали с мест и кричали: "Долой, долой!"

— Шпалер у меня есть, — ответил человек со шрамами, обращаясь прямо к отчаянно вопившим зрителям. — Шабер тоже. Почему бы еще плетку не прихватить?

— Эй, рябой, у меня идея, — сказал рассказчик.

— У меня у самого идея, ясно тебе? — огрызнулся кукольный человек. — Это и вот это, — сказал он, протягивая вперед нож и пистолет, — не для меня, ясно?

Крохотный механизм одним элегантным движением перевернул пистолет в руке человека со шрамами рукояткой вперед, и вот он уже протягивал связанному другу дар, а ножом перерезал путы.

Тяжелая кружка описала над головами зрителей дугу, оставляя за собой пивной шлейф, и с грохотом разбилась. Одни орали: "Измена!", другие вскакивали со своих мест и кричали: "Да, да, расскажите все как было!" Увертываясь от летевших в них стаканов, упрямые кукловоды продолжали старую историю на новый лад. Их маленькие человечки не падали жертвой рока, не изнемогали под бременем идей, слишком высоких для этого мира, не становились жертвами недостойного их общества — нет, они продолжали сражаться в надежде победить.

Гам стоял такой, что актеров не было слышно. На сцену летели объедки. Небольшое волнение за кулисами, и на сцену вышел распорядитель в помятом сюртуке. Его подталкивал, буквально выпихивал худосочный молодой человек — чиновник из цензурного комитета: находясь за кулисами, он прослушивал все заявленные в программе представления. В тот вечер его работа внезапно обрела смысл.

— Хватит, вы должны остановиться, — закричал распорядитель и попытался стянуть кукол со сцены. — Меня проинформировали о том, что ваше представление окончено.

Но он недолго пыжился. В него тоже полетели объедки, отчего распорядитель совсем сник. Группа поддержки кукольников, небольшая, но горластая, требовала продолжения спектакля, и молодой цензор, видя, что распорядитель "Веселых нищих" растерялся, сам вышел на сцену и обратился к зрителям:

— На представление наложен запрет. Труппа объявляется виновной в оскорблении Нью-Кробюзона второй степени и распускается на время расследования обстоятельств.

— Да пошел ты, долой, вали отсюда, даешь шоу! Кого они оскорбили? Какое еще оскорбление?

Но молодой цензор, не моргнув глазом, заявил, что лучше сдохнет, чем станет повторять крамолу.

— Милиция уже едет сюда, и всякий, кто не покинет помещение до ее прибытия, будет считаться соучастником. Пожалуйста, просьба ко всем покинуть зал.

Однако заведенная толпа расходиться не собиралась. Кружки снова взмыли в воздух и, судя по крикам в зале, нашли свою цель. Дикобразы двинулись к сцене, явно собираясь накостылять актерам. Ори, заметив это, вскочил на ноги и сделал знак находившимся поблизости друзьям; те кинулись наперерез бандитам, которые уже хрустели суставами в предвкушении драки, и побоище началось.

На сцену выскочила Адель Радли, уже облаченная в свое откровенное одеяние, и стала взывать о мире. Ори увидел актрису, когда его кулак опускался на затылок одного из Дикобразов, затем вновь оглянулся на сцену. Там актеры и кукловоды поспешно сгребали свое добро. Вопли, звуки ударов и звон разбитого стекла перекрывались великолепным голосом исполнительницы "Певчей птицы Собачьего болота", призывавшей прекратить драку, но никто не обращал на нее ни малейшего внимания.

Глава 7

С пьесой все было кончено, и появившиеся милиционеры больше старались очистить здание, чем произвести аресты. Ори с друзьями задержали Дикобразов, дав актерам собраться, а потом скрылись вместе с ними за сценой, проскользнув под самым носом у дерущихся. Те в большинстве своем были пьяны настолько, что думать забыли о политических разногласиях и дрались просто ради драки.

В переулок за театром выскочили перемазанные кровью, но хохочущие актеры, на ходу запихивая свои костюмы в сумки, и двое-трое зрителей, как Ори. Только что прошел легкий дождь, но ночь была теплой, и казалось, будто город вспотел.

Петрон Каррикос, рассказчик, отклеил усы — над его верхней губой остался призрачный след резинового клея — и прилепил их на одинокую афишу проповедника-возрожденца, снабдив его густыми бровями. Вместе с Каррикосом и еще несколькими актерами Ори пошел на запад, к Кадмийной улице. Оттуда они выйдут к станции "Салакусские поля", не подходя близко к "Веселым нищим".

Вечер был не слишком поздний, и по улицам на границе Салакусских полей и Шумных холмов вовсю сновал народ. Чуть ли не на каждом углу стояла милиция. Ори пробрался сквозь толпу зевак и театралов, миновал любителей музыки, толкавшихся у будок с вокситераторами, оттолкнул пару-тройку големов, которые огромными марионетками покачивались в толпе, помеченные поясами с цветами своих хозяев. Стены пестрели знаками. Те, кто умел читать граффити, узнавали из них о нелегальных выставках, театрах и актерских сквотах[5]. Салакусские поля превращались в колонию богемы выходного дня. Раньше богатые бездельники и золотая молодежь селились здесь, ища забвения в разврате и дешевых удовольствиях, теперь же приходили сюда ненадолго, точно туристы. Ори презирал их. Художники и музыканты съезжали, агенты и торговцы недвижимостью скупали освободившиеся дома, арендная плата росла, а в делах наблюдался упадок. Что ж — вперед, в Шумные холмы.

Улицы под трескучими иликтробарометрическими вывесками были полны прохожих. Ори кивал тем, кого знал по собраниям и спектаклям: женщине у дверей серебряных дел мастера, коренастому какту, раздававшему флаеры. Кирпичные стены покосились, но не обрушились, дома лепились друг к другу, сверкая металлическими и бетонными заплатами, размалеванные яркими рисунками, спиралями и непристойностями; над ними там и сям уходили в небо шпили храмов, дозорные вышки милиции и высотные здания. Вечер перетекал в ночь, толпа на улицах редела.

Поезд проходящей над крышами надземки домчал Ори до станции "Коварная", где он перешел на другую платформу; друзья постепенно выходили, вот и Петрон сделал пересадку до холма Мог, и Ори остался один среди развалившихся на сиденьях поздних пассажиров, от которых разило джином. Он прошел мимо группы людей в комбинезонах — рабочих второй смены: те отвернулись, не желая глядеть на пьяниц. Опустившись на сиденье рядом с пожилой женщиной, Ори проследил за ее взглядом сквозь заляпанное грязью стекло. Он тоже стал смотреть в окно на проносившийся мимо громадный город, похожий на кишевшую болотными огнями бескрайнюю топь. Поезд пересек реку. Ори понял, что женщина смотрит в никуда, и стал подражать ей: лишь дрожание огоньков на каком-нибудь перекрестке — суставе города — изредка привлекало его внимание.

На улице в районе Сириак, где жил Ори, не было принято занавешивать окна. Просыпаясь ночью, он выглядывал наружу и при свете газовых фонарей видел в доме напротив огромные неподвижные силуэты спавших стоя. Улицу населяли какты. Он и сам снимал комнату у доброй ворчливой женщины-какта, которая, когда Ори переехал, без малейшего усилия подхватила одной зеленоватой рукой все его чемоданы и отнесла наверх.

Тускло светя огнями, предутренние поезда проносились под окнами верхних этажей. Они отправлялись к холмам юга или на огромный северный терминал, расположенный между двумя реками, — анархическое скопление разных стилей, нервный узел города, известный как Вокзал потерянных снов.

Ночь продолжала делать свое дело. Теплый влажный воздух отнимал клейкость у клея и проникал в швы кирпичной кладки в самых старых районах города, в бандитских бараках и увитых плющом развалинах Собек-Круса. На окраинах Костяного города в торговых складах ночевали целые семьи. По Барсучьей топи бродили кошки, а под утро мимо витрин магазинов брел в свою нору барсук. Под облаками выжидали аэростаты — зловещие и неподвижные.

Две реки протекали сквозь город и сливались в один могучий поток, Большой Вар, который, стеная, катил свои грязные воды в поисках моря под мостами, мимо городских окраин, мимо лачуг в окрестностях Нью-Кробюзона. Нелегальные обитатели города по ночам ненадолго появлялись на улицах и прятались снова. Существовала целая ночная промышленность. Кто-нибудь всегда бодрствовал в элегантных особняках и высотках, в отделанных красным камнем особняках Хнума и в гетто ксениев — в Оранжерее и на террасах домов Кинкена и Ручейной стороны, покрытых застывшими выделениями хеприйских домовых червей. Жизнь бурлила везде.

Все газеты города молчали о случившемся и на следующий день, и после. Однако горожане все же узнавали о происшедшем.

Нужным людям Ори сам сообщал, что был там. Проходя мимо магазинов и пабов Сириака, он ловил на себе взгляды и знал, что те, кто на него смотрит, — вон та женщина, этот водяной, тот человек или какт, даже некоторые переделанные, — на стороне Союза. Стараясь не выдать волнения, Ори подносил к груди кулак в тайном приветствии, на которое иногда получал ответ. Между собой сторонники Союза общались при помощи сложных движений пальцев, передавая на безмолвном жаргоне сообщения, разобрать которые Ори не мог. Он утешал себя тем, что они, возможно, говорят о нем.

Члены Союза обсуждают его на своих тайных сходках. Ори знал, что это не так, но сама мысль была ему приятна. Да, он дружил с нувистами, которые не опустили руки, не растрачивали себя понапрасну и не стремились к эпатажу любой ценой. И он представлял себе, как все "союзники", позабыв о фракциях, стратегии и тактике, о милиции с ее осведомителями, придут поблагодарить Ори Кьюраса и его друзей за отлично устроенную провокацию. Конечно, такого никогда не случилось бы, но Ори нравилось мечтать об этом.

В Большой петле Ори брался за любую работу. За еду и жалкие гроши он нанимался и грузчиком, и разносчиком. Он грузил темно-серые части каких-то военных машин, которые, должно быть, отправлялись вдоль побережья через Скудное море и проливы на театр военных действий. Ори работал на сортировочных станциях и подъездных путях, в компаниях по сносу домов, разгружал баржи у Мандрагорова моста, а вечером выпивал с товарищами по работе — друзьями на день.

Ори был молод, и бригадиры наезжали на него, но с оглядкой. Они были раздражены и обеспокоены. Проблем везде хватало. На заводах Большой петли, Паутинного дерева и Эховой трясины наступили тяжелые времена. Вблизи литейных мастерских на Гудящей дороге Ори видел шрамы от костров там, где в последние недели стояли пикеты. На стенах виднелись знаки, оставленные инакомыслящими: "Торо", "Человек-Богомол жив!", шаблонное изображение Железного Совета. А у Развилки Трирога, где меньше года назад милиция рассеяла толпу из сотен демонстрантов, стены до сих пор были в щербинках от пуль.

Тогда все началось в концерне "Парадокс": увольнения спровоцировали стихийное возмущение, которое скоро выплеснулось на улицы, и во всей округе не осталось ни одной целой витрины, ведь к рабочим концерна присоединились другие, чьи требования варьировались от возвращения уволенных до увеличения зарплаты, а закончилось все руганью на мэра и на выборную лотерею, требованиями дать право голоса. Полетели бутылки, в том числе с зажигательной смесью. Раздались выстрелы — милиция то ли отстреливалась, то ли начала первой: погибли шестнадцать человек. С тех пор кто-то упорно писал их имена мелом на перекрестке, а кто-то так же упорно их стирал. Проходя мимо этого места, Ори всегда осторожно прижимал к груди кулак.

В пяльницу Ори ходил в "Зазнобу бакалейщика". Около восьми вечера двое мужчин покидали бар и больше не возвращались. За ними уходили другие, группами и поодиночке. Ори допивал свое пиво и выходил якобы в туалет, но, убедившись, что за ним не следят, сворачивал в пятнистый от сырости коридор и поднимал крышку люка, ведущего в подвал. Из темноты на него молча глядели собравшиеся — подозрительно и приветственно в равной мере.

"Хаверим", — обращался к ним Ори: слово, взятое из древнего языка. Они отвечали: "Хавер", что значило: "товарищ, ровня, заговорщик".

Однажды — такое случилось впервые — пришел переделанный. Его руки срослись в запястьях; он сжимал и разжимал пальцы, напоминая птицу.

Регулярно приходили две женщины-вязальщицы с подпольной фабрики у железнодорожного моста в Бездельном броде, докер, машинист, а еще клерк-водяной в костюме из особой ткани, которая позволяла ему сидеть в воде в пиджаке, брюках и галстуке. Стоя слушал выступления инакомыслящий из кактов. На бочонках дешевого вина и пива, как на столах, лежали запрещенные газеты: помятый "Крик", "Наковальня" и несколько экземпляров "Буйного бродяги", самого известного бунтарского листка.

— Спасибо, что пришли, хаверим. — Мужчина средних лет говорил спокойно и властно. — Приветствую нашего нового друга, Джека. — Он кивнул переделанному. — Война с Тешем. Внедрение в милицию. Свободные профсоюзы. Забастовка в пекарне Пуррилла. Мне есть что сказать по каждому пункту. Но я хочу уделить несколько минут разговору о моем — о нашем, "ББ", — подходе к расовому вопросу. — Он поглядел на водяного, затем на какта и продолжил говорить.

Именно такие разговоры и дискуссии сблизили Ори с кружком "Буйного бродяги". Три месяца подряд каждую вторую неделю он покупал газету у одного торговца фруктами на Темной стороне, и наконец хозяин лавки спросил Ори, не хочет ли он обсудить поднимаемые в листке вопросы со знающими людьми, и дал адрес этого тайного сборища. Ори не пропустил ни одного собрания, чаще других выступал с вопросами и возражениями, яростнее других спорил, — правда, потом почти перестал, — и вот однажды, когда они с руководителем кружка остались после собрания одни, тот с обезоруживающей простотой назвал ему свое настоящее имя: Курдин. Ори открыл свое, хотя на собраниях они, как и все остальные, продолжали называть друг друга Джеками.

— Да, да, — говорил Курдин, — думаю, что это правильно, Джек, но вопрос в том — почему?

Ори развернул свой экземпляр "ББ" и просмотрел его наискосок. Все те же наставления о необходимости согласованных действий, сердитые и содержательные аналитические статьи, отчеты о забастовках, забастовках, забастовках. Стоило двоим-троим рабочим отложить инструменты хотя бы на полчаса, — неважно, добились они чего-нибудь или нет, — и о них тут же упоминали в газете. А уж если стачку устроили человек двадцать, а то и сто, если пропал из виду член гильдии или находящийся под подозрением деятель профсоюза, то и подавно. Газета превратилась в хронику происшествий, больших и малых. Ори стало скучно.

Несколько статей были вырезаны. Собрания все больше и больше угнетали его. На них ничего не происходило. Жизнь шла где-то в других местах. В "Веселых нищих", к примеру.

Ори постучал по своему экземпляру газеты.

— Где Торо? — спросил он. — Он убрал еще одного, я слышал. В Хнуме. Он и его команда вырубили охрану и застрелили судью, который там жил. Почему здесь ничего об этом нет?

— Джек… наше отношение к Торо известно, — сказал Курдин. — В прошлом выпуске мы посвятили ему целую статью. Мы не… это не наш способ действий…

— Знаю, Джек, знаю. Вы его критикуете. Придираетесь. — (Руководитель собрания промолчал.) — Торо не отсиживается по углам и дело делает, ясно? Он борется, а не сидит и ждет неизвестно чего, как вы. А вы все выжидаете, а ему говорите, что он вперед батьки в пекло лезет?

— Все совсем не так. Я никогда не стану нападать на тех, кто борется против судей, милиции и мэра, но, Джек, Торо не может изменить мир в одиночку или с кучкой единомышленников…

— Нет, но кое-что он все-таки меняет.

— Этого мало.

— Но это уже кое-что.

Ори уважал Курдина, поняв многое благодаря беседам с ним и его брошюрам. Отдаляться от него не хотелось, но самодовольство лидера стало приводить Ори в бешенство. Этот человек в отцы ему годится, — может, он просто состарился? Они сидели и молча ели друг друга глазами, пока остальные смотрели то на одного, то на другого.

Позже Ори извинился за свое поведение.

— Какая мне разница, — ответил Курдин. — Груби сколько хочешь. Но вот что я скажу тебе, Джек… — Они были одни, и Курдин тут же поправился: — Скажу тебе правду, Ори. Я беспокоюсь. Похоже, ты катишься по наклонной плоскости. Эти твои пьесы, эти куклы… — Он покачал головой и вздохнул. — Я не против, честное слово, я слышал о том, что случилось в "Веселых нищих", и, знаешь, вы молодцы, ты и твои друзья. Но стрельбы и эпатажа недостаточно. Ответь мне на один вопрос. Твои друзья, выступающие с "Гибкими куклами", — почему они выбрали такое название?

— Вы же знаете.

— Нет, не знаю. Я понимаю, что это своего рода дань уважения, и меня это радует, но почему именно ему, а не Сешеху или Биллу Ле Джинсену, почему не Поппи Луткину?

— Потому что тогда нас арестовали бы.

— Не валяй дурака, парень. Ты прекрасно понимаешь, о чем я, — если хочешь насолить мэру, есть сотни имен, но вы выбрали именно его. Основателя и главного редактора "ББ" — не "Кузницы", "Борьбы трудящихся" или "Шила". А почему? — Курдин хлопнул себя газетой по ляжке. — Я отвечу тебе, парень, — понимаешь ты это или нет: только его одного по-настоящему боятся власти. Потому что он все говорил правильно. И о фракциях, и о войне, и о плюрализме. А Билл, Поппи, Зеленый Неклинг и прочие, в том числе и Торо… Послушай, Торо со всей своей бандой, даже Джек-Полмолитвы, — люди, конечно, хорошие, хаверим, но в таких вещах их подход ни к черту не годится. Бен был прав, а Торо — нет.

Ори не понял, чего в словах Курдина было больше: высокомерия, убежденности, страсти или исследовательского интереса. И он был слишком зол, чтобы разбираться.

— Так ты и над Джеком-Полмолитвы насмехаешься?

— Да нет, конечно, я же не говорю, что…

— Да кем ты себя возомнил, слюни господни? Торо делом занят, Курдин. Он действует. А ты — ты только болтаешь, "ББ" болтает. А Гибкий Бен умер. И уже давно.

— Ты несправедлив, — услышал Ори ответ Курдина. — У самого еще молоко на губах не обсохло, а туда же, мне про Гибкого Бенджамена рассказывает.

Говорил Курдин беззлобно, скорее желая пошутить, но Ори взбесился.

— Я хоть что-то сделал! — орал он. — Я хотя бы действую!

Глава 8

Никто, похоже, не знал, что стало причиной войны с Тешем. У приверженцев "Буйного бродяги" были свои теории, у правительства — свои, за которыми скрывались какие-то махинации, но там, где протекала жизнь Ори, никто не знал, из-за чего и даже когда война началась.

Много лет назад в Нью-Кробюзоне случился затяжной спад, и экипажи торговых кораблей стали рассказывать о неизвестных судах, совершавших на них молниеносные пиратские нападения. Исследовательские экспедиции и торговля ньюкробюзонцев оказались под угрозой. За свою историю Нью-Кробюзон постоянно колебался между принципом самодостаточности и колониальной политикой, но, как замечали его уязвленные лидеры, никогда еще по планам, связанным с заморской торговлей, не наносилось столь неожиданного удара.

После нескольких столетий колебаний и охлаждения отношений город заключил соглашение с ведьмократией, и корабли под флагом Нью-Кробюзона опять начали беспрепятственно бороздить воды пролива Огненная вода. Так был открыт морской путь к тучным землям на дальней оконечности континента и близлежащим легендарным островам. Корабли возвращались в гавань, и моряки рассказывали о Мару’ахме. Годами они плавали за тысячи миль от дома и привозили из крокодильих городов-двойников под названием Братья слитки золота с вкраплениями драгоценных камней. А потом на море снова начался разбой, на этот раз беспощадный, и в Нью-Кробюзоне начали понимать, что это — открытое противостояние.

Таинственные суда Теша, всегда ветхие — баркентины и щегольские лодочки под парусами из яркой материи, — и их матросы с выкрашенными хной бородами и подпиленными зубами перестали появляться в порту Нью-Кробюзона. Прошел слух, будто по давно забытым дипломатическим каналам тайный посол Теша сообщил мэру города о том, что два государства находятся в состоянии войны.

Сообщения о кораблях, ограбленных моряками Теша в проливе Огненная вода, появлялись все чаще и носили теперь официальный характер: об этом писали в газетах и правительственных информационных листках. Мэр ратовал за отмщение и ответный удар. Военно-морской флот стал вербовать больше новобранцев, — как слышал Ори, в том числе и насильственно.

Война пока еще шла далеко и казалась абстракцией — морские сражения в тысячах миль от Нью-Кробюзона. Но конфликт разгорался все больше. Министры все чаще говорили о нем в своих речах. Вновь сделанная ставка на заморскую торговлю оказалась неоправданной: зарубежные рынки не спешили распахнуться для нью-кробюзонских товаров, доступ к редким предметам роскоши был отрезан. Корабли уходили и не возвращались. Закрытые некогда заводы так и не заработали — наоборот, переставали работать все новые, и вывешенные на их воротах объявления о "временной остановке производства", словно в насмешку, поросли мхом. В городе наступил застой; работы не было, целые районы превращались в трущобы. Комиссованные солдаты начали возвращаться домой.

Инвалиды войны просили милостыню в Собачьем болоте и Речной шкуре, а заодно рассказывали о своих несчастьях всем желающим. Покрытые шрамами, лишившиеся рук и ног в бою или в переполненных лазаретах, они носили следы таких ранений, которых не мог нанести никто, кроме солдат Теша.

Сотни вернувшихся оставили на войне разум и, рассеянные по всему городу, в безумном бреду синхронно твердили одни и те же слова на неведомом шипящем языке. Ори слышал, что у некоторых глаза превратились в набухшие кровью мешки, но зрения они не лишились и непрестанно кричали, видя повсюду смерть. Люди боялись ветеранов, как собственной нечистой совести. Однажды, много месяцев назад, проходя по улице, Ори увидел человека, который разглагольствовал перед толпой, потрясая своими руками, серыми и безжизненными, точно вымоченными в отбеливателе.

— Вы знаете, что это такое! — кричал он им. — Знаете! Меня слегка задел взрыв, и вот, видите? Костоправы думали отнять мне руки, говорили, что от них все равно проку нет, но они просто не хотели, чтобы вы увидели…

Он повертел своими жуткими конечностями, и те заколыхались, точно бумажные, но тут подоспели милиционеры, заткнули ему рот и повели прочь. Ори успел заметить ужас на лицах зевак. Неужели в Теше и впрямь вспомнили давно забытую науку изготовления цветовых бомб?

Неуверенность в завтрашнем дне, упадок нравов, страх стали приметами городской жизни. И тогда правительство собралось с силами. Два или три года назад оно объявило о переходе к особой наступательной тактике. Стало больше работы и больше трупов. Каждый знал кого-нибудь, кто сам ушел на войну или напился с незнакомцами в портовом кабаке и исчез. На верфях Устья Вара, города-спутника Нью-Кробюзона, начали строить броненосцы и субмарины, и это стало толчком к возрождению: на заводах и фабриках, разбуженные войной, заработали прокатные станы и загрохотали молоты.

Гильдии и профсоюзы были объявлены вне закона либо сильно потеряли в правах. Новые рабочие места создавались даже для тех, кто привык нищенствовать, хотя толку от них было мало. Напряжение в Нью-Кробюзоне достигло предела, город надрывался из последних сил.

Каждая эпоха порождает своих разбойников. Когда Ори был ребенком, гремело имя Джека-Полмолитвы, Объездчик прославился в Неделю Праха, Алоиза с бандой знал каждый сто лет тому назад. Да и сам Джаббер в некотором смысле тоже был разбойником. Отвергнутые обществом, они устанавливали свои правила, и толпы людей, которые плевались при виде переделанных, клялись именем Джека-Полмолитвы. Разумеется, слава многих была раздута: в свое время это были обыкновенные карманники, которых народная молва почему-то возвела в ранг героев. Но некоторые существовали на самом деле, как Джек, — Ори не сомневался, что видел его. А теперь появился Торо.

Суккоту Ори проводил с актерами. Взяв зарплату за день, он встречался с ними в "Загоне", пабе у Холмового моста, где они играли в игры и спорили об искусстве, а вдали виднелись вымазанные слюной насекомых крыши Кинкена. Студенты и затворники богемных кварталов всегда радовались приходу Ори, ведь он был одним из немногих настоящих рабочих в их кругу. Вечером Ори, Петрон и другие устраивали арт-инцидент: надев костюмы свиней из пантомимы, они шествовали на Салакусские поля мимо "Часов и петуха", давно опошленных всякими выскочками и городскими позерами, приходившими туда поиграть в искусство. Актеры хрюкали на посетителей и поросячьими голосами визжали: "Ах, ностальгия!"

В пыледельник Ори грузил товары в порту, а вечером пил с работягами в одном из пабов Бездельного брода. Сидя в дымном, полном пьяного смеха зале, он скучал по пестроте "Загона". Его внимание привлекла одна барменша, и Ори вспомнил, что видел ее на каком-то подпольном сборище. Стоя рядом с ним, она отогнула край фартука и показала ему экземпляр "Буйного бродяги" в потайном кармане, предлагая купить, но обида и злость на Курдина навалились на Ори с новой силой.

Он так решительно замотал головой, что барменша подумала, будто обозналась. Ее глаза расширились. Бедная женщина, Ори вовсе не хотел ее пугать. Он убедил ее в том, что разговаривать с ним безопасно, называя ее Джеком.

— Я устал от них, — шептал он. — Устал от "Буйного бродяги", который вечно толкует, что к чему, но никогда ничего не делает, устал ждать перемен, которые не наступают. — И он изобразил пародию на язык немых.

— Хочешь сказать, что это бессмысленно? — переспросила она.

— Да нет, смысл есть… — Ори в запальчивости ударил кулаком по столу. — Я уже несколько месяцев эту чушь читаю. То есть… милиция-то не сидит на месте. Дикобразы действуют. А с нашей стороны что-то делают лишь психи из Лиги Неумеренных или бандиты вроде Торо.

— Ты ведь это не всерьез, правда? — Джек старательно понизила голос. — Ты ведь знаешь про ограничения…

— Черт, Джек, да не заводи ты эту бодягу про "границы индивидуальной активности". Достало уже. Ну скажи, разве тебе хотя бы изредка не хочется наплевать на все с высокого дерева? Понятное дело, ты ждешь перемен, как все мы, но перемены все не приходят и не приходят, и тогда начинаешь жалеть, что нельзя просто взять и плюнуть на все.

Вечером рыбдня Ори вышел из поезда на станции "Селитра". В дымном сумраке он шагал по кирпичным трущобам Грисской пади, переполненным людьми, как садок кроликами, мимо хозяек, которые отскребали с крылечек своих домов копоть из труб машинофактур и завитки граффити да переговаривались из окна в окно. Возле старой конюшни стояла очередь за бесплатным супом. Формально деньги на благотворительность шли из Кинкена, и порядок поддерживали три хепри, вооруженные — в подражание их главным богиням, Стойким сестрам, — арбалетом, кремневым ружьем, копьем и сетью с крюками, а у одной даже был жаломет с метазаводным механизмом.

Хепри потягивались, распрямляя тонкие и гибкие женские тела. Общались они без слов, шевеля ножками и усиками своих жукообразных голов, радужных, двухфутовой длины. Головы испускали пахучие облачка. Обернувшись к Ори — тот видел свое отражение в фасетках их глаз, — хепри узнали его и жестом пригласили к котлу. Он стал разливать суп и передавать его терпеливо ждущим своей очереди бездомным.

Начало благотворительной кухне положили деньги из Кинкена, но работали там местные. Когда, по словам мэра, у города кончились средства на поддержку нуждающихся, стали возникать альтернативные структуры. То ли в надежде пристыдить правителей Нью-Кробюзона, то ли от отчаяния разные политические группировки запускали собственные социальные программы. Плохо продуманные, они не могли удовлетворить всех желающих, однако партии конкурировали между собой, и одна программа вызывала к жизни другую.

В Каминном вертеле всем заправляли церкви: забота о стариках, сиротах и нищих лежала на верующих, монахах и монахинях. Открывая примитивные больницы и благотворительные кухни, секты еретиков и фанатиков заработали такой мощный капитал доверия, какой не собрать и за тысячу лет, проведенных в молитвах. Видя это, партия Новых Дикобразов решила не только избивать на улицах ксениев, но и открыть в Сантере приют для людей. Революционеры-подпольщики не могли последовать их примеру и заниматься благотворительностью открыто — их тут же арестовали бы.

Вот почему они согласились брать деньги Кинкена — по слухам, их давала сама Франсина Вторая, королева хеприйских преступников. Заправилы подпольной экономики нередко финансировали благотворительные программы: говорили, что из-за этого весь Костяной город стеной стоял за господина Попурри. Но откуда бы ни брались деньги, в приюте Грисской пади работали местные, и Союз настойчиво добивался, чтобы участие его сторонников не осталось незамеченным.

Когда бок о бок с непосвященными оказывались "союзники" разных направлений, это всегда приводило к расколу. Но спорить на политические темы приходилось шепотом во время перерывов.

Ори разливал бульон. Многих бездомных он помнил в лицо; некоторых знал по именам. Среди нищих было много переделанных. Вот, держась за лохмотья своего спутника, мимо проковыляла женщина с гладким лицом: от кончика носа до линии роста волос на нем не было ровно ничего, глаза удалили в наказание за какую-то провинность. Большинство стоявших в очереди были людьми, но впавшие в бедность представители других рас тоже не брезговали даровым супом. Приходил один какт с прозрачными и хрупкими от старости иголками. Лица многих мужчин и женщин покрывали шрамы. Встречались и сумасшедшие: они пели гимны, бормотали что-то непонятное или задавали бессмысленные вопросы.

— А ты дубль? — приставал ко всем прилизанный старикашка с едва уловимым акцентом. — Дубль? Или неумеренный? А может, ты вне закона? Сынок, ты дубль?

— Ори? За отпущением грехов пожаловал?

Ладия работала в приюте постоянно, и сегодня была ее смена. Всех добровольных помощников она дразнила тем, что они приходили облегчить свою совесть. Она была неглупа и разбиралась во взглядах каждого. Когда Ори пошел на перерыв, она подошла и плеснула ему в чай чуть-чуть спиртного. За шумом и чавканьем бездомных можно было не бояться, что кто-то подслушает их разговор.

— Вы как Торо, — сказал он ей. — Только вы да он делом заняты, меняете мир здесь и сейчас.

— Так я и знала. Знала, что ты из-за угрызений совести пожаловал, — ответила она, но это была шутка. — Ну что ж, вноси свою лепту.

Ори отработал смену, ни разу не потеряв терпения. Шепотом он разговаривал с теми, кто брал у него суп. Одни улыбались и отвечали, другие обдавали его запахом наркотического чая и перегара.

— Ты неумеренный? Или вне закона? А может, дубль? — прицепился настырный старикашка; Ори взял у него миску. — Точно, — сказал старик. — Ты точно дубль. Ты дубль, ты, сорванец.

С невинной улыбкой старик ткнул пальцем в живот Ори, где рубашка выбилась из штанов, открыв засунутый за ремень экземпляр "Буйного бродяги", "ББ".

Как можно более естественным движением Ори заправил рубаху, сходил к колонке, помыл миски (старик за его спиной дергал себя за бороду и твердил: "Ты дубль, да, дубль"). Потом нарочито медленно прошелся по комнате, раздал последние остатки хлеба и вернулся к старому весельчаку.

— Да, — сказал он спокойно и дружелюбно. — Я дубль, только об этом лучше помалкивать, друг. Не хочу, чтобы все знали, понимаешь? Так что сохрани это в тайне, ладно?

— Ну конечно. — Повадка старика вдруг изменилась. С присущей сумасшедшим хитростью он перешел на шепот. — Ну конечно, мы никому ничего не скажем, правда? Хорошие люди эти дубли. Вы, дубли. И эти, неумеренные, и свободные, и вне закона.

Лига Неумеренных, Свободный Альянс, Лига Объявленных Вне Закона — речь шла уже не просто о "Буйном бродяге": старик перечислял политические течения внутри Союза.

— Хорошие люди, только болтают много, — сказал он и похлопал сведенными вместе пальцами, открывая и закрывая ладонь, точно рот.

— Сплошной треп. — Ори кивнул и улыбнулся.

— Да, поговорить они любят. Но знаешь, беды в этом нет, в разговорах. Это же не просто… болтовня.

— Кто этот старикан? — спросил Ори у Ладии.

— Спиральный Джейкобс, — ответила она. — Бедный старый псих. А что, он нашел себе собеседника? Может, ты ему приглянулся, а, Ори? Как он тебя окрестил: вне закона, дубль, свободный?

Ори уставился на Ладию, не зная, понимает ли она, что говорит.

— А в язык и руки он с тобой уже играл? Язык или руки, Джейкобс? — крикнула женщина и замахала руками, высунув язык, а старик довольно крякнул и сделал то же. — Насколько я понимаю, он за руки и против языка. А присказку его ты слышал? "Много трепа, мало дела".

Когда Ори уходил в тот вечер домой, у выхода его догнал другой доброволец, добрый и недалекий мужичок.

— Я слышал, как вы с Ладией говорили о Джейкобсе, — начал он. И ухмыльнулся. А потом шепнул: — Слышал, что про него болтают? Откуда он взялся? Из банды Джека-Полмолитвы! Джаббером клянусь. Он был с Джеком, знал Порезанного и смог удрать.

Глава 9

На следующий день Спиральный Джейкобс в приюте не появился и через день тоже. Ладия уже не встречала Ори с прежним радостным удивлением. Он понимал, что женщина подозревает его в распространении наркотиков или контрабанды и следит за ним, но он работал на совесть, и Ладии оставалось только ломать голову.

В суккоту, подметая в приюте пол, Ори услышал:

— Ты вне закона? Или ты дубль?

Увидев его, Спиральный улыбнулся и сказал:

— А вот и мальчик. Постой, ты у нас, ты… — Он заморгал, поднял палец и подмигнул Ори, потом наклонился к нему и прошептал: — Ты дубль.

"Первый заход", — подумал Ори и напустил на себя скептический вид: мол, прощу убогого на этот раз. И только когда вся еда была роздана, а бездомные нищие и воришки семьями потянулись с промысла на ночлег, Ори, словно от нечего делать, подошел к Джейкобсу.

— Угостить тебя выпивкой? — спросил он. — Похоже, у нас с тобой есть кое-что общее. Так что можно поболтать. О дублях. О нашем друге Джеке.

— Да, о нашем друге. О Джеке.

Старик улегся на одеяло. Терпение Ори подходило к концу. Джейкобс достал из складок одеяла сложенную бумажку, в сгибы которой набилась грязь. По-детски ухмыляясь, он протянул ее Ори.

Было прохладно, когда Ори возвращался домой. Он шел вдоль надземки, которая тянулась над морем шифера, изгибаясь между кирпичными арками, точно кольчатое тело морского змея. Свет, словно от газовой лампы или свечи, вырывался из грязных окон проходящих поездов и разгонял тени, которые спешили спрятаться среди угловатых крыш, но стоило поезду показать хвост, как темнота снова выползала из-за печных труб.

Завидев патрули, Ори ускорял шаг, опускал голову и прятал руки в карманы. Взгляды милиционеров он ощущал, как прикосновения. Заметить их было трудно: милицейская форма была прошита магическими нитями, поглощавшими свет и источавшими тьму. Выдавало оружие: Ори всегда казалось, что милицию вооружают чем придется, вот и теперь во мраке он разглядел странный набор — дубинки, жалометы, кинжалы и револьверы.

Он помнил, как двенадцать лет назад, еще до Депрессии, в начале Войны конструктов, вселявшая в людей безотчетный страх система негласного полицейского надзора через сеть шпионов, осведомителей и офицеров в штатском впервые дала сбой и на улицах появились вооруженные люди в форме. Причину всего этого Ори забыл. Он был тогда мальчишкой и вместе с другими пацанами лазал по крышам Малой петли и Барсучьей топи, на северном берегу Вара, откуда было хорошо видно, как отряды милиции ведут заградительный огонь по мусорным кучам Грисского меандра.

С присущей детям агрессивностью они подключились к избиению городских конструктов — жутко завывающих чистильщиков улиц и сборщиков мусора, заводных или паровых, внезапно объявленных врагами. Толпы людей окружали и ломали металлические создания. Те даже не сопротивлялись — просто стояли и ждали, пока их не разнесут на куски, втопчут в грязь стекла, вырвут из нутра кабели.

Но были и такие, которые сражались. Из-за них-то и разгорелась война. Зараженные вирусом разума — этих программ не должно было быть, но они как-то проникли в конструктов Нью-Кробюзона, — их аналитические машины заработали самопроизвольно и породили холодное механическое сознание. Самосохранение стало главной целью их нового существования, и они подняли металлические, деревянные и трубчатые руки на своих былых владельцев. Но этого Ори не видел.

Мусорные кучи Грисского меандра милиция сровняла с землей. Сначала их обстреливали, потом поджигали, и только после этого специальные бригады убирали груды пепла и оплавленные обломки. До войны там был завод — рассадник смертоносных программ, уничтоженный милицией вместе с чудовищным разумом, управлявшим им. Он оказался не то демоном, не то еще кем-то в этом роде, а может, советом, куда входили мыслящие механизмы и их сторонники из плоти и крови.

Конструкты и разные машины не перевелись в городе и после войны, но их стало гораздо меньше, и на каждую нужно было получать лицензию. Остальных заменили големы, на изготовлении которых разбогатели отдельные маги. А бывшие мусорные отвалы Грисского меандра до сих пор лежали обугленные и засыпанные пеплом. Они были за чертой города, и кробюзонские ребятишки любили бегать на пожарище и приносить оттуда разные штучки на память, а еще пугать друг друга сказками о духах машин, которые бродят по бывшим помойкам. Но Ори считал, что главное последствие противоборства — милицейские патрули на улицах, не исчезнувшие до сих пор. Через считаные месяцы после Войны конструктов начались мятежи безработных, и лишь немногие милиционеры вернулись тогда к штатской одежде.

Ори никак не мог решить, хорошо это или плохо. Среди подпольщиков бытовали разные мнения: одни говорили, что откровенное присутствие милиции — это демонстрация ее силы, другие — что слабости.

Бумажка, которую Спиральный Джейкобс дал Ори, оказалась древним гелиотипическим изображением двух мужчин, снятых на крыше Вокзала потерянных снов. Снимок был плохо напечатанным, выцветшим, растрескавшимся от времени. К тому же его сделали со слишком большой выдержкой, так что изображения людей смазались, но узнать их было можно. Седобородый Джейкобс уже тогда казался старым, а его улыбка отдавала безумием. Лица человека рядом с ним не было видно: его сняли в движении, вполоборота, с поднятыми руками. Пальцы левой ладони были вытянуты вперед, а вместо правой кисти со снимка грозила мощная клешня богомола.

На следующий день спозаранку, когда бродяг выпроваживали из ночлежки, Ори уже ждал у ворот.

— Джейкобс, — окликнул он, когда старик, почесываясь и кутаясь в одеяло, вышел на улицу. От яркого света он сощурился.

— Дубль! Ты же дубль.

Дело стоило Ори дневного заработка. Пришлось взять такси, чтобы отвезти дряхлого старика на Мушиную сторону, где у парня не было знакомых. Всю дорогу Джейкобс говорил сам с собой. Ори заказал им обоим завтрак на площади у милицейской башни Мушиной стороны; над их головами в сотнях футов от земли канаты подвесной дороги тянулись к другой башне, под названием Штырь, в центре города. Джейкобс долго и молча ел.

— Много трепа, мало дела, Джейкобс. Как считаешь? Слишком много вот этого… — Ори высунул язык. — Недостаточно этого… — Он сжал кулак.

— Дело надо пытать, а не языком болтать, — добродушно подтвердил бродяга и впился зубами в печеный помидор.

— Это Джек так говорил?

Спиральный Джейкобс перестал жевать и бросил на него хитрый взгляд.

— Джек? Я тебе расскажу про Джека. Что ты хочешь о нем знать?

Его акцент, едва уловимый след иностранного языка, на миг стал отчетливее.

— Он-то дело пытал, а не языком болтал, Джек то есть? — спросил Ори. — Так ведь? Иногда хочется, чтобы кто-нибудь дело делал, правда?

— Мы с Джеком прочли половину молитвы, — сказал старик с грустной улыбкой, все его безумие как рукой сняло. — Он был лучшим из нас. Я люблю его и его детей.

Его детей?

— Каких детей?

— Тех, кто пришел после него. Бычка, например.

— Да.

— Быка, то есть Торо.

— Торо?

Настоящее умопомешательство, темное море холода и одиночества, которое скрашивали лишь алкоголь да наркотики, плескалось в глазах Спирального Джейкобса. Но мысль, коварная, точно барракуда, еще бродила в них, и каждый взмах ее хвоста отражался на старческом лице. "Он меня испытывает, — подумал Ори, — проверяет, гожусь ли я на что-нибудь".

— Будь я чуть постарше тогда, я был бы с Джеком, — сказал Ори. — Он первый из всех, и тогда, и сейчас. Я пошел бы за ним. Знаешь, он умер у меня на глазах.

— Джек не умер, сынок.

— Я видел, как его убили.

— Ну это да, но вообще такие люди, как Джек, не умирают.

— Где же он сейчас?

— Думаю, сейчас Джек смотрит на вас, дублей, и улыбается, а про других, наших друзей, моих приятелей, он думает: "Ну, бычары!" — Старик закудахтал от смеха.

— Твои друзья?

— Ну да, мои дружки. У них большие планы! Я все про них знаю. Друг Джека — друг всей его родни.

— Кто твои друзья? — допытывался Ори, но Джейкобс не отвечал. — Что у них за планы? Кто твои друзья?

Старик покончил с едой, пальцами собрал с тарелки остатки и облизал их. Присутствие Ори было ему безразлично; откинувшись на спинку стула, он какое-то время отдыхал, а потом, все так же не глядя на своего спутника, встал и заковылял прочь, в хмурый, унылый день.

Ори пошел следом. Он не прятался — просто держался на несколько шагов позади Джейкобса и провожал его домой. Путь оказался неблизким: по Седрахской улице, через остатки рынка, к грохочущей Пряной долине, где стояли прилавки с зеленью и мясом.

Джейкобс часто заговаривал со встречными. Ему давали еду, иногда монеты.

Ори наблюдал жизнь бродяжьей общины. Серолицые женщины и мужчины, похожие на капусту в своих многослойных одежках, то радостно приветствовали Джейкобса, то проклинали его с пылом родственных душ. В тени обугленного здания одной сгоревшей конторы Джейкобс больше часа пускал по кругу бутылку с бродягами из Пряной долины, а Ори пытался понять, что он делает и зачем.

Один раз кучка подростков, среди которых была девчонка-водяной, скакавшая по-лягушачьи, и даже молодой гаруда — малолетние бандиты все до единого, — решили пошвыряться камнями. Ори направился было к ним, но тут бездомные стали так ожесточенно кричать и размахивать руками, словно исполняли какой-то ритуал, и дети быстро исчезли.

Спиральный Джейкобс свернул на восток и пошел назад к Большому Вару, кирпичным трущобам и приюту в Грисской пади, который с таким же успехом мог считаться его домом, как и любое другое место в городе. Издали Ори наблюдал, как он спотыкается, как роется в кучах мусора на каждом перекрестке. Он приглядывался к находкам Джейкобса: как ни удивительно, но то был просто мусор. Ори вглядывался в каждый фрагмент, точно Джейкобс был посланием из другого времени, которое надлежало тщательно расшифровать. Текстом из плоти и крови.

Поджарый человечек лавировал в уличном потоке Нью-Кробюзона, среди телег, груженных овощами с ферм и с полей Зерновой спирали. По висячим мостам он переходил через каналы, — снизу плыли груженные антрацитом баржи, — нырял в полуденную толпу ребятишек, бранчливых торговок, попрошаек, редких големов, захудалых лавочников, соскребавших со своих прилавков завитушки граффити и лозунги радикалов, и шел между высоких отсыревших стен, кирпичная кладка которых чуть ли не крошилась прямо на глазах.

Много позже, когда багряные полосы заката уже пустили небу кровь, они достигли станции "Траука". Над их головами описывала дугу надземка, не разбирая дороги, проходя над террасами домов. Спиральный Джейкобс снова заметил Ори.

— Как ты с ним познакомился? — спросил Ори.

— С Джеком?

Джейкобс болтал ногами. Они добрались до Темной стороны и сейчас сидели, свесив ноги, на огражденной перилами набережной. Под ними торчала из воды крытая варом клетка — темный дом водяного. Джейкобс заговорил нараспев, и Ори подумал, что тот, наверное, пересказывает ему песню, сложенную на его родине.

— Джек-Богомол был отрадой страждущих. Грозой ночных охотников. Это он пришел и спас этот город от сонной хвори, приключившейся, когда тебя еще не было на свете. Прорвался сквозь милицию. — Старик подвигал рукой, будто ножницами, одновременно сгибая ее в запястье. — Я сообщал ему все, что было нужно. Я был его разведчиком.

При свете газовых фонарей Ори смотрел на гелиотип. Он провел пальцем по клешне Джека-Полмолитвы.

— А остальные?

— Я присматриваю за всеми детишками Джека. У Торо неплохая голова. — Джейкобс улыбнулся. — Знал бы ты о его планах…

— Расскажи.

— Не могу.

— Расскажи.

— Не мое это дело. Пусть Торо сам рассказывает.

Старик назвал время и место. Ори сложил снимок и убрал его.

Нью-кробюзонская пресса полнилась историями о Торо. Причудливые гравюры изображали ужасную мускулистую тварь с головой быка. Статьи сообщали о раскатах бычьего рева над Мафатоном и Вороном, вблизи домов богачей и правительственных учреждений.

Каждому подвигу Торо присваивалось свое название, и газетчики просто помешались на них. В подвале одного банка пробили брешь, все стены заклеили листовками и похитили тысячи гиней, немедленно раздав несколько сотен детям Худой стороны. В "Обозрении" Ори прочел:

"По счастливой случайности это происшествие, получившее название "Дело миллионов из подвала", не имело такого кровавого конца, как "Дело бродячего секретаря" или "Дело вдовы-утопленницы". Эти случаи должны напоминать публике о том, что бандит по кличке Торо — трус и убийца, заслуживший симпатию определенной части населения лишь своей удалью".

Известия достигали Ори и по запутанным тайным каналам. Трижды он приходил на угол, о котором говорил ему Джейкобс, — в Мертвяцком броде, под указателями направлений на Раконог и Зубной Путь, возле старого музея восковых фигур. Привалившись спиной к горячей от солнца штукатурке, он ждал, а уличные ребятишки пытались продать ему орехи и спички в ярких бумажных кулечках.

Каждое такое ожидание стоило Ори дневного заработка, а его репутация среди однодневных нанимателей Большой петли становилась все хуже. Надо было придумать способ как-то совмещать два дела, иначе придется либо голодать, либо бродяжничать. Ори вернулся в кружок "Буйного бродяги", где сидел на чтениях — Джек среди других таких же Джеков — и вел разговоры о творящихся в городе беззакониях. Курдин ему обрадовался. Ори уже не так бурно выражал свой протест, с удовольствием лелея свою тайну. "Я уже не с вами", — думал он, ощущая себя шпионом Торо.

Когда Ори снова стоял на знакомом углу, к нему подошла девочка в рваном платье, лет десяти, не больше. С очаровательной щербатой улыбкой она глядела, как парень подпирает спиной стену музея. Потом протянула ему кулек с орехами, а когда Ори отрицательно помотал головой, сказала:

— Тот господин уже заплатил. Велел вам отдать.

Развернув кулек, весь в жирных пятнах от жареных орехов, он увидел четкую надпись: "Видел, как ты ждешь. Принеси жратву и серебро со стола богача". Под запиской красовался маленький кружок с рогами — знак Торо.

Все оказалось проще, чем он думал. Ори приглядел дом в Восточном Гидде. Потом заплатил мальчишке, чтобы тот разбил фасадное окно, а сам перепрыгнул через забор в сад, взломал заднюю дверь и схватил с обеденного стола приборы и жареного цыпленка. Спустили собак, но Ори был молод, и ему уже доводилось выигрывать забеги у сторожевых псов.

Никто не стал бы есть то жирное месиво, которое оказалось наутро в рюкзаке Ори. Это был лишь экзамен. На следующий день в том же месте Ори положил мешок у своих ног, а уходя, оставил его на мостовой. Он пребывал в радостном возбуждении.

"Ммм, вкусно, — гласила следующая записка, также послужившая упаковкой для уличного лакомства. — Теперь нам нужны деньги, друг, сорок ноблей".

Ори выполнил и эту задачу — сделал, что было велено. Прежде он никогда не воровал, хотя с ворами знался. Теперь они помогали ему или учили, что надо делать. Сперва, когда Ори удирал темными переулками с чужими сумками в руках, а вслед ему неслись вопли нарядных дам, эти анархические подвиги не пришлись ему по вкусу.

Он ненавидел себя в роли карманника-люмпена, но знал, что любая попытка добыть деньги более утонченным способом тут же привлечет внимание милиции. Теперь же, когда в сумерках он мчался по людным улицам, расталкивая прохожих, а его друзья-хулиганы, как было условлено, с шумом и гиканьем бежали вслед, милиционеры лишь ненадолго врезались в толпу, помахивая дубинками.

Ори проделывал это дважды, и оба раза едва унимал дрожь. Дело заряжало его энергией; возбуждала мысль о том, что он наконец занят чем-то настоящим. В третий и последующий разы он уже не боялся.

Он ни разу не взял себе ни стивера из украденного и относил невидимому корреспонденту все до последней монетки. Передач было несколько — Ори сбился со счета. Грабежи превратились в рутину. Но, наверное, сорок ноблей он все-таки собрал: ему дали новое поручение. На этот раз оно прибыло в виде покрытого бороздками воскового рулона. Пришлось нести его в будку вокситератора.

Там он услышал голос, едва различимый из-за шипения и треска: "Все хорошо, мой мальчик, давай перейдем к делу: принеси милицейский значок".

Каждую неделю Ори встречал Спирального Джейкобса. Общались они на понятном только им языке сокращений и умолчаний. Ори не уходил от разговора, но и не откровенничал, а в речах Джейкобса временами присутствовала логика. Парень понял, что безумие старика напускное — по крайней мере, отчасти.

— Они дают мне задания, твои дружки, — сказал Ори. — Похоже, эти парни не очень-то рады новичкам, а?

— Новичкам не рады, но если они возьмут тебя в друзья, то на всю жизнь. Я давно уже торчу в этом приюте. Торчу и высматриваю кого-нибудь, чтобы свести с ними.

Так же осторожно и умеренно они говорили о политике. Зато, оказываясь среди хаверим "Буйного бродяги", Ори помалкивал и наблюдал. Одно время их число пошло на убыль, потом вновь стало расти. С фабрики в Бездельном броде приходила теперь только одна женщина. Она все чаще брала слово, и ее речь выдавала растущие знания.

Ори слушал ее почти с ностальгией и думал: "Как же я это сделаю?"

Он отправился в Собачье болото, зная, что милиции там почти нет, зато есть где спрятаться. Операция потребовала двух попыток, подробного плана и нескольких шекелей. Все произошло ближе к ночи, под прикрытием балок Ячменного моста. Запыхавшийся парнишка подбежал к двум патрулям и сказал, что кто-то спрыгнул с моста в реку; его дружки стояли на берегу и кричали. В черной воде барахталась молодая проститутка, над ней проносились поезда. Тонула девушка вполне натурально — плавать она не умела, но снизу ее поддерживали двое ребятишек-водяных, которые пускали пузыри, покатываясь со смеху.

В первый раз ничего не вышло: милиционеры посветили с берега, крикнули качавшейся на воде девушке "Держись!" — и пошли за помощью, не обращая внимания на громкие призывы ребятишек спасти ее. Тут появился Ори, выволок из воды бранящуюся проститутку и велел всем разбегаться.

Во второй раз один патрульный снял форменную куртку и сапоги, отдал их напарнику, а сам вошел в холодную воду. Водяные тут же нырнули, девушка здорово напугалась и стала тонуть. В воде началась неподдельная суматоха. Ребятишки с воплями скакали вокруг второго стража порядка, звали его на помощь, толкали к воде, пока тот, потеряв терпение, не взревел и не замахнулся на них дубинкой, но было поздно. Мальчишки уже добрались до свертка с одеждой, хотя милиционер и держал его в руках.

Ори оставил значок в старом ботинке на углу. Когда два дня спустя он вернулся, его ждали.

Старая Вешалка был кактом, но таким мелким и щуплым, что Ори оказался выше его. Вместе они пошли через мясной рынок. Краем глаза Ори заметил, что цены опять выросли.

— Не знаю, кто тебя к нам послал, и спрашивать не хочу, — заявил какт. — Скажи только, где ты был до нас. С кем?

— "ББ", — ответил Ори, и какт кивнул:

— Ну ясно. Не скажу про них ничего плохого, парень, но тебе надо выбирать. — И он посмотрел на Ори; за долгую жизнь его лицо почти побелело от солнца. Рядом с ним Ори чувствовал себя совсем мальчишкой. — У нашего друга все иначе. — Какт почесал себе нос, сжав кулак и вытянув вперед большой палец и мизинец. — Мне плевать, что там говорят Гибкий Бен и его компания. Философию можешь поцеловать на прощание в зад. Нам нет дела до прибавочной стоимости, до графиков спада-подъема и всего такого. Это у "ББ" одни идеи. Мне плевать, даже если ты лекции слушал в университете. — (Они стояли посреди рынка, вокруг вились мухи, витал теплый запах парного мяса, раздавались крики торговцев.) — Мне важно, что ты умеешь, парень. Чем ты можешь помочь нам? И нашему другу?

Его взяли посыльным. Ори должен был показать, на что способен, забирая запечатанные пакеты и сообщения, которые оставлял для него Старая Вешалка, и развозя их людям, которые смотрели на него с недоверием и выставляли за дверь, прежде чем открыть посылку.

Не желая порывать с друзьями-актерами, он заходил выпить в "Загон", посещал дискуссии "Буйных бродяг". Темы были такие: "Джаббер: святой или мошенник?", "Железный Совет: что стоит за рисунком на стене". Несгибаемая молодая вязальщица превратилась в настоящего политического лидера. Ори казалось, будто он подглядывает за ними в окно.

В первую неделю месяца тэтис, когда вдруг нагрянули холода, Старая Вешалка взял его на дело — стоять на стреме. Ори лишь в последнюю секунду узнал, что от него требуется, и снова ощутил забытое возбуждение.

Они были в Костяном городе и смотрели, как сгущаются серовато-синие вечерние тени меж силуэтов Ребер. Древние кости, от которых получил свое название район, вздымались более чем на двести футов: пожелтевшие, растрескавшиеся, они разрушались медленно, как камни, а окрестные дома казались жилищами гномов.

Попурри, король преступного мира, должен был получить деньги. Ори даже не представлял, в какой момент его банда собирается перехватить посылку. Вне себя от волнения, он смотрел во все глаза, но милиция не появлялась. Ему был виден заросший кустарником пустырь между Ребрами, где пересчитывали выручку уличные акробаты и разносчики газет, не обращая внимания на останки чудовищной грудной клетки у себя над головами.

Ори яростно пялился в пространство и жалел, что у него нет пистолета. Мимо прошла компания юнцов; они поглядели на Ори и решили оставить в покое. Никто к нему не приближался. Сжимая изо всех сил свисток, Ори думал, что ничего еще не началось, когда Старая Вешалка подошел к нему сзади, резко дернул за плечо и сказал:

— По домам, парень. Дело сделано.

На этом все и кончилось.

Ори сам не мог сказать, когда его приняли в банду. Просто Старая Вешалка начал знакомить его с другими членами, приводить на тайные встречи.

В пивных, в грязных лачугах и лабиринтах Мертвяцкого брода Ори беседовал о тактике с командой Торо. Он был у них стажером и совестился, когда его новые товарищи насмехались над Союзом, называя его "здоровой задницей", или над "Буйным бродягой". Он продолжал посещать собрания "ББ", где видел воочию результаты своих новых занятий, читая газеты. Ограбление, во время которого Ори был дозорным, получило название "Боунтаунского налета".

После каждого дела ему платили — немного, но вполне достаточно, чтобы примириться с потерей зарплаты, а потом и больше. Он щедро угощал всю компанию в "Загоне" и "Веселых нищих", друзья-актеры пили его здоровье. Это вызывало прилив теплых воспоминаний.

А в Мертвяцком броде у Ори появились новые друзья: Вешалка, Уллиам, Руби, Енох, Кит. Молодежь тянулась к банде Торо. Жизнь ее участников была насыщенней, чем у большинства людей, но постоянно висела на волоске.

"Теперь если меня поймают, то уж в тюрьму точно не посадят, — думал Ори. — По меньшей мере переделают. А может, я уже покойник".

В Большой петле теперь редкая неделя проходила без забастовок. В Дымной излучине тоже было неспокойно. Дикобразы атаковали гетто хепри на Ручейной стороне. Милиция прочесывала районы Собачье болото, Речная шкура и Шумные холмы, арестовывая членов профсоюзов, мелких воришек и актеров-нувистов. Во время одного из таких рейдов забили до смерти лидера поэтического течения Кап-Кап, и его похороны вылились в стихийный мятеж. Ори тоже был там и швырял камни вместе с остальными.

У него было такое ощущение, точно он просыпается. Город казался галлюцинацией. Напряжение висело в воздухе, точно влага перед дождем. Каждый день Ори встречал на улицах пикетчиков и выкрикивал вместе с ними какие-то лозунги.

— Дело пошло, — весело сказал как-то Старая Вешалка. — А когда мы все закончим, когда наш друг сможет, наконец, пробраться наверх и встретиться сам знаешь с кем…

Бандиты переглянулись, и Ори заметил несколько косых взглядов в свою сторону: люди Торо не верили, что при нем можно говорить, но и удержаться тоже не могли. Он проявил осторожность и подавил желание спросить: "С кем? Кто этот сам-знаешь-кто?"

Но Старая Вешалка уже глядел на тумбу для объявлений, распухшую от многих слоев афиш. На ней красовался подписанный крупными печатными буквами гелиотип, грубое изображение знакомого лица, на которое и смотрел Старая Вешалка, продолжая говорить. Ори его понял.

— Скоро мы покончим со всем этим, — сказал старый какт. — Все изменится после того, как наш друг кое с кем повстречается.

Ори много дней не видел Спирального Джейкобса, а когда наконец напал на его след, то оказалось, что старик совсем спятил. Он давно не бывал в приюте. Джейкобс выглядел изможденным, еще более неухоженным и грязным, чем обычно.

По наводке других всеми позабытых мужчин и женщин Ори наконец нашел его в Вороне. Бродяга плелся мимо огромных центральных магазинов, мимо статуй и величественных фасадов из мрамора и недавно чищенного белого камня. В руке у Джейкобса был мел; через каждые несколько шагов он останавливался и, бормоча что-то себе под нос, рисовал на стене едва заметный бессмысленный знак.

— Джейкобс, — окликнул его Ори, и бродяга обернулся, так сильно взбешенный его вмешательством, что парень даже вздрогнул, но старик тут же взял себя в руки.

Они сидели на площади Биль-Сантум в окружении фокусников. Позади них в теплом закатном свете густо чернело здание Вокзала потерянных снов, — массивное, впечатляющее, оно поражало разнообразием стилей, а из пяти арок-пастей пятью лучами вырывались железнодорожные ветки, придавая постройке сходство со звездой. К западу от вокзала взмывал в небо Штырь — тонкая и высокая милицейская башня. Казалось, что Вокзал потерянных снов опирается на нее, как человек на посох.

Ори посмотрел на семь проводов, расходившихся с вершины Штыря. Один из них уходил на юго-восток, через квартал красных фонарей и славный целительным воздухом Каминный вертел, через Барсучью топь, квартал ученых, к еще одной башне, а затем к острову Страк, где у слияния двух рек заседал парламент.

— Это мэр, — сказал Ори, хотя Спиральный Джейкобс его, казалось, не слушал, играя с куском мела и думая о своем. — Команде Торо надоело бороться с милицейскими капралами и прочей шушерой. Они хотят покончить со всем сразу. Убить мэра.

Со стороны могло показаться, будто Джейкобс спятил настолько, что ничего не понимает, но Ори видел его глаза, видел, как тот открыл и снова закрыл беззубый рот. Неужели он удивлен? А к чему еще могут стремиться благородный разбойник и его люди?

И хотя Ори говорил себе, что рассказал обо всем Джейкобсу из чувства долга, считая, что старый боец и товарищ Джека-Полмолитвы имеет право знать правду, дело было не только в этом. Ведь именно Джейкобс втянул Ори, пусть и не напрямую, в это жестокое и благородное дело — политическое убийство. Осуществление такого плана, был уверен Ори, потребует смелости, силы, сведений и денег. И это только для начала.

— Приходи завтра на суп, — сказал вдруг Джейкобс. — Обещаешь?

Ори пообещал. И наверное, даже догадывался, что было в сумке, которую принес ему Джейкобс. Но все же, сидя поздно вечером в своей комнате, один, при свече, он не смог сдержать вздоха удивления.

Деньги. В монетах и ассигнациях. Тяжелые столбики монет, тугие пачки ассигнаций, десятки разных валют. В основном, конечно, шекели, нобли и гинеи, отчеканенные, самое позднее, десятки лет назад, но попадались дукаты, доллары и рупии, сандноты и таинственные боби, квадратные монеты и крохотные слитки золота из приморских провинций, из Шанкелла, из Перрик-Ная и даже из городов, в существование которых Ори не очень верил. То был осадок жизни разбойника или пирата.

Приложенная к нему записка гласила: "Вклад. В Хорошее Дело. В память о Джеке".

Часть третья

Земля виноградарей

Глава 10

Голем смотрел на спящих путников. Он стоял у недогоревшего костра и был выше человека, даже выше какта. Крепко сбитый, со свисающими вперед ручищами, он чем-то напоминал обезьяну. Голем сутулился, его спина была седлообразно выгнута, а глиняная кожа потрескалась от солнца.

На заре пробудившиеся насекомые атаковали его большое тело. Голем не шевелился. Пух и споры полетели над ложбиной, где укрылись спящие. Ветерок холодил их кожу. Беспощадная жара осталась на юге.

Первым встал Дрогон. Когда проснулись остальные, он уже ушел на разведку, и Элси с Помроем последовали за ним, чтобы Каттер побыл наедине с хозяином голема.

Каттер сказал:

— Зря ты сбежал, Иуда. Надо было остаться.

Иуда спросил его:

— Ты получил деньги, которые я оставил?

— Конечно получил, и инструкции тоже, но ведь я им, на хрен, не последовал, а? И разве ты теперь не рад? Что я тебе принес-то? — Каттер хлопнул по своему мешку ладонью. — Они не были готовы, когда ты уходил.

— Зато теперь одно разбито. — Иуда печально улыбнулся. — А оставшегося мало.

— Разбито? — Каттер был потрясен. А он-то тащил их в такую даль. — Тебе не надо было уходить, Иуда, особенно без меня. — Он тяжело дышал. — Ты должен был подождать.

И Каттер поцеловал его — с настойчивостью, которая всегда овладевала им в такие моменты, даже с отчаянием. Иуда ответил на его поцелуй, как всегда, терпеливо и нежно.

Даже теперь, с удивлением осознал Каттер, мысли Иуды Лёва занимало что-то, кроме происходящего здесь и сейчас. Он всегда знал Иуду таким и сначала думал, что имеет дело с типичным ученым, более или менее рассеянным. Каттер держал в Барсучьей топи магазин, и среди его посетителей было немало ученой братии. Он очень удивился, различив в речи Иуды легкий акцент уроженца центральных районов.

Их первая встреча состоялась больше десяти лет тому назад. Выйдя из задней комнаты, Каттер застал в магазине Иуду, погруженного в созерцание эзотерики, от которой ломились черные деревянные полки: записные книжки, метазаводные механизмы, таинственные препараты из растений. Высокий худой мужчина, много старше Каттера, с ломкими длинными волосами и обветренным лицом, он широко раскрытыми глазами глядел на все, что его окружало. Дело было вскоре после Мусорной войны, и Каттера заставили сдать свой уборочный автомат. Вот как получилось, что он сам мыл пол и злился. Клиенту он нагрубил.

Когда Иуда пришел снова, Каттер сделал попытку извиниться, но тот лишь посмотрел на него внимательно. Когда он пришел в третий раз — его интересовали алкалиды и лучшая, самая плотная глина, — Каттер спросил, как его зовут.

— А мне вас как называть — Иуда, Юд или доктор Лёв? — спросил Каттер, и тот улыбнулся.

Никогда в жизни Каттер не чувствовал, чтобы другой человек так глубоко проник в его помыслы и понял их, как при виде той улыбки. Без малейшего усилия или насмешки он открыл истинные намерения Каттера. Тогда же Каттер постиг, что перед ним не рассеянный ученый, как он считал до сих пор, но святой. Очень скоро он влюбился.

Они стеснялись друг друга. Не только Иуда и Каттер, но Иуда и Помрой, Иуда и Элси. Иуда снова и снова расспрашивал их о том, как умер Дрей, как погибли Фейх и Игона. Еще раньше, когда путешественники рассказали ему о своих потерях, он пришел в ужас и сильно помрачнел.

Он слушал истории гибели путников, как слушают легенды. Игона в водяном столбе; Дрей, парящий с раскинутыми руками. Вот только смерть Фейхечриллена под шквальным огнем трудно было переложить в рассказ.

Иуду пытались вызвать на разговор о том, чем он занимался все это время. Но он лишь отмахивался, как будто говорить было не о чем.

— Я ехал. На своем големе. Я направил его на юг, через лес, к Мелкому морю. Там я оплатил проезд на тот берег. И поехал на големе к западу, через деревни кактов. Они мне помогали. Я пошел через ущелье. Я знал, что за мной гонятся. И устроил ловушку. Слава Джабберу, что ты это понял, Каттер.

На мгновение лицо его сделалось страшным. Он выглядел усталым. Каттер не знал, что выпало на долю Иуды и что угнетало его теперь. Его тело покрывали шрамы: знаки невзгод, о которых он не хотел говорить. Поддержание жизни в големе не требовало больших усилий, но энергию Иуде приходилось тратить не только на это создание.

Каттер положил ладонь на серый бок твари.

— Отпусти его, Иуда, — сказал он.

Тот взглянул на него, как и обычно, с изумлением и медленно улыбнулся.

— Отдохни, — велел он и коснулся грубо сработанного лица голема.

Глиняный человек не пошевелился, но что-то покинуло его — некий оргон. Он едва заметно осел, с тела посыпалась пыль, трещины на боках внезапно стали суше. Голем навсегда остался стоять там, где стоял. Постепенно он развалится на части, а щели в боках станут приютом для птиц и разных тварей. Потом останется лишь небольшой холмик и со временем тоже исчезнет.

У Каттера зачесались руки толкнуть голема, чтобы тот завалился на бок и рассыпался сразу, а не стоял, застряв во времени. Но он удержался.

— Кто такой Дрогон? — спросил Иуда.

Без коня шептун казался потерянным. Он находил себе разные дела, чтобы не мешать другим говорить о нем.

— Распоряжайся тут я, его бы здесь не было, — заявил Помрой. — Слишком уж он силен для простого шептуна. И мы не знаем, откуда он взялся.

— Он бродяга, — объяснил Каттер. — Батрачит на ранчо, охотится. Верховой бродяга, короче. Он как-то прослышал про твой побег, — слухи сейчас распространяются быстро. К нам он пристал потому, что хочет найти Железный Совет. Думаю, ему что-то нужно, и никаких сантиментов. Он не однажды спасал нам жизнь.

— Он идет с нами? — спросил Иуда.

Все посмотрели на него. Каттер осторожно начал:

— Понимаешь… тебе не обязательно идти дальше. Мы можем вернуться. — (Иуда странно посмотрел на него.) — Я знаю, ты думаешь, что, раз установил в твоих комнатах голем-ловушку, тебе нет дороги назад, и ты прав, они обязательно будут следить за тобой, но, черт возьми, Иуда, ты ведь можешь уйти в подполье. Ты же знаешь, что Союз тебя защитит.

Иуда переводил взгляд с одного на другого; пристыженные, они не выдерживали и отводили глаза.

— Вы не верите, что он еще там, — сказал Иуда. — В этом все дело? Вы здесь только из-за меня?

— Нет, — ответил Помрой. — Я с самого начала говорил, что я здесь не только из-за тебя.

Но Иуда уже не мог остановиться.

— Вы думаете, что его больше нет? — Он говорил со спокойной уверенностью, почти как священник. — Он существует. Как я могу вернуться, Каттер? Разве ты не понимаешь, зачем я здесь? Они ищут Совет. А когда найдут, то уничтожат. Они шли воевать с тешанами, но случайно натолкнулись на Совет и решили, что не могут допустить его существования. Я слышал об этом от старого знакомого. Это он рассказал мне о том, что Совет нашли, и о том, что с ним хотят сделать. Я должен предупредить Совет. Я знаю, что Союз меня не поймет. И может быть, даже изгонит из своих рядов.

— Мы отправили им послание, — сказал Каттер. — Из Миршока. Они знают, что мы идем за тобой.

Иуда достал из своего мешка бумаги и три восковых цилиндра.

— От Совета, — объяснил он. — Самому старому письму семнадцать лет. Первый цилиндр еще старше. Ему почти двадцать. Два последних прибыли три года назад, и в день прибытия им было по два года. Я знаю, что Совет существует.

Как попадали письма к Иуде, никто не знал. Может, их везли через лес Феллид к морю, оттуда на кораблях через пролив Огненная вода в Шанкелл и Миршок, потом в Железный залив и Нью-Кробюзон. Или кружной дорогой через горы, или за сотни миль через леса и болота близ Толстоморска. Через сам Толстоморск, лежащий среди равнин. Либо по воздуху, либо с помощью магии, но они добрались-таки до Иуды Лёва.

"Почему бы тебе просто не написать ответ, а, Иуда? — подумал Каттер. — Они ждут, ты же знаешь. Но знают ли они о твоем приходе? И сколько сообщений затерялось в пути?"

Каттер представил себе кусочки воска, рассыпанные по придорожным канавам. И клочки бумаги с шифровками, носящиеся по степи, точно опавший яблоневый цвет.

Вид этих бумаг и цилиндров с бороздками — звука, запечатленного во времени, — вызывал в нем трепет. Это были артефакты из легенд Союза, то, о чем рассказывали путешественники и инакомыслящие.

Что было известно Каттеру? Впервые он услышал о Железном Совете в детстве, и это была сказка, наподобие историй о Джеке-Полмолитвы, Торо или Волхвосстании. Когда он повзрослел и понял, что парламент может и лгать, — а значит, в болотах к югу от города могло и не быть никаких происшествий, — стали говорить, что Железный Совет увели туда, где никто и никогда его не найдет. Даже те, кто якобы видел Совет своими глазами, только и могли, что указывать куда-то на запад.

"Почему же ты ни разу не показал мне их, Иуда?" — подумал Каттер. Ведь они так много спорили обо всем, постепенно сближаясь друг с другом. Иуда знал циничность Каттера и пытался повлиять на него, объяснить, что цинизм засасывает его, как болото. Есть способы сомневаться во всем, не впадая во мрак, повторял он, и иногда Каттер пытался следовать его советам.

Их дружба длилась более десяти лет, и за это время Каттер многое узнал от Иуды, да и сам научил его кое-чему. Именно Иуда ввел Каттера в Союз. Были жаркие споры, которые разгорались в магазине Каттера, и в его тесной квартирке, и в его постели. Но ни разу за все время их совместных политических размышлений, в которых Иуда неизменно играл роль неотмирного мятежника, а Каттер — скептичного попутчика, он не видел этих предметов, посланных самим Железным Советом.

Каттер не ощущал себя преданным, просто он был ошеломлен. Знакомое состояние.

— Я знаю, где находится Совет, — сказал Иуда. — Я могу найти его. И то, что вы пришли, прекрасно. Давайте продолжим путь.

Иуда беседовал с мастером шепота. Разумеется, никто, кроме него, ответов Дрогона не слышал. Наконец Иуда кивнул, и все поняли, что шептун идет с ними. Помрой злился, несмотря на все заслуги Дрогона.

Иуда не стремился к первенству, он ничего особенного не сделал, просто сказал, что идет дальше и все могут идти с ним, но они невольно признали его вожаком, как всегда. То же самое было и в Нью-Кробюзоне. Иуда никогда никому не приказывал и часто в своей отрешенности не замечал никого вокруг, но те, кто оказывался рядом, ловили каждое его слово.

Путники готовились к долгой дороге. Впереди были недели пути. Их ждали тропы, горы и леса, а также реки и, может быть, пропасти, а в конце, возможно, Железный Совет. Спать легли рано, но Каттер проснулся оттого, что Помрой и Элси занимались любовью. Они старались не шуметь, но не дышать и не возиться было не в их силах. Шум пробудил в Каттере желание. С вожделением и нарастающей нежностью он прислушивался к любовной возне друзей. Он потянулся к Иуде и поцеловал его, просунув ему в рот свой язык, и тот сонно ответил на поцелуй, но тут же отвернулся и заснул.

Один под своим одеялом, Каттер молча мастурбировал, глядя на спину Иуды, пока не кончил на землю.

Глава 11

Неделю они шли на север и северо-запад, среди зелени. Было тяжело. Степь стала неровной. В пейзаже преобладали болота и карстовые воронки, которые становились все глубже, холмы пестрели чапаралем и кривыми от засухи деревьями. Путники шли по дну расселин. Трижды мастер шепота показывал им, что они бессознательно выбирают путь, по которому шел кто-то раньше, — словно ступают по призракам следов.

— Куда мы идем?

— Я знаю, где это, в какой части света, — ответил Иуда. Он сверялся с картой и совещался с Дрогоном, знатоком степи, храня суровое спокойствие кочевника.

— Почему ты здесь? — спросил Иуда Дрогона; шептун ответил прямо ему в ухо. — Да, но мне это ни о чем не говорит.

— С тобой он такого не проделывает, — сказал Каттер. — А ведь он может кого угодно подчинить себе этим своим чертовым шепотом. Именно так он по крайней мере дважды спасал нам жизнь.

Кугуары и гитвинги следили за ними с невысоких холмов или с воздуха, и тогда путешественники стреляли, чтобы отпугнуть их. Им угрожали рощи растений-суккулентов. Листья их, словно покрытые воском, были острыми, как сабли, и такими тяжелыми, что даже не шелестели на ветру.

"Смотрите". Шепот Дрогона. Он тащил с собой все принадлежности кочевника. Дрогон привык к таким местам, но без лошади ему было неуютно. Он показывал путникам то, чего те не заметили бы. "Здесь была деревня", — сказал мастер шепота; и точно, они разглядели реголиты[6] фундаментов, сохранившиеся в земле, словно память ландшафта о стоявших здесь некогда домах. "Это не дерево", — прошептал он, и все увидели ствол старинной пушки или чего-то похожего, опутанный плющом и покрытый язвами непогоды.

Однажды ночью, пока остальные крепко спали, поужинав дичью, Каттер проснулся, сел и увидел, что Иуды нет. Он тупо пошарил в его постели, будто надеясь обнаружить его там. Мастер шепота поднял голову и помрачнел, увидев, что Каттер беспокойно щупает одеяла Иуды.

Оказалось, Иуда ушел по направлению ветра и спрятался от него в небольшом углублении у холма. Из своего мешка он достал литой железный аппарат, такой тяжелый, что Каттер удивился, как такую вещь можно было донести сюда. Иуда знаком велел Каттеру сесть ближе к вокситератору. Он уже вставил в него один из своих ребристых восковых цилиндров и положил руку на рукоять.

Улыбнувшись, он опустил иглу-звукосниматель на верхнюю бороздку.

— Можешь послушать, — сказал Иуда, — раз пришел. Вот что гонит меня вперед.

Он повернул рукоятку, и через треск и беспорядочные щелчки до них донесся мужской голос. Низкие частоты не воспроизводились, к тому же голос то ускорялся, то замедлялся, в зависимости от скорости вращения рукояти, и его модуляции были трудноуловимы. Порывы ветра уносили слова, как только те выскакивали из раструба.

— …не смущайся что мы едва знакомы ведь говорят ты из наших сестра вот я и подумал что тебе лучше узнать об этом от нас а не от бумаги дело в том что он умер Узман умер и похоронен мне жаль что тебе довелось вот так это услышать жаль что тебе вообще довелось это услышать по правде говоря умер он спокойно имей в виду он умер тихо мы похоронили его впереди и теперь он под нашими путями кое-кто говорил что его надо отнести на кладбище но я был против я сказал им вы знаете что он не этого хотел он велел нам сделать все как надо все как всегда поэтому я их заставил мы носим по нему траур он не велел не надо организованного траура сказал он когда мы сражались они сказали мне и после пятна он сказал нам не плачьте но празднуйте но сестра я ничего не могу поделать нам не запрещается горевать а ты оплакивай сестра продолжай и я тоже буду это я это Рахул а теперь до свидания…

Игла дернулась и остановилась. Иуда плакал. Каттер не мог этого вынести. Он протянул было руки, но передумал, видя, что его объятия сейчас некстати. Иуда не всхлипывал. Ветер обнюхивал их обоих, точно пес. Луна едва светила. Было прохладно. Каттер смотрел, как слезы текут по щекам Иуды, и страдал от неисполнимого желания прижать этого седовласого человека к своей груди.

Выплакавшись и насухо вытерев лицо, Иуда наконец улыбнулся Каттеру, а тот отвел глаза и осторожно заговорил:

— Ты ведь знал его, того, о ком он говорит. Я вижу. Кто прислал тебе это письмо? И чей это брат?

— Мой, — сказал Иуда. — А я — сестра. Я его сестра, а он — моя.

Перед ними вырастали невысокие холмы, покрытые роскошным ковром ярких цветов. Пыль липла к потному Каттеру, приходилось вдыхать цветочную пыльцу. Путники еле ползли по незнакомой земле, придавленные жарой и грязью, словно мухи, которых окунули в патоку.

На зубах скрипел шлак. Впереди, за линией холмов, небо словно выцвело, и не только от зноя. Столбы черного дыма тянулись вверх, постепенно рассеиваясь. Они казались недосягаемыми, как радуга, но на следующий день запах гари усилился.

Появились тропы. Вступив на обитаемую территорию, путники приблизились к очагам пожаров.

— Смотри! — обратился мастер шепота к каждому по очереди.

На холмах далеко впереди наблюдалось какое-то движение. Взглянув в подзорную трубу Дрогона, Каттер увидел, что это люди — человек сто. Они тянули тележки с пожитками, подгоняли животных-кормильцев: жирных птиц размером с корову, толстых, четырехлапых. Лишней парой ног им служили тощие голые крылья.

Караван изнемогал от усталости и отчаяния.

— Что там происходит? — спросил Каттер.

К полудню путники оказались в местах, где землю покрывали трещины, и пошли оврагом такой глубины, что в нем запросто скрылся бы многоэтажный дом. Там они увидели куски чего-то коричневого: казалось, будто завернутая в бумагу и перевязанная бечевкой посылка упала с большой высоты. Оказалось, к скале привалился фургон со сломанными колесами, весь разбитый и обгоревший.

Вокруг лежали мужчины и женщины с проломленными головами или развороченными от пуль животами, содержимое которых выплеснулось им на одежду и обувь. Их аккуратно рассадили или разложили там, где их застигла смерть, и оставили, как солдат в ожидании приказа. Рота покойников. Перед ними, точно полковой талисман, лежал ребенок, свернувшийся калачиком. Его пронзил обломок клинка.

Но это были не солдаты, а обыкновенные крестьяне, судя по одежде. Днище повозки устилали их пожитки: изорванные тряпки, непривычной формы посуда — чайники, горшки и утюги.

Каттер и его товарищи смотрели, зажав ладонями рты. Дрогон обмотал платком нижнюю часть лица и шагнул к трупам, спугнув с них тучи мух. Взяв деревянную спицу, он потыкал ею в тела так осторожно, точно оказывал им знаки внимания. Солнце иссушило мертвецов, кожа завялилась. Каттер видел, как из-под нее выпирают кости.

Повозка накренилась, когда Дрогон заглянул в нее. Он присел на корточки и стал изучать раны, опуская в них свою спицу, а остальные наблюдали за ним, порой испуская звуки. Когда мастер шепота осторожно взялся за клинок, пронзивший мальчика, Каттер отвернулся, чтобы не видеть, как шевельнется мертвое тело.

— Они мертвы уже несколько дней, — услышал Каттер шепот Дрогона, стоя к нему спиной. — Это ваши. Выковано в Нью-Кробюзоне. Милицейский клинок.

Роковые пули были выпущены из милицейских пистолетов; клинок, пронзивший ребенка, держала рука милиционера — мужчины или женщины. Милицейские кинжалы исполосовали полог фургона; руки уроженцев Нью-Кробюзона разбросали крестьянский скарб.

— Я же говорил, — очень тихо произнес Иуда.

"Может, уйдем отсюда? — подумал Каттер. — Не хочу при них говорить".

Часто дыша, он поднял голову и увидел Помроя и Элси, прижавшихся друг к другу.

— В моем письме, Каттер. Ты помнишь? — Иуда не сводил с него глаз. — Я говорил тебе, что ухожу из-за этого.

— Мы недалеко от границы с Тешем. Все это не значит, что милиция ищет Железный Совет.

— У них база на побережье, откуда они посылают эти отряды. Эта… работа… лишь половина задания. Они идут на север. Они ищут Совет.

За каньоном мертвецов начиналась открытая местность. Зная, что милиционеры, разделавшиеся с беженцами, вряд ли ушли далеко, путники двигались осмотрительно. Стоило Каттеру закрыть глаза, как он видел перед собой этих терпеливых покойников. Дрогон шел впереди по тропе в зарослях полыни. Перед ними вставал дым — над полудикими, поросшими кое-где кустарником полями на склонах холмов.

Все вокруг говорило о варварском налете. От запаха гари нечем было дышать. С ружьями наперевес путешественники вышли на первое маленькое поле.

Борозды и межи, взрытая земля — когда-то она была оливковой рощей. Там, где небольшие деревца были вырваны из почвы, приходилось переступать через распростертые щупальца корней. Засохшие оливки валялись повсюду, точно звериный помет. Обугленные пеньки торчали из воронок, словно скульптуры. Валялись человеческие трупы, обгоревшие до костей.

Когда-то там стояли хижины, но их сожгли. На равнине, среди невысокого кустарника и пересохших ручьев, дымились, точно шлаковые отвалы, груды черного мусора. Тошнотворно-сладко пахло мертвечиной. Каттер прорубался через сухой летний подлесок.

Первое время он никак не мог понять, что перед ним. Кучи мусора оказались грудами трупов; из них торчали обугленные останки каких-то копытных животных, крупных и тяжелых, как буйволы, только с хоботами и бивнями. Зверей покрывали панцири из пепла и сморщенных листьев. Корни торчали из шероховатых боков.

— Виносвиньи, — сказал Иуда. — Мы в стране Галаджи. Вот сколько мы прошли.

Поднялся ветер, и глаза путешественников обжег прах с вершины холма, пепел олив, виноградной лозы и листьев. Мертвые животные зашелестели.

Помрой нашел канаву, где гнили десятки мужских и женских трупов. Хотя после смерти прошло много дней, штрихованные татуировки были хорошо различимы. Трупные пятна покрывали кожу цвета пемзы, с каменным пирсингом.

Это были пастухи-виноградари. Кланами, целыми коленами кочевали они по жарким северным степям, присматривая за стадами виносвиней. Они шли за животными следом, защищали их от врагов, а когда наступало время собирать урожай, с изумительным искусством увертывались от рогов агрессивных травоядных, срывая зрелые гроздья, налившиеся на их боках.

Каттер сглотнул. И все сглотнули, глядя на мертвецов, растерзанных на клочки пушечным огнем.

— Это может быть колено Предикуса, или Хариума, или Гневры, — сказал Иуда.

Вокруг, догорая, дымили виносвиньи вместе с выросшим на них урожаем.

Целый день отряд шел по обожженным холмам, через изрубленные в щепки оливковые рощи, встречая на своем пути истребленные стада плодовых животных и обугленные трупы виноделов. Целый загон огромных мясных птиц пошел на корм червям. Кругом стояла тишина, лишь трещали непрогоревшие угли и глухо стучали обугленные ветки. Иные тела сохранили следы учиненного над ними насилия. У одной женщины задранная юбка стала жесткой от крови; здоровяк винодел получил пулю в живот, а глаза ему выкололи кинжалом. От вида гниющей плоти Каттера выворачивало наизнанку.

Они обнаружили одну живую виносвинью, свалившуюся в каменный бассейн. Животное тряслось от голода и лихорадки. Хромая, зверь бродил по кругу и пытался рыть землю копытом. На боках, словно жилы, вздувалась сетка виноградных корней; листья покрывали его, будто мех. Ягоды симбиотического растения засохли. Каттер пристрелил его из жалости.

— Вот почему какты решили драться, там, на юге, — нарушил долгое молчание Помрой. — До них дошли слухи об этом. Поэтому, увидев милицию, они решили, что настал их черед.

— Но зачем, зачем все это? — спросила Элси, с трудом сдерживая слезы. — Галаджи ведь не Теш, это дикие земли. Здешние племена не относятся к Тешу.

— Нет, но так можно нанести Тешу вред, — ответил Иуда. — Вино и масло из Галаджи продаются на его рынках. У милиции не хватает сил напасть на сам город, но ударь по крестьянам, и пострадают сундуки Теша.

Пределы нанесенного на их карты мира давно остались позади. В двух-трех сотнях миль к юго-западу на приморской равнине лежал Теш. Каттер думал о нем, хотя и не представлял, какие картины должны вставать перед его внутренним взором. Какой он, Теш, Город ползущей жидкости? Рвы с водой и стеклянные кошки, равнина Катоблепаса, корабли торговцев, дипломаты-бродяги и, наконец, Плачущий Принц.

Тысячи морских миль отделяли Железный залив от далекого берега к северу от Теша, на котором Нью-Кробюзон обустроил свой плацдарм. Милиции приходилось, оставив позади Шанкелл, плыть по морям, кишащим пиратами и птицами пиаса, и пробираться через пролив Огненная вода, где интересы тешских соседей защищала ведьмократия. Сухопутных маршрутов через дикие степи Рохаги не существовало, и путь срезать было негде. Вот почему эта война так тяжело давалась Нью-Кробюзону. Его корабли месяцами бороздили враждебные воды. Каттер был потрясен неистовой мощью своего города.

В тот вечер путники ужинали незрелыми фруктами с мертвой виносвиньи и грустно шутили насчет того, какой прекрасный урожай удалось собрать. На второй день пребывания в стране виноделов они обнаружили останки грабителей. Оказывается, не все складывалось так, как того хотела бы милиция Нью-Кробюзона. Это были останки насхорна — носорога в панцире из железа, переделанного в танк для действий на равнине: двухэтажный, с поднятыми стволами пушек на крупе, с шеей, усиленной поршнями, вместо рога — огромное сверло. Насхорна взорвали и изувечили крестьянскими орудиями. Вокруг валялись потроха и механизмы.

Там же лежали шестеро погибших милиционеров. Знакомая форма странно смотрелась среди этого зловещего пейзажа. Их зарезали. На земле лежали брошенные серпы виноделов.

Вся страна кишела пожирателями падали. Похожие на лисиц твари рылись в земле в поисках мертвечины. Ночью путников разбудил выстрел Дрогона.

— Упырь, — шепнул он каждому по очереди.

Ему не поверили, но наутро все увидели труп: бледный, как выходец из могилы, обезьяноподобный, с широким зубастым ртом, на безглазом лбу — засохшая кровь.

Дорога вела на север, стало прохладнее, но не намного. На жаре, среди упырей, трупов и одуряющей вони гниющих плодов и дыма, в стране, превратившейся в страшный призрак самой себя, Каттеру казалось, будто он пробирается окраинами какого-то ада.

Несколько дней они карабкались по отвесным каменным стенам, и вот на севере вдруг замаячили покрытые лесом холмы. Иуда обрадовался.

— Нам туда, — сказал он. — Там кончается вельд; это граница земли Галаджи.

Израненная после прохода милиции земля осталась позади. Отряд миновал зону примитивного земле— и виноделия, ту полоску в несколько десятков миль шириной, которая еще недавно заслуживала названия страны, а теперь лежала в руинах. Теперь воздух стал влажным, а путь пролегал через приветливые округлые холмы медно-красного цвета. Шел теплый слабый дождь — вирга, который высыхал, не достигая земли.

То были места, которые посещали одни мудрецы древности да странники. В Нью-Кробюзоне ходили разные слухи об этих невиданных краях, где среди лета сохранялись островки льда, термиты размером с собаку строили города, а облака спрессовывались в гранит. В пяльницу запах гари снова защекотал путникам ноздри. Вскарабкавшись по склону холма, где из-под их ног сыпался щебень, они увидели, что от леса их отделяет полоса заросшей кустарниками земли и на этой земле прямо перед ними что-то горит. У всех вырвались крики изумления.

Всего в нескольких милях от них. Хелона. Ее титанические ноги были раздвинуты, грудной щиток прижат к земле. Панцирь вздымался, как гора, опоясанная стеной из кератина, а выше громоздились наслоения костной ткани, которые человек из поколения в поколение превращал в башни и подвесные мосты. Гигантская черепаха была больше ста ярдов в длину и жила так долго, что на ее спине возникло целое многоярусное поселение с зубчатыми стенами. Хрупкие наросты на панцире превратились в жилые кварталы, шпили, зиккураты, колокольни, соединенные висячими мостами и пронизанные лабиринтами улиц и тоннелей; и все в них — мягкие изгибы на месте углов, причудливые плоскости стен, мостовые, облицовку — покрывал пестрый черепаховый узор. Хелона была мертва и горела.

В воздухе пахло паленым волосом. Над панцирем жирными клубами поднимался дым. Из раскрытой пещерообразной пасти текла кровь и другие жидкости.

Поверженную черепаху окружали нью-кробюзонские крепости на колесном и гусеничном ходу, а также передвижные орудия. Два насхорна с экипажами, командиры в низких креслах сидят на шеях у носорогов, держа ручки управления, соединенные напрямую с нервными узлами животных. Милицейская пушка, причинившая такие разрушения, наверное, была мощнее, чем казалась.

Пешая милиция двигалась прямо на путников. Они преследовали колонну беженцев, спасавшихся из развалин черепашьего города.

Дрогон и Иуда вели отряд через кусты, как вдруг раздалось отрывистое "кхе-кхе-кхе" и тут же — крики людей и свист пуль. Бросившись на землю, они лежали неподвижно, пока не убедились, что пули предназначены не им, и тогда поползли к подножию холма, где скрылись за глиняной баррикадой. Выше, под прикрытием деревьев, залегла цепочка подавленных страхом беженцев. Не все были людьми. Одни прятались за поваленными стволами или в ямах, другие побежали. Их крики ужаса терзали слух.

На вершине холма занял позицию отряд милиционеров. Их было едва видно. Офицеры припали к картечницам; тут же налетел шквал грохота и пуль, и многие беженцы попадали.

Каттер в ярости смотрел на происходящее. Новые пули взрыли землю, умирающие задергались в попытке отползти. Один хелонянин поднес что-то к губам, раздался тонкий свист, где-то высоко в небе закричали, и милиционеры споткнулись о магию свистка.

Дрогон наблюдал за вершиной в подзорную трубу. Иуда повернулся к нему и в ответ на его шепот воскликнул:

— Что она делает?

На холме раскинуло черные кожаные крылья нечто, сооруженное из проволоки и темной кожи, ростом выше человека. Раздались щелчки, будто раздвигали что-то металлическое. В несколько приемов конструкция раскинулась, словно пюпитр. Воздух загудел — началась магическая церемония: женщина-офицер сделала несколько пассов, раздался треск, и проволочно-кожаная махина тронулась с места.

Запрокинув голову со стеклянными глазами, существо дважды взмахнуло кожаными крыльями, взмыло в воздух и понеслось к холму, где скрылись галаджиты. Его конечности походили не на руки или ноги, а на продолговатые клинки, острые и блестящие. Тварь потерла ими друг о друга со звуком натачиваемых ножей.

Уродливая кукла летела к прятавшимся беглецам. Иуда вытаращил глаза, а потом заговорил, едва не захлебываясь от ярости и презрения.

— Полуфабрикат, — сказал он. — А еще тупее придумать не могли?

Выпрямившись во весь рост, он шагнул на вершину пологого холма; Каттер тут же пошел за ним и прицелился.

Летучий милицейский убийца пролетел над ранеными, завывающими от страха, и настиг человека со свистком. Тот выдавил еще одну слабую ноту, но в твари не было жизни, которую можно было отнять. Она вонзила в человека свои клинки, несчастный закричал и умер, истекая кровью.

Иуда зарычал. Каттер выстрелил вверх, чтобы прикрыть его. Иуда завыл и впился глазами не в летающий ужас, а в женщину, которая им командовала. Проволочная штуковина оторвалась от останков своей жертвы и взмахнула рукотворными крыльями. Иуда набрал полную грудь воздуха, словно готовясь ринуться в бой.

Никто не стрелял. Все, даже перепуганные галаджиты, смотрели, как кожаная птица пикирует на Иуду, раскинув ножи-крылья. Каттер выстрелил, но не мог сказать, попал он или нет.

Иуда поднял с земли горсть пыли и камней. Его рык стал громче и перешел в вопль, когда тень нависла над ним.

— Против меня? — Его голос потрясал своей мощью. — Голема — против меня?

Совсем по-детски Иуда швырнул заряженной пылью в чудовище. Последовал ошеломляющий энергетический взрыв. Голем сразу же камнем устремился вниз — сила, заставлявшая его лететь, исчезла.

Иуда стоял над грудой покореженного металла, который покинула заимствованная жизнь. Несколько мгновений стояла тишина. Иуду трясло от злости. Он ткнул пальцем в вершину холма:

— Голема — против меня?

Картечница нацелилась на Иуду, но раздались ружейные выстрелы, управлявший ею милиционер вскрикнул и погиб от руки невидимого Дрогона. Внезапно воздух прошили десятки пуль из винтовки Дрогона, мушкетона Помроя, револьверов Элси, Каттера и напуганной милиции.

Иуда шагал сквозь канонаду. Низким басом он выкрикивал какие-то слова, но Каттер ничего не мог разобрать — он бежал за Иудой, чтобы прикрыть его. Вдалеке нью-кробюзонские милиционеры кричали и беспорядочно палили с холма вниз. Иуда Лёв достиг кургана, сложенного из тел галаджианских мертвецов.

Чародей просунул руку между трупов и рявкнул. Все взволновалось кругом, когда мировую энергию пустили в новом направлении; мгновение застыло, разбухло и разразилось невиданным. Куча трупов встала, превратившись в голема из плоти; он двигался, хотя нервы внутри тел давно омертвели.

Гора мертвого мяса, истекая не остывшей еще кровью, зашагала по полю боя. Своими очертаниями голем лишь отдаленно напоминал человеческую фигуру: пять или шесть тел слились в одно, складываясь без разбора, как попало. Ногами голему служили коченеющие трупы: у одного, перевернутого, голова стала ступней нового существа, при каждом шаге все больше расплющиваясь — до полной неузнаваемости. Туловище было собрано из рук и костей; одни мертвецы стали руками, другие — головой, и создание с ужасающей скоростью неслось вверх по холму, теряя по дороге куски самого себя. Его путь отмечали вопли виноградарей, разглядевших в этой жуткой пародии на человека своих детей и возлюбленных. Позади голема шагал Иуда, излучая энергию, которая сверхъестественной пуповиной соединяла его с монстром.

Милиционеры на холме не могли бежать и стали отстреливаться, когда голем из мертвецов добрался до них. Куски плоти сыпались с него, пока он взбирался на вершину, а там солдаты Нью-Кробюзона еще больше обезобразили голема огнем из винтовок и картечниц. Но он все равно успел измолотить их до смерти и размазать по земле. Удары наносили тела мертвых мужчин и женщин, превращенные в его кулаки.

Когда на вершине холма все стихло и последний солдат упал замертво, голем перестал существовать. Составлявшие его трупы рассыпались по земле.

Мертвые милиционеры носили камуфляж, украсив его отрезанными ушами, вырванными зубами и какими-то нашивками, обозначавшими, сколько убитых на счету их носителя. Все до единого были в масках.

Двое выжили. Один, контуженный свистом, бредил, мечась в сверхъестественной лихорадке, которой наградил его волшебный свисток; другому пуля из мушкетона Помроя раздробила кисти рук, и он визжал, не сводя взгляда с кровавого месива на месте пальцев.

Дрогон обшаривал трупы. Главные силы — те, что у хелоны, — скоро опомнятся и пошлют разведчиков узнать, что произошло с их карательным отрядом.

Иуда устал. Сооруженный им голем — такой большой и так быстро возникший — отобрал у него много сил. Он обыскал убитую капитаншу-чародейку, чьего раздвижного голема он с такой легкостью дезактивировал. Ее снаряжение — батареи, сосуды с химикатами и колдовской камень — он забрал себе.

Иуда избегал встречаться с Каттером взглядом. "Стесняется своей выходки", — подумал тот. Иуда, который поднимался на холм, точно некий разгневанный дух, Иуда, который наделил мертвых подобием жизни. Иуда, големист с непревзойденным могуществом и опытом: с тех пор как Война конструктов вынудила богачей расстаться с механическими слугами, он сколотил на своем искусстве целое состояние. Но до этой смертоносной прогулки Иуды с големом Каттер никогда не видел, чтобы его товарищ демонстрировал свою мощь, а тем более упивался ею.

"Голема — против меня?" Ярость вспыхнула в Иуде на удивление быстро, и теперь он пытался стушеваться.

Беглецы следили за ним. Среди них были люди с хелоны — мужчины и женщины с кожей разных цветов, в одеждах удивительного покроя. Были жуки ростом с ребенка, ходившие на задних лапах. Они смотрели радужными глазами, протягивая усики к Каттеру. А мертвые жуки лопались с сухим треском, забрызгивая все вокруг сукровицей.

Среди людей выделялись носившие простую одежду охотников. Они были выше хелонян, их кожа отличалась холодным серым оттенком.

— Виноградари, — догадался Каттер.

— Дважды беженцы, — отозвалась Элси. — Они, наверное, сбежали от милиции на черепаху, а теперь снова вынуждены бежать.

Один из виноградарей заговорил, и путникам с хелонянами долго пришлось перебирать разные языки, прежде чем они обнаружили несколько общих слов. Пока беженцы, поднимая пыль, уходили через кустарник к теплому лесу, Дрогон обыскивал поле боя, а Иуда отдыхал. За их спинами всхлипывали раненые милиционеры.

— Нам пора, — сказала Элси.

Они продолжили путь вместе с последними хелонянами, группой молчаливых людей-насекомых и двумя беженцами-виноделами и вошли в лес. Позади трясся и бушевал в колдовской лихорадке нью-кробюзонский милиционер.

Этот лес совсем не походил на Строевой. Здешние деревья были тверже, их опутывали лианы, ветви гнулись под тяжестью мясистых листьев и темных незнакомых плодов. Кричали неведомые животные. Испуганные, растерянные хелоняне смотрели на Иуду с нескрываемым отчаянием. Им не хотелось покидать могущественного человека, который их спас. Но в отличие от Каттера и его компаньонов, ставших за время пути отличными ходоками, хелоняне двигались неуклюже, и путников это злило.

Медлить было нельзя, и они обогнали беженцев, которые не выдержали ритма, заданного сухощавыми, тренированными телами путешественников. Каттер знал, что милиция бросится за отрядом в погоню и тем, кто отстанет, несдобровать, если их обнаружат. Но он слишком устал, чтобы мучиться угрызениями совести.

Ни слова не говоря, люди-насекомые нашли в лесу свои тропы и двинулись по ним. К ночи с путниками остались лишь виноделы, обладавшие выносливостью охотников. Наконец, когда хелоняне совсем отстали, решено было сделать привал. Странная то была компания — виноделы и Каттер с товарищами разглядывали друг друга за ужином, с молчаливой приязнью подмечая различия.

В первые два дня их преследовал грохот военных машин. Потом все стихло, и много дней путники шли в тишине, однако были уверены, что погоня не отстала, а потому не сбавляли шага и старательно заметали следы.

Виноделы — Бехеллуа и Сусуллил — шли с ними. Они часто впадали в тоску и лили слезы, в основном по привычке, оплакивая потерю своих животных-кормильцев. Вечерами они подолгу нараспев разговаривали у костра, нисколько не смущаясь тем, что спутники их не понимают. Иуда переводил обрывки их бесед.

— Что-то про дождь, — говорил он, — а может, про гром… а еще про змею, луну и хлеб.

У Элси был спирт; виноделы напились и станцевали историю. В какой-то момент они исполнили сложный двойной хлопок и обернули к зрителям новые лица: волшебство, передававшееся в их роду из поколения в поколение, превратило их в игривых чудовищ, придав зубам сходство с клыками. Под действием заклинания их уши вытянулись и стали похожи на крылья летучих мышей.

Виноделы спрашивали путников, куда те идут. Иуда говорил с ними на смеси разных языков и пантомимы. Каттеру он объяснил, что сказал виноделам, будто странники ищут друзей, некий миф, то, что потерялось, но что они должны спасти, чтобы оно в один прекрасный день спасло их, — одним словом, Железный Совет. Виноделы глазели на него, ничего не понимая. Каттер не мог взять в толк, почему они не уходят. Вечерами виноделы и путники учили отдельные слова из языков друг друга. Каттер пристально смотрел на Сусуллила и видел, что тот поймал его взгляд.

По утрам шел теплый дождь, как будто джунгли покрывались испариной. Путники прорубались через лианы и чапараль, отбиваясь от комаров и бабочек-вампиров. Ночами, едва сбросив рюкзаки, они падали на землю — грязные, измученные, в пятнах крови. Помрой и Элси закуривали и сигарами прижигали пиявок.

Рельеф менялся, и с ним менялся лес, постепенно переходя в горы; делалось прохладнее. Деревья становились ниже. Появились ибисы и нектарницы. Виноделы ловили и пекли древесных крабов. Бехеллуа чуть не погиб — королевский панголин хлестнул его ядовитым языком. Изредка, когда кто-нибудь выбивался из сил, Дрогон просил разрешения пошептать ему. Все, кроме Помроя, соглашались, и человек передвигал ноги, повинуясь неслышному для остальных приказу.

— Ты знаешь, куда мы идем, Иуда?

Иуда кивал Каттеру, совещался с Дрогоном, снова кивал, но от Каттера не ускользала его тревога. Он то и дело сверялся с компасом и отсыревшими картами.

Каттер внезапно ощутил страшную усталость, словно Нью-Кробюзон был кандалами, которые везде приходилось таскать на себе, словно любое незнакомое место было отравлено воздухом родного города.

Помрой и Элси снова стали заниматься любовью. Иуда спал один. Каттер слушал и заметил, что Бехеллуа и Сусуллил тоже слушают, а потом с изумлением увидел, как они, посовещавшись тихонько на своем языке, сели и начали без всяких церемоний мастурбировать в такт, трогая друг друга. Увидев, что на них смотрят, виноделы прервались, и Сусуллил жестом предложил Каттеру присоединиться, после чего тот поспешно закрыл глаза.

Утром Бехеллуа исчез. Сусуллил пустился в объяснения.

— Ушел в город на деревьях, — перевел Иуда после нескольких попыток. — В лесу есть город. Туда уходят все, кого прогнала с насиженных мест милиция. Все, кто выжил во время бойни в деревнях виноделов, хелоняне, кочевники из вельда. Город всех изгнанников в лесу. Там они нашли бога, который может дать ответ на любой вопрос. Сусуллил говорит… Бехеллуа пошел, чтобы рассказать им… про нас.

"Про тебя, — подумал Каттер. — Про то, что ты сотворил. С милицией. Ты становишься легендой. Даже здесь".

— А он почему остался? — спросила Элси.

— Иуда вдохновил его, вот и все. Как вдохновляет нас всех, — ответил Каттер спокойно, без иронии.

Каттер шагал по пятам за Сусуллилом. К вечеру они вышли на прогалину, и если бы не Сусуллил, который отпихнул его в сторону, Каттер врезался бы в замшелые кости, выдававшие присутствие дерева-живоглота. Его гибкие, как ивовые прутья, щупальца были опушены и покрыты папоротниками, точно шипами. Каттер не мог сказать, какому животному принадлежали кости, только видел, что среди них есть и свежие, без наростов.

Какой-то человек — обитатель лесной чащи — сидел на нижних ветвях дерева. Его голова и плечи скрылись в зарослях. Болтавшиеся ноги раскачивались и пинали воздух: дерево занималось перевариванием. Сусуллил приблизился к нему, и Каттер взвыл.

Растение-хищник протянуло к охотнику сучья-щупальца, которые, казалось, раскрылись в движении, хотя это могло быть всего лишь случайным шевелением листвы. Винодел упал на землю, подкатился к стволу и взмахнул серпом, потом сделал кувырок назад и выполз из тени дерева-анемона. Ноги пойманного в ловушку жителя лесов продолжали содрогаться.

— Ох, какая гадость, — сказала Элси.

Сусуллил держал в руках срезанный им плод. Маленький, коричневый и комковатый, он отдаленно напоминал человеческую голову. Из всех плодов Сусуллил выбрал тот, который вырос после поглощения человека.

"Еще одно культурное различие", — подумал Каттер вечером. Все собрались вокруг костра, Сусуллил поедал свою добычу. Помрой, и Элси, и даже тихий Иуда не скрывали своего омерзения. Для них это было все равно что лакомиться собачьими какашками. Каттера затошнило, когда Сусуллил откинулся назад и улегся поспать и переварить жуткий плод — выжимку из покойника. Прежде чем закрыть глаза, Сусуллил украдкой бросил на него взгляд.

Помрой и Элси легли, а Иуда с Каттером задержались у огня. Когда Каттер наконец пошел ложиться, то поймал на себе одобрительный взгляд Иуды и понял, что тот знает о его намерениях. Его охватил знакомый прилив чувств.

Каттер дождался, пока все вокруг ровно засопят во сне и лагерь зальет лунный свет. Когда он разбудил Сусуллила и впился губами в его губы, вкус мертвеца перешел с языка винодела на его собственный.

Глава 12

А потом солнечные лучи прорвали густой, перевитый лианами полог. Элси с Помроем увидели Каттера, лежащего рядом с Сусуллилом. Ни слова не говоря, избегая встречаться с ним глазами, они начали собираться.

Если Сусуллил и уловил их смущение, то хорошо скрыл это, равно как и свою симпатию к Каттеру, которая, казалось, улетучилась вместе с ночью. Пока Каттер скатывал одеяло, служившее им подушкой, к нему подошел Иуда и тихо, благостно улыбнулся — благословил.

Каттер вспыхнул, сглотнул и перестал укладывать вещмешок. Потом приблизился к чудодею и тихо, чтобы не слышали другие, сказал:

— Я и раньше не нуждался в твоем долбаном одобрении, Иуда, а теперь и подавно.

Все было как в Нью-Кробюзоне, когда он, ведя к себе мужчину, встречал Иуду где-нибудь по дороге — в Кипарисовом квартале или в старой крепости близ площади Сэлом. Однажды Иуда пришел в День Спасения, ранним утром, и дверь ему открыл молодой чернявый мальчик, с которым Каттер проснулся в одной постели. Как и всегда при виде партнеров Каттера, Иуда удовлетворенно, даже одобрительно, улыбнулся, и улыбка не сошла с его лица, когда Каттер отодвинул мальчишку и встал перед Иудой, закрыв за собой дверь.

Выходя на охоту, Каттер невольно оглядывался: не наблюдает ли Иуда за ним из-за угла?

Каттер воображал себя художником, музыкантом, писателем или автором вольнодумных статей, человеком скандальной репутации, обитателем Салакусских полей, а был всего-навсего лавочником. Лавочником из Барсучьей топи, чьи клиенты — сплошь книжные черви. Барсучья топь была тихим и странным районом; страсти, знакомые его жителям, были совсем не те, что у богемных обитателей южного берега.

В Барсучьей топи колдуны-вероотступники могли распахнуть дверь там, где ее вроде бы не было. Иногда от них сбегали существа из магической плазмы, и тогда пребывание на улицах становилось смертельно опасным, а дебаты мыслителей всегда могли закончиться метанием друг в друга суб-ионов с бледным зарядом. Барсучья топь была районом историческим и не лишенным некоторой привлекательности, однако найти там мужчину было решительно негде. Поэтому когда в тавернах южного берега Каттер замечал знакомые по Топи лица, то делал вид, будто не узнает их, и они отвечали тем же.

Каттер презирал и трансвеститов в нижних юбках и макияже, и украшенных цветами эстетов-извращенцев, которые встречались по ночам на Салакусских полях. Насупившись, он шагал по каналам на границе района Пей-и-пой мимо мужчин-проституток, с которыми он не разговаривал. Не ходил Каттер и в притоны, гнушаясь брать напрокат чью-нибудь задницу. Кончилось то время. И лишь изредка он посещал припортовые районы, где матросы, предпочитавшие не гнуть спину в море, а зарабатывать своим телом, ловили мужчин.

Вместо этого, крайне редко, он позволял себе затеряться в толпе и проскользнуть незамеченным в таверну — из тех, которые не так-то просто отыскать, где в полупустых комнатах у скудных баров сидят в клубах дыма старики, жадно разглядывая каждого новопришедшего, где одни мужчины собираются группами и хохочут чертовски громко, а другие чураются компании и весь вечер не поднимают глаз, где все женщины — это мужчины, то есть трансвеститы, или бывшие мужчины, то есть переделанные, чей пограничный статус притягивает кое-кого.

Каттер был осторожен. Он предпочитал не самых привлекательных: вдруг красавец окажется милиционером или подсадной уткой из отдела по борьбе с распущенностью, который с потрохами сдаст Каттера своим дружкам, а те забавы ради назначат специальное наказание в виде побоев и изнасилования.

Ненавидя Топь и чувствуя себя из-за этого деревенщиной, Каттер ждал, когда там появится подходящий человек, решив быть разборчивым и ничего не стыдясь.

Двенадцать лет прошло с тех пор, как Каттер повстречал Иуду Лёва. Ему было тогда двадцать четыре, и что-нибудь все время выводило его из себя. Иуда был старше на пятнадцать лет. Очень скоро Каттер полюбил его.

Они редко трогали друг друга. Не чаще нескольких раз в год Иуда Лёв уступал настойчивым просьбам Каттера, не дожидаясь, пока они перейдут в мольбу. Сначала это случалось с известной частотой, но со временем уговорить Иуду становилось все сложнее и сложнее. Каттеру казалось, что причиной всему не убывающее влечение Иуды, и без того не слишком сильное вначале, а что-то более сложное, чему он не в силах был подобрать названия. Каждый раз, занимаясь с Иудой любовью, Каттер не мог избавиться от ощущения, будто тот снисходит до него. Его это бесило.

Он знал, что у Иуды были женщины, а возможно, и другие мужчины, но, судя по тому, что он слышал и представлял, Иуда встречался с ними тоже нечасто и вряд ли с большей охотой. "Сейчас я заставлю тебя поорать", — думал Каттер, пока они потели в объятиях друг друга. Страсть самого Каттера в таких случаях граничила с насилием: "Ты у меня получишь". Здесь крылась не жажда мести, а отчаяние: Иуда был с ним доброжелателен, но не более того.

Иуда учил Каттера, вкладывал деньги в его дело, ввел в Союз. Когда Каттер понял, что близость всегда будет между ними лишь актом возвышенной дружбы, продиктованным грешной и святой щедростью, подарком Иуды, он попытался прекратить их отношения, но не вынес тяжести воздержания. Взрослея, он оставил привычку огрызаться по всякому поводу, но был в нем некий гнев, от которого избавиться не удалось. Частично его гнев, как члена Союза, был направлен против парламента. Частично — против Иуды Лёва, несмотря на пылкую любовь Каттера к нему.

— Каттер, хавер, — обратился как-то к нему Помрой. — Прости, что спрашиваю, я ничего такого не имею в виду, но ты, часом, не… гомо-па-лон?

Сленг давался Помрою с трудом. Слово было не ругательное, скорее даже ласкательное, пригодное для непринужденного общения. Каттеру хотелось поправить его и сказать: "Нет, я педераст", но он передумал, решив, что это было бы уж слишком претенциозно и жестоко.

Все хаверим знали об этой особенности Каттера, но никто его не осуждал — по крайней мере, открыто. Напротив, раз или два ему откровенно сказали, что настоящий мятежник не может судить искалеченную жертву извращенного общества. Сам он никогда не заговаривал об этом, но, видит Джаббер, извиняться или прятаться тоже не собирался.

Все знали, что Иуда спит с ним, но, к ярости Каттера, никто не ходил вокруг да около его старшего товарища с осторожными намеками, даже в те дни, когда они появлялись на собрании, поменявшись одеждой.

— Это же Иуда.

Секс переставал быть сексом, как гнев переставал быть гневом, а стряпня — стряпней, если речь шла об Иуде. Каждый его поступок был словно взвешен на весах какой-то загадочной добродетели. Каттер был извращенцем, но Иуда Лёв был просто Иудой Лёвом.

Элси с Помроем стали стесняться Каттера. Но в пути неловкости не место: скоро они уже протягивали ему руки и тащили его, или он их, по скользкому, покрытому переплетением корней берегу.

На Сусуллила произошедшее почти не подействовало. Казалось, он не жалел о ночи с Каттером, но продолжения не просил. Каттеру хватило самокритичности, чтобы усмотреть в ситуации смешную сторону. Три ночи подряд он ходил к нему. Совокупления давались нелегко, Каттеру приходилось привыкать к наклонностям своего партнера. Сусуллилу нравилось целоваться: этому занятию он предавался с пылом новообращенного. Но дальше ласк руками дело не шло. Попытка Каттера поласкать его языком вызвала в нем откровенное отвращение. А когда Каттер подставил кочевнику свой зад и тот понял, чего от него хотят, то своим хохотом перебудил весь лагерь, и остальные лежали, притворяясь спящими.

Путники начинали привыкать к незнакомой фауне. Грибы-многоножки скользили по стволам деревьев, точно слизни, не то расползаясь по коре, не то вырастая из нее. С безумной скоростью проносились мимо обезьяноподобные существа, которых Помрой прозвал "адскими мартышками", — их конечности в непредсказуемом количестве росли из соединенных хребтов.

— Вы знаете, где мы, или нет? — спрашивал Каттер Иуду и Дрогона.

Лес редел. Дождь не прекращался, но стал прохладнее. В воздухе висел туман, а не пар.

— Мы держимся троп, — отвечал Дрогон.

"А куда эти тропы ведут?" — подумал Каттер.

Услышав чьи-то шаги, путешественники вскинули ружья, но тот, кто шел им навстречу, не прятался и криком предупредил о своем приближении; Сусуллил прокричал что-то в ответ и рванул вперед. Когда остальные нагнали его, он уже радостно жал руку Бехеллуа, из-за спины которого вежливо и осторожно кивали двое оробевших мужчин в лесном камуфляже.

Возвратившийся пастух улыбнулся путешественникам. Земляки погрузились в беседу.

Наконец Сусуллил повернулся ко всем, но заговорил только с Иудой, тщательно подбирая слова, хотя теперь остальные тоже могли его понять.

— Он пришел из лесного города, — сказал Иуда. — Им нужна помощь. Там какая-то опасность… она их уничтожает. Бехеллуа рассказал им о нас, о том, что мы сделали. Они думают, что у нас есть сила. И они предлагают нам кое-что взамен. Если мы им поможем… — Он снова стал слушать. — Если мы поможем им, их бог поможет нам. Даст нам то, что мы ищем. Они говорят, что их бог покажет нам путь к Железному Совету.

Скрытоград оказался горсткой домишек посреди поляны. Каттер меж тем уже представил себе мегаполис на деревьях, где люди перебираются с кроны на крону по веревочным мосткам, а ребятишки по лианам скатываются вам на голову из-под лиственного полога.

Вокруг поселка сохранились остатки частокола. Обитатели Скрытограда в одеждах цвета листвы высыпали навстречу путешественникам. Всюду виднелись в основном просмоленные или прорезиненные палатки. Попадались, кроме того, покосившиеся деревянные хижины, рядом с каждой — сырые дрова и мусорная яма. Жили тут большей частью люди, но кое-где по грязи суетливой пробежкой двигались двуногие жуки ростом с ребенка.

Эти жили в своих кварталах на окраинах и были своего рода фермерами. Они пасли миллионные стада насекомых, арахнидов и артроподов, выводили одно быстро сменяющееся поколение за другим, пока не получали бесчисленную армию муравьев размером с булавочную головку, многоножек длиной в фут и множество разновидностей нелетающих ос. Только им ведомыми путями они превращали своих питомцев в стены, мягко спрессовывая, склеивая и выравнивая живую массу так, чтобы хитиновые оболочки заключенных в ней существ делались чем-то вроде штукатурки. Так они строили бунгало и обустраивали норы, не забывая подкармливать свой строительный материал, чтобы составляющие его насекомые не умирали, но притирались вплотную друг к другу, утопали друг в друге и сливались друг с другом, образуя архитектурные сооружения, целое гетто из живых домов.

Человеческое население Скрытограда говорило на смешанном языке, образованном преимущественно из разных диалектов Галаджи с небольшими вкраплениями тешского. У них был вождь с замашками убийцы; Каттер видел, что он знает о своей посредственности и нервничает, оказавшись волею судеб в роли правителя.

Каттер решил, что те беженцы, которые в состоянии позаботиться о себе, в этом поселении не задерживаются. Скрытоград был местом встречи утративших надежду. Неудивительно, что они отчаялись, как неудивительно и то, что стали кормом для какой-то твари.

Бормоча приветствия и кланяясь с напускной любезностью, жители проводили путешественников в низкое длинное строение с вышкой из обтесанных кольев. Строение оказалось церковью, где на стенах были вырезаны или вытравлены символы. Внутри стояли столы, на них лежали узкие полоски зеркал и папирусные свитки. И еще — облачение из тонкой черной шерсти. Вождь оставил путников, а сам ушел.

Несколько секунд все молчали.

— Какого черта мы сюда приперлись? — сказал Каттер.

Эхо было ему ответом; по углам заметались невесть откуда взявшиеся тени. Каттер заметил, как вздрогнула Элси. Путники сбились в кучу, спиной к спине.

— Здесь что-то есть, — прошептала Элси. — Что-то внутри…

— Я здесь.

Гортанный голос походил на рык. С быстротой бывалых солдат путешественники бросились на пол и стали ждать.

— Кто ты? — спросил Иуда.

— Я здесь. — В голосе слышался акцент, речь была вязкой, точно слова застревали в глотке. Что-то мелькнуло, но слишком быстро, чтобы различить. — Полагаю, вас привели сюда за благословением. Одну минуту. Да, именно за этим. И еще за инструкциями. Вы будете охотиться для них.

Дрогон указал на стол. Шерстяное облачение исчезло.

— Ты говоришь на нашем языке, — заметил Каттер.

— Я малый бог, но все же бог. А вы — воины. В этом все дело, понимаете ли. Вы ощущаете себя воинами?

Казалось, будто голос сочится из стен, доносится со всех сторон сразу.

— Да, они так считают, — сказал Помрой. — А что в этом плохого?

Он медленно озирался — воинствующий безбожник в присутствии божества. Дрогон все заметнее вертел головой, шевеля губами.

— Ничего, — отозвался голос. — Совсем ничего. Только… нечего тебе тут время тратить. У тебя, ммм, у тебя ведь есть дочка от одной шлюхи в местечке под названием Устье Вара. Так что иди. Этот город обречен. Спасешь его от одной напасти, другая навалится.

Помрой то открывал, то закрывал рот. Элси наблюдала за ним. Ее лицо было неподвижно.

— А ты тогда почему здесь? — спросил Каттер.

— Потому что это мой город, который я велел им построить. Я им нужен. Ммм, а ты, ты сомневаешься в Союзе, не так ли, лавочник?

Каттер был поражен. Остальные смотрели на него. Голова Дрогона резко качнулась вперед. Он сделал такое движение, будто плюнул. Бестелесный голос вдруг задохнулся. Послышалась возня, что-то упало, кого-то стало тошнить, все вокруг содрогнулось, и вдруг, дрожа от напряжения, из-за стола поднялся кто-то в клобуке: худое, покрытое глубокими морщинами желтое лицо, бритая голова, испачканный блевотиной рот, перепуганные глаза.

Она или он постояло с минуту, трясясь, точно от стужи, потом согнулось в приступе рвоты и побежало через всю комнату к столбу, за которым скрылось из виду. Каттер бросился за ним, Помрой — наперерез, но они столкнулись, никого не обнаружив. Человек исчез.

Голос зазвучал снова, гневный и боязливый.

— Не смейте больше так поступать со мной, — сказал он.

Дрогон зашептал Каттеру на ухо:

— Я нашел его. Вычислил, где он прячется, и приказал шепотом. "Перестань читать", — сказал я ему. И велел: "Покажись".

— Погоди, мастер, — перебил его Каттер. — Эй, бог недоделанный! — крикнул он вслух. — Как тебя зовут? И почему ты говоришь по-нашему? Кто ты?

Мгновение стояла тишина. Каттер уже начал думать, что человек сбежал, воспользовавшись плащом-невидимкой. Но вот незнакомец заговорил, и Каттер сразу понял, что тот сдался, и не без облегчения.

— Я говорю на рагамоле потому, что учился читать на нем, чтобы постигать скрытый смысл ваших книг. Сюда я попал… как все, просто бежал. Я беженец. Ваша милиция обходит Теш стороной, до поры, но на равнине Катоблепаса они уже побывали. Они атакуют наши города и форпосты. Монастыри Теша. Я монах. Я служу Мгновению Утраченного. Мгновению Сокровенного.

Милиция бесчинствовала в окрестностях Теша. Горожане заперли ворота и до краев наполнили все рвы. Монастырь стоял вне городских стен, в заросшей вереском ложбине. Его не должны были тронуть.

Когда монахи узнали, что на них движется отряд переделанных рабов-убийц, то стали ждать подкрепления из Теша. Дни шли, а помощь все не прибывала; стало понятно, что их бросили. В панике монахи придумали бестолковый план. В монастыре был храм, посвященный Горизонту Множественности, и братия делилась на группы, служившие каждая своему Мгновению, — теперь они должны были превратиться в бригады.

Одни жаждали боя, другие — мученического венца. Монахи Кадмера, Мгновения Исчислений, зная, что им не победить, залегли среди вереска в ожидании вражеских пуль. Монахи Заори, Мгновения Волшебного Вина, допились до предсмертных видений раньше, чем милиция успела приблизиться к ним. Но Мгновение Голубки послало своих птиц, чтобы те бросились в колеса милицейских механизмов и сломали их; Мгновение Иссушения превратило кровь милиционеров в прах; Фарру и Теке Шезим, Мгновения Забытого Снега и Памяти, объединившись, породили метель.

Но служившие в милиции маги были опытны, офицеры беспощадны, и в конце концов монастырь пал. А когда это произошло, спастись удалось лишь монахам Теке Вогу, Мгновения Сокровенного и Утраченного.

Послушников перебили, но монахам помогла скрыться набожность: нападавшие просто не видели их. Монахи ушли прочь — от пылающих развалин своего храма и от Теша, Города ползущей жидкости, который закрылся от обитателей монастыря, предоставив их своей судьбе. Они ушли в пустыню.

Все это поведал им монах, и Каттер заметил, что ему очень хотелось выговориться.

— Мы скрыты. Нам ведомо сокрытое от прочих. Нам доверены тайны. Мы находим утраченное. Мои ноги быстры; я странствую сокрытыми путями, потерянными тропами. Придя сюда, я велел построить этот дом. Здесь легко быть богом. Каждому, кто приходит ко мне, я рассказываю его тайну, которую он прячет от всех. Поэтому они и верят в меня.

— Как твое имя, монах? — спросил Каттер.

— Курабин. Монах Восьмого кольца Теке Вогу.

— Это мужское имя или женское?

Все засмеялись.

— Нам это безразлично. Вы спрашиваете, мужчина я или нет? — Внезапно голос зазвучал очень близко. — Не знаю.

Мгновение окутывало каждого монаха Теке Вогу, но не задаром. Монахи учились узнавать скрытое и находить потерянное. Но священные знания Вогу имели свою цену. В уплату за покровительство Мгновения посвященный должен был утратить что-то, скрыть это от самого себя, отдать Вогу.

— Я встречал монахов, которые не знали своих имен. Они скрыли их. Другие потеряли зрение. Третьи — семью или дом. А я… когда я покорился Мгновению, от меня скрылся мой пол. Я помню детство, но не помню, кем я был тогда — мальчиком или девочкой. Когда я мочусь, то смотрю вниз, но ничего не вижу. Мой пол скрыт от меня. — Курабин говорил без злобы.

— Значит, ты хочешь, чтобы мы выяснили, что это за штука на вас нападает? — спросил Каттер.

— Не я, — сказал Курабин. — Это они хотят, им нужны защитники. Какой смысл покровительствовать этому сараю?

Путники переглянулись.

— Среди богов ты, видимо, не самый заботливый, а? — поинтересовалась Элси.

— А разве я что-нибудь такое обещал? Они сами построили вокруг меня свой дурацкий город, они вечно что-то у меня клянчат. Я этого не просил. Разве меня кто-нибудь защищал? То, что сделал для меня Теш, могу сделать и я. Гори он ясным пламенем, этот город.

— Раньше ты говорил по-другому… — начал Каттер, но Иуда перебил его:

— А кто ты такой, чтобы судить их?

Он шагнул вперед и уставился на импровизированный алтарь, словно знал, где скрывается Курабин.

— Кто ты такой? — Иуда повысил голос. — Эти люди, которым пришлось бежать от тех, кто хотел убить их только за то, что они оказались соседями Теша, пришли сюда и стали обживать это место, как могли. Они начали все сначала и совершили только одну ошибку: нашли себе бога — в твоем лице. Они обещали нам помощь, обещали указать нам путь. Так давай, рассказывай. Мы найдем то, что угрожает этим людям, и спасем их. А ты найди для нас то, что ищем мы.

С потолка импровизированной церкви громко капало — это лесная сырость проникала внутрь.

— Рассказывай нам, где оно. В жизни не поверю, что тебе все равно. Тебе не все равно. Ты хочешь нам все рассказать. Ты хочешь быть их пастырем. Сам знаешь. Так рассказывай. Мы принимаем твое предложение. Сначала мы убьем для них эту тварь, а потом ты дашь нам то, что обещал.

— Ради вас я ничего не стану выносить из дома Вогу…

— Не прикидывайся благочестивым, ведь ты крадешь у своего бога по мелочи, чтобы впечатлить доверчивых туземцев. Давай говори, где тварь, мы с ней разделаемся, а потом ты скажешь, где Железный Совет.

— Я не ворую, — возразил Курабин. — Я покупаю. В обмен на каждое новое знание я отдаю часть себя. А это больно. Вогу ничего не дает задаром. Когда я узнал о шлюхе и дочери твоего компаньона, меня обожгло, как каленым железом, и я что-то потерял. Что-то ушло от меня и скрылось в складках Мгновения. Я наг перед вами. Что я должен для вас открыть? Железный Совет? Это дорого мне обойдется.

Снова наступила тишина, прерываемая лишь звуком капели.

— Тварь. Где она? — спросил Иуда.

Повисла длинная пауза.

— Подождите, — ответил голос обиженно, но с облегчением.

"Устал быть богом", — подумал Каттер. Он взглянул на Иуду, который стоял перед алтарем, дрожащий и неподражаемый. Каттер чувствовал, что Курабин растерян, сломлен. Когда-то у него была цель, но из-за отступничества монах ее лишился, и вот теперь, перед лицом праведного Иуды, обрел снова.

— Я попробую, — ответил голос, сдерживая приступ рвоты.

Когда Курабин заговорил снова, стало ясно, что ему больно: он говорил как человек, привыкший к страданию.

— Адский пламень. Черт. Я открыл ее. Тварь.

— Что ты потерял? — спросил Каттер.

— Имя человека.

Каттер понял, что этот человек был небезразличен монаху.

Глава 13

На заре они вышли к болоту. Грязь, неверные тропы, оголенные белые деревья. Над трясиной поднималась испарина. Деревья едва слышно шелестели.

Они пришли — изгои Нью-Кробюзона, Сусуллил, Бехеллуа и крошечная кучка храбрецов из Скрытограда. С ними был невидимый Курабин.

Каттер жаждал звуков. Ему хотелось запеть или засмеяться. Ландшафт игнорировал его, и Каттер чувствовал себя оскорбленным. Он пытался думать о своем присутствии среди этого пространства, но улавливал лишь обрывки мыслей о Нью-Кробюзоне, которые оставлял позади себя. Он засорял то, что было вокруг, остатками того, что было вокруг когда-то.

Иуда шагал впереди. Рядом с ним шел огромный восьмифутовый голем, собранный из поленьев и ножей, которые удалось найти в Скрытограде. Иуда сколотил их вместе, скрепив петлями вместо суставов, а шею кое-как смастерил из шарниров. Вообще-то, он мог собрать такую куклу, просто коснувшись поленницы рукой, но голем, держащийся на одной магии, быстро высосал бы из него все силы или рассыпался на куски.

Перед походом Иуда снова слушал восковой цилиндр. "Не смущайся что мы едва знакомы ведь говорят ты из наших, — доносилось с него. — Он умер Узман умер". Каттер видел, как опечалила Иуду эта старая весть, и снова задался вопросом, кем ему приходился этот Узман.

— А знаешь, как я стал големистом, Каттер? Я занялся големами задолго до Войны конструктов. Тогда это еще не приносило денег. Таинства големетрии, вот что влекло меня. Дело даже не в материи. Знаешь, что бывают големы из звука? Создать такого сложно, но можно. А голема из тени ты когда-нибудь видел? Вот это, — и он показал на шагающие дрова, — для меня всего лишь побочный продукт. Дело совсем не в нем.

Возможно. И все же они сотворили прекрасное и могучее орудие. Его голова качалась из стороны в сторону, глаза из дешевых бусин ловили первые рассеянные лучи. Ржавые ножи служили голему вместо пальцев.

— Зверь близко, — раздался голос Курабина. В нем звучала боль: монах расстался с чем-то в обмен на это знание.

Каттер поддел ногой кусок чего-то белесого, и тут же ругнулся с отвращением: это были останки какого-то животного. Они снова шлепнулись на землю, испустив облако вони. Каттер споткнулся, а Помрой обернулся и закричал что-то в ответ на слова Элси.

— Сюда! — снова крикнула Элси, стоя над телом. Каттер заметил на нем жирную пленку — признак распада. Большая часть грудной клетки уже сгнила.

— Джаббер всемогущий, да мы у него прямо в гостиной! — воскликнул Каттер.

— Быстрее! — крикнул Иуда. — Быстрее, сюда!

Стоя прямо на краю трясины, он протягивал руку к юноше, облепленному пиявками. Тот был страшно худ и жевал кусок серого мяса, не поднимая глаз.

Каттер подавил крик. Он разглядел отощавшего мужчину, еле видного за водорослями и ветвями дерева. Мужчина жевал. Рядом с ним стоял тапир. Челюсти животного двигались.

— Иуда, — позвал Каттер. — Иуда, вернись!

Тот обернулся. Тела были повсюду, они не двигались, а только жевали. Мужчины, женщины, дрожащая собака. Их рты были испачканы несвежей плотью, и от каждого из живых существ тянулось что-то вроде ползучего стебля.

Трясина забурлила, и сгусток, принятый Каттером за кусок дерьма, начал вставать. То, что сначала показалось ему камнями или отверстиями, обернулось глазами — сыпью черных глаз. Тварь поднималась.

Стебли оказались вовсе не стеблями, а щупальцами с присосками на них. Щупальца тянулись к тощим телам мужчин и женщин, детей и животных и впивались в затылок. Пережеванная пища поступала прямо в эти гротескные поводки-внутренности, по которым перистальтировала дальше. Все жертвы твари превратились в безмозглых проводников пищи. А сама она, насыщаясь, висела там, где сходились воедино все щупальца; еще несколько незадействованных болтались, как пустые шланги.

Тварь оказалась крупной, как обрюзгший мужчина, и чем-то отдаленно напоминала жуткого полипа. При этом она не висела на своих конечностях-кишках мертвым грузом, а парила, поддерживаемая то ли газами, то ли магической силой. На ее брюхе Каттер разглядел целый пучок ножек, похожих на крабьи, только невероятно длинных и тонких. Тварь стояла на них, как на высоких стебельках. Что-то капало с нее. Она наблюдала. Вот ее щупальца шевельнулись, и из них высунулись костлявые когти.

Торопливо и до странности изящно тварь засеменила на ножках, которые и держать-то ее не были должны. Ее конечности растягивались: тварь двигалась вперед, не тревожа своих безмозглых кормильцев.

Обитатели Скрытограда бросились наутек, преследуемые клочьями теплого тумана и щупальцами твари. Та хваталась за деревья своими когтями, похожими на птичьи, и повсюду на ней появлялись наросты, напоминавшие улиточьи рожки. Свою магазинную винтовку Каттер счел бесполезной и бросился к Иуде. Конечности твари, казалось, заполнили собой все пространство. На конце одной из них Каттер заметил крохотные глазки и пластичное отверстие с кольцом острых зубов, как у миноги.

Каттер выстрелил в распростертое в воздухе тело, попал, но пуля лишь вырвала крохотный кусочек, на месте которого выступили молочного вида капли. Целый клубок щупалец двинулся к нему, — они извивались, точно дерущиеся черви.

— Убейте ее! — заговорил откуда-то Курабин.

Прогремели новые выстрелы.

Каттер услышал слова Иуды:

— Подожди, подожди, — и тут же дерево и кожа замелькали у него перед глазами: это был голем. Он резанул по сплетенным щупальцам и отсек сразу несколько. Остальные обвились вокруг него, впились в затылок. Одна конечность-веревка задергалась. Несколько секунд она вздрагивала, напрягая железы, впрыскивая ферменты в древесину, а потом затихла, точно задумавшись.

Голем сражался по-простому: кромсал пальцами-ножами направо и налево, пользовался всей данной ему колдовской мощью. Из твари полетели клочья мяса, фонтаном брызнула кровь; она споткнулась, и все ее кормильцы, как один, перестали жевать. Помрой подскочил и сунул дуло своего мушкетона прямо в жировую прослойку. Плоть заглушила звук выстрела, но целая горсть пуль изрешетила внутренности.

Но тварь и тогда не упала, а только сбилась с семенящего ритма и завертелась на месте, и тут на нее снова навалился голем. Каттер наблюдал за движениями Иуды. Чудодей едва заметно шевелился, а голем повторял каждый его жест. Мало-помалу он просто разрезал хищника на куски.

Жертвы страшного существа были мертвы либо близки к смерти: слишком долго они служили жевательными машинами для прожорливого хозяина. Сусуллил и Помрой пострадали в бою; виноградарь позволил Каттеру промыть свои раны. Двое скрытоградцев погибли. Один упал совсем близко от неестественно тощих рабов твари, и те смогли дотянуться до него и даже надкусить.

Скрытоградцы набрали трофеев: это были останки жертв, которые вросли в тело твари и служили ей клыками и когтями. Каттер почувствовал отвращение, но пожалел, что не захватил с собой камеру. Он представлял себе снимок: Сусуллил, рядом Иуда, Элси и Помрой с мушкетоном, а он, Каттер, с другой стороны, рядом с големом, и лица у всех такие спокойные, горделивые, как у заправских охотников.

В ту ночь в длинной хижине Скрытограда состоялась праздничная попойка. Мужчины и женщины из племен охотников и собирателей, а также бывшие хелоняне плясали, перепившись самогона.

Крохотные люди-жуки сновали у них под ногами, ничего не говоря и даже умудряясь никому не мешать. Они просто приходили, молча собирали объедки, щупали ткань, из которой была сшита одежда танцующих, и потирали свои усики-антенны.

Сусуллил не отходил от Бехеллуа. Каттер наблюдал за обоими, зная, что ночью они встретятся наедине, и не мог отогнать навязчивую мысль о близости между виноградарями, хотя и сомневался, что такое случится.

Люди за столом рассказывали разные истории. Курабин, бог скрытоградцев, внезапно сделался деятельным, став ближе к ним. Монах невидимкой ходил среди обедающих и переводил.

При его содействии Сусуллил, пастух и виноградарь, поведал им историю лучшего урожая, полученного коленом Предика, когда был выбракован первый самец виносвиньи, а второму, чьи плоды были суше и лучше качеством, позволили покрыть самку. Он описал борьбу, которой сопровождался сбор урожая, и печаль, овладевшую им после гибели кабана. Когда рассказ подошел к концу, ньюкробюзонцы хлопали вместе со всеми.

Наступила их очередь рассказывать, и выбор пал на Каттера. Скрытоградцы тихо запели под бой барабанов, и Каттер, заговорив, стал невольно попадать в ритм. Сначала он замялся, опустил глаза, потом поглядел в потолок и вдруг, упрямый и хмельной, начал, бравируя своей смелостью:

— Это история любви, которой не должно было быть. А длилась она ночь и одно утро. Пять лет назад я нашел мужчину. Мы сидели в портовом кабаке. Я пригласил его к себе домой. В ту ночь мы напились наркочая и шазбы и занялись тем, чего каждому хочется, и нам было здорово.

Виноделы рассмеялись, когда Курабин перевел его слова. Элси и Помрой опустили глаза.

— Потом, ночью, когда он уснул, я перелез через него и пошел отлить, и мне на глаза попалась его одежда. Из кармана выглядывал маленький пистолетик. Я в жизни не видал такой хитрой игрушки, и, хотя это было не мое дело, я протянул руку и вытащил его, а с ним из кармана выпал крохотный значок. Милицейский. Он оказался милиционером. Я не знал, что делать. Из какого он отдела? По борьбе с наркотиками? Или с такими, как я? Так или иначе, я влип. Я даже подумывал застрелить его, но ничего подобного не сделал. Вместо этого я стал думать: может, мне удастся быстро выпутаться или уговорить отпустить меня по дороге в тюрьму — и еще кучу всяких мыслей. В конце концов я понял, что сделать ничего не могу. И вернулся в постель. А пока я залезал, он проснулся. И мы занялись этим еще раз. — (Снова одобрительный смех.) — А рано поутру опять.

"Я пьян", — подумал Каттер. Ему было все равно.

— Но я, — продолжил он, — все время ждал и думал, как буду упрашивать его или подкупать: теперь-то я знал, что он любит. А потом я встал и выбежал из дома с мыслью, что, может быть, и не остановлюсь никогда. Сяду на корабль, сменю имя, но в тюрьму не пойду — не хочу стать переделанным. Тут я как раз миновал булочную, а потом зеленную лавку и почувствовал, что не могу взять и все бросить. Не могу просто исчезнуть. Поэтому я решил не делать ноги, а купить кое-чего. А потом пошел домой и разбудил его. Мы позавтракали вместе над моей лавкой в Барсучьей топи… и он ушел. Поцеловал меня на прощание и удалился. Больше я его не видел. И все удивлялся. Может, он и не собирался ничего предпринимать. Но по-моему, — по крайней мере, мне хочется так думать, — после той ночи и прекрасного завтрака, который я приготовил: рыба-гриль, острый хаш и фрукты со сливками, цветы на столе, как будто мы женаты, — он просто влюбился в меня по-настоящему на несколько минут. Нет, я серьезно. Я и сам в него влюбился. Как я его любил, когда он целовал меня на прощанье, — в жизни так не любил никого. Потому что он знал, что я знаю, — я уверен в этом, стопроцентно уверен. Это было его подарком мне — наше прощание и его уход. А завтрак — моим подарком ему. Ни до, ни после я никого не любил так сильно, кроме еще одного человека.

Когда стало ясно, что Каттер закончил, пастухи издали что-то похожее на лай, а кое-кто из слушателей зааплодировал. Даже Элси с Помроем чуть-чуть похлопали, правда, Помрой отводил при этом глаза. Глядя, как здоровяк бьет в свои огромные ладони, Каттер испытал внезапный прилив нежности. "Да благословят тебя боги", — подумал он, а Элси даже послала ему короткую улыбку.

Тут он увидел Иуду: големист улыбался не так, как все, ненамеренно и без теплоты, словно идол, и страсть Каттера к нему вспыхнула с новой силой.

Каттер не интересовался богами. В пантеоне Нью-Кробюзона были такие, которым он симпатизировал, обычно по еретическим мотивам: например, Раконог, чьи шуточки казались ему не столько бессмысленным дурачеством, сколько продуманным ниспровержением устоев. "Ты ведь тоже мятежник, а?" — думал Каттер, пока жрецы в День Раконога проповедовали терпимость к богу-глупцу. Но он не поклонялся никому. Его редкие молитвы были циничны и немногословны. Однако он видел, какое могущество дает Курабину преданность божеству.

Монах находил потерянное и скрытое, хотя и дорогой ценой. Но высокомерие, которое сообщала Курабину такая власть, исчезло из его голоса. Каттер чувствовал в нем перемены. "Монаха надолго не хватит", — думал он.

— Галаджиты, они называют это… "собреч" или "собречин лулсур". Это игра слов. — Голос Курабина то появлялся, то исчезал, по мере того как монах добывал информацию. — "Собреш" означает "ненавистный", а "собр-чи" — "капитан". В моем языке этому нет названия. В Теше… мы не так подробно все классифицируем, как вы.

Каттер расслышал отвращение и ярость в голосе Курабина, когда тот упомянул Теш. Поэтому он совсем не удивился, когда на следующий день, едва все поднялись, Курабин пришел и объявил, что путники пойдут не одни. Что он не просто расскажет им, где искать Железный Совет, но и сам пойдет с ними.

"Отдохнуть хочет, — подумал Каттер. — Одному побыть. С нами. Смелости набирается. Будет находить для нас все больше и больше, любой ценой. Да и какая разница? Зачем ему — или ей — жить? Кому хранить верность?"

Пошел дождь, но не такой, как раньше. Солнечные лучи застыли в каждой капле, точно насекомые в янтаре, и оттого казалось, будто с неба стекает свет. Скрытоградцы махали странникам на прощание.

Сусуллил улыбнулся Каттеру и кивнул.

— Так мы с тобой и не поняли друг друга, а, брат? — сказал с беззлобной усмешкой Каттер.

Курабин — голос его был странным уханьем гермафродита — наскоро проговорил прощальные слова. Никто из жителей города, похоже, не расстроился, что бог покидает их.

Конечно, Каттер понятия не имел о том, что именно он сказал. "Теперь вы сами себе хозяева, и никакие боги вам не нужны, — например, так, — подумал он. — Или наоборот: храните память обо мне, а не то я вернусь и ослеплю вас своей яростью. Или даже так: никакой я не бог, а обычный парень, как вы, только запутавшийся в сетях идиотской религии".

Путники шли на северо-запад, потом на север, все время в гору. День, еще один день пути через медленно остывающий лес. Подъем становился все круче, деревья вокруг — все ниже и все дальше друг от друга. Из луж пили воду какие-то существа, похожие на отощавших медведей, и другие, размером с кошку, вроде ос с зазубренными крыльями. Каттеру казалось, что он кое-что замечает; он думал, что за ними следят.

Из-за невидимого присутствия монаха отряд двигался теперь по-другому. Первым это заметил Дрогон.

— Мы слишком быстро идем, — сказал он Каттеру. И показал вперед, туда, где на горизонте ясно вырисовывался силуэт старого дерева с раздвоенным стволом.

— Не выпускай его из виду, — велел он.

Каттер попытался смотреть под ноги, но это сбивало его с толку; почва, по которой они шли, все время менялась, словно тропа перескакивала с места на место. В полумиле от них он увидел дерево на берегу реки. Услышав, как Курабин зашевелился и что-то громко сказал, Каттер пригнулся, чтобы пройти под колючей веткой, а когда выпрямился и сделал еще пару шагов, то остановился, услышав шепот Дрогона:

— Я же говорил.

Река осталась позади. Каттер видел, как она блестит сквозь подлесок, он видел старое черное дерево: его ветви торчали вверх и в стороны, точно воздетые в мольбе руки. Дерево тоже оказалось сзади.

И никакой телепортации. При каждом шаге Каттер чувствовал под ногами твердую почву. Его товарищи смотрели испуганно — все, кроме Иуды.

— Чем ты заплатил за них? — спросил големист у монаха. — За эти пути?

— Эти тайные тропы сокращают путь, но о них давно все забыли, — сказал монах. — Иногда Мгновение разрешает мне их найти. Но не всегда. — Голос его звучал устало. — Я же сказал, что доведу вас.

"К чему такая спешка, монах? — думал Каттер. — Тебе ведь некуда торопиться. Чем ты платишь за них, за эти секреты?"

Так они неслись вперед, хотя за весь путь ни разу не прибавили шагу да и привалы делали так же регулярно, как раньше. Скорости им прибавляли каждодневные усилия монаха, магическим способом находившего заветные тропинки. Идя по лесу, они огибали какие-то скалы и сразу оказывались на безводном плато. Леса кругом были такие голые, что просвечивали насквозь; путникам казалось, будто они попали в старый вытертый гобелен.

— Вот сюда… кажется, — говорил обычно Курабин, и стрелки компасов крутились, как бешеные, когда путешественники преодолевали сразу несколько лиг — быстрее, чем верхом.

Каттер понимал, что Курабин ведет себя сейчас как отступник. Он буквально силой вырывал знания из обители Мгновения. С каждым днем звук его голоса становился все тише.

"Ты хочешь исчезнуть, — думал Каттер; монах лишился дома и веры, история и родина отвергли его. — Ты хочешь перестать быть. Каждый затерянный путь, который ты открываешь, стоит тебе новой утраты — что-то скрывается от тебя. Тебе все это надоело. И ты выбрал такой конец. Решил придать ему осмысленность".

Их путешествие было медленным самоубийством Курабина.

— Ты же понимаешь, что творит монах, — сказал Каттер Иуде. — Хорошо, если он не исчезнет или не скроется раньше, чем доведет нас до места.

— Мы уже близко, — ответил Иуда.

Тут он улыбнулся, и его лицо осветилось такой радостью, что Каттер поневоле послал ответную улыбку.

Густые травы покрывали землю. Ледниковые впадины с глинистыми отложениями, болота и пыльные равнины чередовались с пологими холмами. Отряд был в пути уже много недель. Попадались руины и мескитовые рощи. Дикие хлеба колыхались на ветру, словно волнующееся море. Монах слабел, таял, но все так же выторговывал знание и вел путников мимо рек, пасущихся стад и сороконожек размером с питона, обвивавшихся вокруг древесных стволов.

Однажды встретились существа, которые вспахивали траву, точно киты мелководье, оставляя борозды, заполненные пылью и цветочной пыльцой. Это были боринатчи, бродяги, копытные номады равнин. Им попался семейный клан: молодняк шел впереди, королева — сзади. Бродяги были куда выше людей. Они продвигались вперед неверным галопом, размахивая негнущимися ногами, точно костылями.

Одна самка повернула к ним дружелюбную морду и помахала, с топотом проносясь мимо. Руки у боринатчей были устроены странно: со стороны казалось, будто они то втягиваются, то снова выходят наружу.

Путники уже давно стали одной командой. Их мускулы окрепли, а выстрелы сделались меткими. Порезы Помроя заросли и потемнели изнутри, превратившись в великолепные шрамы. Элси завязывала непокорные волосы куском ткани. Мужчины отрастили бороды, а свою шевелюру перехватывали сзади кожаным шнурком. Только Дрогон отказывался быть как все и чисто брился раз в два-три дня. Экономя пули, запас которых таял, путешественники вооружились закаленными на огне деревянными копьями. Каттер решил, что они стали похожи на искателей приключений, флибустьеров равнин.

"Но это только кажется. Мы не просто так слоняемся, а по делу".

— Скоро, наверное, синн? — сказал он. — Или он уже наступил? Я запутался.

На пальцах они попробовали подсчитать, сколько недель провели в дороге.

Однажды вечером на привале Иуда слепил из глины четыре крохотные фигурки и, бормоча заклинания, заставил их танцевать, а его товарищи вместо музыки хлопали в такт. Закончив, фигурки поклонились по команде хозяина, а потом снова рассыпались в прах.

Иуда сказал:

— Я очень вам благодарен и хочу, чтобы вы это знали. — Все чокнулись стаканами с водой. — Я хочу вам сказать… мы так давно идем, что кажется, будто мы только для этого и вышли из дома. Но это не так. Я даже не знаю наверняка, верите вы в Железный Совет или нет. — Он улыбнулся. — Думаю, верите. Но, быть может, для кого-то из вас цель нашего пути даже не в этом. К примеру, ты, Элси, пошла из-за того, что провела какое-то время в борделе, — сказал он, и та, встретив его взгляд, кивнула. — Я знаю, почему ты здесь, — сказал Иуда Каттеру. — И даже ты, Дрогон… ты ведь скиталец… ты покупаешь и продаешь легенды и мечты, так? Именно они гонят с места на место бродяг вроде тебя. Ты с нами потому, что думаешь, будто Железный Совет похож на Марципановый дворец? Рай на земле ищешь?

— Зато я здесь не затем, Иуда Лёв, — сказал Помрой, а Иуда улыбнулся. — Ты очень много значишь для меня, Иуда, я готов умереть за тебя, но не сейчас. Все из-за Нью-Кробюзона. Там слишком многое поставлено на карту. Я здесь из-за того, что, по твоим словам, Совету грозит опасность. А еще потому, что ты можешь ее предотвратить, как я думаю. Вот почему я с тобой.

Иуда кивнул и вздохнул.

— Вот что я хочу вам сказать. Наша цель больше каждого из нас. Железный Совет… — Он сделал долгую паузу. — Он груб, потому что таким его вынуждают быть. Но это тот самый Совет. Железный Совет. А правители Нью-Кробюзона обнаружили его, не знаю как. Мой знакомый, мой старый друг мог с полным правом не говорить мне об этом, но он это сделал, хвала Джабберу! Ньюкробюзонцы нашли его — через столько лет. Столько, что большинство жителей города считают его мифом, а многие тысячи думают, что он давно сгинул. Хаверим… друзья… Мы спасем Железный Совет.

На следующий день у Курабина состоялся долгий разговор с Мгновением. Невидимый монах плакал, умолял, издавал жалобные звуки.

Наконец Каттер заговорил.

— Монах, — позвал он. — Монах, что случилось? Ты здесь? Или тебя уже нет?

— Теперь известно, где Совет, — ответил Курабин помертвевшим голосом. — Я знаю, где его найти. Но я заплатил за это… Я забыл мой родной язык.

Отныне Курабин мог говорить только на рагамоле, языке путников, составленном из обломков разных наречий.

— Я помню свою мать, — сказал Курабин тихо. — Я помню слова, которые она нашептывала мне. Но что они значат, не знаю. — В его голосе не было ужаса, лишь бесстрастное приятие свершившегося. — Одно потеряно, другое найдено. Теперь я знаю, куда идти.

Они пошли тайными путями. Всю дорогу небо меняло цвет.

В пяльницу равнина осталась позади, и странники осознали, что уже давно поднимаются в гору; почва под их ногами шла резко вверх, а сами они лезли по крутым склонам поросшего каменным деревом холма, где им не хватало воздуха. Впереди их ждала огромная чаша из красного латерита[7]: каньон, который расширялся затем настолько, что не мог оказаться просто долиной. То был широчайший рубец на теле континента. Из-за узкой длинной скалы, похожей на рыбий плавник, валил черный дым, отравляя воздух.

Иуда стоял на краю, смотрел вниз, на дым, который не был признаком степного пожара, и выл. Звук чистейшей дикой радости исторгался из груди Иуды и словно отбрасывал его назад во времени, как будто ни один человек, ни одно разумное существо не имели права на такое беспримесное чувство. Иуда гоготал.

Быстрым, как и прежде, шагом он спустился и, бросив товарищей, устремился вдаль, следуя через прерию по едва намеченным тропам. Каттер нагнал его, но заговорить не пытался. Над сьеррой струился свет, густой, точно сироп.

Кто-то закричал, его слова отдались насмешливым эхом. Это был вопрос, приказ, повторенный на нескольких языках в быстро сменявшейся последовательности — в том числе на их собственном. Рагамоль, в двух тысячах миль от дома. У Каттера захватило дух. Из какого-то укрытия вышли трое человек.

— Стойте, стойте, — кричал один. — Рагамоль понимаете?

Каттер показал пустые руки. Он тряс головой в странном восхищении. Молодой человек говорил со смешанным акцентом: что-то накладывалось в нем на знакомый ворчливый выговор жителей южных кварталов, Собачьего болота, трущобного Нью-Кробюзона.

Иуда побежал навстречу троице: это были мужчина, женщина и узловатый какт. Солнце садилось за их спинами, они отбрасывали длинные тени, и Каттер не видел ничего, кроме силуэтов. Зато они должны были хорошо видеть Иуду, пока тот бежал к ним, спотыкаясь, вскинув руки над головой, весь омытый, затопленный предзакатным сиянием, словно отлитый из янтаря, с лучиками морщин, разбегающимися по лицу. Он смеялся и кричал.

— Да, да, да, мы говорим на рагамоле! — повторял он. — Да, мы с вами! Сестры! Сестры!

Он повторял это снова и снова и был так очевидно неопасен, пребывал в таком экстазе теплоты и радости, что человеческие стражи поверили и шагнули ему навстречу, раскрыв объятия, чтобы принять его как гостя.

— Сестры! — восклицал он. — Я вернулся, я дома, это я. Слава Железному Совету! О боги, Джаббер, во имя Узмана…

Тут незнакомцы вздрогнули. Иуда обнял всех по очереди, а когда обернулся, то из глаз его текли слезы и все лицо расплылось в такой улыбке, какой Каттер никогда у него не видел.

— Мы пришли, — воскликнул Иуда. — Слава Железному Совету! Мы пришли.

Анамнез

Вечный поезд

С каждым шагом вода и корни растений все больше мешают идти. Время повернуло вспять, и молодой Иуда Лёв бредет по болотам.

— Снова, — говорит он.

Больше ничего не надо. Никаких "пожалуйста", и никакой нужды в них. Этот язык проникнут учтивостью до самых своих глубин. Чтобы нагрубить, надо сильно постараться, да еще и применить неправильные склонения.

— Снова, — говорит он, и крошка копьерук показывает ему свою поделку.

Ребенок морщит бровки — это, кажется, означает улыбку, — раскрывает ладонь, и вылепленная из грязи кукла встает на ножки-стебельки. Пальцами ребенок придает ей окончательную форму и, тихонько напевая мелодию без слов, заставляет двигаться. Глиняный человечек умеет только сгибать и разгибать ножки. Сделав так несколько раз, он лопается.

Они стоят на краю обширного пространства, окаймленного кривыми деревьями, прорезанного разбегающимися в разные стороны водными дорогами, паутиной каналов. Ветви склоняются над водой, и под ними есть тайные проходы, а растительность повсюду такая густая и мощная, так пропитана влагой, что кажется, будто это не листья колышутся на ветках, а вязкие капли стекают с них, приняв на мгновение вид и форму зеленого листа.

Болото подражает любому ландшафту — то растекается широкими лугами, то превращается в лес. Есть места, где грязь наслаивается так долго, что вырастают целые холмы. Корни деревьев, нависая над водой, образуют настоящие тоннели, запутанные и жутковатые. Есть и гиблые затоны, где из вонючей жижи торчат побелевшие остовы мертвых деревьев. Мошки и комары тучами слетаются к Иуде и немилосердно жалят.

Атмосфера болот не подавляет Иуду. Здешний воздух для него — как защитная оболочка. За месяцы, прожитые тут, он научился чувствовать ласку болот. Укусы постоянно гноятся, да еще и понос к тому же, — но Иуда любит эти места. Подняв голову, он смотрит на заходящее солнце сквозь светлые, как разбавленное молоко, облака. Сам себе он кажется не столько человеком, сколько элементом пейзажа — позеленевшим, покрытым плесенью, населенным инфузориями.

С грацией, присущей его виду, ребенок опускает в воду руку. Его пальчики расходятся от центра ладошки, словно лучи. Сжимает он их по-особому: заостренные пальцы заходят друг за друга, как лепестки закрывающегося на ночь цветка, а кончики сходятся в одной точке. Ногти сцепляются вместе, и вот — ладонь подобна наконечнику копья.

Молодой копьерук покидает Иуду Лёва, двигаясь на четвереньках. На ходу он поворачивает голову — мышцы напрягаются на жилистой шее — и безмолвно спрашивает, идет его спутник или нет. Иуда шумно шлепает следом, но копьерук относится к его неуклюжести снисходительно, будто перед ним новорожденный.

Сам он шагает, буквально пронзая поверхность воды копьевидными конечностями и так же легко вынимая их. А Иуда словно тащит за собой все болото, оставляя позади широкий след. Счастье, что родственники этого поросенка вообще позволяют Иуде ходить здесь: своим шумом он то и дело привлекает внимание существ, с которыми лучше не встречаться. Черным кайманам и боа-констрикторам наверняка кажется, что это барахтается в грязи какой-нибудь подранок.

Община копьеруков терпит и даже поощряет его присутствие здесь с тех пор, как он спас двух зазевавшихся ребятишек от хищника. Сам Иуда до сих пор убежден в том, что зверь преследовал его, но отвлекся на двух малышей, застывших на месте, когда животное поднялось перед ними на дыбы из болотной жижи и зашипело. Камуфляжные железы копьеруков начали выделять магоны, способные отвести глаза смотрящему, но поздно: хищник подобрался слишком близко, чтобы принять их за два пенька или что-нибудь в этом роде.

Но тут Иуда закричал, схватил дубину и стал колотить ею в металлический горшок из тех, которые изготовляют особи его вида, и поднял неслыханный для тихих болотных заводей шум. Испугать хищника он не мог: помесь морского льва, ягуара и саламандры с легкостью раздробила бы ему череп одним взмахом острого плавника, — но зверь пришел в замешательство и скрылся между корней водных растений.

Спасенные малыши побежали домой и в лирической арии, наспех сочиненной для пущей убедительности, поведали взрослым о происшествии, и с тех пор Иуду стали терпеть.

Копьеруки редко разговаривают. Иногда они молчат целыми днями.

Их община не имеет названия. Спальни с гамаками, приподнятые над камышами и водой, соединены мостиками, а остальные комнаты вырыты в мокрой земле. Насекомые размером с Иудин кулак неспешно пролетают мимо, урча, как большие глупые коты. Копьеруки насаживают их на вертел и едят.

У копьеруков пух покрыт жирной смазкой и не пропускает воду: болотная грязь бусинками скатывается с него. Двигаются они, как птицы, переходящие вброд ручей. Они и похожи на птиц, но в то же время на тощих кошек; лица их неподвижны и почти лишены отличительных черт.

Рыжие самцы поют хвалы богам, а коричневые изготовляют орудия труда, строят хатки и трудятся на мангровых фермах. Самки охотятся — они крадутся, так медленно поднимая ноги, что те успевают обсохнуть, пока из воды не покажутся расправленные когти, и ни одна капля не потревожит водную гладь, когда пальцы снова сложатся в стилет, на миг зависающий над своим отражением. Все это — до появления какой-нибудь толстой рыбины или лягушки: тогда конечность стремглав пронзает воду и тут же выскакивает назад с растопыренными пальцами, а добыча наколота на запястье, словно кровавый браслет.

Между домами копьеруки-малыши развлекаются с големами из грязи так же, как в Нью-Кробюзоне дети играют на улицах в шарики и пристенок. Иуда делает записи и гелиотипы. Но он не ксенолог и не знает, как отличить главное от второстепенного. А потому он хочет изучить все: врожденную способность копьеруков к камуфляжу, их големов, травяные настои, умение отделять от времени мгновения.

Он не знает, как зовут копьеруков, не знает даже, есть ли у них имена, но некоторых он окрестил сам по особым приметам: Красноглазый, Старик и Конь. Одного из них Иуда опрашивает чаще всего; тот говорит, что големы — это игрушки, детские забавы, что-то в этом роде.

— Значит, ты их больше не делаешь? — переспрашивает Иуда, и копьерук, фыркнув, смущенно поднимает глаза к небу.

Иуда больше не краснеет от своих оплошностей. Насколько он может судить, дело тут в условностях, а вовсе не в способностях: взрослому копьеруку не придет в голову забавляться с глиняными фигурками, так же как взрослому ньюкробюзонцу — требовать, чтобы его посадили на горшок.

Иуда сопровождает самок. При свете дня их лоснящийся пух кажется покрытым блестящей глазурью. Они набирают целые охапки водяных пауков — каждый размером больше Иудиной ладони. Потом самки доят их и натягивают паутину между затопленными корнями и ветками, превращая ручеек в ловушку для рыбы.

Иуда замечает что-то необычное. Шустрая рыбка-мускул прорывает сеть, сверкая ярко-синей чешуей. И тут Иуда слышит песню — точнее, два-три наложенных друг на друга ритмических выдоха. "Бу, бу, бу, бу", — произносят в такт несколько самок, и рыбка мгновенно затихает. Она замирает, не закончив движения, точно внезапно вмерзнув в лед, и охотница выбрасывает свою руку-копье, причем пение прекращается и, когда рука уже совсем рядом с ней, рыбка дергается, но поздно. Несколько дней спустя Иуда видит это снова: самки собираются вместе и, едва открывая рты, мурлычут отрывок мелодии. Добыча застывает на месте.

В каналах поглубже живут пресноводные дельфины. Эти уродливые твари, судя по их виду, давно уже не знают притока свежей крови. Напуганные фырканьем гигантского крокодила-саркозуха, они прыскают в разные стороны. Детеныш копьерука пытается научить Иуду делать движущиеся фигурки. Молодняк давно уже считает его своим. Иудины фигурки ужасно неуклюжи, и копьеруки смеются, но по-своему — испуская вздохи.

Когда они поют перед своими статуэтками, Иуда добродушно старается подражать им, но помнит о своей роли клоуна и охотно ее придерживается.

— Шалабалу, — говорит он. — Каллам, каллай, каза!

Разумеется, у Иуды ничего не выходит. Сделанные ребятишками фигурки встают и шагают, а его кукла превращается в липкий комочек и падает.

Наступает конец лета, малярийный воздух становится чище. Раздаются выстрелы. При первых звуках далекой стрельбы копьеруки принимают защитный вид, и на несколько мгновений Иуда остается один среди небольшой группы деревьев. Наступает тишина, и обитатели болот медленно принимают свой обычный облик. Их взгляды устремлены на Иуду.

Появляются трапперы, обвешанные тушками мелких болотных тварей. Они исследуют заболоченные земли, собирая с них свою дань.

К одному из них Иуда приближается на десять ярдов, но он уже сам стал болотным жителем, и человек не видит и не слышит его, а только перехватывает поудобнее винтовку и тупо пялится в сторону, на текущую воду. Другой наблюдательнее — одним ловким движением он нацеливает винтовку прямо в грудь Иуде.

— Разрази меня господь, — говорит он. — Еще чуть-чуть, и мы бы тебя подстрелили.

Человек настороженно вглядывается в одежду и бледную кожу Иуды, потом тычет большим пальцем куда-то на север.

— Они там, милях в трех-четырех отсюда. К закату доберутся, — добавляет он.

Болотные твари притихли. Никто не плещется, не возится и не чирикает. Иуда медлит. Настал поворотный момент, и хотя он один виноват в том, что оказался здесь, ему все же нужно закрыть глаза и подумать обо всем — что есть и что будет. Он не даст этому моменту истечь: он пристанет к нему, как брехливая шавка к прохожему, и будет преследовать его, пока время не отползет, обливаясь кровью. Тогда он вернется назад, опечаленный.

— Ну вот, — говорит Иуда.

Теперь он — незаконное дитя времени. Все вокруг содрогается.

Узкая полоса земли, небольшой причал. На краю обширной трясины расчищен уголок — несколько акров колышущейся торфяной почвы, плоской, заваленной мусором. На прирученном клочке поверхности теснятся палатки, фургоны и землянки с крышами из мха; туда ведет новая тропа. Слышны выстрелы.

Иуда несет в своем мешке подарок и букетик болотных цветов. Он видит группу людей в перемазанных грязью белых рубашках и толстых штанах. Они изучают карты и вглядываются, щурясь, в загадочные инструменты. Они варят еду на кострах, от которых валит черный жирный дым, густой, как след каракатицы. Они небрежно приветствуют Иуду: весь в тине и грязи, он, верно, выглядит духом болот. Переделанные вьючные животные тревожно переступают с ноги на ногу при его приближении.

Встает вождь — старик, крепкий и жилистый, точно пес. Не сводя с вождя глаз, Иуда идет за ним в его брезентовую палатку.

Свет с трудом пробивается сквозь тяжелую ткань. Мебель в палатке простая, из темного дерева, стоит шкаф с выдвижной кроватью — места мало.

Старик нюхает потрепанный букет. Иуда смущен: он совсем забыл городские манеры. Прилично ли дарить пожилому человеку цветы? Но тот нисколько не обижается, а, напротив, с удовольствием нюхает все еще прекрасные цветы и ставит в воду.

Он спокоен. Седые волосы собраны в аккуратную косицу на затылке. У него необычайно живые голубые глаза. Иуда шарит у себя в сумке — телохранители напрягаются и вскидывают оружие — и достает оттуда куклу.

— Это вам, — говорит он. — От копьеруков.

Человек с видимым удовольствием принимает подарок.

— Это божок, — объясняет Иуда. — Резчиков у них нет. Они делают только простые штучки.

В руках у старика — веревочное изображение духа предков. Иуда сделал его сам. Старик глядит в лицо из пеньки.

— Я хочу вас кое о чем спросить, — говорит Иуда. — Я не знал, что вы сами будете здесь…

— Я всегда здесь, когда идет освоение новых территорий. Это священный труд, сынок.

Иуда кивает так, словно ему сообщили нечто драгоценное.

— На болоте живет народ, сэр, — говорит он. — По-моему, я пришел из-за них.

— Думаешь, я не знаю, сынок? Думаешь, я не знаю, зачем ты здесь? Вот потому я и говорю тебе: мы заняты священным трудом. Я пытаюсь уберечь тебя от печали.

— Они совсем не такие, как пишет Шак в своем бестиарии, сэр…

— Сынок, я уважаю "Потенциально мудрых" больше, чем кто-либо другой, и мне ничего не надо объяснять. Давно прошли те времена, когда я считал изложенное в этом труде, скажем так, верным. Теперь все иначе.

— Но, сэр… Мне нужно знать, то есть я хотел бы узнать, как… точнее, где вы собираетесь вести вашу дорогу, потому что эти люди, копьеруки то есть, они, они… я думаю, могут не выдержать того, что вы им принесете.

— Я никому не хочу зла, но, видит Джаббер и все боги, поворачивать поздно. — Голос старика мягок, но от его пламенных слов Иуда холодеет. — Сынок, ты должен понять, что происходит. Мои планы не касаются твоих копьеруков, но если они встанут на моем пути, то будут раздавлены, это так. Знаешь, что перед тобой? Все, кто уже здесь, и все, кто еще прибудет, вплоть до последнего землекопа, до последнего клерка, до последней лагерной шлюхи, повара и охранника, все переделанные, все мы без исключения — миссионеры новой церкви, и в мире нет ничего, что могло бы прекратить наш священный труд. Я не желаю тебе зла. Это все, что ты хотел мне сказать?

Иуда смотрит на него в тоске. Его губы шевелятся в попытке произнести слово.

— Когда? — удается ему вымолвить наконец. — Какие у вас планы?

— Думаю, ты и сам знаешь о моих планах, сынок. — Старик спокоен. — А вот когда?.. Спроси у холмов. А еще спроси у духов и божков своей трясины, сколько тонн чистого песка и гравия способны они проглотить.

Он улыбается, трогает Иуду за колено.

— Ты уверен, что больше ничего не хочешь сказать? Я надеялся услышать от тебя кое-что другое, но если бы ты хотел, то уже сказал бы это. Спасибо тебе за божка, и передай своим копьерукам мое уважение и глубочайшую благодарность. Я скоро увижусь с ними, ты ведь понимаешь, правда?

Он указывает на стену, где висит карта. На ней обозначены земли от Нью-Кробюзона до порта Миршок, включая Строевой лес и болота, и еще пространство внутри континента на несколько сотен миль к западу. Подробности отсутствуют: это неизученная территория. Но центр болота косо заштрихован.

— Я знаю, что с тобой происходит, сынок, — говорит старик, и в голосе его чувствуется неподдельная доброта. — Немало я повидал на своем веку людей, которые отуземились. Но это все надуманное, сынок, хотя сейчас тебе, наверное, кажется иначе. Однако я не собираюсь читать тебе мораль. И обвинять тебя тоже не буду. Скажу тебе лишь одно: это поступь истории, и твоему племени лучше отойти в сторону.

— Но черт побери! — восклицает Иуда. — Это же не пустая земля!

Старик смотрит на него озадаченно.

— Пусть выйдут из болота со своей вековой мудростью и преградят путь истории, которую я несу. Если смогут. Я не против.

Вернувшись в сердце болот, к копьерукам, Иуда не знает, что им сказать. Ветки деревьев смыкаются за его спиной: ненадежное укрытие, он это знает.

Ребятишки снова пытаются обучить его игре в големов. Прежде ему не удавалось ни одно, даже самое маленькое колдовство, и он уже стал считать себя бездарностью. Но вот, когда он пытается заставить глиняную куклу двигаться, взрослый копьерук подходит и кладет руку ему на грудь. Иуда открывает глаза и чувствует, как все внутри переворачивается. Неизвестно отчего — то ли от прикосновения, то ли от болотной влаги, то ли от сырой пищи, которую он ел долгое время, — но он ощущает в себе невиданные ранее способности и с изумлением замечает, что его глиняная модель движется, хотя и совсем чуть-чуть. Маленькие копьеруки одобрительно гудят.

— Сюда идут, — говорит он вечером; копьеруки только смотрят и вежливо слушают. — Сюда придут люди, они засыплют ваше болото. Они разрежут ваши земли пополам, и вам негде будет жить и охотиться.

Иуда вспоминает карту. Третья часть болота аккуратно заштрихована чернилами. Это значит, что пейзаж преобразится, деревьев не станет, миллионы тонн щебня переместятся с места на место.

— Из-за вас они не остановятся. И планов своих не изменят. Уйти придется вам. Идите на юг, подальше отсюда, туда, где охотятся другие кланы.

Долгое время все молчат. Потом негромко раздаются короткие слова:

— Там охотятся другие. Мы им не нужны.

— Но вам необходимо уйти. Если вы останетесь, люди принесут вам разорение. Кланы должны объединиться и укрыться где-нибудь.

— Мы укроемся. Когда придут люди, мы будем деревьями.

— Этого мало. Люди будут осушать ваши земли. Они засыплют вашу деревню.

Копьеруки глядят на него.

— Вам надо уходить.

Они останутся.

Все последующие дни Иуда кусает локти. Он делит с копьеруками трапезы, наблюдает за ними, делает записи, гелиотипирует их жизнь, но страх, день ото дня нарастающий в его душе, подсказывает ему, что он готовит племени посмертный памятник.

— Бывают сражения, — отвечают ему копьеруки на вопрос о войнах. — Три года назад мы воевали с другим кланом, и многих наших убили.

Иуда спрашивает, сколько. Копьерук поднимает обе руки — по семь пальцев на каждой, — сжимает и разжимает ладони, а потом прибавляет еще один палец. Пятнадцать.

Иуда качает головой.

— Погибнет больше ваших, куда больше, если вы не уйдете, — говорит он, и копьерук тоже качает головой: он перенял жест от Иуды и очень этим гордится.

— Мы станем деревьями, — говорит он.

Иудины фигурки уже могут танцевать, и с каждым днем делают это все лучше. Теперь он лепит из глины и торфа кукол ростом в фут. Он не знает, что именно происходит по его воле, и как ребятишки-копьеруки научили его этому, и что вложил в него тот взрослый, но Иуду приводят в восторг его новые способности. Его создания даже побеждают других в соревнованиях големов.

Это занятие радует Иуду, но и раздражает — слишком оно походит на бегство от реальности. Раз или два он делает попытку уговорить копьеруков уйти с ним в глубину болот. Он недоволен своей неспособностью подобрать нужные слова, чтобы сдвинуть болотных жителей с места. "В конце концов, — говорит себе Иуда, — это их культура, их жизнь, их природа — значит, им и отвечать". Но он понимает, что это самообман.

Иуда ощущает себя шестеренкой в механизме истории. Как бабочка, насаженная на иглу, он трепыхается, но деваться ему некуда.

Грохот доносится до них все чаще, а залпы охотничьих ружей не стихают ни ночью, ни днем. Иуда делает открытие. Он наблюдает, как копьеруки окружают амфибию величиной с теленка, хором поют ей свое "ах, ах, ах" и на полсекунды, не больше, амфибия застывает в сгустке времени. Тогда Иуда осознает, что ритм их заклинания перекликается с детской песенкой для управления големом. В сущности, тот же самый заговор, только разбитый на части и многократно усложненный.

Иуда одержим заклинаниями. Ему хочется законсервировать момент их произнесения, заморозить звуки, разъять их на части. Но все, что он может, — это записать их со слуха как можно ближе к оригиналу, а затем выяснить, как звуки связаны между собой.

Иуда работает быстро. Он чувствует, как внутри него словно затягивается узел. Красноглазый, с которым они почти подружились, помогает ему.

— Мы делаем фигуры, которые двигаются. Все, и молодые, и старые, только по-своему.

И Иуда понимает, что детские песенки — простое притворство: главное — руки. Ритмические песнопения охотников выполняют ту же работу, которую дети делают пальцами. Одно сродни другому.

Издалека доносится ритмичный грохот стройки.

Первым погибает молодой копьерук — с перепугу он забыл, что надо сохранять защитный вид. Его подстрелил траппер, тоже напуганный мельканием чего-то необычного — не то животного четырех футов росту, не то ствола гниющего дерева. Он не знал, кого подстрелил, и лишь по счастливой случайности да еще благодаря врожденной осторожности перед неизвестным не съел ребенка. Маленькое тело обнаружили члены клана.

"Они уже у озера", — подумал Иуда и представил, как бесчисленные вагонетки с землей, камнями и песком опорожняются в воду, постепенно стирая болото с лица земли.

Время пришло. Пора уводить клан подальше от этих мест, уговорить их скрыться. Другой возможности не будет. Но Иуду не слушают. Вечер за вечером он твердит одно и то же: здесь опасно, надо уходить, это не последняя смерть, — все без толку. Тогда он сдается и отстраняется. И снова превращается в наблюдателя.

Копьеруки негромко спорят между собой. Им не хватает пищи. Рыба и звери, на которых они охотились, либо ушли, либо задохнулись. В болото просачивается отрава: отходы жизнедеятельности тысяч мужчин и женщин, протекающие уборные, чистящие кристаллы, порох и наспех вырытые могилы загрязняют все вокруг.

В следующий раз трапперы застигают врасплох одинокую самку. Гул стройки не стихает ни на миг.

Возвращается группа охотников-копьеруков: они пытаются рассказать о том, что видели. Болото вычерпано до дна, что-то надвигается. Иуда знает, что теперь там работают паровые экскаваторы, а рабочие прибывают с каждым днем.

— Один пытался навредить нам, — говорит копьерук и показывает собравшимся отнятое им ружье.

На оружии — пятна крови. Они убили человека, и Иуда понимает, что теперь спасения для них нет. Их время вышло. Они этого не понимают. Свет солнца уже не для них. Все кончено. Иуда яростно учится, чтобы хотя бы в своих заметках сохранить этот народ, воздать ему последние почести.

После этого убийства на копьеруков открывается охота.

Рыжие самцы разворачивают своего запеленатого бога и несколькими ударами резца превращают его в духа мщения. Они воскрешают культ смерти. Избранные самки и коричневые самцы окунают свои руки-копья в отраву, которая убивает, проникая в тело сквозь мельчайший порез, но ровно через сутки она просочится сквозь кожу самих мстителей и убьет их, так что им остается лишь стать неистовыми воинами-самоубийцами.

Иуда видит плавающие в зеленых болотных окнах трупы ньюкробюзонцев, покрытые ранками от уколов копьеруков и раздувшиеся от яда. Если его заметят рядом с обитателями болот, то в обход всякого закона, но при всеобщем одобрении предадут медленной и мучительной смерти как предателя своей расы и своего города. Храбрецы-копьеруки устраивают засады на строителей дороги.

Группами по трое или четверо они убивают людей и кактов. За каждую пару рук-копий объявляется награда. Через несколько дней на болотах появляются новые люди — охотники за скальпами. Отбросы сотен культур, они бросают вызов всякому обществу, одеваясь в невообразимые лохмотья. Иуда наблюдает за ними из-за деревьев.

Жадное до кровавых денег отребье из Толстоморска и Хадоха, пираты-какты из Дрир-Самхера. Есть среди них и водяные, подонки из Чарчельтиста и Нью-Кробюзона. Одна семифутовая женщина орудует двумя цепами и притаскивает множество мертвых копьеруков. Поговаривают, будто прибыл даже один гессин в полном вооружении. Ведьма с берегов пролива Огненная вода добывает немало рук-копий и, собрав из них устрашающий букет, погружается в охотничий сон, чтобы изгнать терзающих весь лагерь демонов сновидений.

— Уходите подальше, — снова говорит Иуда, и те, кто еще уцелел в поселении на болотах, прислушиваются к нему.

Они уходят на юг. Красноглазый говорит Иуде, что они найдут приют среди нового смешанного племени, куда вошли уцелевшие копьеруки из всех кланов.

— Я тоже скоро пойду, — говорит ему Иуда.

Красноглазый кивает — еще один жест, перенятый от человека.

В поселении нет больше детей, никто не делает големов. Остались лишь взрослые, а они более всего ценят воинскую доблесть, похваляются добытыми головами противников и ставят ловушки. Скрежет машин, перемалывающих камни, не стихает, стройка подходит все ближе.

* * *

Однажды Иуда встает, собирает свое добро — заметки, образцы, гелиотипы и рисунки, — покидает деревню и по лабиринтам водных путей направляется в зону строительства. Он потерпел поражение. Время обогнало его.

У края новой вырубки он встречает десятника, который кричит на рабочих. Иуда останавливается и смотрит. Мелкие, примитивные, не похожие на людей, они меняют при этом облик земли.

Десятник кивает Иуде, когда тот проходит мимо, и говорит:

— Это не озеро гребаное, это чертов кусок дерьма. — И харкает в черную воду. — Жрет и жрет песок, тонну за тонной, и все — как в бездонную бочку.

Лесорубы и сигнальщики, звеньевые, трапперы, инженеры, землекопы; какты, водяные, люди и переделанные. С лопатами и пилами, заступами и тачками. Трясина отступает под их напором.

Люди, какты и переделанные тачку за тачкой подвозят гипс и смешанную с гравием землю, затем опрокидывают их с края насыпи в воду. Паровой экскаватор безостановочно сыплет туда же один ковш за другим. Вода поглощает все. Водоросли, листья, пыль, зелень — защитный наряд болота исчез, осталось лишь непрестанно ширящееся кольцо воды. С чавкающим звуком груды земли и гравия уходят в глубину.

— Видишь? Видишь? — восклицает десятник. — Эта гребаная дыра глубже, чем у шлюхи.

Когда-то здесь была трясина, и грязь засасывала все живое быстрее, чем удав проглатывает свою жертву. Груды камня, которые сыплют с подножия холмов, вздымаются все выше среди густой жижи. Благодаря им вода не размывает кучи земли и гравия. Так создается суша. По обе стороны от нее валяется истребленная попутно материя: лиственницы, мангровые деревья, охапки гниющей травы и кубышек. Плоская земляная лента в двадцать ярдов шириной, по бокам которой нет ни единого дерева, уходит в бесконечность сквозь мокрый подлесок, и по всей длине этой ленты Иуда видит повозки с землей и камнетесов, холящих и лелеющих ее.

Здесь же раскинулся целый палаточный город. Мулы, переделанные в амфибий, возят телеги. Иуда идет по насыпи. Там и сям из земли поднимаются обрубки свай, а за ними шевелит своими пальцами трясина. Насосы воют, осушая каналы, которые превращаются в грязевые коридоры, а им, в свою очередь, предстоит стать ложем для камней. Здесь трудятся бригады кактов, чьи могучие мускулы так и переливаются под колючей кожей.

Повсюду полно переделанных. На обычных людей — вольнонаемных работников, аристократов тяжелого труда, — они даже не глядят.

Ни один переделанный не похож на другого. Двух одинаковых Иуда не видел за всю свою жизнь. Их тела таковы, что трудно себе даже представить. На дорожном полотне трудится человек, передняя часть туловища которого сплошь покрыта тощими руками, взятыми у живых или у трупов. Рядом с ним прикован высокий человек; он стоически претерпевает мучения — в его грудь вшита живая лиса, которая бьется там в непреходящем ужасе.

А вот человек-краб, закованный в металлический панцирь, из-под которого валит дым. Или женщина — ибо и они попадаются среди переделанных, — превращенная в подобие водосточного желоба, к которому, словно после раздумий, добавили органические части. А вот мужчина — или тоже женщина? — чья плоть колышется в воде, выбрасывая чернильные пятна, точно осьминог. Люди с лицами в неожиданных местах, с телами из металла и резиновых трубок, с паровыми механизмами и лапами животных. У одного вместо рук — поршни во всю длину тела, служащие для ходьбы, у другого — обезьяньи лапы ниже пояса.

Переделанные таскают и возят тяжести, их надсмотрщики нередко пускают в ход кнуты. Дорожное полотно тянется сквозь чащу, ему не видно конца.

— Мой копьерукий друг, — говорит старик, приветствуя Иуду. — Мой копьерукий друг, я рад снова тебя видеть. Ты к нам насовсем? — (Иуда кивает.) — Я рад, сынок. Так лучше. Как поживает твой клан?

Иуда поднимает на него холодный взгляд, но не замечает никакого злорадства. Вопрос старика не подначка.

— Его больше нет, — отвечает Иуда, переживая свою неудачу.

Старик кивает и поджимает губы.

— Покажешь нам их жилища? — спрашивает он. — Надо будет снести. Нельзя сохранять места, куда они могут вернуться. Ведь здесь встанет город. Да, да. Мы стоим на подпочве поселения, которое назовут Большим Узлом или Большой Развилкой — я еще не решил. Деревню копьеруков я мог бы превратить в музей под открытым небом, чтобы с Паровой площади туда отправлялись пешие экскурсии. Но я предпочитаю разорить ее совсем. Ты мне покажешь, как ее найти? Если ее оставить, наверняка найдется копьерук, который пожелает вернуться; дети подрастут и захотят найти места, где они когда-то играли.

— Покажу.

— Молодец. Я понимаю тебя и восхищаюсь тобой. Тебе пришлось кое-что пережить, и я тебя за это уважаю. Ты нашел то, что искал? Я помню наш первый разговор. Ну, когда я пытался нанять тебя? Мне было кое-что от тебя нужно, ведь тебе кое-что было нужно от этой трясины, от копьеруков, так? Ты нашел это?

— Да.

Старик улыбается и протягивает руку, Иуда вкладывает в нее пачку свернутых карт, записей, материалов о болотных жителях. Старик молчит о том, что информация запоздала. Он просматривает листы и не говорит, что сведения недостаточны, что Иуда плохо выполнил свою часть договора. Еще один человек входит в палатку и торопливо рассказывает о каком-то споре, о просроченной дате. Старик кивает.

— У нас столько проблем, — говорит он. — Десятники недовольны городским магистратом. В городе просто не понимают, что мы тут делаем; присылают переделанных, которые ни на что не годятся. Забитые сваи ломаются. Сдерживающие стены вспучиваются, настилы рушатся. — Старик улыбается. — Ничего удивительного. Ну что ж, добро пожаловать назад. Остаешься у меня на жалованье? Или вернешься назад в город? Оставайся. Мы еще поговорим. А сейчас мне надо идти. Мы и так долго здесь проторчали: равнина позади, пожиратели ржавчины нас догнали. Они уже за деревьями.

Он прав. Иуда встречает их, пройдя совсем немного назад по полотну дороги, которое чем дальше, тем ухоженнее. В покоренной земле есть своя красота. Дорога, по обе стороны которой колышется трясина, — настоящее чудо.

За поворотом Иуда видит новых рабочих. Им уже не надо бороться с деревьями — бригада, выравнивающая болотистую почву под полотно, позаботилась об этом. Рабочие движутся в неповторимом рваном ритме созидания.

Толпа ползет навстречу. С частым стуком ложатся на землю шпалы, что-то трещит, как будто рвется материя, — это сползают с вагона-платформы металлические рельсы, люди и переделанные подхватывают их клещами и обманчиво-легким движением укладывают на место; тут же подходят здоровяки с молотами и слаженно, точно музыканты в оркестре, забивают костыли. А позади всех что-то огромное и шумное выпускает пар и следит за каждым их движением, непрестанно подталкивая вперед. Это поезд прячется в глубине мангровой рощи.

Много месяцев прошло с тех пор, как Иуда встретил старика впервые. Яни Правли. Безумный Яни, Железный Мастер. Встреча произошла в офисе ТЖТ, во время найма персонала, куда все остальные молодые люди явились в накрахмаленных рубашках и подтяжках.

Там были студенты университета, сыновья клерков, ищущие приключений богачи и мечтающие разбогатеть юноши вроде Иуды, уставшие от рутины подмастерья из Собачьего болота и Звонаря, чье воображение воспламенили истории для детей и книги о путешествиях.

— Много десятилетий я желал этого, — сказал Правли.

Он говорил убедительно. Добровольцы с уважением относились к этому человеку, втрое старше их самих. Богатство не подавило в нем личности.

— Дважды я ходил на запад разведывать маршрут, — продолжал он. — И оба раза, как ни печально, вынужден был вернуться. Туда мы и поведем наш путь. Там наша главная задача. Сейчас, на юге, мы лишь разминаемся. Это только начало.

Тысячи миль железнодорожного полотна, через горы, леса и болота. Иуду впечатлила страсть Правли. Даже его богатство, вложенное в такое дело, могло истощиться.

Правли ощупал Иуду, словно врач, простукал ему грудную клетку. Он лично раздавал должности, формировал бригады.

— Будешь доставлять сведения с болот. Там придется непросто. Надо знать, чего нам ожидать.

Вот как попал туда Иуда.

* * *

Первый рейс из Нью-Кробюзона. Команда из инженеров, жандармов, ученых и оборванных разведчиков, с дружеским снисхождением взиравших на длинноволосого Иуду. Их путь начался в двух-трех милях к западу от Нью-Кробюзона, под усиленной охраной. Врытый в землю город посреди равнины, бесконечные ряды запасных вагонов, веер железнодорожных путей.

Склады, способные вместить корабль, горы гравия, тес из Строевого леса. Толпы людей и кактов; хепри, беспокойно вертящие жукообразными головами; баржи с отверстиями в днищах, полные водяных; представители более редких рас. Кругом колыхались целые сады разнообразных конечностей. Повсюду заключались сделки, подписывались контракты, назначались встречи. Переделанных загоняли и грузили на зарешеченные платформы, точно скот. Железная дорога уходила вдаль, в ничейные земли за краем Строевого леса, пролегая через скалы, взорванные при помощи пороха.

Весна подходила к концу. Дирижабли летали туда и сюда над головами: с них изучали местность для прокладки маршрута. Иуда разглядывал пустошь из окна вагона.

Поезд был битком набит новонабранными: вольнонаемные рабочие разместились на деревянных скамьях, переделанные ехали в зарешеченных вагонах. Иуда сидел вместе с другими топографами и слушал стук колес. Простые коротенькие поезда, ходившие в пределах Нью-Кробюзона, разогнавшись, сразу начинали тормозить перед следующей станцией. Им не хватало времени набрать хороший ход и уж тем более удержать его, а потому этот звук, стук идущего на полном ходу поезда, был Иуде внове.

Они миновали деревню: странное и уродливое зрелище. Запасные пути подходили к ней вплотную. Иуда разглядел старые мазанки бок о бок с наскоро сляпанными деревянными домами. За последний год поселение увеличилось по крайней мере втрое.

— Лихорадка какая-то, — сказал один землемер. — Долго так не протянется. Через пару лет они тут взвоют. Каждый дерьмовый городишко, мимо которого мы проходим, платит Правли деньги, или же какие-нибудь гангстеры из Нью-Кробюзона прибирают его к рукам и тоже дают на лапу. А все ради того, чтобы через город прошли рельсы. Не все выдержат такую гонку. Некоторые города скоро умрут.

— Или будут убиты, — отозвался другой, и все засмеялись. — Они начали строиться еще до того, как мы разведали землю. На западе есть местечко, называется Целебное, так его, видите ли, построили люди из Трансконтинентального железнодорожного треста самого Правли. С ним самим и маршрут разрабатывали от Толстоморска до Миршока, город из ничего построили. С нуля. Он на полпути отсюда, перед болотной развилкой. Но только в тресте открылись махинации, один Джаббер знает какие, и Железный Прав с теми людьми теперь не разговаривает. Поэтому мы меняем маршрут, и никакая дорога в Целебное не придет. — Землемеры рассмеялись. — А город уже стоит. Новехонький, современный. И совершенно пустой. Самый молодой город-призрак в Рохаги.

Иуда представил себе мюзик-холлы, общественные бани, куда не заглядывает никто, кроме вьюнков да пыли.

Поезд остановился у новопостроенного города, и к вагонам хлынули торговцы с тележками. Они предлагали дешевую еду, дешевую одежду, отпечатанные ручным способом путеводители со всякими небылицами и карты новых земель. Продавали там и железнодорожные газеты. Иуда купил одну — листок под названием "Дом на колесах", плохо отпечатанный, кишевший орфографическими и синтаксическими ошибками. В нем преобладали жалобы рабочих, недовольных преимущественно дерзостью переделанных, юмор "ниже пояса" и рисованная порнография.

Рельсы свернули на юго-запад, мимо взбаламученной грязи и мусора на месте временного поселка рабочих, в скалы и степь. Однажды поезд пересек ущелье по новому мосту, который качался под ним. Иногда дорога огибала слишком крутые склоны, но в основном рельсы были проложены прямо, любое отклонение считалось просчетом. Там, где камень становился на дыбы, его взрывали, прокладывая тоннели, закопченные паровозным дымом. С запада на поезд смотрели горы. Это были Бежекские Вершины, опоясанные тенью. Когда поезд снова начал замедлять ход, оказалось, что это конец дороги.

Выяснилось, что в диких землях обитают люди — женщины в нижних юбках, запачканных землей холмистого края. Некоторые несли на руках ребятишек. Неожиданно их набрались целые сотни, и все они скопились в палаточном городке вблизи блестящих рельс. Проститутки странно смотрелись на фоне пустынного ландшафта.

Солнце село, загорелись костры. Иуда думал о тех, кто остался позади, о мертвых, больных и убитых, о детях, брошенных или задушенных, одним словом, похороненных вдоль дороги. Поезд замедлил ход, проезжая мимо скотины на выпасе: жилистых полукровок, отчасти переделанных, — специально выведенные стадные животные. В этой помеси было больше всего козьего, судя по узким вытянутым глазам: звери довольствовались скудной едой — трава, мелкие кусты. Наконец за городом шлюх и стадами скота показался вечный поезд.

Обходя стороной рабочие бригады, Иуда шагал вдоль поезда. Это был состав, превращенный в город, или, наоборот, промышленный город, вставший на рельсы. Работа кипела там, где рельсовое полотно обрывалось и начиналась ничейная земля. Там проходила подвижная граница Нью-Кробюзона. Величайший город Бас-Лага, точно разбухающее чудовище из металла, вытягивал длинный железный язык, облизывая им города в долине.

А потом настали дни странствий за пределами железной дороги. Партия, с которой шел Иуда, оставила шпалоукладчиков позади. Рабочие срубали деревья, распиливали и обтесывали бревна, складывали их в груды и волокли к месту укладки. Дальше рельсов не было, только осколки камней, сложенные в насыпь. Раньше, когда они шли по шпалам, им казалось, будто они шагают по ступеням горизонтальной лестницы; теперь под ногами была лента дороги. Она пролегала через холмы и поднималась над ложбинами. До землекопов, которые соорудили эту насыпь, было еще далеко.

Пять дней они не видели никого, кроме птиц. Вокруг был зловещий горный пейзаж — изрезанные речными руслами каменные склоны. Изъеденные ветром скалы походили на стелы, случайно покрывшиеся барельефами. Дорожная насыпь тянулась, как нескончаемая руина, как остатки городской стены. Они услышали шум и подошли к отверстию в горе.

Строители уже пробили вход. Рядом с ним располагался лагерь с людьми, другие люди появлялись из недр горы, толкая перед собой тачки с обломками ее внутренностей. Паровые экскаваторы сюда не добрались — слишком далеко от Нью-Кробюзона. Да и скала, наверное, была очень твердой, хотя Иуда не отказал себе в удовольствии представить, как штуковина величиной с вагон и с буром вместо носа пробивает ее насквозь и выходит с той стороны. У строителей в этой глуши не было ничего, кроме заступов да пороха, и они устраивали ложе для рельсов, которые придут сюда лишь месяцы спустя.

Переделанные с поршнями и молотами вместо рук и ног глохли от шума, который сами производили. У одного вместо рук была пришита пара огромных кротовых лап. Толку от них здесь не было никакого, но рабочие превратили переделанного в свой талисман, так что он сидел в глубине тоннеля и подбадривал всех песнями. Жандармы ТЖТ несли стражу.

— Куда вы направляетесь? — спросил их главный надзиратель.

— На юг. В Толстоморск, на равнины.

— В болото, — добавил товарищ Иуды по разведочной партии.

— В болото, — повторил за ним главный. — Вот смеху будет, когда железная дорога туда доберется. Что за чертовщина, а?

Иуда улыбнулся. Его товарищ расхохотался. Семь недель спустя он испустит дух в лапах болотной лихорадки, Иуда останется один. Тогда, вспоминая гелиотипы и гравюры с изображениями низменных земель, Иуда представлял себе шныряющих между деревьями тварей, сочащиеся водой растения и покрывающую все грязь, местами густую, точно цемент.

Насыпь кончилась. Они догнали землекопов, которые убирали излишки земли там, где местность вставала на дыбы, и добавляли земли там, где она прогибалась слишком сильно.

Строительство шло на уступах, врезавшихся в холм. Он был похож на ступенчатую груду земли, по которой вверх и вниз сновали разнорабочие и вьючные животные. Клубилась лёссовая пыль. Несколько часов работы — и ступени превратились в пологую плоскость. Там, где был холм, пролегло ущелье.

"Бригады рабочих рассыпались по равнине, точно бусины беды", — подумалось Иуде.

* * *

И вот Иуда снова здесь. Вечный поезд догнал его, пройдя через болота.

Самое темное из болот расползается по карте, как нефтяная пленка по воде, но в него уже вторглись. Насыпь, усиленная подпорами из камня, проведена прямо в болотное нутро. На ней сияют рельсы. В прогалине между деревьями Иуда видит черный столб паровозного дыма.

Подходят поезда с припасами: они везут шпалы, солонину и черные чугунные рельсы. С одним из них Иуда может вернуться домой, в Нью-Кробюзон. Но в тишине болот он принял новое решение. Ничто еще не кончено. Ему рано возвращаться.

Насыщенная водой почва тормозит работу, и все бригады — землекопы, шпало— и рельсоукладчики — сходятся в одном месте, прямо перед вечным поездом. Вирмы роются в отбросах. Все, кого кормит стройка, сбиваются в кучу. Палаточный город окружает вечный поезд со всех сторон. В нем есть палаточные пивные, палаточные дансинги, палаточные публичные дома, сборные домики из дешевого дерева, цирки — все для отдыха рабочих.

— Я был там, — говорит себе Иуда, глядя на болота. И продолжает: — Мне пора домой, но… но… — Ему трудно сказать, почему он не уходит. Грандиозность этого вторжения притягивает его.

Он возвращается в заброшенную деревню копьеруков. Там все разваливается, постепенно уходя в болотную грязь. Желание отправиться в глубину суживающегося пространства болот, на поиски копьеруков, еще не иссякло в его душе. Но он человек, а копьеруки теперь убивают ему подобных. Попытка вспомнить былое не приносит Иуде удовлетворения. Он чувствует себя опустошенным.

Иуда наблюдает за землекопами. Словно чайка или птица-падальщик, он следует за медленно тянущимся поездом. Безжалостная трясина позволяет удлинять пути не больше чем на двадцать ярдов в день. А осень не ждет.

На границе болота, в палаточном городе и его жалких пригородах, кипит торговля, развивается примитивная промышленность. Там полно беглых, безработных, старателей, верховых бродяг с пистолетами, и чем дальше в глубину равнин уходит дорога, тем их становится больше. Приходят какты, водяные, ллоргиссы, хепри и еще более загадочные создания: двуногие ракообразные в клобуках, как у монахов, какие-то твари с великим множеством глаз. Корыстные искатели славы, отбросы десятков цивилизаций.

— Как я могу вернуться, — говорит Иуда одному из них, бросая кости, — пока эта штука, поезд, находится здесь? Как?

Он стал бродягой, слоняющимся по городу-спутнику парового чудовища. Таких, как он, там тысячи, мужчины и женщины, многие без работы. Жалкая армия резервистов плетется по следам вечного поезда. Они просят милостыню за спинами жандармов.

Иуда лепит големов из грязи, которую находит в конце уложенного пути. Дорога не отпускает его.

Деревни, мимо которых проходит дорога, становятся богатыми и смертельно опасными — беззаконие, пороки, шлюхи, выпивка — в те несколько дней или недель, что идет строительство. Потом они умирают. Города живут чуть дольше.

Секс — такая же часть стройки, как выравнивание грунта, забивание костылей, скотоводство и бухгалтерия. Палаточный город проституток, сбежавших из нью-кробюзонских кварталов красных фонарей, повсюду следует за растущими путями и их строителями. Мужчины называют это поселение Потрахом.

Появление поезда меняет все. Столетиями в чахлых лесках жили люди. Фермеры и охотники, отшельники и трапперы воевали между собой; местные племена и скрывающиеся от властей Нью-Кробюзона поселенцы-сектанты торговали и заключали договоры. Переделанные бежали в местные степи и становились беспределами. Теперь вся эта деятельность стала явной, и слухи о ней достигли Нью-Кробюзона.

Из города начинается массовый отток старателей, которые добираются по железной дороге до этой глуши, а потом пешком идут туда, где, по их предположениям, есть горное молоко, драгоценные камни или заряженные могуществом кости чудовищ. Открыли для себя эти места и беглые преступники, а за ними — их поимщики. Все они, исследователи и подонки, а также любопытствующие со всего континента, оставляют на новооткрытых землях свой след. Словно притоки громадной реки или пронырливые корни плюща, их маршруты ответвляются от железной дороги и снова впадают в нее. Путь Иуды не исключение.

* * *

Милю за милей бредя вдоль путей, Иуда понимает, что находится в неглубоком шоке. Каждую ночь он видит во сне копьеруков, слышит их отрывистый говор, дыхание с равномерными паузами. В снах они приходят к нему окровавленные, без рук.

Иуда шагает день за днем, проходит по мосту на опорах, кишащему рабочими и увешанному гроздьями переделанных с руками обезьян. В конце ветки пути внезапно ныряют в пыльную сланцевую котловину, где расположился город Так-Так. Как только не называют его первопроходцы: Мясорубкин, Картежинск, Дыроглазов и Пройдошинск.

В казино рабочие-путейцы играют бок о бок со щеголями в черных шелковых шляпах, при отделанных серебром кремневых пистолетах: это игроки, картежники, случайные люди. Одни приезжают из Нью-Кробюзона, Миршока и Толстоморска, куда должна прийти железная дорога, другие из более отдаленных мест. К примеру, вот этот какт — из Шанкелла; безымянный водяной, поговаривают, из Неовадана; Корош, шаман, — с пустоши Глаз Дракона, его традиционный плащ в виде черепахового панциря дополнен широкими брюками и гетрами.

Иуда смотрит, как они приветствуют друг друга и делают ставки.

— Корявая Шея, — говорит Корош на безупречном рагамоле. — Последний раз мы виделись в Миршоке.

Иуда видит, как он отстегивает от пояса оружие, которое носят на его пустоши: булаву, усаженную шепчущими ракушками-каури.

Костей и карт здесь десятки видов. Есть кости с шестью, восемью, двенадцатью гранями, скособоченные кости, о которых никогда нельзя заранее сказать, как они упадут. Карты тоже непривычные: семи мастей; четырех, но непривычных — языки пламени, колеса, замки и черные звезды; а то и вовсе без мастей, с одними картинками.

Среди искателей приключений есть женщины: Фрей, чья улыбка беспощадна и прекрасна; Роза в соблазнительных платьях цвета крови, — она обмахивается металлическим веером с заточенными кромками. Через неделю после приезда в Так-Так Иуда встречает переделанного, хотя с такими замашками он может быть только беспределом, существом вне закона: опираясь на руки и волоча за собой нижнюю часть тела, которая шевелится, точно клубок насмерть сцепившихся змей, он обходит жандармов, а те притворяются, будто не видят.

— Джек Змеиное Гнездо, — слышит Иуда шепот у себя за спиной, — Джек Большая Ставка.

Джек ползет в заднюю комнату, где наверняка играют по крупной, ставки принимают от кого угодно, а на закон кладут с прибором.

Иуда не хочет играть. Вместо этого он пробует подворовывать. Он делает из палочек голема и отправляет его под стол, на котором лежит самый большой куш. Кукла подходит к стулу удачливого игрока в черно-серебряном костюме, по прозвищу Стань-Первым, у локтя которого непрестанно растет гора векселей и фишек. Затем голем взбирается на перекладины и усаживается прямо под сиденьем. В казино полно народу, все кричат, и никто, кроме Иуды, не видит крохотной фигурки.

По его команде голем пытается открыть сумку игрока. Одно стремительное движение, красная вспышка, едкий запах серы — и голем превращен в горстку тлеющих углей. Сгусток дыма и пламени скользит по спине игрока и скрывается у него за пазухой. Все вскакивают, но Стань-Первым делает успокаивающий жест.

Иуда моргает. Разумеется, человек столь рискованной профессии, да еще и такой состоятельный, не может обойтись без защиты. Он не полагается на ведунов игорного заведения, вынюхивающих незаконное колдовство. У него свой демон-защитник. Выиграв столько, сколько хотел, Стань-Первым поднимается из-за стола и подходит к бару, где угощает выпивкой всех желающих и рассказывает истории о своих карточных поединках, о местах, в которых побывал, и о том, как новая дорога привела его назад, в Нью-Кробюзон.

"Он перематывает дорогу обратно, — думает Иуда. — Отсчитывает назад милю за милей, точно карты".

— Сэр, я хочу пойти с вами.

Стань-Первым добродушно хохочет над угрюмым, покрытым синяками юношей вдвое моложе его самого. Игрока не надо долго уговаривать: ему лестно иметь собственного лакея. Он одевает Иуду в соответствующий костюм и учит ездить на муле, которого покупает специально для него.

— Теперь ты мой пленник, — говорит игрок.

По заросшей полынью и вереском степи они переезжают из одного придорожного городка в другой, время от времени выходя к дороге и ее строителям. Рельсы меняют ландшафт: деревья становятся реже, звери — пугливее.

Иуда больше не делает големов, разве что оставаясь в одиночестве. В пути Стань-Первым — сама любезность и красноречие, но стоит им прибыть в город, где есть возможность сыграть, как он начинает изображать хозяина, заставляет Иуду стоять за его стулом во время игры и подавать носовые платки и конфеты. Иуда — такая же часть его облика, как бархатный пиджак.

Игроки все время одни и те же. Иуда уже знает их манеру игры. Какт Корявая Шея — угрюмый грубиян, которого терпят лишь потому, что он играет хуже, чем думает сам. Красотка Роза услаждает взор и слух. А есть еще Жакар Казаан, и О’Кингхерст, и водяной Шечестер, и другие, и у каждого — своя излюбленная игра. У Стань-Первым есть демон, но и другие защищены — при помощи заклинаний, духов-хранителей или прирученных элементалей воздуха, обитающих в волосах. На глазах у Иуды шулеров и плохих игроков отстреливают и забивают до смерти.

Однажды ночью Стань-Первым проигрывает больше денег, чем Иуда видел в своей жизни, а два дня спустя отыгрывается, возвращая все с лихвой. На кон ставится что угодно: любовь, оружие, набальзамированные экзотические существа, но чаще всего — деньги. Иуда зажиливает пару монет, когда может. Он уверен, что хозяин знает об этом.

В степи Иуда также обязан сожительствовать с хозяином. Он не возражает: ему все равно, с кем быть, с мужчиной или с женщиной. В своей душе он находит самородок сострадания и чувствует, как тот растет. Это зародыш некоей благодати.

В сутках пути от железной дороги они слышат весть о приближении игроков из Мару’ахма. Все взволнованы.

— Я игрок по жизни, — говорит в ту ночь Стань-Первым. — Нет такого вида или стиля игры, с которым я не сталкивался: я играл с простыми людьми, с нумерологами, гадающими по числам, с выпускниками академий, где учат искусству повышения ставок. И всегда выигрывал больше, чем проигрывал, иначе меня здесь не было бы. Но Мару’ахм… Я был там однажды, давно, и вот что я тебе скажу: Мару’ахм — рай для игрока, и если меня посчитают достойным, я попаду туда после смерти.

Мару’ахм, где казино и власть слились воедино.

— Понятное дело, там всё для тех, кто любит рулетку, да детские картишки и кости, но и настоящих картежников тоже не обижают. Десять лет назад, в тысяча семьсот семидесятом, я играл там так, словно сама Фортуна в меня влюбилась. Я все поставил на кон: и коня, и пистолеты, и жизнь — и все равно продолжал выигрывать. А потом пошли ставки, какие только в Мару’ахме принимают: я выигрываю закон за законом, играю в гранд-бридж и черную семерку, пока весь королевский парламент в полном составе не является в казино — а дело уж ночью было, — и тут я ставлю на большой закон о собственности, сажусь против одного шустрого в картах королевского сенатора и наконец проигрываю, но замечаю, как он вытаскивает из рукава припрятанные карты и ими отыгрывает все законы назад, и тогда я вызываю его на дуэль, — я, конечно, не великий боец, но обидно было, — и вот мы стреляемся, с десяти шагов с поворотом, весь город сбегается поглядеть, болеют в основном за меня, уж мой-то закон о собственности им был бы на руку. До сего дня я уверен, что сенатора убил кто-то из них, а не моя пуля. Я-то никогда хорошим стрелком не был.

И он улыбается.

Нет игроков лучше мару’ахмцев, а они всегда и везде играют по своим правилам. Все, кто хочет играть с ними, собираются в условленном месте. На этот раз встреча назначена в крохотном городке у слияния рек, в сутках пути от железной дороги. Горожане шокированы при виде такого количества распутников на своих улицах: хорошо одетые мужчины и женщины с изукрашенными орудиями смерти заполняют таверны. Они привозят с собой иностранные вина, которые сначала продают хозяевам заведений, а потом покупают у них назад; они растлевают местную молодежь.

Настала зима. Выпал снег. До Иуды доходит слух о том, что строители дороги сели и не движутся — ждут погоды. Он чувствует, как что-то грызет его изнутри. Дорога — как фраза, написанная на земле, и он должен расшифровать ее, но не может.

Что-то необычное прорывает тяжелые снежные облака. Это игроки Мару’ахма летят на диковинном корабле-змее, настоящей живой твари, вертлявой, пернатой, с брюхом, отливающим перламутром. Приземлившись, существо мигает своими глазами-фарами и изрыгает пассажиров на землю. На них отделанные нефритом и опалами комбинезоны, а в руках — карты; пришельцев возглавляет принцесса. До жути наигранно она воздевает руки и с сильным акцентом кричит на рагамоле:

— Давайте играть!

Местные жители устраивают сельский праздник с танцами, но развлечение выходит топорным и неуместным. Повсюду гремят кости и круглые фигуры шатаранга — в четком, как стук колес, ритме. Мягко шелестят карты.

Стань-Первым садится за стол с одним неторопливым ребисом, картежником-гермафродитом из Мару’ахма, который не спеша обыгрывает его сначала в баккара, потом в зубастый безик и покер. Щелчком пальцев хозяин приказывает Иуде принести горячий шербет, но его бравада вульгарна. Он-она только улыбается.

Распечатана колода семиугольных карт, и начинается неведомая Иуде игра. Партнеры переворачивают карты, некоторые из них отбрасывают, из других крест-накрест выкладывают на столе цепочки.

Другие игроки появляются и исчезают, делают ставки по какой-то туманной системе, проигрывают, а банк все растет, и только Стань-Первым с гермафродитом сидят за столом неизменно.

Каждая ставка причиняет хозяину Иуды физическую боль. Собирается толпа. Одним поворотом карты мару’ахмский игрок выигрывает жизнь сторожевого демона своего противника, и дух появляется в облике крошечной обезьянки. Обзывая Стань-Первым всякими дурными словами, она вцепляется ему в лацканы пиджака, и те дымятся, но обезьянка лопается, оставив после себя лишь кучку сажи. Стань-Первым приободряется и выигрывает горсть часовых камней, но в следующем раунде он-она берет тройную взятку, и игроку остается только охать. С каждым проигрышем он словно истончается. Все труднее становится угадать, что у него на уме.

Стань-Первым становится агрессивным. Он выкрикивает ставки:

— Ставлю коня, год моих мыслей, ставлю своего слугу!

Он показывает на Иуду, тот мигает и качает головой: я, мол, тебе не вещь, — но поздно, ставка уже принята, Стань-Первым делает ход и проигрывает, Иуда больше ему не принадлежит. И парень пускается в бега.

* * *

На своем тощем муле Иуда поворачивает назад, к железной дороге, по пути пересекая следы охотников и трапперов. При нем деньги, которые он украл.

Иуда проезжает сквозь пустые оболочки городов, в которых всего месяц тому назад бурлила лихорадочная жизнь путейского лагеря. Он едет вдоль ручьев, вздувшихся от таяния снега. Укрывшись среди холмов, он наблюдает за дорогой и за стремительно мчащимися поездами, что оглашают мрачным ревом окрестности и везут к еще живым городкам ловцов удачи.

На четвертый день пути Иуда обнаруживает, что ребис, которому он проигран, идет по его следу. Слухи распространяются с ошеломляющей скоростью. Поэтому Иуда снова поворачивает на юг, поближе к трясине, где зима остановила стройку, и там, в ущелье, находит бандитский город. Равнины внезапно оказались переполнены ими, неспособными к труду беглыми преступниками. К тем, кто испокон века представлял угрозу для честных людей, присоединились те, кого на большую дорогу выгнали паровозы. Они — источник беспокойства.

В таверне Иуда нанимает стрелка по имени Масляный Билл, чью правую руку, в прошлом инструмент для обслуживания моторов, оружейных дел мастер превратил в латунный ствол с раструбом, чтобы увеличить площадь поражения. Пистолетчик против того, чтобы Иуда бежал: он отработает полученные от хозяина деньги, стоит только игроку-андрогину нагнать их. Решающая схватка происходит в замерзшей зимней пыли. Как только обитатели разбойничьей деревни разбегаются в стороны, игрок выпускает стайку кинжальных голубей, которые бросаются на Билла и принимаются рвать его когтями. Но тот с невиданной для Иуды скоростью — часовой и пружинный механизмы перезаряжают его орудийную руку — стреляет, и птицы разорваны в клочья: перья еще кружатся в воздухе, а мару’ахмец уже лежит мертвый в луже крови.

Дальше Иуда бежит с Масляным Биллом. Он не делает големов, стараясь стряхнуть воспоминания о копьеруках и железной дороге. Но в разбойнике он ощущает ту же жажду приблизиться к ней, что и в себе самом. Однако страсть бандита не столь сложна, как его собственная, и потому Иуде она кажется более чистой. В глубине души, под пленкой внешнего спокойствия, он знает, что должен понять железку.

Они платят в одних тавернах, грабят в других. Масляный Билл поет песни бродячих бандитов. Иуда развлекает его, делая големов — больше он ничего не умеет — из еды на столе и заставляя их танцевать. Он пытается ритмично дышать, подражая копьерукам.

На равнине в каждом доме свои законы, и если у хозяев хватает сил, то пришельцев заставляют их соблюдать. Правосудие Нью-Кробюзона сюда не дотягивается. Нью-Кробюзону еще не нужны эти места, город не направляет сюда милицию: право блюсти закон и наказывать его нарушителей он передал ТЖТ, Яни Правли и его монопольной железной дороге. Здесь единственный закон — воля жандармов ТЖТ, но они либеральны до беспощадности и сторожат лишь несколько рудников и торговых точек.

В соответствии со своей репутацией Билл всегда нападает первым, и потому он убивает снова и снова. Каждый раз, когда это происходит, жертвой становится какая-нибудь мразь вроде задиристого пьянчуги, пугающего всех подряд своими заколдованными шевелящимися татуировками, и все же наказание кажется Иуде чрезмерным. Иуда разглядывает труп, догола раздетый беспризорниками.

Тварь, зарождение которой Иуда чувствует в себе давно, сгусток беспокойства, начинает помахивать хвостом. Его компаньон ему не нравится.

Однако Иуда не расстается с Масляным Биллом, да и сам становится похож на бандита в своем пыльнике, а однажды даже меняет своего мула на краденую лошадь — ведь в одиночку Билл никогда не уйдет от дороги прочь. Они бродят по замерзшим холмам. Билл то и дело выводит их к рельсам.

— Смотри сюда, видишь вон там старые такие вагоны, они везут припасы для рабочих, прямо в болото. А те, другие, которые мы видели, для зевак из Нью-Кробюзона, которые приезжают посмотреть на дикий край, а вон тот, другой, с пулеметом позади паровоза, — на нем рабочим привозят жалованье.

И Билл улыбается. Иуде становится любопытно. Попытки ограбить железную дорогу бывали и раньше. Энергичные и смелые налеты устраивали бродяги на лошадях и в экипажах, а также беспределы, снабдившие себя лишними парами ног. Такие, мчась со скоростью поезда, на ходу убивали стрелков, брали вагоны на абордаж и скрывались с деньгами.

План Масляного Билла может и сработать. Он простой, без изысков, а еще Масляный Билл не испытывает ни страха, ни почтения к железке. Другие пытались подпилить опоры моста, чтобы поймать поезд в ловушку: Билл хочет взорвать мост, пока поезд едет по нему. Он хочет объявить военные действия. Тупая простота плана поражает Иуду почти до восторга.

— Мост у прохода Серебряная Кишка, — говорит Масляный Билл, чертя по грязи. — Чертова штука, больше ста ярдов в длину. Мы спрячемся под ним и, как только поезд въедет на мост, подожжем фитиль и смоемся. Этот кусок дерьма наверняка такого не выдержит и завалится.

Суть плана в том, что после взрыва поезд перевернется и рухнет на промерзшие скалы, пролетев футов сто, и хотя много денег пойдет псу под хвост: что-то сгорит, двери вагонов заклинит при падении, часть банкнот будет испачкана кровью паровозной бригады и пассажиров, — но самородок-другой наверняка вывалится. Еще часть банкнот разнесет по ущелью ветром, а тут придет Масляный Билл да и соберет все, что сможет найти.

Дальше этого амбиции Масляного Билла не идут. Вор поталантливее наверняка постарался бы забрать из сундуков все монеты до единой и никогда не стал бы затевать бессмысленную бойню. Масляному Биллу все равно, что большая часть денег останется лежать в разбитом поезде, ему бы свою долю урвать, так что беззаботная жестокость его плана может сработать.

Внутри Иуды шевелится зародыш чего-то — не совести, но неясной добродетели. Иуда еще чувствует себя независимым от него, но чувствует, как тот гложет его изнутри. Он не хочет принимать участие в планах Билла, но не может одолеть бандита, а потому все время изображает безразличие, даже когда они крадут порох и возвращаются через Серебряную Кишку мимо зимних кактусов и выветренных черных скал к несущим конструкциям моста и его деревянным аркам, закладывают заряд в мерзлую, точно каменную, землю под самыми опорами, причем Билл обращается с ним так небрежно, что Иуда бледнеет. Наконец дело сделано, Билл засыпает, и Иуда может что-то предпринять.

Бросив коня, он карабкается по отвесной скале вверх, цепляясь за камни одеревенелыми от холода пальцами, боясь оступиться. Он бежит целый день, пока не находит близ железной дороги хижину сигнальщика ТЖТ, у которой сбрасывают мешки с почтой проходящие поезда.

— Жандармы, — говорит Иуда, размахивая руками в знак того, что он безоружен. — Мне надо кое-что им передать.

* * *

Не проходит и суток, как Иуда возвращается на новом животном, следуя в миле позади патруля ТЖТ. Достигнув опор моста, он видит, что двое жандармов погибли, а порох Билла рассыпан.

Самого Билла нигде нет. Патруль оставил у моста охрану. Иуда смотрит на охранников с презрением. Разношерстная команда производит далеко не тот эффект, что милиция Нью-Кробюзона. Это простые добровольцы, отличающиеся от прочих бродяг и искателей удачи только оружием и поясами цветов ТЖТ. Они понятия не имеют, как догнать Масляного Билла, да и желания такого не испытывают. Назначена награда за его голову, и это все.

Пока Масляный Билл на свободе, Иуда в опасности. Поэтому он присоединяется к охотнику за головами.

Поначалу Иуда полагает, что его компаньон — человек, но, услышав, как тот утробно хрюкает, неестественно сгибает шею и прикрывает глаза, принимая задание, понимает, что ошибся. Животное под ним лишь отдаленно напоминает коня: это мутант в лошадином обличье, который прикидывается обычным животным. Охотник стреляет из мушкета с фитильным замком, который плюется и ворчит и оказывается то ружьем, а то и арбалетом. Назвать Иуде свое имя охотник отказывается.

Так, один на лошади, другой на мутанте, скачут они через исполосованную рельсами степь — еще дикую, но уже несущую в себе семена цивилизации, точно горное озеро, в котором зародилась микроскопическая жизнь. Четыре дня идут они по следу Масляного Билла, читая условные знаки в специально заколдованной пыли, и наконец охотник настигает бандита в карьере. Белый камень помечен насечкой из пересекающихся линий, которые складываются в решетку как раз у бандита над головой.

— Ты! — кричит тот Иуде с яростью глупца, которого предали, но наемник убивает его на месте. Затем оружие охотника за головами пожирает труп.

"Быть может, и я стану таким", — думает Иуда и едет с охотником дальше. Они путешествуют из города в город, преследуя тех, кого не хотят ловить жандармы. Останавливаясь на станциях ТЖТ, они внимательно читают объявления о тех, за чьи головы назначена награда. Охотник не просит Иуду остаться с ним, но и прочь тоже не гонит. Он говорит свистящим шепотом, до того тихо, что Иуда не может понять, насколько хорошо охотник владеет рагамолем.

Тот убивает или калечит жертв иглами, выпущенными из ружья, или живыми сетями, или внезапными горловыми звуками и оттаскивает тела к придорожным станциям, где получает за них награду, но с Иудой не делится, хотя ничего и не требует от него. Счет обезвреженных похитителей овец, насильников и убийц неуклонно растет, денежки текут рекой. И хотя нечеловек убивает только всякую мразь, новая сущность в душе Иуды неспокойна.

Три дня скачут они через бедную каменную пустыню. Сгустки камня рассыпаются в прах под копытами лошадей, точно тающие комья тумана. Перед ними открытый карьер, где лежат тела подрывников и жандармов, и вход в тоннели. Там, внутри, валяются полые кости давно издохшего зверя-божества. Костный мозг превратился в руду, и среди нее живет маленькое племя думателей.

Кости бога хочет забрать концерн "Стрелолист". Но упрямые думатели перебили рудокопов и никого не пускают к себе. Жандармы дали охотнику задание — изгнать первобытных людей.

Иуда наблюдает, как его спутник распаковывает свои химикаты. Он старается сохранять самообладание. Кругом неподвижность: ни птиц, ни облаков, ни даже пыли. Время тоже как будто остановилось. Иуда оборачивается и чувствует, как оно медленно возобновляет свой ход, пока охотник за головами смешивает масла и дистилляты в огромном котле, подвешивает его над костром, протягивает ко входу в пещеру кожаный шланг и закрепляет его на месте при помощи резины и шкур, которые запечатывают вход. Ночь идет на убыль. Рыжие отблески костра и медного котла то и дело ложатся на лица Иуды и охотника. Тот смешивает яды.

"Думатели в горной утробе, должно быть, ждут. Наблюдают", — думает Иуда. Они наверняка знают: что-то будет. Не в силах ничего с собой поделать, Иуда вспоминает копьеруков и их бесполезное сопротивление. Он спокоен, но червь сомнения гложет его, а странное создание внутри него — не совесть, но добродетель, чувствительность ко злу — разворачивается в полную силу. Он вздыхает.

— Лежать, — приказывает он ей. — Лежать!

Но странная тварь не унимается. Она шевелится внутри Иуды, вырабатывая гнев и отвращение, которые совершенно точно не принадлежат ему, но пропитывают его насквозь, так что Иуда разделяет их поневоле. Они прорастают внутри. Иуда думает о детенышах копьеруков и о думателях, притаившихся внутри небольшой горы.

Химикаты кипят и соединяются, а охотник продолжает добавлять вещества, пока красноватая жижа в котле не покрывается пузырями, которые, лопаясь, выделяют газ и едкий жирный дым, утекающие в пещеру. Охотник ждет. Ядовитый дым с воем втягивается в тоннель, жижа в котле яростно бурлит.

Гнев окончательно овладевает Иудой. Еще секунду он мешкает, но осознание того, что за это время целый кубический ярд смертоносного газа успел войти в тоннель, жжет его, как огнем, и он подходит к костру с наветренной стороны и опускает левую руку под крышку, в самый дым. Охотник за головами смотрит на него, пораженный, ничего не понимая.

Газ горячий и едкий. Кожа на ладони Иуды сразу лопается, и он кричит от боли, но не убирает руку, а превращает свой крик в заклинание и собирает всю энергию, которой он научился управлять, и все умения, подсмотренные у других, собирает в прозрачнейший самородок ненависти и мести, а потом выталкивает его наружу в таком могучем и чистом катарсисе, какого не испытывал никогда в жизни. Магическая энергия вырывается из Иуды и создает голема.

Голема из дыма, газа и отравленного воздуха.

Иуда падает, сжимая изувеченную руку. Из котла по-прежнему валит дым, но не всасывается в тоннель, а задерживается у кромки и сворачивается в отравленный клубок, а еще дым вытягивается из-под навеса и трубы обратно. Дым выползает из котла, протягивая полупрозрачные лапы, похожие на львиные или обезьяньи, которые то появляются, то исчезают; облако встает над котлом, шевеля двумя, тремя, четырьмя, одной лапой, потом они все пропадают, и газовая туча то ли идет, то ли катится, то ли летит против ветра прямо к охотнику за головами, повинуясь приказу, вымученному Иудой.

Он еще никогда не создавал ничего столь громадного. Голем получился неповоротливый и нестабильный, порывы ветра вырывают из него куски, так что он съеживается на ходу, но все же достигает охотника. Тот палит в голема, как будто не видит, что пули пролетают насквозь, пробуравливая в бесплотном существе узкие ходы с тянущимися из них спиральками газа, а Иуда за спиной голема двигает руками, заставляя его идти. За големом тянется шлейф газа. Он сжимает охотника за головами в своих объятиях, так что тот против воли должен дышать составляющей его субстанцией. Кожа нечеловека, все нежные внутренние мембраны покрываются нарывами и лопаются, и охотник захлебывается собственными разжиженными легкими.

Когда нечеловек испускает дух, Иуда велит тающему голему подпрыгнуть повыше и отдает его на волю ветров; голем, подергиваясь, улетает. Иуда перевязывает руку и снимает все ценное с трупа. Тот едва заметно пахнет газом.

Иуда не знает, какую часть поселения думателей успел отравить газ. Да, сегодня победа осталась за ним, но это ненадолго. Он знает, что концерн "Стрелолист" все равно заставит ТЖТ послать на это кладбище нового охотника за головами: тот придет, увидит следы неудавшегося отравления и этот труп. Думателей все равно сотрут с лица земли и вычеркнут память о них из всех анналов, но участвовать в этом Иуда не будет, даже наоборот — он хотя бы попытался противостоять этому.

Думатели обречены. Иуда жалеет, что не может ничего оставить для них. Вот если бы сделать для этих скал гигантского стража и погрузить его в сон — пусть проснется сам, когда будет нужен. Нелошадь умершего нечеловека сбегает в скалы, оставив пятно лишайника в форме животного.

"Здесь для меня все кончено, — думает Иуда; его руки дрожат, он весь дрожит. — Я убил человека или кого-то, очень на него похожего". Усилия, которых потребовало от Иуды колдовство, поддержание формы голема и, наконец, убийство, истощили его. Его трясет от страха и трепета перед совершенным: он убил человека, он сотворил голема не из глины, а из сгустившегося воздуха. "Все кончено для меня в этих дичающих землях. Это из-за нас они дичают". Он сам не верит тому, что сделал.

Иуда разбивает горшки, затаптывает дотлевающие угли и поворачивает назад, к железке.

* * *

Он бежит — железная дорога магнитом притягивает его. В каком-то богом забытом месте он наталкивается на еще не законченное земляное полотно. Его лошадь устала и дрожит в снежной пыли. Иуда направляется к холмам, в деревню, вблизи которой идет строительство.

Хотя рабочие всем обеспечены и палаточные бордели раскинулись даже здесь, вдали от поездов, землекопы и взрывники наведываются иногда в деревню козопасов, где за ними наблюдает Иуда. Несмотря на неодобрение старших местные девушки гуляют с мужчинами из Нью-Кробюзона, а когда их родственники пытаются побить чужаков, то сами оказываются побитыми. Им остается лишь зализывать раны и молча терпеть вторжение.

— А что мы можем поделать? — говорят поселяне. Они заражены вялостью и долготерпением.

Необычайное спокойствие владеет Иудой с тех пор, как железная дорога прошла сквозь его любимое болото. Точно сквозь стекло смотрит он на мир.

Для пастухов он — источник рассказов о городской жизни. Те не возражают, когда Иуда разбивает рядом с ними свою палатку. Они благодарны Иуде за то, что он не такая скотина, как мужики с вечного поезда. На ломаном рагамоле они задают множество вопросов.

— А правда, что от дороги молоко киснет?

— А правда, что от нее детишки помирают в утробах матерей?

— А правда, что от нее рыба в реках дохнет?

— Как зовут дорогу?

— Я был там, где ее конец, — отвечает Иуда; вопрос: "Как зовут дорогу?" — приводит его в замешательство.

Он находит молодую женщину из местных, которая соглашается лечь с ним. Ее зовут Анн-Гари. Она несколькими годами моложе его, дикая и хорошенькая. Иуда думает о ней как о девушке, хотя ее восторги и пристальные взгляды, как кажется ему порой, больше пристали зрелой расчетливой женщине, а не юной простушке.

Иуда хочет взять Анн-Гари с собой — все равно она потеряна для своей семьи и деревни. Таких, как она, немало — двое-трое юношей и множество девушек, наэлектризованных появлением крутых рабочих парней и огненным дыханием паровозов. Родители обливаются слезами, а девицы продают скот строителям на мясо или меняют его на побрякушки из резных раковин, сделанные в железнодорожных мастерских. Юноши-пастухи вступают в бригады землекопов и засыпают русла рек. Девушки находят другие возможности.

Анн-Гари не принадлежит Иуде; он не может ее удержать. Их первая встреча состоялась, когда она была распалена дорогой и бросила свою девственность к его ногам со страстью, которая, как знал Иуда, не имела к нему никакого отношения. Он выжал все из тех нескольких дней, когда девушка принадлежала ему, и никому больше, словно старался запомнить ее как любовь всей своей жизни. С его стороны в этом не было никакой аффектации, только проигрывание роли; он дарил себя ей. А она, повиснув на Иуде, все время смотрела через его плечо, будто искала еще чего-то — не лучше, но больше. Скоро у Анн-Гари появились друзья. Она стала приходить к Иуде в деревню, принося запах других мужчин.

Ее рубленый рагамоль изменился. Девушка стала пользоваться сленгом, нахватавшись у молотобойцев городских словечек. Иуда чувствовал, что за ее опьянением свободой скрывается холодный беспощадный интеллект и жажда знаний. Он показал Анн-Гари големов, которые выходили у него все сильнее и крупнее. Те позабавили ее, но не больше, чем тысячи других вещей.

Среди обитателей лагеря вспыхивают стычки. Шлюхи, которые покорно последовали за землекопами в эту глушь, отколовшись от основного лагеря, оскорблены появлением соперниц, деревенских девиц, не ждущих платы. Многие рабочие и сами напуганы этими ненасытными самками, которые не продают и даже не отдают любовь, а требуют ее. У них нет правил. Они не знают запретов: некоторые даже пробуют связаться с лагерными пленниками, закованными в цепи переделанными. Те в ужасе сами бегут к надсмотрщикам.

Однажды холодной ночью Анн-Гари прибегает к Иуде перепуганная, грязная, окровавленная и избитая. Произошла драка. Толпа проституток прочесывала палатки. Они растаскивали любовников, держали мужчин мертвой хваткой благодаря численному превосходству, а каждую женщину тщательно проверяли. Местных, не берущих платы, выволакивали наружу, мазали машинным маслом и валяли в перьях. Жандармы сочувствовали профессионалкам, а потому не вмешивались.

Анн-Гари была с мужчиной на краю лагеря, когда ее настигло правосудие горластых шлюх. Она отбивалась кулаками, пустив в ход свою недюжинную силу деревенской девчонки: троих сбила с ног, четвертую — женщину постарше — пырнула в живот буравом. И сбежала прочь от своей побелевшей жертвы.

Иуда никогда не видел ее такой смирной. Он понимает, что ничего страшного не произошло. Никто не умер, и вряд ли умрет — буравчик-то крохотный. Местные получили свой урок, а о сопротивлении Анн-Гари никто и не вспомнит. Но страх, который внезапная вспышка насилия поселила в ее душе, не проходит, и Иуда отчасти рад этому, потому что теперь он, может быть, сумеет уговорить девушку поехать с ним. Ему надоела глушь, он хочет послать железную дорогу ко всем чертям и поехать домой; а еще ему нужен свежий взгляд, чтобы увидеть вещи по-новому.

Два дня они идут пешком к умирающей станции, к поездам. Покупают билеты в третий класс. Иуда наблюдает за Анн-Гари, которая смотрит в окно на редеющую траву и деревья, на реку, которая остается сбоку от них, на глубокие раны земли, на тьму тоннелей. Часами они сидят в молчании, слушая мерный стук колес, и мчатся к городу, в котором Иуда не был несколько месяцев, а Анн-Гари не бывала никогда.

* * *

Иуда снова в Нью-Кробюзоне и хлопает глазами, точно деревенщина. Они с Анн-Гари разбили палатку на Худой стороне, на крыше здания. Оттуда хорошо просматривается остов Крупнокалиберного моста, который давно превратился в волнолом: разводную секцию заклинило во время прохода судна, и она заржавела.

По дороге все страхи Анн-Гари испарились, и ничто не мешает ей исследовать Нью-Кробюзон. Каждый день она возвращается к Иуде, взволнованно рассказывая ему все подряд. Вот она в первый раз увидела хепри.

— Тут есть женщины с какими-то тараканами вместо голов, — сообщает она.

Затем Анн-Гари осмотрела Ребра.

— Здоровенные такие, выше деревьев. Старые, твердые, как камень, кости торчат из-за крыш. Какая-то тварь издохла, и весь город стал ей могилой.

На поездах надземки она объездила весь город, от Травяной отмены на востоке до Вокзала, от Звонаря до станции "Холм" и Низин.

— Там есть один холм, у его подножия какие-то трущобы, вокруг них лес, но поезда туда не ходят, хотя там есть рельсы.

Это станция среди Строевого леса, на запасных путях. Ею давно не пользуются. Иуда слышал о ней, но никогда не видел своими глазами. Анн-Гари отправляется в Расплевы — опасное гетто, где живут опустившиеся горожане, а над их головами — редкие гаруды. Она смело шагает по вонючим, заваленным отбросами улицам в лес, к заросшим развалинам станции, а потом возвращается на поезде в Собачье болото и рассказывает обо всем Иуде. Девушка заново открывает для него Нью-Кробюзон.

Она рассказывает ему про Дом фуксий, про площадь Биль-Сантум и про Горгульев парк, про купол над кактусовым гетто, про зверинцы и прочие места, многие из которых Иуда в последний раз видел ребенком, а то и никогда. Она рассказывает ему о разных расах, которые встречаются на улицах. Ей нравится бывать на базарах.

Иуда зарабатывает им обоим на пропитание, развлекая народ соломенными големами. Однажды он сооружает из дерева фигурку покрепче, соединяя ее цепочками вместо шарниров. К ее рукам и ногам он привязывает веревочки и, пока его магия заставляет куклу танцевать, дергает за них, притворяясь обычным кукловодом. Зеваки охотнее расстаются с деньгами, когда видят в нем простого кукловода, а не мага, оживляющего материю.

Они снимают комнаты у доков Паутинного дерева, где их каждое утро будят фабричные гудки и тяжелый топот рабочих, идущих на смену. Анн-Гари встречается с наркоторговцами. Когда она возвращается, у нее расширенные глаза и от нее кисло пахнет шазбой. Несколько ночей она проводит не дома, а если приходит ночевать, то спит с Иудой и берет у него деньги.

Ей нравится гулять. Иуда ходит с девушкой на дальние прогулки, они идут между рядами домов, пересекая тени от разномастных фасадов. Анн-Гари спрашивает Иуду, почему здесь так строят, а он не знает, что ответить. Однажды мимо них проходит в обнимку пара хепри, подергивая головными ножками и распространяя вокруг горький запах своего хемического шепота. Иуда чувствует, как рука Анн-Гари замирает в его руке, и впервые в жизни сам замечает, как удивительны хепри, слышит лязгающий звук, который производят их челюсти-ножницы. Во всем вокруг он видит теперь необычные стороны.

Город на подъеме. У людей есть деньги, и на тротуарах выстраиваются очереди желающих немного подзаработать. Куклы Иуды пляшут бок о бок с певцами и музыкантами, акробатами и художниками, рисующими мелом на асфальте.

Наступает зима, но в городе странным образом тепло. Погода ленится. В красных отблесках костра Иудины големы развлекают студентов из Ладмида. Студенты — в основном очень молодые, хорошо одетые мальчики из центра города или старательные сыновья клерков, но попадаются и женщины, и даже несколько ксениев. Они проходят мимо подпрыгивающих деревянных кукол Иуды. Он сам немногим старше большинства из них.

Кое-кто бросает ему стиверы, марки и шекели, большинство прохожих не дают ничего. Один юноша вглядывается в движения куклы, ловит поток заклинаний и понимает, что марионетка — подделка.

— Так вот чем мы тут занимаемся, — говорит он. — Вот что ты тут делаешь. Магия, черт возьми, — моя специальность. А ты, значит, нагло являешься сюда со своим домодельным колдовством?

— Ну, так попробуй меня переиграть, — говорит Иуда.

Так борьба големов, детская забава копьеруков, приходит на улицы Нью-Кробюзона.

Небольшая толпа студентов собирается вокруг высокомерного парнишки в очках и загорелого, жилистого бродяги в лохмотьях. И хотя они криками подбадривают своего однокашника, Иуда чувствует их настрой и понимает, что эти сынки толстосумов не прочь поглядеть, как их приятель, заурядный сын простого наемного рабочего, проиграет чужаку. Симпатии золотой молодежи к сопернику едва не заставляют Иуду уйти, но ставки уже сделаны, и его шансы высоки: только он сам поставил на себя.

Он шепчет что-то своему голему, шипит и заикается, подражая копьерукам, и тот разрывает земляного голема соперника на куски. Легкая победа.

Иуда подсчитывает выигрыш. Проигравший несколько раз сглатывает и подходит к нему. Он не лишен ума и такта.

— Отличная победа, — говорит он. И даже улыбается. — У тебя есть и техника, и сила. Я еще никогда не видел, чтобы кто-нибудь заклинал голема, как ты.

— Я учился не здесь.

— Вижу.

— Попробуем еще? Новая схватка?

— Да! Да! Еще! — кричит один из студентов. — Приходи завтра, кукольник, а мы подыщем тебе противника получше нашего Пенниго.

Но ни Пенниго, ни Иуда не глядят на студента. Они смотрят друг на друга и улыбаются.

Конечно, им далеко до гладиаторских боев, подпольных клубов Каднебара и его последователей: там для любителей кровавых потасовок устраиваются и поединки на ножах, и схватки двоих людей с одним кактом, и рукопашные бои без правил. Но Пенниго с Иудой становятся партнерами и устанавливают правила игры. Их лига привлекает к себе внимание, поединки големов входят в моду.

Поначалу приходят лишь студенты-сверхъестественники, потом появляются их профессора. Но слухи бегут быстро, и скоро поглядеть на бои стекаются маги-самоучки и подзаборные колдуны из всех городских трущоб. Новый спорт не то чтобы противозаконен, но существует без разрешения и, как почти все занятия такого рода, постоянно находится под угрозой запрета. Вчерашняя забава быстро превращается в бизнес, и вот уже приходится откупаться от милицейских осведомителей, давать на лапу университетскому начальству и привратникам. Всем этим занимается Пенниго.

Они не похожи на героев, эти энтузиасты: они ревностно преданы игре, взвинчены и прилежны. С каждым разом их становится все больше.

Они углубляются в детали, снабжают свои создания клинками или жестяными доспехами, а то приделывают им острые ноги-шила и зазубренные спинные плавники. Такие куклы называются големахами, боевыми машинами, их выставляют друг против друга согласно весовым категориям.

Иуда — первый среди игроков. Победы даются ему легко. Простая и примитивная техника копьеруков дает свои плоды. Конечно, и у него бывают проигрыши, но в беспощадной лаборатории игры он быстро учится исправлять свои ошибки.

— У тебя редкий дар, Иуда, — говорит Пенниго.

Пенниго не в силах одолеть Иуду, зато может его тренировать. Он не понимает чуждой магии копьеруков, зато может проанализировать ее и сопоставить эти знания с теми, которыми уже владеет. Он привязывает Иуду к магиографу и проверяет его катексис, отвечающий за извилины мозга.

— Ты силен, — сообщает он Иуде.

Анн-Гари дважды приходит посмотреть на поединок. Она болеет за Иуду и радуется его выигрышу, но спорт ее не увлекает. Ей больше по душе механизмы. Она ходит на конечные станции смотреть на прибытие поездов, посещает заводы, на которые удается пробраться, и бродит между рабочими, разглядывая машины.

Иуде нравится побеждать. Его возбуждает собственное искусство. Какое-то время они с Пенниго прибегают к старой уловке: Иуда притворяется, будто проигрывает, а когда ставки повышаются, разделывается с соперником. Но их быстро раскусили.

Теперь он звезда, Лёв из Болота. Другая знаменитость — Лотаниель Дюрейн, профессор магии, который руководит своими смоляными големами-кошками под именем Лот Человек-Кот. Оба обожают свои псевдонимы. Есть еще Нянька, неприметная женщина, которая, по словам Пенниго, скорее всего консультирует милицию. Она любит приделывать своим големахам хлесткие хвосты из цепей. Первое место всегда достается одному из них, но чаще всего — Иуде.

Чем сильнее маг, тем больше подвластная ему масса. Скоро они начинают экспериментировать с весом. Но ни одна кукла крупнее большой собаки драться не может. Иуде становится интересно, какой величины голема он при желании может заставить двигаться.

Как организаторы поединков големов, сильнейшие практики и приемщики ставок, Иуда и Пенниго хорошо зарабатывают. Бои привлекают внимание журналистов, участников становится все больше. Иуда начинает скучать. Он не сражается ни с кем, кроме Лота и Няньки. И пристально наблюдает за тем, как они оживляют свои конструкции. Вслушивается в их заклинания. Теперь он сражается не только ради заработка, но и ради знаний.

Каждый раз, когда его голем оживает, Иуда ощущает свою связь с копьеруками.

— Я хочу узнать об этом все, что можно, — говорит он.

Пенниго приводит его в университетскую библиотеку и показывает тексты по големетрии. Он просматривает заголовки: "Теория магии", "Пределы действия плазмы", "Спор о границах нежизни".

— Я хочу все это прочесть, — говорит он.

* * *

Зима стоит мягкая. Иуда водит Анн-Гари на каток. Ей нравится, что Иуду узнают на улицах.

— Привет, Болотный! — окликает его один прохожий; у Иуды слегка портится настроение.

Они идут вдоль украшенных морозными узорами витрин, по центральным улицам Ворона, увешанным световыми шнурами и зимними цветами. Они заходят в кафе выпить горячего шоколаду с ромом. Анн-Гари не смотрит на Иуду. Девушка смотрит куда-то поверх него, и на лице ее прекрасная улыбка, но взгляд скользит мимо Иуды.

"До свиданья", — думает Иуда и улыбается ей в ответ.

Когда падает снег, все дома в городе ненадолго становятся на одно лицо: исчезают карнизы старых церквей с завитками, сливаются со стенами темные каменные опоры и все бесчисленные бетонные терраски, местами выложенные кирпичом, пропадают домишки рабочих, слишком убогие или примитивные, чтобы говорить о каком-то стиле. Все скрывает пушистый белый снег, но постепенно он тает, и дома словно приходят в себя, покрываясь слякотной испариной.

Иуда одевается в броское тряпье, по которому его узнают на улицах. Когда он идет по городу, за ним увязываются ребятишки из Собачьего болота вместе с тощим молоденьким кактом и подскакивающим по-лягушачьи водяным: они просят сделать им големахов. Иной раз Иуда оживляет для них кучку монет и пускает к ним, а дети смотрят и разбирают ее на части.

Анн-Гари не хочет учиться грамоте, но, узнав, что Иуда пролистывает все газеты, следя за успехами Трансконтинентального железнодорожного треста, требует читать ей каждый вечер, когда они вместе, а это случается все реже и реже.

— "…Суровая зима, — читает Иуда статью из "Перебранки". — Те рабочие, которые еще не сбежали с болот, заняты преимущественно тем, что клянут погоду, однако им повезло хотя бы в том, что копьеруки, эти вероломные твари, покинули топи и больше не досаждают строителям. Сообщения с юга подтверждают, что бригады путейцев из Миршока, несмотря на более мягкую погоду, также не добились больших успехов…"

— Миршок — это где? — спрашивает Анн-Гари. Иуда таращит на нее глаза. Она ничего не знает ни о форме дороги, ни о ее будущем. Он рисует ей карту.

— Три ветки, — говорит он, чертя перевернутое и слегка покосившееся "Y". — Нью-Кробюзон. Миршок на берегу Скудного моря. Толстоморск на равнине. Из каждого тянется ветка, все они встречаются в трясине. От Нью-Кробюзона до места встречи пятьсот миль, оттуда до каждого из остальных городов по двести пятьдесят.

Иуда скрывает собственную одержимость дорогой, якобы утоляя интерес Анн-Гари. А сам непрестанно думает о людях, о том, что видел, о братстве молотобойцев, меняющих облик земли.

Дорога еще не достигла развилки. Сообщают о кратковременных, но дорогостоящих забастовках. Иные журналисты утверждают, будто жандармы ТЖТ сбежали, не в силах ни совладать с рабочими, ни подавить сопротивление местных князьков, мимо чьих владений проходит дорога. Мэру пора прекратить делиться властью, говорят они. Железную дорогу должна охранять милиция Нью-Кробюзона. Но никто не верит, что так будет. Правительство против.

— "Забастовщики жалуются на погоду, — читает Иуда. — Они бастуют из-за холода. Но чего они хотят от треста? Разве остальные рабочие, надсмотрщики, переделанные, сам Правли не мерзнут так же, как они?"

— Нет, — говорит Анн-Гари.

Иуда смотрит на нее. Она ест засахаренную сливу и пожимает плечами.

— Нет, не мерзнут.

Иуда учится. Под руководством Пенниго он не только расширяет свои возможности, но и начинает понимать, что делает. Его подход остается интуитивным и бессознательным, но трудные, туманные тексты кое-что проясняют и улучшают его способности.

— "…То, чем мы занимаемся, есть не что иное, как вмешательство, — читает Пенниго Иуде свои конспекты, — реорганизация материи. Живое нельзя превратить в голема, поскольку жизненная сила организма — это взаимодействие плоти, животной или растительной, со своими собственными механизмами. Неживое, напротив, инертно, ему просто довелось лечь так, а не иначе. Мы придаем этому совпадению смысл. Мы не приказываем материи, а лишь указываем на тот порядок, который уже присущ ей изначально. Вот почему в этом процессе наряду с наблюдением большую роль играют утверждение и убеждение. Мы видим структуру и, указывая на нее, находим механизмы, которые используем, чтобы повернуть все по-своему. Ведь новая структура утверждается не в статике, а в движении. Големетрия есть прерывание. Это подчинение статичного "оно" динамичному "я".

Иуда вспоминает копьеруков и железную дорогу. Он и сейчас еще шепчет подобно болотным жителям, когда заставляет големов двигаться. Понимание этой науки приходит к Иуде все быстрее. Она захватывает его воображение.

Однажды они не успевают вовремя заплатить нужному офицеру, и в их зале устраивается проверка. Разумеется, милиционерам в масках ничего не стоит найти у посетителей шазбу, истинный чай и даже, как они утверждают, сонную дурь. Организаторам приходится отстегнуть кому следует, и пока Пенниго занимается спасением бизнеса, Иуда думает о другом.

Големетрия — это прерывание. Големетрия — это материя, видящая себя по-новому, это приказ, который реорганизует ее, это задание. Как же контролировать материю в его, Иуды, отсутствие? Как приготовить ее к действию и заставить ждать?

Он покупает батареи, переключатели и провода, он покупает таймеры, он пытается думать. В газетах под видом отчетов публикуют заведомую неправду о ТЖТ. Кто-то провоцирует скандал.

* * *

Иуда не видел Анн-Гари много дней. Внезапно он понимает, что девушка не просто нашла кого-то другого на пару дней, но ушла совсем. И он знает куда.

Ей понравился Нью-Кробюзон, разжег в ней страсть и интерес, но для Анн-Гари все его жители, его история, наслоения камней и столетия борьбы есть не что иное, как продолжение железной дороги. Только там она дома.

Анн-Гари ушла домой, к рельсам и вечному поезду. Она знает, что возмездие проституток ее не настигнет. Крестик, нарисованный помадой на зеркале Иуды, — это ее прощальный поцелуй. Анн-Гари помогла Иуде увидеть город по-новому, и он благодарен ей за это. Выясняется, что девушка взяла у него немало денег.

Бои големов ему наскучили. Пенниго увязает все глубже, налаживая связи с бюрократами из парламента, здание которого ржавым гвоздем торчит из воды у слияния двух рек. Бои проводятся все реже, потом прекращаются совсем, но Пенниго это не тревожит: он все богатеет и наконец однажды приглашает Иуду в дорогущий ресторан в Ладмиде, где тот в своем уличном тряпье чувствует себя скованно. Пенниго говорит ему:

— Знаешь, для твоего таланта есть другой способ… гм, другой рынок сбыта.

Иуда понимает, что его время ушло и что Пенниго с потрохами продался правительству. Иуда остается без работы и без библиотеки. О нем быстро забывают.

Несколько недель Пенниго засыпает Иуду письмами с предложениями встретиться. Тот корявым почерком пишет отказы — ровно с такой частотой, чтобы не показаться невежливым.

На рынках, где полно старых и ворованных книг, он скупает все о големах. Уйма денег уходит на бесполезное барахло, и совсем немного — на редкие толковые работы, над которыми бьется Иуда.

"Что же я такое делаю? — спрашивает он себя. Природа собственных навыков остается ему непонятной. — Я делал голема из газа. А можно ли изготовить голема из еще менее уловимой субстанции? Големетрия — это вмешательство, это спор, так могу я вмешаться и сделать голема из темноты или из смерти, из электричества, звука, трения, идей или надежд?"

Иуда берет несколько заказов. Для эксцентричного богача, который презирает металлический лязг машин, он делает двух прекрасных слуг, мужчину и женщину, — настоящее произведение искусства из проволоки и наполненных песком кожаных валиков. Плату он требует высокую: работа отнимает силы.

По милости странной личинки, которая завелась у него внутри и не дает покоя, Иуда бродит по городу. Личинка словно тянет его куда-то; Иуда чувствует, что его глазами она смотрит на мир. "Во мне живет великая добродетель, — думает он без всякого высокомерия, — но она вроде незваного гостя. Я ощущаю ее как нечто постороннее. Делает ли она меня лучше? Добрее? Или, наоборот, портит?"

Иуда думает об Анн-Гари и читает в газетах, что строительство дороги снова набирает темп. Начинаются парламентские слушания. ТЖТ и самого Яни Правли обвиняют в махинациях. Рабочие гибнут от несчастных случаев, уклоны выравниваются необъяснимым для инспекторов способом, а следы температурного воздействия и ширина зоны отчуждения по обе стороны насыпи вызывают вопросы, на которые ТЖТ отказывается отвечать. Слова "жертвоприношение" или "демон" никто не произносит, но растет общая убежденность в том, что Правли одержим блеском золота и грандиозными стройками, что он не позволит ни географии, ни климату, ни политике стать у него на пути. Планы Правли отражены в названии его компании, и эта дорога — лишь малая их часть.

"Иуда, Иуда, Иуда". Собственное имя преследует его. Что-то должно случиться.

В Нью-Кробюзоне изготовляют новые товары или воспроизводят те, которыми торговали в Обильные Годы. В искусстве наконец кое-какие подвижки. В городе строят дома, в доках — суда. Магазины набиты новейшим ассортиментом. На улицах рядом с афишными тумбами, словно дикие цветы после половодья, появляются печатные вывески: на них — человек, кричащий в сложенные рупором ладони.

— Что это такое? — спрашивает себя Иуда и заходит в будку.

Там стул, какой-то аппарат, ряды кнопок с буквами и цифрами, трубка и наушники. Он читает инструкцию, опускает в прорезь монету. Появляется список названий:

Новогодняя речь мэра.

Как жаль, что это только песенка.

Маленькая симфония Требюшанда.

И так далее. Иуда выбирает мюзик-холльный номер "Лучше в работный дом", прижимает ухо к раструбу и, словно завороженный, слушает, как что-то, прежде сдерживаемое, щелкнув, становится на место, скрытая энергия вырывается на свободу, доносится какой-то треск; и вдруг он слышит шум и вздрагивает, потому что этот шум — песенка, ее поет неизвестная хористка, оттенки голоса которой неразличимы из-за треска, но все же это голос, и, несомненно, поющий. Иуда даже разбирает слова.

— А если впереди — работный дом, то мы туда отправимся вдвоем, всегда мы будем рядом, только так, я от тебя, мой милый, ни на шаг.

Иуда слышит слова: они пойманы в ловушку.

Все дело в воске — это он придает словам осязаемость. Иуда возбужден этим открытием. Воск может заставлять звук ждать и появляться тогда, когда нужно.

Новая технология, укрощение времени. Ее придумали для бесконечного повторения уличных песенок. Иуде она нужна совсем с другой целью. Он просматривает свои записи, сделанные в болоте. Он превращается в затаивший дыхание сгусток энергии и чувствует, как Нью-Кробюзон отступает от него.

"Сколько раз я опускал руки перед силой?" Он вспоминает обо всех тех, кто погиб потому, что он предвидел момент, когда появятся охотники за головами, или милиция, или железная дорога, или газ, и всегда пасовал перед неизбежным. "Я боюсь времени".

Но те, кто развлекает других, смогли прервать сердцебиение времени. "Они законсервировали прошлое", — думает Иуда. Живущий внутри него паразит — добродетель, скрытая святость — шевелится.

Как просто, оказывается, взять и стряхнуть с себя Нью-Кробюзон; месяцы, проведенные в этом городе, без усилий превращаются в воспоминания.

Иуда пишет своим немногим клиентам. Пишет Пенниго, благодарит его за усилия, желает удачи, обещает, что они увидятся после возвращения Иуды, в которое он не верит.

Есть еще одна техника, которой он жаждет овладеть. В Кинкене он разговаривает с хепри — устные вопросы, на которые Иуде пишут ответы, — и выведывает у них все, что им известно о метазаводных механизмах. Потом он покупает магические батареи и до изнеможения заряжает их собственной кровью.

У него получается не сразу. Возле дома, где живут беспризорники, поклонники его таланта, он натягивает поперек тротуара тончайшую нить. С первыми лучами зари одна девчушка просыпается и выходит из дома, чтобы украсть что-нибудь на завтрак. Ее грязные ножки разрывают нить, волокно лопается, гудение, щелчок — и батарея включается; и вдруг от кучки камней у двери отделяется фигурка и, пританцовывая, направляется к девочке. Замерев, та наблюдает.

Крошечный голем высотой с детскую ладонь танцует точно так, как учил его Иуда, когда бормотал заклинания и настраивал приспособления, готовя пусковой механизм. Танцуя, голем подходит к девчушке: он сложен из монет. Споткнувшись, голем падает и рассыпается, а девочка собирает монетки с земли.

Иуда наблюдает за ней из подворотни. Он велел голему исполнять заранее подготовленную программу, заставил его ждать. Задуманная Иудой ловушка сработала. Он не знает, делал ли кто-нибудь такое раньше.

* * *

И вот он снова на болотах. Повсюду лед, стебли вьющихся растений задеревенели и стучат на ветру, животные спят, трясина отдыхает. Рабочий лагерь и поезд остались во многих милях позади.

Дорога провела Иуду мимо городов, превратившихся в трупы, вглубь земель, не укрощенных, но лишь изуродованных строительством, и дальше, по засаженным деревьями насыпным островам, этим перешейкам из привозного камня, в самое сердце болот. Иуда углубляется все дальше в поисках своих бывших одноплеменников.

У него большая поклажа: новый вокситератор с цилиндрами, камера, ружья. Он идет нарочито шумно, чтобы его не приняли за траппера, и поет песни, которым научили его копьеруки: песню завтрака, песню приветствия, песню пожелания доброго дня. Он идет, не пряча рук.

Когда те появляются, Иуда видит, что они совсем из другого, незнакомого ему племени, и затягивает песню добрых соседей, а потом песню с просьбой войти. Копьеруки окружают его, то прикидываясь деревьями, то принимая свой обычный вид, скалят зубы, грозят смертоносными руками-копьями, но Иуда не убегает; тогда его начинают бить, но он не уходит; и тогда его ведут в тайную деревню копьеруков. Их кланы и родовые союзы порушены: они последние из своего народа.

Ребятишки сбегаются поглазеть на него. Вот оно, последнее поколение копьеруков.

Добродетель всколыхнулась внутри Иуды, но он знает, что перед ним — мертвый народ и ничто этого не изменит. Болотные жители берут его с собой на охоту — самки вместе с самцами, теперь не до традиций, — и он снова слышит "ах, ах, ах", мелодию многих выдохов и отчетливые ритмы голосов. Вода взвихряется и тут же успокаивается.

Иуда вытаскивает слуховую трубу и записывает звуки на восковой цилиндр. Затем проигрывает запись: крутит рукоятку и слышит ритм их голосов. Он видит его. Видит его форму. При помощи линзы он рассматривает цилиндр и чувствует себя географом воскового континента. Иуда изучает песню, ее провалы, петляющие долины, пики и пустыни. Он вращает ручку медленно, прослушивая еще раз в замедленном темпе.

К своему стыду, Иуда скучает среди обреченного народа. В промозглой сырости болота он трудится изо всех сил, записывая по отдельности все элементы песен, не пропуская даже плохо слышных или исковерканных звуков, но все вокруг угнетает его. Копьеруки не строят больше уединенных жилищ и зеленых убежищ в лесах, им не до того: из наспех сооруженных соломенных хижин они отряд за отрядом уходят на войну, гонимые духами болот, и совсем скоро сами станут духами.

Иуда не хочет этого видеть. В его груди словно кто-то поворачивает кинжал. Душа копьеруков перешла на восковые цилиндры. И наконец Иуда покидает их во второй раз.

* * *

И снова поезд. Он продвинулся. Иуда видит тысячи лиц, которых не наблюдал раньше. Рельсы разветвились. У развилки растет город. Великолепное зрелище.

Отполированные поездами рельсы лоснятся. Они виляют в недостроенные депо, становятся пустыми еще запасными путями, сворачивают к сортировочным горкам, минуют покосившиеся домишки недостроенного города. Дальше дорога раздваивается. Одна линия устремляется в самое сердце болот, где внезапно останавливается среди деревьев.

Другая исчезает на западе. Путейцы возвращаются с вырубки, неся костыли и молоты, с которых капает вода, и сами они грязные и потные, словно из боя. С каждым выдохом их шарфом окутывает лента пара, мгновение тянется за ними и тут же исчезает.

Оказавшись на огромной строительной площадке Развилки, бурно растущего города, Иуда чувствует, как его добродетель толкается внутри него, точно ребенок в утробе, и понимает, что вернулся, что останется здесь не как паразит, но как участник происходящего. Он пришел, чтобы помогать, и его песня — первый вклад в общее дело. А вот это, эта решимость трудиться на дороге — вклад номер два.

Ветеран рельсового пути, Иуда еще никогда не работал на великой стройке. Вызревающее в нем существо ведет себя беспокойно. Оно хочет, чтобы Иуда поучаствовал в общем титаническом усилии.

Иуда шагает вдоль рельсов прочь из мокрого леса, к холмам, но железо неумолимо. Желтая насыпь становится выше. Со всех сторон его окружают люди и целые шеренги лошадей, повсюду тянет дымом от костров; пахнет травой, деревом, бурым углем. Иуда идет мимо палаток и замечает, что они разбиты даже на крышах вечного поезда. Какты и переделанные тянут соединенные цепями плуги, выравнивая почву. Группами ходят жандармы.

Вечный поезд ползет вперед, едва вращая колесами. По два громадных паровоза прицеплены спереди и сзади, из перевернутых конусов труб на многие ярды вверх вырывается черный дым. Паровозы-первопроходцы куда больше тех, что ездят по нью-кробюзонской надземке. Спереди у них предохранительные решетки, прожектора светят ярко, и насекомые бьются в темноте о стекло с таким звуком, точно кто-то барабанит по нему пальцами. Паровозные колокола звонят торжественно, как в церкви.

Среди вагонов есть один бронированный, с вращающейся башней. Есть передвижной офис, есть закрытые вагоны-склады, есть что-то вроде зала для приемов, есть вагон, залитый изнутри кровью, — бойня на колесах, а следом очень высокий, с большими окнами, весь в фальшивой позолоте, с символами разных богов и Джаббера. Церковь. За ней четыре или пять громадных вагонов с узкими дверями и рядами крохотных окошек, с трехуровневыми нарами внутри. Они битком набиты людьми, их середки провисают от тяжести, точно коровьи животы. В конце едут платформы с крытым верхом и без него. За ними шагают рабочие. Звучит симфония молотов.

Поезд идет через невысокие заросли по плоской равнине. Укладчики спешат, нагоняя землекопов.

Иуда — единственный, кто просто так шагает рядом с поездом. От остальных его отличает чувство, будто он чего-то ждет. Настроение у него приподнятое. Но вокруг много плохого. Он слышит, как ворчат люди и какты, замечает страх переделанных, привязанных у своих загонов. Бригадиры ходят с оружием. Раньше такого не было.

* * *

Далеко впереди землемеры ставят вешки согласно картам, нарисованным Яни Правли и его командой лет двадцать тому назад, когда старик сам ходил в экспедиции. За ними, на пустынной земле между поездом и авангардом строительства, землекопы тянут высокую толстую насыпь. Позади землекопов мостостроители ставят опоры и наводят переправы через непроходимые места, а проходчики пробивают тоннели в скалах.

Но все они впереди. Иуда таскает шпалы.

Вот как происходит укладка. Ранним утром сотни людей поднимаются под звуки колокола и завтракают мясом с кофе в обеденном вагоне, где миски прибиты к столам; или же собираются в группы возле путей и жуют свою пищу там. К первым относятся люди нормальные, те, кто занят на тяжелых работах; какты из нью-кробюзонской Оранжереи, парочка ренегатов из Шанкелла.

Остальным, то есть переделанным, которых стража приводит кормить в наручниках, достаются объедки. Среди переделанных есть женщины: нижняя часть тела у них — механизм или торс животного, а передвигаются они при помощи пара. Этим пленницам, навеки сросшимся с паровыми котлами, дают угольную пыль и плохой кокс.

Поезда останавливаются далеко позади. Рельсы складывают штабелями вдоль полотна, а затем доставляют укладчикам на огромных телегах, запряженных лошадьми, птероптицами или переделанными быками. Бригады рабочих сменяют друг друга в строгой очередности, исполняя сложный танец труда. Одни подходят, вскидывают молоты, со звоном опускают их на рельсы и уходят, рельсы привозятся опять, повозки наполняются снова и снова, и путь их с каждым разом все длиннее. Десять футов, сотни фунтов железа зараз — так нарастает дорога.

"О Джаббер, что мы несем с собой? — думает Иуда, наблюдая за работой многих сотен рук. — Что мы делаем?" Громкоголосое и непреднамеренное великолепие труда завораживает его.

За работой Иуда поет песни, тайно превращая каждый холодный деревянный брус в безрукого и безногого голема, стремящегося в немногие секунды дарованной ему жизни соскочить с запряженной лошадьми повозки и занять свое место на земляном полотне. Иуда чувствует, как каждый безмозглый кусок дерева помогает ему, и от этого ему становится легче. Он работает больше, чем следовало бы. Когда мальчики приносят питьевую воду из поезда, которого даже не видно, вокруг них завязывается потасовка: каждый хочет попить первым, покуда пыль и слюна не испортили воду. Многочисленные переделанные ждут.

Соседям по палатке Иуда нравится. Они слушают его рассказы о болотах и делятся с ним тяготами своего существования.

— Чертовы переделанные бунтовать вздумали. Жрачки им, видишь ли, мало. А шлюхи цены все задирают и задирают. Говорят, дома с деньгами тоже неважно. Ты ничего об этом не слышал? Говорят, жизнь там все дороже, а зарплаты все ниже.

За укладчиками шпал идут укладчики рельсов и те, кто забивает костыли, а за ними, рыча и покачиваясь, все ближе подползает многоуровневая громада поезда, с которым обращаются как с божеством из железа, плоти и крови.

Иуда наблюдает, как переделанного наказывают кнутом, и внутри у него все бунтует, так что он едва не лишается чувств. Однажды между свободными и одним из переделанных — судя по его заносчивости, недавно вышедшим с пенитенциарной фабрики, — завязывается драка. Остальные переделанные поспешно оттаскивают своего собрата назад, увертываясь от ударов. Шпалоукладчикам приносят еду переделанные женщины. Иуда улыбается им, но женские лица — точно каменные.

В дни выдачи жалованья через оттаивающую трясину, словно по волшебству, пробирается поезд. Вольнонаемные рабочие спускают свои денежки в Потрахе и у самогонщиков. В такие ночи Иуда не выходит из палатки. Лежа на койке, он прислушивается к выстрелам, шуму драк, голосам жандармов, воплям. Потом достает вокситератор, проигрывает хрипловатые песни копьеруков и делает пометы в своих записях.

"Конец пути" — газета, которую печатают на вечном поезде. В ней полно орфографических ошибок, скабрезных шуточек и неприкрытого восхваления ТЖТ, с разрешения которого она издается. "Конец пути" читают все, и все спорят о том, что в нем самое плохое. Иуда дважды видел, как люди тайком читали другие газеты.

Он бредет назад к поезду. Наступает его очередь тянуть рельсы.

Сначала Иуда не делает из рельсов големов. Тяжесть металла беспощадна. Под тусклым небом Иуде кажется, что скалы наблюдают за ним. Каждый рельс — четверть тонны, четыре сотни на милю. Цифры становятся смыслом существования Иуды.

Бригады составляют либо только из переделанных, либо только из вольнонаемных, никакого смешения. Пятеро мужчин, три какта или один здоровяк передел берутся за рельс — кто щипцами, а кто и собственными конечностями, — поднимают его и нежно, как повитухи младенца, укладывают на место. Особые рабочие измеряют ширину колеи, затем их сменяют молотобойцы.

Иуда снова начинает превращать каждый рельс в несуразного голема. В его бригаде никто не замечает, как, точно рыбины, трепещут куски прокатной стали, помогая ему. Иуда кладет их на землю, наудачу выбирая места. Он становится все выносливее. Однажды ему приходит в голову заночевать на крыше поезда, чтобы посмотреть, каково это. Кое-кто держит там коз и даже разводит костры за тщательно сделанным ограждением.

Один бродячий лудильщик, он же циркач, прибился к поезду и постоянно развлекает народ. Иуда смотрит на фигурки из грязи, которые танцуют по его приказу, хотя они и не големы. Это просто материя, управляемая человеком на небольшом расстоянии, словно при помощи невидимых ниток. Такие куклы не обладают ограниченной реальностью, псевдожизнью, нерассуждающим разумом, который позволяет усваивать и исполнять команды, — простые марионетки, и все.

Вагоны и скалы вокруг расписаны лозунгами, и каждое утро появляются новые. Иногда это просто бранные слова в адрес товарищей или начальства, к примеру: "На хер Правли". Дважды, когда звон колокола вырывает Иуду из сна и бросает в сумеречное утро, он видит на вагонах и деревьях листовки.

Некоторые из них простого содержания: "Достойную зарплату", "Профсоюзы", "Свободу переделанным", а внизу подпись, маленькое "ББ". Другие убористо исписаны бисерным шрифтом. Иуда начинает читать, но подходит десятник и срывает листовку.

БУЙНЫЙ БРОДЯГА КОНЕЦ ПУТИ Приложение третье

Смерть все чаще собирает свою жатву на железной дороге, поскольку в погоне за прибылью ТЖТ постоянно пренебрегает техникой безопасности. Рельсы лежат на костях рабочих, как свободных, так и переделанных…

— Ради Джаббера, что болтают эти мудаки? — ворчит кто-то. — Кто не хочет достойной зарплаты? Да и насчет гильдий, лично я не против, но свободу переделанным? Они же преступники, черт их дери, или эти разини забыли?

Иуду привлекает смелость инакомыслящих: те подкрадываются к поезду ночами, прямо под носом у жандармов. Если они будут пойманы, то живыми не уйдут. Так и останутся лежать среди этих скал.

Экземпляры "Буйного бродяги" находят на камнях, под столами. Не всем хватает, но лучше столько, чем ничего. Иуда берет несколько экземпляров и читает, когда никого нет рядом.

Только теперь он осознает, какие драмы разыгрываются на дороге. Обычно он работает не поднимая головы, — даже град пуль, проливающийся на рельсы, не отвлекает его от дела. Позже он узнает, что большой смешанный отряд беспределов и боринатчей появляется намного восточнее, чем обычно, и обстреливает бригады арьергарда. Напавших прогоняют, но жандармов очень тревожит то, что гордые и свободолюбивые боринатчи не побрезговали выступить против строителей дороги в союзе с подонками-беспределами.

Недели труда, мили пути и тонны железа, и вот приходит весна, дни потихоньку удлиняются. Растительность вдоль дороги становится все более редкой. Вместе с рабочими своей бригады Иуда отсиживается за перевернутым вагоном, пока боринатчи забрасывают их непонятными снарядами. Орудийная башня вечного поезда вертится, и земля вокруг расцветает воронками.

Иуда читает "Буйного бродягу":

У боринатчей, или странников, есть полное право ненавидеть ТЖТ. Сейчас их родовые земли расхищаются предпринимателями Нью-Кробюзона, а вскоре и правительство с милицией пожалуют. Кто не слышал страшных историй об избиении местных жителей Нова-Эспериума? Смерть каждого рабочего — это трагедия, однако виноваты в них не боринатчи: они мстят не тем, но их страхи обоснованны. Во всем виноваты Яни Правли, мэр и богатеи Нью-Кробюзона, для которых коррупция — что мать родная. Наш девиз: Железную дорогу — народу, мир — туземцам!

Потрах совсем рядом. Иуда туда не ходит, предпочитая, к вящей тоске шлюх, обслуживать себя сам или, виновато пряча глаза, по пяльницам наведываться в овраг, где мужчины перепихиваются с мужчинами.

Каждую неделю в загонах для переделанных наступает послабление дисциплины: устраиваются пьяные оргии, во время которых переделанных женщин отдают таким же мужчинам, а наливают всем без разбора, и все это при попустительстве надсмотрщиков. Иуда наблюдает, как на следующее утро женщины окунаются в ледяную реку, визжат и пьют слабительное, чтобы не забеременеть. За этим наблюдает добряк-караульный. Он помогает женщинам бинтовать следы от укусов и синяки, наказывает мужчин, которые дерутся слишком часто или слишком больно.

— Худо бабенкам приходится, — говорит он.

Поезд с зарплатой обычно запаздывает: если на день-другой, то рабочие только ворчат, но иногда без денег проходит целая неделя. Такое случается трижды, и каждый раз дело кончается забастовкой. В хаосе наступившей демократии путейцы бросают орудия труда и окружают главный поезд, не давая ему хода, пока не получат все свои денежки до последнего шекеля. Рабочие сами растеряны из-за своей многочисленности. Среди сотен мускулистых мужчин зелеными башнями высятся богатыри-какты. Проститутки, клерки, врачи, землемеры, разведчики и трапперы сбегаются посмотреть на них.

Иуда стоит среди рабочих и дрожит от возбуждения. Событие раскрепощает его, и на короткое время Иуда чувствует свое единство с тем, что живет у него внутри. "Вмешательство", — думает он. Есть такие, кто всегда бросает работу одним из первых, — костыльщик-какт по кличке Толстоног, которого Иуда считает сторонником "Буйного бродяги", или Шон Саллерван, драчливый мастер на все руки. Иуда — никогда не в первых рядах, но неизменно во вторых.

В ответ на пикеты переделанным увеличивают норму выработки. Едва успев заверить бастующих в том, что все возможные меры для скорейшей выплаты денег уже приняты, бригадиры поворачиваются к переделанным, которым придется до конца стачки работать за себя и за смутьянов. Закованные в цепи изуродованные мужчины и женщины содрогаются под ударами плетей и под заклятиями караульных-магов; они падают, не выдерживая тяжести грузов и собственных конечностей.

— Бестолочь хренова, — вопит один из надзирателей и лупит упавшего человека, чьи руки очень чувствительны, так как покрыты множеством глаз. — За каким чертом вас плодят только, павлинов этаких? Каждую неделю им твержу, нам нужны переделанные для строительства, а не для приколов гребаных. Вставай, дальше вкалывай.

Трое людей и какт наблюдают за заключенными, не в силах помешать дороге удлиняться. Они морщатся, но смотрят.

— Тупые ублюдки, — говорит какт. Рабочие жалеют переделанных, но не могут простить им срыва стачки. Поезд с деньгами в конце концов приходит.

Оргия бессмысленных спекуляций достигает невиданного размаха, финансисты, словно нагуливающие жир киты, плавают в море украденных или несуществующих денег, меж тем как цены на землю и акции ТЖТ взлетают до небес. Долго так продолжаться не может. Все меньше людей приходит на выборы, вонь от сговора между насквозь прогнившим ТЖТ и правительством удушает, и слабость фундамента существующего режима скоро даст себя знать. Когда богачи трусят, они становятся опасны. Наш девиз: Правительство для нуждающихся, не для богатых!

Терпению переделанных приходит конец. Один из них умирает от побоев, нанесенных охранниками. Это не первый случай, но на сей раз покойник пользовался любовью и уважением товарищей, поэтому на следующий день многие переделанные отказываются выходить на работу и устраивают шумные похороны. Беспрецедентное событие долго переваривают; сообщения о нем устремляются в оба конца пути.

Непримиримых переделов выстраивают вдоль поезда. Жандармы занимают свои позиции. Пушечная башня вечного поезда вращается.

"О боги", — успевает подумать Иуда.

— Все, кто хочет вернуться на работу сейчас, поднимите руки, — говорит капитан.

Переделы смущены. Капитан ждет пять секунд, потом поворачивается спиной, подает кому-то знак, и с башни стреляют.

Снаряд взмывает в воздух и падает в гущу переделанных. Позднее Иуда понимает: заряд наверняка уменьшили, чтобы раскаленная шрапнель не засыпала поезд. А пока он слышит взрыв, видит вспышку и кровавую просеку в рядах переделанных.

* * *

Сильный, обученный рабочий забивает костыль тремя ударами. Но большинство — четырьмя; какты и переделанные на паровом ходу — двумя. Только трое выдающихся и всеми уважаемых кактов могут сделать это с одного удара. Есть, правда, одна переделанная женщина, которая тоже так умеет, но в ее случае это не считается достоинством.

Иуда — вольнонаемный костыльщик. Лучший на линии. Костыли он превращает в големов, которым велено прятаться в землю, вот почему с каждым ударом костыль сам заскакивает на место.

Удары молота по железу напоминают Иуде песни копьеруков. Ах, ах, ах. Ах, ах, ах. Он вспоминает свой вокситератор, вслушивается и пытается растащить на куски фрагменты ритма, накладывающиеся друг на друга. Тут он замечает Толстонога, который говорит с кем-то, стоя спиной к загону с переделанными, а по другую сторону стоит мужчина, как бы случайно привалившийся к ограде. Но Иуда знает, что тот слушает.

Именно в компании Толстонога Иуда снова встречает Анн-Гари.

Он старается заслужить дружбу вспыльчивого какта, разговаривает с ним о дороге и устрашающей каменной пустыне вокруг, о том, какой сухой и холодной выдалась зима, и о слухах, ползущих по дороге, словно товарные вагоны. Бригады из Миршока опять бастуют, в Толстоморске, как обычно, зачем-то сменилось правительство.

Они покуривают или пускают по кругу самокрутки с травкой, сидя у костров Потраха, где к ним подсаживаются и женщины. Однажды в дрожащих отблесках огня Иуда видит Анн-Гари. Она одета вызывающе, как шлюха; их взгляды встречаются, но если Иуда вскрикивает и подбегает к ней, то она лишь улыбается.

Она позволяет Иуде ходить вместе с ней. Сделавшись проституткой, Анн-Гари для других девиц понемногу превратилась сначала в няньку, а потом в организатора и покровительницу. Она стала всеобщей наперсницей, ее непохожесть на других — искушенность вкупе с доверчивостью, как у пастушек былых времен, — привлекает молодых и неопытных девушек, которые идут к ней за помощью. Анн-Гари разговаривает с Шоном и Толстоногом. Анн-Гари устраивает разные дела, активно посредничает.

Иуда наблюдает за ней у загона переделанных. Ночью она приходит к месту, за которым не наблюдают сторожа, и, как Толстоног до нее, становится спиной к ограде, а за ней, как бы случайно, уже маячит переделанный.

С ним еще один, почти мальчик, вряд ли даже двадцати лет от роду. Паника, которая иной раз охватывает переделанных, толкает его к Анн-Гари. Иуда подходит ближе. Отвращение к собственным телам толкает переделанных на самоубийство, а порой на убийство, к тому же мальчик может дотянуться до Анн-Гари. Но, услышав, о чем разговор, Иуда замедляет шаг.

— Я умру, умру, я не могу так, мне холодно, посмотрите на меня, — твердит парень. Он хватается за длинные тараканьи лапы, которые окружают его шею, точно брыжи, но в то же время скребут и царапают тело. — Я сбегу.

— И куда же ты подашься? — спрашивает Анн-Гари.

— Пойду домой по шпалам.

Связной Анн-Гари наблюдает. Из его тела торчат какие-то трубки и клапаны — части парового механизма, который не помещается внутри.

— Пойдешь по шпалам?

— Домой. Или к беспределам.

— Домой? Куда? В Нью-Кробюзон? Ты же переделанный. И ты хочешь туда? Или к беспределам? Станешь бандитом. Только они далеко и к дороге не подходят. Да и жандармы тебя подстрелят, не успеешь и двадцати миль пройти.

Парень на мгновение смолкает.

— Я пойду на юг. На север. На запад.

— На юге море. До него сотни миль. А рыбу ловить ты умеешь? На севере безлюдные пустыни и горы. На запад? Парень, там какотопическая зона. Хочешь туда?

— Нет…

— Нет.

— Но если я останусь, то умру…

— Возможно. — Анн-Гари поворачивается и смотрит на парня, и Иуда понимает, что взгляд девушки проникает до самого его нутра, и неведомая сущность в нем распрямляется. — Многие из нас умрут на этой дороге. Может, и ты умрешь и будешь похоронен, как свободный человек, под рельсами. Может, нет. — Она протягивает руку и хватается за цепь ограждения так, что почти касается мальчика; лапы вокруг его шеи вздрагивают. — Но пока ты жив. Постарайся не умереть ради меня.

Иуда теряет дар речи. Он уверен, что Анн-Гари никогда не видела этого парня прежде.

Анн-Гари не спит с Иудой, но одаряет его поцелуями, от которых на долгие мгновения захватывает дух. Больше она не целует так никого. Но когда Иуда хочет большего, девушка убежденно и решительно — так, что ему становится не по себе, — называет цену.

— Я же не клиент, — возражает он.

Анн-Гари пожимает плечами.

Иуда понимает, что дело не в продажности.

Снова весна, на стрелочных переводах сильно пахнет горячим железом. Зимой работа шла медленно, зато теперь люди скидывают с себя лишнюю одежду, темпы растут и путейцы почти нагоняют землекопов.

Они уже на большой равнине, в центре которой лежит Толстоморск. Вместе с жарой вечный поезд вторгается в безжалостную солончаковую пустыню, где от пыли першит в глазах и в носу, точно от простуды, и пахнет жидкостью для бальзамирования. Земля не успевает остыть за ночь, и потому рабочие из зимних холодов попадают в пекло. Город на колесах покрывается грязью, стада мясного скота — язвами. Мясо гниет. Караваны водовозных бочек непрерывно курсируют между поездом и источниками пресной воды, осушая все ручейки и речушки, какие удается найти.

Земля живая. Она проваливается за спиной у рабочих, обнажая зоб и пасти гигантских пылесосущих хищников. Земля вспучивается. Начинается земляной шторм, каменные диски взлетают в воздух, бомбардируют поезд.

— Мы на плохой земле, — твердят все.

Бригада разведчиков возвращается из мягкой, как шелк, пыли пустынь, нахлестывая своих верблюдов, а в телеге лежит человек, скованный по рукам и ногам грязевой коркой… нет, статуя… нет, все же человек, покрытый каменными наростами вроде опухолей. Окаменевшего человека, присутствие жизни в котором выдает лишь дрожание губ, укладывают в постель.

— Он вырвался из-под земли…

— Мы думали, это туман…

— Мы думали, это дым…

Но это дымный камень, который облаком вырвался из-под земли и мгновенно затвердел. Человека приходится освобождать при помощи резца. Панцирь сходит вместе с кусками плоти.

Несколько дней спустя вечный поезд достигает следов того прорыва. Плавно изогнутые столбы дыма стоят абсолютно неподвижно. Струи газообразного камня застыли в самых невероятных формах, приводя на ум то морские приливы, то волны смога. Скальные испарения оказываются тверже базальта.

Дымный камень отвердел как раз поперек насыпи, и самые сильные мужчины берут молоты и отправляются к преграде. Рабочие хватаются за окаменевшие куски ветра; со стороны кажется, будто они лезут на облако. Дымный камень крошится на узкие осколки, и через несколько часов молотобойцам удается пробить в нем проход такой ширины, чтобы мог пройти поезд. Так возникло ущелье среди твердого тумана.

Все устали от набегов беспределов, которые атакуют дорогу с каким-то вздорным упрямством. "Беспределы не враги!" — утверждает новое поколение рукописных плакатов, но рабочим, наблюдающим последствия их набегов, трудно с этим согласиться.

Иуда не может понять, чего хотят нападающие, — они ведь тоже гибнут во время налетов. Сам он этого не видел, но слышал, как с места одного набега собрали мертвых и умирающих налетчиков, разложили на рельсах и пустили по ним поезд. Разбойники уносят железные детали, механизмы, изредка угоняют скот. Неужели ради такой малости стоит рисковать жизнью?

Земля чудит, складываясь в поросшие лесом скалы. Землекопы совсем близко, их задерживает внезапный выход на поверхность твердых пород; одна бригада тоннелестроителей уже два года бурит проход в граните и все не может прорваться на ту сторону.

Строителей захлестывает коричневый ручей. Это насекомые спасаются от землекопов и лесорубов, которые сводят под корень их лес.

Люди ругаются и пытаются прикрыться. Миллионы хрупких тел бомбардируют каждого: хитин колется. Насекомые крупные, величиной с фалангу какта. Они пытаются грызть даже поезд. Мелких тварей перемалывают механизмы, они гибнут под колесами, от раздавленных тел становятся скользкими рельсы. Приходится сыпать песок, чтобы обеспечить хоть какое-то сцепление.

Позади поезда поднимается крик: это насекомые набрасываются на шлюх, редких попрошаек и скот — в общем, на всех, кто сопровождает стройку.

* * *

Впереди бесприютный лесок, голые, как скелеты, деревья. Землекопы уже попали в его ловушку. Сама земля бросила им вызов, и они замедлили ход. Землекопы, строители мостов и тоннелей сходятся в одном месте, поезд и путейцы нагоняют землекопов, шлюхи и попрошайки приходят следом, и все останавливается.

Земля собирается складками и превращается в каменную губу двухсотфутовой высоты, — подъем для поездов слишком крутой. Дорога ныряет в пасть почти законченного тоннеля. Иуда карабкается на вершину скалы. Другой ее склон отвесный, за ним — провал. Иуда видит почти достроенный мост; опоры в двухстах футах под ним указывают место, где будет выход из тоннеля. Корзины с рабочими спускаются вниз, те сверлят отвесную стену, закладывают в отверстия заряды и поджигают шнуры, затем корзины поднимаются.

Мост кишит переделанными. Леса спускаются до самого дна ущелья. Мостовики машут новоприбывшим, которые смотрят на них сверху. Встреча радостна для всех.

Люди месяцами работали среди желтых, как кости, деревьев. Их кожа стала землистой. Машинисты и кочегары огромных машин покрыты коркой дорожной грязи. Ученые и канцелярские служители высовываются из своих нор, едва поезд останавливается; сверху парят вирмы. Полудикие поездные кошки крадутся, высоко поднимая лапы.

Вечером устраивают грандиозный праздник, мостовики и тоннелестроители страшно рады новой компании. Иуда пьет. Под тягучие звуки шарманки он танцует с Анн-Гари, а она танцует сначала с ним, потом с Шоном Саллерваном и Толстоногом. Все четверо курят и выпивают вместе. Мужики одурели от дешевых наркотиков и заговоренного самогона, который они гнали тайком в периоды безделья.

Между рабочими есть разница. Иуда замечает, что мостовики и тоннелестроители, которые так много времени провели в плохих землях, что сами стали частью пейзажа, не делают разницы между людьми, как его товарищи. И хотя переделанные здесь живут отдельно, а охрана пытается соблюдать сегрегацию, жестокость окружающей природы не способствует обособлению. Впечатление такое, будто по металлической ветке, соединяющей рабочих с Нью-Кробюзоном, как по проводу, текут городские предрассудки. Поездные переделанные разглядывают местных переделанных. Иуда видит, что они все понимают, как все понимают жандармы и надзиратели.

Иуда и его бригада укладывают рельсы в тоннеле, до самого тупика. Они продвигаются очень медленно. Люди, которые живут в скале, как черви в земле, прячутся в углублениях, сделанных в стенах и вымазанных изнутри воском. Они привыкли к кострам и ведьминым огням вместо солнца. Друзьям Иуды страшно. Они часто моргают, встречая взгляд широко расставленных бесцветных глаз проходчиков. Удары молотов страшным грохотом отдаются в темноте.

Заняться им нечем. Они чистят поезд, хотя и напрасно, разведывают землю на несколько миль в обе стороны от дороги, расширяют колодец. Но они не могут помочь строителям тоннеля, не умеют строить мосты, и потому им остается только ждать, играть в карты, трахаться и драться.

У землекопов работа есть. Они продолжают копать по ту сторону каньона, откуда до Толстоморска еще больше ста миль по пустыне. Но прежде чем двинуться туда, они хотят получить жалованье, а денег опять не привезли.

Очень скоро все узнают, что денежная труба снова засорилась. Тоннелестроители в ярости. Их и так давно уже кормили обещаниями: они надеялись, что поезд привезет деньги и им выдадут жалованье за несколько месяцев. Землекопы отказываются продолжать работу. Уже несколько недель прошло с тех пор, как из дома пришел последний поезд.

Что происходит? Ни скандала, ни столкновений; просто нарастает гнев, и взгляды становятся слишком пристальными. Проходчики глазеют, пока новоприбывшие срубают грязные деревья, чтобы сделать из них плохонькие шпалы.

Один проходчик получает ранение: обычное дело там, где постоянно работают с порохом, — но он ведет себя так, словно это первый случай.

— Гляньте, — говорит он, поднимая окровавленную руку, красная кровь ярко выделяется на фоне белой пыли, которая покрывает его с головы до ног. — Они нас тут подыхать бросили.

В ту ночь Иуда идет в овраг, где собираются мужчины — любители мужчин, а вернувшись, встречает Толстонога.

— Митинг, — говорит он. — Это не мы, это они, — и показывает на огни орудийной башни вечного поезда. — Нам надо подумать. Они отправляют назад гонцов, хотят, чтобы Правли послал деньги немедленно.

На следующий день двое кактов затевают драку; они такие здоровые, что надсмотрщики могут только смотреть, как два человека-растения крушат друг другу волокнистые кости тяжелыми молотами.

— Что-то неладно, — говорит Анн-Гари Иуде; они сидят на почерневшем обломке скалы, отколотом от горы при помощи огня, холодной воды и могучих рук переделанных. — Девочки напуганы.

У входа в тоннель находят несколько экземпляров "Буйного бродяги". Ни дня не проходит без драки или злобной выходки: кто-то разбил прожектор паровоза, кто-то нацарапал на локомотиве ругательства.

Каждый день землекопы сходятся вместе: они отказываются прокладывать насыпь через каньон. Бригадиры находят им другую работу. Землекопы не бастуют, но отказываются делать то, чего от них ждут. Они готовы выметать мусор из тоннеля или подносить инструменты, но если они пересекут каньон, то наступит последний этап их работы — укладка ста с небольшим миль насыпи до Толстоморска. Но они не хотят — по крайней мере, сейчас, когда железная дорога должна им столько денег. Начать работать сейчас — значит сдаться.

* * *

А потом наступает ночь. Вдоль всего поезда и в черноте тоннеля зажигаются огни. Бродячие звезды ярко светятся, проплывая мимо своих неподвижных сестер. Иуда делает голема из чертополоха.

— Что это?

Иуда поднимает голову. Все вокруг неотрывно смотрят куда-то вверх. Потом начинают двигаться крошечными запинающимися шажками, точно их тащат на веревке.

— Что это? — спрашивает Иуда, но тот, к кому обращен вопрос, только кричит и тычет пальцем в сторону вершины холма.

— Гляди, гляди! — восклицает он. — Вон он, там!

На гребне холма раздается шум, словно камни и кусты вибрируют, распевая неслыханный гимн. Люди на склоне кричат и начинают спускаться, из-под их ног ручейками текут мелкие камешки. Падая, люди налетают друг на друга. Иуда хватается за какие-то корни и сохраняет равновесие.

Трепетная песня — голос встревоженной природы — звучит громко. Над ними сидит паук. Нет, нет, не может быть, эта громада размером с дерево, большое дерево с симметрично склоненными ветвями, не может быть пауком, но это именно он и есть, паук, причем куда крупнее даже самого крупного мужчины.

— Ткач.

— Ткач.

Люди повторяют одно. В их голосах не слышно страха, один лишь чистый трепет.

Ткач. Эти огромные пауки не совсем боги, но очень близки к ним. По крайней мере, они настолько отличаются и от людей, и от ксениев, и от демонов, и от архонтов, что и представить невозможно, а их мощь, их мотивы, их цели постичь не легче, чем научиться смотреть сквозь железо. Создания, которые борются, убивают и гибнут, превращая все в красоту, в причудливую паутину, ибо так они видят мир: сплетение нитей, образующих невозможную спиральную симметрию.

Иуде лезут в голову песенки о Ткачах. Страшилки для детей вроде: "Сказал он мне: "Считай, она твоя", но задушил, и вот она ничья. Паук, паук, паук-свинья" — и прочие балаганные дурачества. Но, глядя на это существо на гребне холма, источающее несвет — или это свет? — Иуда понимает, что все известные ему песни не имеют смысла и ничего не объясняют.

Паук завис в сложной неподвижности. Черная, как смоль, капля тела, ни одного светлого пятнышка на голове. Четыре длинные изогнутые лапы упираются в землю острыми кинжалами-когтями, еще четыре, покороче, подняты вверх и застыли в воздухе, словно паук находится в центре паутины. Длиной он в десять, а то и двенадцать футов, и — что это? — он поворачивается, поворачивается медленно, плавно, точно спускается на паутинке, и все вокруг замирает. Иуда чувствует, как его тянет вперед, словно весь мир опутан паутиной и паук с каждым движением подтягивает ее к себе.

Униженный всхлип вырывается из горла Иуды. Это невидимые путы Ткача исторгают его. Всхлип — что-то вроде дани непроизвольного восхищения.

Склон холма усыпан мужчинами и женщинами с железной дороги: они стоят, как приклеенные, и смотрят, некоторые пытаются убежать, иные глупцы стараются подобраться поближе, точно к алтарю, но большинство просто стоит и смотрит, как Иуда.

— Не трогайте его, не подходите близко, это же чертов Ткач, — кричит кто-то далеко внизу.

Громадный паук поворачивается. Камни продолжают петь, и Ткач вместе с ними.

Его голос идет из-под камней. Он точно трепет в пыли.

— …РАЗ И РАЗ И РАЗ И ДВА КРАСНЫЙ КРАСНЫЙ-ЧЕРНЫЙ СИНЬ ЧЕРНЫЙ СГИНЬ КОЧКОРЕЗЫ ТРАЛИТЬ РВИ ВРИ ВИРА ЛИРА И КОНТРАКТ МОИ ШПАЛЫ ЗАПОЗДАЛЫЙ ДЕТКИ КЛЕТКИ КАМНЕТЕС И ПЯТИЛЕТКА ТВОЙ ЗВУК МЕДЛЕННЫЙ ЛОВУШКИ СТУК РИТМ В ОРУДИИ И КАМНЕ…

Голос превращается в ритмичный лай, от которого подпрыгивают мелкие камешки.

— …ЖРИ РИТМ ЖРИ ЗВУК ДАЙ ПУЛЬС СЕРДЦА СТУК МАГ…

Мысли и структура вещей пойманы в ловушку и втягиваются в Ткача.

— …ТОЧИ И ТРИ ЛЮБИ ЗАБУДЬ ЧТО БЫЛО ЗАБУДЬ ЗАБУДЬ ТЕБЯ ЗОВУТ РАКА-МАДЕВА РАКОМ ДЕВА ОТСКОЧИ ТОРЧИ НАПЕРЕКОР ТОМУ ЧТО БУДЕТ СТРОЙ…

Ткач поджимает передние лапы и тут же роняет их, слегка пошатнувшись, а сам все пухнет и продолжает впитывать свет, пока Иуде не начинает казаться, что и он сам, и земля под его ногами, и дающие ему опору чахлые деревца — это всего лишь старый выцветший гобелен, по которому бежит живой паук.

Одну за другой поднимая острые, точно ножи, лапы, Ткач приближается к краю пропасти и танцует вдоль него, с хитроватой игривостью оборачиваясь, чтобы взглянуть черными созвездиями яйцевидных глаз на обесцвеченных мужчин и женщин, которые крадутся за ним. При каждом повороте его головы они застывают и отшатываются, но стоит ему отвернуться и продолжить путь, как они снова тащатся за ним, словно привязанные.

Тварь соскальзывает с края утеса, и люди бегут смотреть, как огромный паук неверной походкой, словно идущая на шпильках девушка, ковыляет по отвесной стене. Он разгоняется, бежит, нелепо колышась всем телом, во весь опор несется к мосту, к балкам и фермам, пронзающим скалу на полпути ко дну ущелья, и вдруг прыгает и оказывается на недостроенном мосту, где, уменьшенный расстоянием, сначала вертится вокруг своей оси, кувыркается, а потом, будто колесо без обода, легко вкатывается туда, где днем мартышками висят и трудятся переделанные.

— …ЛОМАЙ ЛОМАЙ… — Голос паука слышен так ясно, как будто он стоит рядом с Иудой. — ЖМИ КИСТЬ ДЫХАНЬЕ ЗАДЕРЖАВ ВМЕШАТЕЛЬСТВА ЖДУТ ДЬЯВОЛЫ ДВИЖЕНЬЯ ВОСХИЩЕНЬЯ ПОХИЩЕНЬЯ СТРОЙ ПОСТРОЙ БАШНИ ВЗДОХ ВЫСОК КУРС НА ЗВЕЗДУ И ЧИСТ ТЫ ПРЕКРАСЕН ВО ВРЕМЕНИ ТОМ РАВНИННЫЙ ПАРА ЧЕЛОВЕК…

Внезапно Ткач исчезает, и рассеянный ночной свет снова заливает взор Иуды. Ткач исчезает, но пятно в форме паука еще долго стоит перед глазами людей, прежде чем они понимают, что на мосту никого нет, и, отвернувшись, расходятся. Кто-то плачет.

На следующий день нескольких человек находят мертвыми. Они лежат, глядя бесцветными глазами в ткань палатки или в небо, и тихо, радостно улыбаются.

Один старый сумасшедший прошел со строителями много миль, молча наблюдая за тем, как орудуют кувалдами молотобойцы и продают забвение шлюхи, и стал чем-то вроде полкового знамени, талисмана удачи. После паука он вдруг забрался на гору над устьем тоннеля и сначала понес какую-то тарабарщину, а потом заговорил нормально. Он объявил себя пророком паука, а рабочие, хотя и не повиновались его приказам, все же поглядывали на старика с уважением.

Вот старик проходит меж вынужденно бездействующими путейцами, кричит строителям тоннеля, чтобы они бросали заступы и голышом бежали на север, в неизведанные земли. Он велит им совокупляться с пауками в пыли, ведь на рабочих — обрывки пряжи паука. Они — это новая раса.

— Мы видели Ткача, — говорит Иуда. — Не многим выпадает такое. А мы видели.

На следующий день забастовку объявляют женщины.

— Нет, — говорят они мужикам, которые подходят к палаткам и пялятся на них, ничего не понимая. Женщины встречают их с оружием в руках: они теперь сами себе милиция, патрули в драных юбках.

Женщин несколько десятков, и они полны такой решимости, что самим удивительно. Гонят прочь всех подряд: молотобойцев, проходчиков, жандармов. Те, получив от ворот поворот, не уходят. Возникает стихийная демонстрация протеста мрачных, изголодавшихся по ласке мужчин. Поднимается ропот. Одни отходят подрочить за скалы, другие просто отступают. Но не все.

Две толпы пылят, сойдясь вплотную. Приходят жандармы, но что делать, не знают: женщины ничего не нарушают, просто отказывают мужчинам, а те просто ждут.

— Нет монет — ласки нет, — говорит Анн-Гари. — Нет монет — ласки нет, нет монет — ласки нет.

— Авансом больше не даем, — говорит она Иуде. — С тех пор как мы здесь, а денег нет, все они ходят и ходят к нам в кредит. И свои, и жандармы, а теперь еще и новенькие. А эти женщин давно не видели; от них потом все болит, Иуда. Приходят и говорят: "Запиши на мой счет, девочка", и ведь не откажешь, хотя и знаешь, что они никогда не заплатят. Кира глаз потеряла. Приходит к ней один проходчик — запиши, мол, на мой счет, она отказалась, а он ей кулачищем как двинет, глаз-то и вон. Белладонне руку сломали. Так что нет монет — ласки нет, Иуда. Теперь деньги только вперед.

Женщины защищают Потрах. На улицах патрули с дубинками и стилетами; есть и передний край. За детьми присматривают по очереди. Наверняка не все женщины рады такому повороту событий, но несогласные молчат из солидарности. Анн-Гари и другие покачивают юбками и хохочут на глазах у мужчин. Иуда не единственный друг разъяренных шлюх. Он, Шон Саллерван, Толстоног и еще несколько человек наблюдают за ними.

— Да ладно вам, девчонки, что вы затеяли? — говорит, улыбаясь, один бригадир. — В чем проблема? Чего вы добиваетесь? Вы нужны нам, красотки.

— Все, Джон, больше вы нас не обманете, — отвечает Анн-Гари. — Хватит обещаний. Платите, а до тех пор никаких ласк.

— Нет у нас денег, Анн, ты же знаешь, лапушка.

— Не наша проблема. Пусть ваш Правли вам заплатит, тогда и мы… — И она виляет бедрами.

В ту ночь кучка мужчин, то ли обозленных, то ли навеселе, пытается проложить себе путь сквозь кордон, но женщины набрасываются на них и избивают с такой яростью, что те отступают, прикрывая разбитые головы руками, вопя не только от боли, но и от изумления.

— Ах ты, стерва такая! — кричит один. — Ты мне башку разбила, стерва, дрянь!

Женщины не пускают к себе мужчин и на следующий день, и это уже не выглядит забавным. Один вытаскивает из штанов свой член и трясет им со словами:

— Платы захотели? Ну так я вам заплачу. Нате, подавитесь, грязные шлюхи, вам бы только деньги загребать!

В толпе мужчин есть такие, кто искренне любит своих спутниц по долгому пути, и они быстро затыкают наглецу рот, но кое-кто радостно хлопает.

— Деньги получите — добро пожаловать, — отвечают женщины. — Вопросы не к нам, ублюдки озабоченные.

Попытка проникнуть в лагерь силой повторяется. На этот раз заводилами становятся проходчики. Они собираются карать и насиловать. Но затея не удается: женщины-переделанные, посланные полоскать белье возле Потраха, поднимают тревогу. Они замечают крадущихся мужчин и начинают визжать; те бросаются на женщин, чтобы заткнуть им рты. Тут на помощь прибегает отряд проституток.

В потасовке несколько мужчин получают удары кинжалами, какой-то женщине разбивают лицо, а когда проститутки одолевают непрошеных гостей, одну из переделанных обнаруживают лежащей без сознания: она контужена, из головы течет кровь. Нормальные женщины, помешкав немного, относят ее в свой лагерь, чтобы оказать помощь.

Утром объявляют забастовку проходчики. Они собираются у входа в тоннель. Бригадиры сбегаются на торг. Рабочие выдвигают своего переговорщика: тощего мужчину, несильного геомага, чьи ладони почернели от базальта, который он превращает в жидкую грязь.

Он говорит:

— Мы войдем внутрь, когда девчонки снова пустят нас внутрь.

Его люди смеются.

— У нас тоже есть потребности, — добавляет он.

Проститутки и проходчики заявили о своих требованиях. Землекопы работать не хотят, путеукладчики не могут, вот они и сидят на солнышке, дуются в кости да карты или дерутся. В лагере становится небезопасно, как в степях. Вечный поезд стоит. Жандармы и бригадиры совещаются. Идет теплый дождь, от которого не становится свежее.

— Сношайтесь с пауками, — вещает сумасшедший старик. — Пришло время перемен.

Все тихо. Только строительство моста идет своим чередом, но теперь по вечерам рабочие, закончив трудиться, пересекают ущелье, чтобы своими глазами взглянуть на забастовку. Они приходят — колючие хотчи, тренированные и обузданные переделкой обезьяны, переделанные люди с телами приматов. Они хотят видеть бунт и ходят от одного края ущелья к другому.

Газетчики с вечного поезда, которые посылают свои истории в город с оказиями, внезапно получают новую тему для освещения. Один из них делает гелиотип женского пикета.

— Не знаю, что и написать, — жалуется он Иуде. — В "Перебранке" не приветствуют статей о шлюхах.

— Сохрани столько пластин, сколько сможешь, — советует ему Иуда. — Такое не следует забывать. Это важно.

На самом деле это выросшая в нем странная тварь, святое нутро Иуды глаголет через него. При мысли о том, что он слышит голос этого существа, Иуда на мгновение лишается дара речи.

— Все мы дети паука, — вещает старый сумасшедший.

На скалах находят переписанные вручную экземпляры "Буйного бродяги".

Это не три забастовки, и даже не две с половиной. Это одна стачка, против общего врага и с общей целью. Женщины нам не противницы. Их не в чем винить. Нет монет — ласки нет, говорят они нам: так пусть это станет и нашим девизом! Мы не уложим больше ни одной шпалы, ни одного рельса, пока обещанные нам деньги не станут нашими. Они начали, мы подхватим. Наш девиз: "Нет монет — ласки нет!"

Как только надсмотрщики понимают, что мужчины и женщины не перестанут бастовать, сломив друг друга взаимными обвинениями, наступает перемена. Иуда чувствует это, когда замечает, как с новой деловитостью начинают сновать туда-сюда бригадиры.

Уже становится жарко; Иуда обливается потом, когда идет, не позавтракав, вместе с другими праздными рабочими к устью тоннеля. Проходчики выстраиваются в боевом порядке, вскинув на плечо заступы. Перед ними встают жандармы и бригадиры с отрядом переделанных в цепях.

— Ну давайте, подходите, — говорит один из надсмотрщиков.

Иуда его знает: им всегда прикрываются, когда нужно принять непопулярные меры. Появляется делегация проституток — двенадцать женщин во главе с Анн-Гари. Проходчики начинают выкрикивать обидные слова. Женщины молчат и только смотрят. Позади них, точно бык, сопит поезд.

Надсмотрщик выходит вперед и останавливается напротив переделанных. Повернувшись к забастовщикам спиной, он разглядывает разношерстную толпу существ, снабженных излишками металла и чужой плоти. Иуда замечает, как Анн-Гари шепчет что-то Толстоногу и еще одному мужчине, а те кивают, не оборачиваясь. Взгляды обоих устремлены к переделанным. Один из них — мужчина с резиновыми трубками, выходящими из тела и вновь входящими в него, — ловит взгляд Толстонога и едва заметно склоняет голову. Рядом с ним — совсем молодой парень, из шеи которого растут хитиновые ноги.

— Берите заступы, — командует бригадир переделанным. — И марш в тоннель, камни дробить. Указания получите на месте.

Ответом ему — молчание и неподвижность. Между переделанными и бастующими вклиниваются жандармы.

— Берите заступы. В тоннель — шагом марш. Копать до конца. Тоннель должен быть пройден.

И снова все молчат. Люди с вечного поезда знают, как используют рабочую силу переделанных, и многие начинают заранее кричать: "Штрейкбрехеры, подонки". Но крики скоро стихают, потому что никто из переделанных не трогается с места.

— Берите заступы.

Когда и на третий раз никто не подчиняется, надсмотрщик берется за хлыст. Тот со свистом взвивается в воздух и опускается. Раздается крик, и один из переделов падает, закрывая окровавленное лицо.

Раздаются испуганные крики, некоторые переделанные начинают двигаться, но кто-то из них отдает негромкий приказ, и все остаются на своих местах, кроме одного, который срывается с места и бежит к устью тоннеля с воплем:

— Я не хочу и не буду, вы меня не заставите, это дурацкий план!

Никто на него не смотрит, и он скрывается в темноте. Юноша с тараканьими ногами на шее дрожит и упорно не отрывает глаз от земли. За его спиной человек с трубками что-то говорит.

— Берите заступы.

Надсмотрщик надвигается на переделанных.

Что-то вскипает внутри Иуды. Вокруг него поднимаются ропот и гнев.

— Берите заступы, или мне придется вмешаться и обезвредить смутьянов. Заступы берите и в тоннель, а не то…

Люди начинают кричать, но голос надсмотрщика перекрывает их крики.

— А не то мне придется принять меры против…

Нарочито медленно он обводит взглядом объятых страхом переделов, одного за другим, долго смотрит на человека с трубками, единственного, кто не отводит глаз, а потом хватает дрожащего парнишку, который кричит и вырывается.

— А не то мне придется принять меры против этого заводилы, — заканчивает надсмотрщик.

Мгновение никто в толпе не произносит ни звука. Тогда надсмотрщик жестом подзывает к себе двоих жандармов, и толпа тут же взрывается воплями, а жандармы сбивают парня с ног.

И, как это бывало, когда пели копьеруки, Иуда видит сгустившееся время. Он наблюдает, как опускаются полицейские дубинки, как юноша неумело прикрывает руками свою голову и хитиновые ножки. Он успевает проследить полет птиц над собравшимися здесь, успевает разглядеть все лица в толпе, ставшие вдруг неодолимо притягательными.

Все поражены и заворожены происходящим. Передел с трубками, который опекал парнишку, стоит, стиснув зубы. Укладчики, напротив, разинули рты от жалости, а проходчики из-под прикрытия скалы смотрят с тупым недоумением, даже страхом, и повсюду, куда ни посмотрит Иуда, пока защелкиваются наручники и жандармы сдерживают толпу, он видит колебание. Все напряженно колеблются, глядят друг на друга, на воющего парнишку, на палки, снова друг на друга; колеблются даже жандармы, все медленнее нанося удары, а их коллеги неуверенно поднимают оружие. Нарастают голоса.

Иуда замечает Анн-Гари: подруги держат ее, а та царапает ногтями воздух с таким видом, будто вот-вот умрет от ярости. А люди кругом подавляют дрожь, точно перед прыжком в ледяную воду, и всё переглядываются, выжидая, и тут Иуда чувствует, как что-то внутри него рвется наружу, это его странная доброта вырывается на свободу и подталкивает их, и он улыбается, несмотря на кровавую жару, и все приходят в движение.

Но первый шаг делает не Иуда — он никогда не бывает в числе первых — и не передел с трубками, не Толстоног и даже не Шон, а какой-то совершенно неизвестный проходчик, стоящий в первых рядах. Он выходит вперед и поднимает руку. Этот рабочий словно проламывается через напряжение, утвердившееся в мире, разбивает его и выплескивается во время, как вода, перехлынувшая устье капилляра, за проходчиком устремляются другие, и вот уже Анн-Гари бежит вперед, и переделанный пытается удержать дубинки и кнуты жандармов, и сам Иуда тоже бежит и вцепляется своими загрубевшими от работы руками в глотку кого-то в форме.

Горячечный звон затапливает уши Иуды, и он слышит только биение собственной ярости. Он поворачивается и дерется так, как его научили драться на железной дороге. Иуда не слышит выстрелов, только чувствует, как пули прошивают воздух. Колдовская энергия вскипает в нем, и, сцепившись с жандармом, он инстинктивно превращает его рубашку в голема, который сдавливает тело противника. Иуда бежит и сражается, и все безжизненное, чего касаются его руки, на миг обретает иллюзию жизни и, повинуясь его приказам, вступает в бой.

У жандармов есть кремневые ружья и кнуты, но их самих слишком мало. Есть среди них и маги, но куда им до милицейских: ни плевков сгустками энергии, ни превращения нападающих в кого-нибудь — только самые примитивные заклинания, с которыми рабочие справляются и продолжают борьбу.

Среди укладчиков кактов больше, чем среди надсмотрщиков. Эти громадины налетают на охранников ТЖТ и обрушивают на них зеленые кулачищи, буквально ломая их пополам. Они прикрывают своих друзей, а у жандармов нет дискометов, чтобы разрезать растительную плоть.

Передел с трубками утаскивает тело парня с ногами насекомого. На ходу он вытаскивает из кармана кусок угля и мусолит его во рту, черня губы. Двигается он бегом. Те из жандармов, кто еще способен пошевелиться, отступают. Другие устилают землю бок о бок с изувеченными переделанными и нормальными людьми. Все заканчивается очень быстро.

Иуда бежит. С него капает пот. Жандармы, окруженные сбросившими кандалы переделанными, размахивают оружием, затем стреляют, и переделанные падают. У поезда жандармы перестраиваются.

— Нам надо… — кричит Иуда.

Рядом с ним — передел с трубками, который кивает и тоже кричит, и сразу появляются те, кто подчиняется ему: другие переделанные и свободные люди, мужчины и женщины, среди них Анн-Гари и Шон, и все они выполняют команды ни на кого не похожего человека.

— Да, — говорит он Иуде. — Со мной.

Они срезают угол, пробежав через заросли мертвых деревьев, и вот перед ними вечный поезд. Он выдыхает дым и плюется паром, когда разношерстная толпа окружает его. Его предохранительная решетка ощерилась, точно целая пасть гнилых зубов. Топки пышут огнем так, будто поезд через трубы всасывает энергию солнца. И везде люди — одни прыгают с поезда, другие устремляются к нему. Соскакивают с коек на крышах вагонов, с открытых платформ, где спят вольнонаемные, отовсюду, таращат глаза на приближающихся жандармов и забастовщиков, кричат. На бегу и жандармы, и забастовщики пытаются склонить их на свою сторону.

— …они, они…

— …ложись, это ублюдки переделанные…

— …они стреляли в нас, избивали…

— …разойдись, ублюдки, а то всех перестреляю…

— …стойте, ради Джаббера, черт, стойте, черт вас дери…

Жандармы с ружьями наголо неровным строем окружают поезд, и две волны: любопытствующих — с одной стороны и бастующих рабочих, проституток, переделанных — с другой, застывают на месте. Жандармы отступают к вращающейся орудийной башне.

Мгновение все колеблются между дальнейшим напором и смятением. Анн-Гари и человек с трубками подходят ближе. У мужчины бесстрастный вид, у Анн-Гари — наоборот. За их спинами выстраивается армия переделанных. Они не шагают, а рывками переставляют ноги; на некоторых еще видны обрывки цепей и кольца от оков, снятых при помощи камня или украденного ключа. Они не шагают, они чуть не падают с каждым движением ног, и солнце ярко играет на их изувеченных телах. В его лучах остро поблескивают лезвия самодельных клинков.

Переделанные отрывают планки от изгороди, за которой им приходилось жить, размахивают снятыми с ног цепями. Они вооружаются осколками, черепками от горшков, вделанными в дерево. Скоро их уже не десятки, а сотни.

— Господи, кто их выпустил, что вы наделали? — раздается чей-то истерический вопль.

Неведомая сущность внутри Иуды вспучивается от желания видеть их. Она раздувает его, ворочается, как ребенок во чреве матери. Иуда кричит, приветствуя и предостерегая восставших.

Четвероногие мужчины, словно бизоны, везут на своих спинах седоков с бесчисленными конечностями; бегут женщины на удлиненных руках, сделанных из конечностей животных; другие мужчины топочут ногами-поршнями, напоминая ожившие отбойные молотки; есть тут и женщины, сплошь покрытые кошачьими усами или щупальцами в палец толщиной, с кабаньими клыками или бивнями, выточенными из мрамора, со сцепленными шестернями на месте рта, со множеством собачьих или кошачьих хвостов, заменяющих юбку, с каплями чернильного пота из насильно привитых желез, с выделениями всех цветов радуги; и все это скопление преступников, всю разношерстную толпу сближает одно — близость свободы.

Жандармы убрались, спрятались в своей бронированной конуре — орудийной башне. Иные похватали мулов и лошадей из общественного загона и умчались прочь.

— Нет, нет, нет.

Многие проходчики и путейцы напуганы освобождением переделанных. Никто не знает, кто это сделал и как. Кто-то украл ключи, и все зашевелилось в поселении кандальников (хотя не все вышли на волю, некоторые по-прежнему льнут к своим цепям).

— Не для того мы здесь. Не для того все было. — Проходчик кричит Шону Саллервану, не желая разговаривать ни с Анн-Гари, ни с главой переделанных, разминающих конечности. — И я не хотел, чтобы того мальчишку избили, потому что он ничего не сделал, но это же глупо. Что вы, черт возьми, затеваете? А? Мы уже…

Проходчик бросает взгляд на переделанного, который, помаргивая, смотрит на него. Его слегка передергивает.

— Ты только не обижайся, мужик. — Теперь он обращается к переделанному. — Слушай, не мое это сраное дело. Ты же видел, мы больше не дадим им избивать вас просто так. Но ведь вам нельзя, вам надо вернуться, это… — Он тычет пальцем в орудийную башню.

Но поздно. Осада началась, наступила странная тишина.

— Черт возьми, люди погибли, — говорит проходчик. — Они погибли, их нет больше.

Парень с тараканьими ногами погиб. Других переделанных скосили пули. Одного какта раскроило летящей доской. Кучей лежат трупы жандармов, изувеченные тяжелыми молотами, заостренными кольями и другим эрзац-оружием дорожных рабочих. Отупевшие от горя провожатые толпятся у могил.

Возвращаются охотники. Проститутки сидят на скалах в забытой богами сердцевине мира и смотрят на поезд. Кочегары и тормозные кондукторы волнуются, когда ошалевшие от свободы переделанные набиваются в кабину паровоза и тянут за рычаги, а те, которые снабжены собственными котлами, поворовывают кокс. Люди озадаченно бродят туда-сюда и спрашивают друг у друга, что происходит. Они смотрят на солнце, смотрят, как покачиваются мертвые стволы, и ждут, когда кто-нибудь возьмет власть.

Ими владеет особого рода беспокойство — кругом такая тишина, но ясно, что долго она не продержится. Жандармы захватили огневую точку и примыкающий к ней вагон; остальные под контролем переделанных. Жарко; скрежещет, вращаясь, орудийная башня.

Вольнонаемные видят в Саллерване с Толстоногом вождей переделанной толпы, но рядом с ними стоят Анн-Гари и пронизанный трубками мужчина, которого, как выясняет Иуда, зовут Узман.

— Веди своих парней обратно. Что они тут делают? — говорит переговорщик от рабочих. Он указывает на башню. — Смотри, что там готовится. Против тебя. Короче, вот наши требования. Ты заводишь своих обратно, нам платят зарплату, и никто не будет наказан…

Он обращается к Шону, но отвечает Узман.

— То есть вы получите деньги, а мы должны отдать обратно его? Поезд?

Он смеется, и становится ясно, что предложение свободных — чистое безумие. Те хотят, чтобы переделанные добровольно отказались от свободы! Узман смеется.

— Мы еще не решили, что будем делать дальше, — говорит он. — Но мы решим.

Все кричат, как на уличном митинге: жандармы в башне спорят между собой, переделанные доказывают что-то переделанным, укладчики, механики, проходчики — все бранятся. Из орудийной башни доносятся звуки: там над чем-то работают. Забастовщики наблюдают из-за баррикад. Луна в небе расколота на две почти ровные половины: темную и светлую. Она убывает. При лунном свете, а также в лучах прожекторов и фосфорном свечении заклятий мужчины и женщины вечного поезда собираются на сходку.

— Мы не можем просто ждать, — говорит Толстоног. — Люди уже бегут. Одни боги знают, сколько жандармов сбежало — лошадей почти не осталось. Дрезин тоже. А ведь это не просто надсмотрщики убегают, Узман. Мы должны принудить их сдаться.

— Зачем? — открывает рот Анн-Гари; тварь внутри Иуды начинает шевелиться. — Зачем нам это? Чего ты хочешь от них, хавер? Они ничего не могут нам дать. Сейчас они просто напуганы, потому и сидят в башне, но когда им придется выбрасывать дерьмо наружу, вот тогда они и откроют пальбу.

Эти четверо говорят на повышенных тонах. Толпа медленно поворачивается к ним.

— Нам надо выдвинуть требования, — говорит Толстоног. — Они приведут подкрепление. К тому времени наши требования должны быть готовы.

Вмешивается Шон:

— Какие требования? Освободить проклятых переделанных? Никогда этого не будет. Признать новые гильдии? Чего именно мы хотим?

— Надо придумать, — отвечает Толстоног. — Надо послать в Нью-Кробюзон своих гонцов, пусть они поговорят с тамошними гильдиями и выработают совместные требования. Если мы сможем заручиться их поддержкой…

— Ты бредишь. Разве они пойдут на это? Ради нас? Нет, нам самим надо взять ситуацию в свои руки. Отныне это все наше, — говорит Узман.

Раздаются свист и проклятия в адрес переделанных. Анн-Гари кричит; она так взволнована, что ее загадочный акцент снова становится заметен.

— Заткнись, — говорит она оратору. — Не проклинай переделанных, сам от этого лучше не станешь. Зачем мы здесь? Вы дрались. А вы, — она оборачивается к проходчикам, — забастовали. Из-за нас. — (Сопровождающие ее проститутки кивают.) — Но почему вы дрались с жандармами? Потому что они, вот эти самые переделанные, не сорвали вашу забастовку. Не сорвали. Ради вас они выдержали побои. Ради того, чтобы ваша забастовка продолжалась. И ради нас. Ради меня.

Анн-Гари протягивает руку к Узману, хватает его и притягивает к себе; тот молча, хотя и удивленно, поддается. Девушка целует его прямо в рот. Он переделанный, это небывалое нарушение приличий. Все вокруг возмущены, шокированы, но Анн-Гари кричит во весь голос:

— Переделанные забастовали ради нас, чтобы вас не сломили. Мы бастовали против вас, а вы — против нас, но переделанные — они за всех нас, дураков. И вы это знаете. Вы сражались за них. А теперь их же презираете? Это они спасли вашу чертову забастовку, да и нашу тоже, хотя мы и бастовали друг против друга. — И она снова целует Узмана; одни проститутки в ужасе, другие в восхищении. — Говорю вам, если кто-нибудь и заслуживает службы в кредит, то это чертовы переделанные.

Ближайшие к Анн-Гари и самые воинственные проститутки нарочито стараются прикоснуться к Узману.

— Мы должны заручиться поддержкой! — кричит Толстоног.

Но его никто не слушает. Все слушают Анн-Гари. Иуда делает из пыли голема.

Уже глубокая ночь, но почти никто не спит. Голем Иуды выше его самого, его скрепляют масло и грязная вода. Старик, объявивший себя пророком паука, стоит за спиной Анн-Гари и выкрикивает какие-то туманные похвалы ей, пока девушка спорит с Толстоногом.

Со стороны поезда к ним приближается жандарм, размахивая белым флагом.

— Они хотят поговорить, — говорит женщина на хитиновых колесах.

— Подождите! — кричит он на ходу. — Мы хотим покончить со всем этим. Хватит взаимных обвинений. Мы замолвим за вас слово перед ТЖТ, выбьем у них денег. Никто не останется внакладе. И с вами, переделанные, мы можем договориться. Может, вам скостят срок. Мы обо всем договоримся. У нас масса возможностей.

Радостный гнев освещает лицо Анн-Гари. Парламентер шарахается от нее, но та устремляется мимо него к поезду, а за ней мчатся переделанные, Толстоног, Узман и Иуда, который на ходу шлепает своего голема по заду, точно младенца, и тот, разбуженный заклятием, мчится за ним. Те, кто видит голема, от изумления разевают рты.

Толстоног кричит Анн-Гари:

— Постой, подожди, куда ты? Подожди же!

Узман тоже что-то кричит, но, пока осаждающие поезд переделанные прячутся за частоколом, Анн-Гари останавливается прямо перед башней. В руках у нее ружье.

Узман с Толстоногом кричат на девушку, но она продолжает шагать по ничейной земле перед поездом. Только голем Иуды следует за ней. Башенное орудие поворачивается к Анн-Гари. Она неловко вскидывает ружье. Кроме фигуры из масла и грязи, возле нее никого нет.

— Никаких сделок с вами, ублюдки! — кричит она и спускает курок, невзирая на то что пули не могут пробить броню.

Гремит выстрел, переделанные бросаются к ней на выручку, с башни доносится голос капитана, он что-то приказывает своим людям: Иуде не разобрать, это "Не стрелять" или "Огонь!". Он велит голему прикрыть собой Анн-Гари, и тут же раздается одиночный выстрел, а следом начинается целая ружейная канонада.

Все, кроме голема и Анн-Гари, бросаются на землю, повсюду крики и кровь. Выстрелы прекращаются. Трое валяются на земле. Остальные, в основном переделанные, но и нормальные тоже, зовут на помощь. Анн-Гари молчит. Плотная субстанция голема изрешечена пулями.

— Нет, нет, нет! — кричит капитан. — Я не…

Но переделанные не ждут. Они кричат. Кто-то оттаскивает Анн-Гари назад. Иуда видит ее лицо, ее улыбку, и он чувствует, что улыбается сам.

Начинается маленькая война.

— Что ты делаешь?! — визжит Толстоног на Анн-Гари, но его вопрос уже не имеет смысла.

Жандармы, вольнонаемные, проститутки и переделанные вступают в общую потасовку, но понемногу дело проясняется: с одной стороны — переделанные и их друзья, с другой — жандармы и все, кто не приемлет неистового восторга освобожденных. Иуде страшно, но он ни на миг не жалеет о рождении этого буйного ребенка.

Переделанные атакуют башню, вооружившись мушкетами, самодельными бомбардами и собственными конечностями-молотами. Они обстреливают башню камнями и кусками рельсов, которые со звоном отскакивают от брони. Рядом с Иудой — человек с наростом из клешней краба на подбородке; внезапно он падает, сраженный пулей жандарма. Иуда отправляет своего голема в обход башни, и земляная плоть того крошится от пуль.

Он не слышит выстрела тяжелого орудия у себя над головой. Просто перевернутая двуколка, между колесами которой залегли люди, вдруг становится огненным столбом, из которого во все стороны летят острые, как ножи, осколки дерева и брызжет кровь, а в следующий миг на ее месте уже дымится обугленная воронка. Иуда мигает. Он видит обломки. Он видит, что потемневшее существо, ползущее к нему и оставляющее влажный улиточий след, — это женщина, чья обожженная кожа покрылась копотью, словно по сырому мясу пошла черная паутина трещин. Иуда удивляется, почему женщина молчит, хотя у нее горят волосы, — но тут же понимает, что это он ничего не слышит. В ушах звенит. Орудийный ствол, как вальяжный курильщик, выпускает кольцо дыма.

Башня поворачивается. Мятежники — переделанные, проститутки и примкнувшие к ним вольнонаемные — бегут прочь.

Иуда встает. Медленно. Делает шаг, его голем тоже. Орудие поворачивается рывками — видимо, механизмы плохо смазаны. Голем прижимается своим грязным телом к товарному вагону. Карикатурно подражая движениям Иуды, он подтягивается на руках и влезает на крышу, оставляя на стене жирный отпечаток.

Орудие на башне стреляет снова. Снаряд пронзает облако жирного дыма, и в нескольких ярдах от башни часть полотна встает дыбом, люди летят с него в разные стороны. Ставя ноги на выступы и в пазы, голем карабкается на башню. Даже стволы ружей, из которых целятся в него жандармы, он использует как ступени и поручни. С безразличием к себе, невозможным для существа мыслящего и чувствующего, он лезет наверх, теряя по дороге куски плоти, уменьшаясь в размерах, и достигает цели, несмотря на палки и заостренные колья, которые пронзают его гравийно-грязевое тело и отнимают силы, несмотря даже на потерю обеих ног, которые падают на броню двумя бесформенными кучками, точно испражнения. Орудие разворачивается, и по команде Иуды голем засовывает в его ствол руку.

Ствол доходит ему как раз до плеча. Орудие заткнуто заговоренной грязью, из которой состоял голем. Раздается выстрел, и пушка странно дергается, точно поперхнувшись снарядом. Ствол разносит на куски, голем превращается в дождь из грязи. Дым и пламя вырываются наружу, башня содрогается, ее верхушка вспыхивает мрачным светом и раскрывается, не выдержав брутального напора, точно с силой разжатый кулак.

Клубы едкого дыма рвутся вверх, и вместе с градом осколков из башни выпадает убитый. Остов пушки бесцельно вертится. Иуда весь заляпан останками голема. Мятежники радостно кричат. Он их не слышит, но видит.

Повстанцы захватывают поезд. Жандармы выбрасывают ружья и выходят наружу, окровавленные, с обожженными, слезящимися глазами.

— Нет, нет, нет! — кричит Узман; он ест уголь, его бицепсы играют.

Толстоног, Анн-Гари и еще несколько человек, которых Иуда уже узнает в лицо, пытаются остановить избиение, когда оно становится слишком похожим на убийство, отбирают ножи. Люди кричат, но уступают. Жандармов сажают на цепь там, где раньше сидели переделанные.

— Что теперь?

Эти слова Иуда слышит повсюду, куда бы ни пошел.

Теперь поезд принадлежит переделанным. Они мастерят флаги для своей внезапно обретенной родины и размахивают ими с вершины взорванной башни. Никто не ложится спать. Надзиратели скрываются в пустыне, а с ними уходят многие вольнонаемные и некоторые проститутки.

— Ради всех богов, пошлите сообщение в город, — говорит Толстоног. — Нам надо наладить связь, — добавляет он, и Узман кивает.

Вокруг них толпятся другие вожди нежданного бунта: они спорят до хрипоты, хоть им и не хватает слов, принимают решения.

Анн-Гари обращается ко всем:

— Нельзя поворачивать, назад мы не пойдем, только вперед.

И она показывает на пустыню.

Восставшие выбирают посланцев. Гонцов. Среди них — переделанный с железными ногами на паровом ходу; растопырившись во все стороны, они со страшной скоростью вносят его на вершину любой горы, в то время как торс болтается над ними, точно безвольный пассажир. Другой — мускулистый мужчина, превращенный в странное шестиногое существо: ниже пояса от его тела отходит шея огромной двуногой ящерицы из тех, которых полуприручили для езды обитатели бесплодной пустыни. Он кажется очень высоким, так как стоит на своих ногах рептилии, вывернутых коленями назад, за ними начинается упругий хвост; когтистые передние лапы у него прямо под человеческим туловищем. Много месяцев он служил разведчиком, возил на себе жандарма с ружьем за спиной.

— Ступайте, — говорит им Узман. — Держитесь поближе к дороге. И подальше от людей. Идите в города. Идите в лагеря рабочих, в Развилку. И, ради Джаббера и дьявола, в Нью-Кробюзон. Расскажите им. Расскажите новым гильдиям. Скажите, что нам нужна помощь. Сделайте так, чтоб они пришли. Если они нас поддержат, если остановят ради нас работу, то мы этот бой выиграем. Переделанных, свободных — всех ведите.

Они кивают и говорят: "Узман", как будто в самом его имени содержится утверждение.

Посланцы уезжают на лошадях, поднимая клубы пыли. Человек-насекомое на паровом ходу мгновенно срывается с места. Узловатый человек-рептилия набирает скорость, скача по ошметкам вересковых зарослей вдоль железнодорожного полотна. Птицы и другие летучие твари наблюдают за ними с высоты. Те, у кого нет крыльев, в ужасе шарахаются в стороны, словно завидевший опасность косяк морских рыб.

Проститутки стали пускать к себе мужчин, но на жестких условиях, без оружия и в присутствии женской охраны. После того как Анн-Гари поцеловала Узмана, некоторые не отказывают даже переделанным.

— В Нью-Кробюзоне такое на каждом шагу, — говорит Анн-Гари. — Нормальные сплошь и рядом трахаются с переделанными. А что, если кто-то попадает на пенитенциарную фабрику, жена от него сразу уходит?

— Ну, в общем, да. Считается, что иначе неприлично.

— Но в городе так делают на каждом шагу, а кроме того, ложатся друг с другом люди, хепри, водяные.

— Верно, — отвечает Иуда. — Но это полагается скрывать. А эти женщины… твои женщины… они же не прячутся.

Анн-Гари смотрит на луну, ждет, пока та пройдет у нее над головой, и наблюдает, как ее последний отсвет тает за скелетом моста.

— Городские гильдии нам не помогут, — говорит она. — Такого, как здесь, еще не было.

На фермах моста под ними движутся факельные огни. Мостостроители вернулись к работе сами, без надсмотрщиков.

— Что ты им сказала? — спрашивает Иуда.

— Правду, — отвечает Анн-Гари. — Объяснила, что нельзя останавливаться. Потому что наступает Переделка.

Через три дня, на восходе солнца, возвращается паровой передел-паук. Он долго пьет и только потом начинает говорить.

— Они идут, — сообщает он. — Жандармы. Их сотни. У них новый поезд.

Это пассажирский поезд особого назначения, объясняет он, с которого сняли всех туристов и искателей удачи, ехавших в глубь континента.

Вольнонаемные почти все разбежались. Но некоторые, хотя и обиженные тем, что их неожиданно уравняли с переделанными, все же стали частью этого нового города, надеясь своими глазами увидеть, что будет дальше. Вместе со всеми они пришли на собрание обитателей поезда, на сходку. Есть среди них и идейные, не хуже переделанных: они входят в команду диверсантов, отправленную разбирать пути позади поезда. А машинисты, кочегары и тормозные кондукторы останутся обучать переделанных.

Они движутся назад через преображенную ими же местность. Та и раньше не была неизменной: жизнь то просыпалась в ней, то замирала. Они проходят там, где земля, когда в нее вгрызались, была каменной, а теперь стала похожа на пятнистую кожу ящерицы, сочащуюся молочно-белой кровью на стыках рельсов. В других местах земля уподобилась книжной обложке, где из нанесенных костылями ран торчат клочья бумаги. Чтобы задержать преследователей, строители убирают рельсы.

Строительство наоборот. Все навыки и умения рабочих служат для того, чтобы разобрать пути, вытащить костыли, унести подальше рельсы и шпалы, разбросать камни. Они перепахивают дорожное полотно и собираются домой.

Но…

— Баррикаду снесли, — сообщают вернувшиеся разведчики. — Рельсы и шпалы привезли с собой. Пути кладут заново. Через три дня жандармы будут в лагере.

В тоннеле горит свет; идет строительство.

— Что вы делаете? — спрашивает Иуда.

— Заканчиваем тоннель, — отвечает Анн-Гари. — И мост. Осталось совсем немного.

Ее влияние растет. Анн-Гари и больше, и меньше, чем вождь, размышляет Иуда: она личность, в которой сконцентрированы разнообразные желания и жажда перемен.

В темных влажных недрах люди вгрызаются в последние ярды камня. Иуда смотрит вниз, на мост. Новодел кажется ему смехотворным: ненадежное кружево из металла и дерева, на скорую руку брошенное поверх настоящей конструкции. Всего лишь эрзац — мостом его можно назвать с большой натяжкой.

К своему удивлению, Иуда попадает в состав тайного совета, разрабатывающего стратегию. Встречи происходят в горах: Шон, Узман, Анн-Гари, Толстоног, Иуда. Параллельно в среде рабочих возникает шумное вече.

Каждую ночь рабочие собираются при свете газовых фонарей. Сначала все было вполне жизнерадостно — выпивка, кости, амуры; но по мере того, как жандармы приближаются, а Узман и его сподвижники на командных высотах разрабатывают план действий, характер сходок меняется. Люди с поезда начинают именовать друг друга братьями.

Но вот на сходку приходит Анн-Гари и посягает на мужские разговоры. С ней приходят другие женщины, они вклиниваются в мужскую компанию. Не все этому рады, иные пытаются заткнуть Анн-Гари рот.

— Ты тут не работаешь, — говорит один строитель. — Ты шлюха деревенская. И сходка эта не для тебя, а для нас.

Анн-Гари отвечает какой-то грубостью. Ее выступление примитивно-красноречиво: оно состоит из лозунгов, наспех собранных вместе, и это останавливает Иуду. Ему кажется, будто заговорил поезд. Даже пламя застывает.

— …не должна говорить? — слышит он. — Если не мне говорить, то кому же? Кто, как не мы? Чьим горбом, как не моим и вашим, выстроена эта железная дорога? Мы вошли в историю. Иного пути нет. Нет пути назад. Вы знаете, в чем наш долг. И куда он нас ведет.

Когда она умолкает, несколько секунд стоит тишина, потом чей-то голос уважительно произносит:

— Проголосуем, братья.

Узман заявляет, что они, конечно, могут считать иначе, но Анн-Гари предлагает им бегство. А это не ответ. Или они испугались?

— Никакое это не бегство, — отвечает Анн-Гари. — Просто здесь мы кончаемся. И начинаются другие люди.

— Это бегство, — отвечает он. — Утопия.

— Это обновление. Мы обновляемся, — настаивает она, но Узман качает головой.

— Это бегство, — твердит он.

Они разбирают пушечную башню и загоняют поезд в тоннель, а пути позади него разбирают. На склоне горы все еще раздаются взрывы, слышится шум, то же на странном новом мосту. Работают как одержимые.

Жарким утром до них доносятся удары молотов и шум паровых машин. Это поезд с жандармами. Над кронами иссушенных жарой деревьев поднимается дым.

Рабочие собираются в тоннеле. Каменные стены его грубо обтесаны — получилось множество миниатюрных плоскостей. Там, где их воображаемые продолжения пересекаются, возникают тени.

Узман, генерал отверженных, отдает приказы, которым те предпочитают повиноваться. Создается армия переделанных и свободных; в нее входят оставшиеся клерки, ученые и бюрократы, несильные геомаги, прочий народ — нищие, сумасшедшие, не способные работать, и проститутки, с которых все началось. Как следует вооружившись, они уходят в ночь. Поезд спрятан в дыре внутри горы.

Наступает предрассветный холод. Жандармы переваливают через хребет и огибают выступ горы. Они идут пешком, едут в запряженных переделанными лошадьми бронированных телегах, летят в пропеллерных аэростатах на одного человека. Они несутся по воздуху и спускаются прямо на убежища строителей дороги.

Жандармы бросают гранаты. Раздается громоподобный грохот, обитатели поезда визжат. Никто не может поверить в то, что это начало. Все оглушены и окровавлены. Вот и началось. Ошметки глины и копоти каскадом сыплются на голову.

Те, у кого есть ружья, отстреливаются. Один, второй, третий жандармы, истекая кровью, падают с неба и волокут подальше свою странную упряжь или отдаются в объятия смерти, летят или падают камнем. Но их все больше. Они прожигают воздух своими огнеметами.

— Дави их, — командует Узман, и его войско обрушивает на пеших жандармов валуны и бревна, а те перестраиваются и открывают огонь из арбалетов.

С обеих сторон маги заставляют воздух колебаться, вызывают из небытия клочья псевдотумана, чтобы скрыть реальные объекты, посылают энергетические стрелы, которые шипят, как вода в раскаленном масле, и наносят странные повреждения. Вокруг — хаос битвы. Непрестанно слышится кашель выстрелов и людской визг, падают жандармы, но чаще — повстанцы.

Однако бывает и по-другому. На поле боя появляется отряд кактов, которые лишь морщатся, когда их кожу пробивают пули. Они приводят жандармов в ужас: те бегут, едва завидев колючих великанов, но их офицеры, хотя и без дискометов, поливают кактов щелочью, разъедающей их зеленую кожу.

— Мы просто сброд, — говорит Узман и озирается в отчаянии.

Анн-Гари молчит. Ее взгляд направлен поверх голов жандармов, поверх столба дыма от их приближающегося поезда.

Иуда сделал голема и посылает его жандармам навстречу. Это создание — часть самой железной дороги. Оно состоит из дрезин, кусков рельсов и шпал. Его руки сделаны из шестерен. Вместо зубов — решетка. Вместо глаз — какие-то стекляшки.

Голем выходит из тоннеля. Он неуязвим. Он шагает осторожно, как человек.

С каждым его шагом бой, кажется, затихает. Уродливая, бессмысленная потасовка приостанавливается. Голем обходит мертвых. Впечатление такое, будто движется сама дорога.

А затем голем останавливается, и это потрясает Иуду, потому что он не давал такой команды. Подходит новая телега, она везет старика и его телохранителей. Старик тепло приветствует всех. Яни Правли.

Один человек в окружении Правли весь увешан амулетами. Маг. При виде голема он вперивается в него взглядом и двигает руками.

"Так это ты его остановил?" Иуда не верит.

Яни Правли останавливается в гуще боя. Конечно, он нашпигован заклинаниями, отклоняющими пули, но все равно зрелище сильное. Он говорит с горами. Голем стоит в нескольких ярдах от Правли, лицом к нему, как на дуэли, и тот обращается к искусственному созданию тоже, как будто говорит с железной дорогой.

— Люди, люди! — кричит он и двигает руками так, будто гладит воздух; жандармы медленно опускают ружья.

— Что вы делаете? Мы знаем, что здесь происходит. И нам это ни к чему. Кто приказал расстреливать этих людей? Кто отдал такой приказ? Нам надо во всем разобраться. Покончить с этим бардаком. Мне говорили, все дело в деньгах. И в грубости надсмотрщиков. — Он поднимает мешок, лежащий у его ног. — Вот деньги. Мы заплатим всем вольнонаемным, которые остались. Вы давно заработали свои деньги. Слишком давно, и мне жаль, что так вышло. Я не могу управлять движением денег, но привезти то, что вам причитается, в моих силах, и я это сделал.

Иуда молчит. Эффекта ради он заставляет голема помотать головой.

— А теперь о вас, переделанные. — Яни Правли улыбается грустной улыбкой. — Не знаю, — говорит он. — Я не знаю. Вас покарали по закону. А я законов не пишу. У вас есть долг перед фабриками, где вас переделали. Ваши жизни вам не принадлежат. Ваши деньги… у вас их нет. Но поймите, что я не думаю о вас плохо и ни в чем вас не виню. Я знаю, что вы — люди разумные. Мы договоримся. Заплатить вам я не могу. Закон не позволяет. Но я могу откладывать деньги. ТЖТ заботится о своих рабочих. Я не потерплю, чтобы мои добрые переделы страдали от грубости невеж бригадиров. В том, что так вышло, я виню только себя. Я не слушал советов и прошу вас простить меня за это… Но мы их приструним. Назначим специального человека для защиты ваших прав. Он будет разбирать жалобы и сможет наказывать надсмотрщиков, недостойных своего значка. Мы все исправим, понимаете?.. Я стану откладывать деньги, которые ушли бы к вам, будь вы обычными людьми, а когда мы проведем дорогу, то на эти деньги построим для вас дом. Убежище. Оно будет в городе, но если Нью-Кробюзон окажется настолько глух, что не услышит голоса разума, то мы поставим его здесь, у дороги, проложенной вами. Я не потерплю, чтобы вы надрывались на работе. Для вас построят жилища, будут водить в баню, кормить хорошей едой, и вы сможете освободиться, когда закончите работать здесь. Не верите? Думаете, я лгу?.. Хватит, перестаньте. Стройка стоит. Вы и дальше будете ее задерживать? Люди, люди… вы не святотатцы, я в это верю, но сейчас вы творите безбожное дело, хотя и понятно почему. Я не виню вас, но поймите, вы не даете появиться на свет тому, чего заслуживает мир. Перестаньте. Давайте положим этому конец.

Иуда стоит. Он отдает голему приказ. Тот своей запинающейся металлической походкой должен подойти поближе к Яни Правли.

— Не будьте дураками, — слышит он у себя за спиной голос Узмана. — Чуть что — на попятный? Думаете, Правли на вас не плевать?

Но его прерывают чьи-то крики. Кто-то стреляет. Кто-то вопит.

— Нам этого боя не выиграть, — говорит Иуда громко, хотя никто его не слушает.

Он забирается на скалу и приказывает железному голему бежать.

Тот бежит, как человек на паровом ходу, железные суставы его скрежещут. С топотом проносится он сквозь шквал пуль, оставляя громадные следы на земле, подскакивает, бросается вперед и рушится всей своей деревянно-металлической тушей на врага, ломая кости жандармам. Иуда не видит Яни Правли, но следит за тем, как голем, точно пловец, кидается в море сражения и разваливается на части, — и понимает, что Правли жив.

— Отходим, отходим! — кричит Шон, или Толстоног, или еще кто-то из самозваных генералов.

Но отходим — куда? Укрыться негде. Ружейные выстрелы на время рассеивают жандармов, но оружие у тех куда совершеннее, и надолго их не сдержать. Бой идет отчаянный, не на жизнь, а насмерть. Жандармы наступают развернутым строем, оттесняя переделанных к горам, куда те бегут, отчасти повинуясь приказу, отчасти спасаясь бегством.

Но вот из-за поворота накатывает рокот. Что-то приближается.

— Что это, что там, что?.. — повторяет Иуда.

Наемники ТЖТ отходят к своему поезду, где, судя по звукам, завязывается новый бой.

С той стороны, откуда они пришли, где начиналась железная дорога, близится шум, которого Иуда никогда не слышал. Копыта отрывисто грохочут, барабаня по твердым камням. Кавалерия странников. Боринатчей. Они надвигаются со скоростью, вселяющей трепет. Их длинные, выше человеческого роста, не гнущиеся в коленях ноги совершают вращательные движения, как на шарнирах, молотя копытами воздух и толчками продвигая боринатчей вперед.

С нечеловеческой грацией они подбегают все ближе, их лица — то ли морды бабуинов, то ли деревянные маски — неподвижны и незабываемы, как у насекомых. Странники обрушиваются на жандармов, которые кажутся гномами рядом с ними, и, выворачивая негнущиеся ноги под самыми невероятными углами, опрокидывают телеги, едва удерживая равновесие, когда те кренятся и с грохотом рушатся. Боринатчи сбрасывают на землю врагов, их руки движутся в иных плоскостях, чем те, которые доступны зрению Иуды.

Ощупью они преодолевают измерения, их руки становятся невидимыми и, протягиваясь через пространства, слишком широкие для людей, хватают жандармов или наносят им раны. Странники атакуют, скрывая орудия нападения в им одним ведомых уголках действительности, где те лишь на мгновение вспыхивают пурпурными цветами или жидкими серебристыми масками, а там, где боринатчи наносят удар, жандармы падают, рассеченные на части, раздавленные или странно уменьшенные, издают беззвучные крики и спотыкаются о внезапно выросшие под ногами складки почвы.

Странников несколько десятков — целый отряд. С ними бежит и посланец с телом ящерицы, отправленный в Нью-Кробюзон.

Жандармы отступают, призрачные палицы боринатчей убивают и ранят их со всех сторон. Яни Правли нигде не видно. Посланец-передел подскакивает на бегу, как равнинная ящерица. Странники подталкивают его локтями, бормочут жилистыми ртами, а он смеется и хлопает их по бокам и кричит:

— Анн-Гари, я сделал, как ты велела! Они пошли со мной! Они сделали, как ты сказала! Я нашел их!

Когда она успела? Иуда не представляет. Когда она успела, как узнала, когда смогла поговорить с теми, кого потом выбрали в послы, когда поняла, что у нее другие планы, почему заподозрила, что жандармы будут атаковать и пошлют за подкреплением? Как узнала, где искать боринатчей?

Человек-ящерица не пошел туда, куда его послали, — он выполнял задание Анн-Гари. И спас поезд.

— Видите, видите? — ликует Анн-Гари. — Я знала, что боринатчи ненавидят дорогу и ТЖТ.

— Я сделал все, как ты велела, — вторит ей человек-ящерица. — Я рассказал им, что делает ТЖТ, и попросил помощи.

— Ты пошла против Совета, — говорит ей Узман.

Анн-Гари выдерживает его взгляд и ждет, пока тишина не станет неловкой, а потом с сильным акцентом говорит:

— Мы уходим.

— Ты пошла против Совета.

— И спасла всех.

Вокруг собираются люди.

— Здесь не твое королевство.

Анн-Гари моргает и с удивлением смотрит на Узмана. В ее взгляде читается: "Неужели ты и правда так туп?" — но, подождав мгновение, она повторяет, на этот раз медленно:

— Мы уходим сейчас.

— Ты пошла против Совета.

Иуда вмешивается, пугаясь собственного голоса. Все смотрят на него. Позади Иуды переступает с ноги на ногу и раздражено сучит недоделанными пятками земляной голем.

— Узман, — говорит Иуда. — Ты прав, но послушай.

— Без Совета что мы такое? — перебивает его Узман.

Иуда кивает:

— Что мы такое без него? Знаю, знаю. Ей не следовало идти против решения Совета. Но ты видел, Узман, что сделали жандармы. Они не собирались отступать. Они пришли, чтобы нас прикончить, Узман. Что же нам было делать?

— Надо было идти к другим, — говорит Узман. — Надо было предупредить городские гильдии. Мы могли бы…

— Поздно, — говорит Иуда. — Нет времени выяснять. Мы никогда не узнаем. Нам надо идти. Сейчас мы с ними не сладим.

— Куда нам идти, к беспределам? — спрашивает Узман повышенным тоном. — Я мятежник, Иуда. А ты хочешь, чтобы я драпал, как последний бандит? — Он в ярости; звуки выстрелов еще слышны. — Ты хочешь, чтобы мы прятались в горах, как кучка трусливых идиотов? Ты этого хочешь? Да иди ты к черту, и ты, и твоя Анн-Гари… Все, что у нас есть…

— У нас ничего нет, — перебивает Иуда.

— У нас есть все, — парирует Анн-Гари.

Они смотрят друг на друга.

— Мы не отдадим того, что имеем, — говорит Анн-Гари; ноги Иудиного голема дрожат. — Все останется с нами. Наша кровь и наши мышцы. Наши мертвые. Каждый удар молота, каждый камень, каждая ложка еды. Каждая пуля из каждого ружья. Каждый удар плетью. Море пота, сошедшего со всех нас. Каждый кусок угля в топке каждого паровоза или переделанного, каждая капля, которую вы оставили во мне и в моих сестрах, все, все в этом поезде.

И она указывает на темный тоннель, где продолжается работа.

— Все. Мы проложили историю. Мы сделали историю. Мы отлили ее в металле, и поезд оставил ее позади. А теперь мы сами все это взорвали. Но мы пойдем дальше и возьмем нашу историю с собой. Переделка. Она — наше богатство, наше все, все, что у нас есть. Мы возьмем ее с собой.

И забастовщики Железного Совета соглашаются. Даже Узман ничего не может поделать.

Боринатчи уходят, маша руками сразу в нескольких измерениях.

— Спасибо, спасибо вам! — кричит Иуда.

В чреве горы поезд ломает последнюю каменную преграду. Тоннель, в котором так долго царила кромешная тьма, заливает свет.

Поезд выкатывается на скелет моста, столь поспешно приготовленный для него. Поезд вздрагивает и накреняется. Мост качается. Поезд шатается, как пьяный. Иуда перестает дышать.

Но поезд, набирая ход, продолжает идти по настилу на тонюсеньких, совсем недавно возведенных фермах. Изрыгая дым, он проходит высоко над ужасной пропастью, наспех изготовленный мост раскачивается от его движения, — и вот наконец остановка.

Поезд в безопасности. Он на твердой земле, по ту сторону горы.

Мятежники вступают на внушающее ужас сооружение, дети плачут на руках у матерей. Люди застывают на месте с каждым порывом ветра, но на ту сторону перебираются все, никто не падает в пропасть.

Среди них какты, обычные люди, одна-две хепри с жукообразными головами, прибившиеся к лагерю бродяги и попрошайки, стайка по-собачьи верных вирмов, но есть и более странные племена — мятежные ллоргиссы и молчаливые хотчи — и многие сотни переделанных любого вида. Среди них кочегары, машинисты и тормозные кондукторы, бывшие клерки, несколько надсмотрщиков, вовремя переметнувшихся к повстанцам, охотники, мостостроители, разведчики и ученые, отказавшиеся покинуть свои лаборатории, проститутки, строители тоннелей, волшебники из простонародья, выявители лжи и низкопробные колдуны, безработные бродяги, копавшиеся в лагерных отбросах, а теперь ставшие вровень с остальными, и сотни путейцев.

Поезд — все их богатство и история. Это их движущийся город, их железный, покрытый смазкой шанс. Они его не упустят. Железный Совет не упустит. Начинается путь Железного Совета.

Он ничем не отличается от того пути, который привел их сюда. Все то же самое. Рельсы и шпалы подвозят, команды рабочих сгружают их на землю, укладывают сначала шпалы, потом подтаскивают рельсы, укладывают их, тремя точно выверенными ударами забивают костыли — раз, два, три. Впереди трудятся бригады землекопов, но на этой бескрайней плоской равнине им почти нечего делать: с немногими выходами породы на поверхность они справляются легко, а с мелкими кучками камней уже не возятся.

Путь тот же и одновременно не тот. Сроки невероятно сжаты. Важность задачи задает невиданный прежде темп. Расстояние между шпалами теперь куда больше: здесь лишь однажды пройдет поезд. Такой путь долго не продержится. Да и не надо. Дорога, которая строится теперь, — это лишь призрак, набросок настоящего пути. Поезд ползет, как ребенок.

Едва он проходит участок пути и почва перестает колебаться под его тяжестью, как рабочие снимают рельсы и шпалы. Мулы волокут их мимо складских и мастерских вагонов, где сложены сотни других рельсов и шпал, мимо дороги и самого поезда, вперед, туда, где день и ночь горят глаза паровоза. Там их сгружают, а потом снова кладут перед поездом.

Мили и мили рельсов и шпал, новых, но неизменных. В них — настоящее и будущее поезда, история оставляет на них шрамы, но, снятые и уложенные вновь, они становятся будущим. Поезд везет собственную дорогу, поднимает ее, переносит и стелет перед собой: не дорога, а короткая лента, один миг пути. Не линия, протянутая во времени, а условный, скоротечный отрезок, возрождающийся под колесами поезда, оставляющий по себе лишь след на земле.

Скорость, с которой они движутся теперь, затмевает все прежние достижения. Одна миля в день была пределом производительности, теперь он превзойден во много раз. Громадная переделанная женщина, одним ударом забивающая костыль, теперь нарасхват, а раньше ее считали уродом и не допускали до работы. Рельсы ложатся и встают, ложатся и снова встают. Они торчат на несколько сот ярдов впереди и позади поезда.

— Жандармы идут.

Иуда отправляется назад с командой разрушителей.

— Хочу попробовать с големом, — говорит он и прикасается к хлипкому мосту, посылает свою силу через металл, как по проводу, создает нежизнь; никто его не слушает. — Я хочу превратить эти рельсы в голема. Хочу передавать приказания по рельсам.

Иуда слышит треск потревоженного железа, которое пытается встать и превратиться в громадную фигуру. Он дрожит. Мощь его недостаточна. Его компаньоны взбираются на шаткий мост и скрываются в тоннеле. Они не делают голема, однако готовят вмешательство.

Иуда возвращается к поезду, который берет курс на Толстоморск. Он поворачивает. Какой-то популярный в народе комитет, собрание уполномоченных или просто слишком громогласная группировка, заседающая на брезентовом верху платформы, руководит рабочими. Они отклоняются от невидимой линии и направляются туда, где ждет легкомысленный город. Под слаженными ударами молотов вечный поезд ложится на новый курс. Иуда помогает рабочим поднять последние рельсы и перенести их вперед. Теперь пути идут в другом направлении.

Вечный поезд идет теперь на западо-северо-запад — в дикую пустыню, где нет дорог, да и самой ее нет на картах. Поезд одичал. Иуда затаивает дыхание.

(Много позже он слышит треск и гул взрывов и думает, что это не выдержал и рухнул плохо построенный мост. Это поезд с жандармами попытался поцеловать собственный хвост и оказался на дне пропасти, погубив людей и военное снаряжение. Иуда вспоминает Масляного Билла с его планом и думает о следах крушения, которыми будет устлано ложе пересохшей речушки. Земля постепенно поглотит поезд и обломки моста, дерево и железо, превратив их в окаменелости.)

Вечный поезд одичал. Железный Совет встал на путь отступничества.

* * *

Весна уже славит лето, а вечный поезд атакуют насекомые, которых Иуда в жизни не видел: одни похожи на фонари из сложенной в гармошку бумаги, другие — на крохотных монахов в капюшонах. Их сок красен, как кровь.

Иуда тянет рельсы. Он поднимает их с земли, разрывая связь с прошлым. Позади него все, кто крутился вокруг поезда, занимаются неожиданно нашедшимся для них делом. Заступами они разрывают землю там, где лежали пути.

Но это плохая маскировка. Поезд не может пройти, не оставив следа. Еще много лет земля будет наращивать новую кожу, а горные кролики и лисы перечеркивать своими тропами колеи, много лет будут лить дожди и дуть ветры, прежде чем полностью заживет шрам, оставленный вечным поездом.

Столько еще работы впереди. Бегство — непростая штука.

Несколько миль в день. Многоразовые рельсы сворачивают то в одну сторону, то в другую, обходя препятствия: небольшие озера, отдельно стоящие скалы. Бригады землекопов засыпают мелким камнем провалы в земле. Пыльный след тянется за поездом. Вот он достигает редкой рощицы, которая, кажется, жила в ожидании железной дороги, и там происходит собрание Железного Совета.

— Нам необходимо планирование. Нам нужны разведчики, охотники, нам нужна вода. Нам надо наметить маршрут.

— И куда же мы пойдем?

— Братья, братья…

— Какой я тебе брат! — раздается женский голос.

— Ладно, черт тебя дери, пусть будут сестры! — И все смеются.

— Сестры, сестры…

— Все вы знаете, что они на этом не успокоятся. — Это говорит Узман, и все стихают. — Это не шутка… Мы в опасности… Братья… сестры… Мы пошли против Яни Правли. Он этого не забудет. На нас будут охотиться и найдут.

Из его трубок вырывается пар. "Ты не хотел, чтобы мы оказались здесь, — думает Иуда. — Ты вовсе не этого хотел. Ты не хотел порывать связь с миром. У тебя была красивая мятежная мечта — вступить в контакт с гильдиями, как будто они могли прийти нам на помощь. Ты и сейчас ее не оставил. Хотя, будь по-твоему, ничего такого не вышло бы".

Узман — хороший человек.

— Дело не только в жандармах. ТЖТ назначит цену за наши головы. Мы украли их поезд. Мы украли дорогу. Думаете, они с этим смирятся? Все до единого рохагийские охотники за головами пойдут по нашему следу. А город? Что вы, черт возьми, думаете, там про нас забудут? — (Стоит тишина, только слышно, как насекомые бьются в стекло фонаря.) — Дорога принадлежит и Нью-Кробюзону тоже, а мы ее украли. Думаете, они дадут переделанным уйти и спокойно жить в диких землях? Милиция наверняка уже ищет нас. Милиция… У них есть дирижабли. Они будут искать нас с воздуха. Черт, думаете, они дадут нам отсидеться где-нибудь и построить идиллическое царство беспределов? Они пригонят поезд назад, набив его нашими головами. Не получится у нас найти себе маленькую долину ни в десяти, ни в тридцати, ни даже в ста милях отсюда. Если бы можно было… но нам надо бежать. Нам надо убежать. Дайте мне чертову карту. Вы что, не понимаете, что мы сделали? Чем мы стали?

Нестройная масса переделанных. Город для них, для их друзей из числа ксениев и свободных людей. Для воров и убийц, насильников, бродяг, казнокрадов и лжецов.

— Вы как деревяшки, — говорит Узман, не скрывая внезапного удивления. — Куски дерева, над которыми поработал божественный нож.

Они моргают и смотрят на него, стоя в тени угнанного ими поезда.

Лишь на три дня отклонившись от запланированного маршрута, Железный Совет оказывается в местах, которых нет на карте. Чуждые земли окружают их. Имя им — Срединная Дуга. Они в диких землях Рохаги.

Наиболее разумных вирмов отправляют исследовать обширные пустые пространства, от которых у этих мелких городских тварей кружится голова. Им дают задание — разыскать отставших охотников и водоносов с телегами, ушедших на поиски воды. А также разведчиков: возвращаясь к своим, те пойдут туда, где был когда-то тоннель, но не обнаружат ничего, кроме следов гигантского побоища. Оглядев гниющие на солнце трупы жандармов, они не смогут понять, что случилось с их поездом. Поэтому вирмы должны собрать всех затерявшихся посланцев Совета.

Дела идут. Беглецы находят источники воды и наполняют ею целый вагон, предварительно замазав в нем щели. Приводят в порядок орудийную башню, заклепав и заварив в ней все дыры, — становится похоже на то, что было. Переделанные поспешно усваивают новые знания; под руководством оставшихся ученых они учатся чертить карты.

— Куда мы идем?

Ночами беглецы играют на банджо и дудках, сигнальный колокол поезда превращается в литавры, паровой котел — в барабан. Женщины и мужчины снова ложатся вместе. Иногда на закате пяльницы Иуда ходит за облегчением на бессловесные мужские встречи, но однажды он ложится с Анн-Гари, и они ласкают друг друга искренне и нежно.

Местность постепенно становится неузнаваемой, и это восхищает Иуду. На шестой день существования Совета отрезок дороги длиной в милю глотает собственный хвост и движется дальше, а поезд въезжает в фантастический мир синих суккулентов, где на него сразу обрушивается лето. И тут откуда ни возьмись появляется отряд жандармов и охотников за головами.

Но они сильно недооценивают Совет. Их всего тридцать, людей и ксениев, на них куртки из растрескавшейся от жары кожи — утыканные шипами, они превращены в оружие. Со знаменем ТЖТ жандармы выходят из зарослей цвета синяка. Мелкие твари вроде суетливых грибов прыскают от них в разные стороны.

Жандармы открывают стрельбу и кричат в рупоры:

— Сложить оружие! Нарушители закона, сдавайтесь!

Неужели они думают, что Железный Совет так легко напугать? Иуда почти благоговеет перед такой глупостью. Двенадцать из тридцати тут же убивают, остальные уносятся прочь.

— За ними, за ними, в погоню! — кричит Анн-Гари, и самые быстроногие из переделанных срываются с места, держа оружие наперевес. — Они знают, где мы!

Но убить удается всего шестерых. Остальные убегают.

— Мы обречены, — говорит Узман; с тех пор как они оторвались, поезд не прошел еще и ста миль. — Они вернутся за нами.

Беглецы расставляют ловушки — бочонки с порохом, сложного состава батареи и запальные шнуры. Поезд направляют между двумя каменными выступами, и геомаги вместе с оградомагами врезают в каменные стены иероглифы и оставляют заряженные батареи — так, чтобы вес повозки с жандармами заставил камень растечься холодной магмой и затвердеть, как только авангард преследователей увязнет в ней. Таков план.

Иуда устраивает голем-ловушки. Батареи и соматургические турбины его собственной конструкции устроены так, что упавшее дерево, куча костей, груда земли или выброшенные обломки шпал встанут и будут драться за Железный Совет.

Ночами он обходит беглую железную дорогу в компании Анн-Гари и Узмана; несмотря на взаимные нападки, они не могут друг без друга. Стратег и визионер. Жизнь в вечном поезде не затихает и ночью. Вовсю работают мастерские. Переделанные чинят те кремневые ружья, которые еще можно починить, и производят новое оружие. В горнах они переплавляют отслужившие свое рельсы на панцири и тесаки. Свой город на колесах они превращают в машину войны.

— Уже недолго осталось, — говорит Узман. — Настанет время, когда нам, возможно, придется бросить поезд и бежать.

— Нельзя, — отвечает Анн-Гари. — Без поезда у нас не станет ничего.

Группа лидеров в служебном вагоне склоняется над так называемыми картами: они составлены в основном по легендам, да и то отрывочным. Столы черного дерева и стены с инкрустацией изрезаны и покрыты граффити еще с первых дней мятежа, когда упившиеся повстанцы упражнялись в дикарских искусствах.

— Вот это. — Узман тычет пальцем в карту. — Что здесь?

— Трясина.

Палец Узмана движется дальше.

— Неизвестно.

— Солончаки.

— Каменные осыпи.

— Неизвестно.

— Угольные шахты.

— Неизвестно.

— Дымный камень. Колодец с дымным камнем.

Узман грызет костяшки пальцев и смотрит в окно. За окном члены Совета тащат рельс с одного конца краденой дороги на другой.

— Есть у нас метеомаги?

— Девчонка по имени Тома. — Кто-то качает головой. — Высвистывает ветер, чтобы посушить платье, ничего серьезного, так, салонный фокус…

— Нам нужен человек, способный поднять бурю…

— Нет, — вмешивается один из исследователей. Это юноша, который отрастил бороду и щеголяет в пропитанной потом рабочей робе. Он качает головой. — Я знаю, что вам нужно. Ты думал прорваться через дымный камень?

— Не надо. Ты видел, что было с Малком, когда его зацепило? Он чуть не умер. Да ты сам видел.

— Но есть же наверняка способ понять, когда оно начинается…

Молодой человек пожимает плечами.

— Давление, — отвечает он. — Трещины. Что-то вроде извержения гейзера. — Он снова пожимает плечами. — Мы осмотрели все это, когда попались. Слишком сложно.

— Но можно же предсказать…

— Да, можно, но, Узман, сам подумай. Эти карты — сплошные догадки. Мы в Срединной Дуге. А о ней нам точно известно лишь одно. — Его палец скользит к верхнему краю карты; вагон качает. — Видишь? Вот это?

Его палец упирается в участок, заштрихованный красным. В двухстах милях от поезда, меньше месяца пути при нынешнем сумасшедшем ритме. Участок примыкает к колодцу с дымным камнем, если старые картографы не ошиблись и дымный камень тут действительно есть.

— Знаешь, что это?

Конечно, Узман знает. Да и все остальные тоже. Это какотопическое пятно.

— Ты же не поведешь нас к пятну, Узман?

— Я никуда не могу вас повести. Совет сам решает, куда он пойдет. Но я говорю вам, что это единственный шанс. Решайте, хотите вы этого или нет. Если нет, то я останусь с вами и буду сражаться — и мы все погибнем.

— Но это же пятно.

— Нет, мы не пойдем через само пятно. Только по краю. Через его окрестности.

Вид у Узмана еще тот. Он стоит и кажется блестящим. Он вспотел от жара собственных трубок и ест уголь. Его губы стали черными.

— Через пятно мы не пойдем. Нам надо пересечь равнины дымного камня…

— Если они там есть.

— Если они там есть. Нам надо пересечь равнины дымного камня, а за ними лежит окраина какотопической зоны. Даже если они пойдут через камни, то в зону — никогда.

— И ты даже знаешь почему, верно, Узман? По очень веской причине.

— У нас нет выбора. Нет, это не так. Мы можем бежать. Бросить поезд здесь и податься в беспределы. Или сохранить его. В нем наш пот. Это наша дорога. Но если мы хотим его сохранить, то должны решиться на это. Мы должны уйти далеко отсюда, или мы погибнем. Поэтому нам надо на запад. А что на западе? — Он тычет пальцем в карту. — Какотопическая зона. Нам надо пройти по самому ее краю.

В голосе Узмана звучит что-то похожее на мольбу.

— Люди заходили туда и раньше. Ничего с нами не случится. Нам ведь надо. — Он умоляет. — По самому краешку.

Он открылся полтысячелетия тому назад — разлом, сквозь который в мир хлынул мощный поток смертельно опасной злокачественной энергии, известной как Вихревой поток. Силы, превосходящей всякое понимание. Люди вблизи от разлома могли превратиться в крысоподобных стеклянных тварей, а крысы — в демонов, или неестественные звуки, или ягуаров, а деревья — в невозможные мгновения, в невероятные фигуры. Там рождались чудовища. Земля, воздух и само время были там больны.

— Да какая, в общем-то, разница, — говорит кто-то. — Метеомагов у нас все равно нет, и вызывать элементалей никто не умеет, а без хорошего постоянного ветра через дымный камень все равно не пройти.

Иуда облокачивается на стол; челка пляшет у него перед глазами. Он разглядывает чернильный ландшафт.

— Ну что же, — говорит он. — Ну что же…

Соматургия, големетрия предполагают вмешательство. А для превращения неожившей материи в служанку необходимо убеждать, нашептывать. Только так можно создать жизнь.

— Ну что же.

"Я могу сделать голема из воздуха, — думает Иуда. — Это будет клочок воздуха в воздухе. Он побежит вместе с нами. Воздух будет бежать сквозь воздух".

Это отнимет у него все силы. Но Иуда знает, что сможет провести их сквозь дымный камень.

Иуда уверен, что они согласятся.

* * *

Он идет бок о бок с Узманом, рядом с ними шагает голем. Все трое давят ногами сочные стебли. Странная это тройка: переделанный пускает пар из пронзающих его труб; борода высокого костлявого Иуды развевается, точно кусок грязной ветоши; голем переставляет невидимые ноги. Поезд едва заметно скользит вперед.

В небе висит луна цвета топленого жира, точно незаживающая рана в ночи. Позади, насколько хватает глаз, Иуда видит поезд, поезд и поезд: извергая дым, он бьет в сигнальные колокола и лязгает колесами, будто оркестр люмпенов. В полумиле перед ним переделанные кладут рельсы, а еще дальше команды землекопов наскоро выравнивают местность. Позади состава рабочие разбирают дорогу на части, а за ними тянется процессия, похожая на вереницу пилигримов.

Иуда повсюду видит город. Этому его научил Нью-Кробюзон. Наблюдая, как поезд огибает похожий на хлебную горбушку пригорок, он видит изгиб Вара, каменную набережную, вдоль которой выстроились пакгаузы. При виде накренившегося дерева ему вспоминается пьяный житель Нью-Кробюзона, привалившийся к стене под таким же углом.

"Мы не властны над собственными воспоминаниями, — думает Иуда, — не мы выбираем, что нужно запомнить". Даже теперь, став гражданином святилища на колесах, он все равно носит с собой Нью-Кробюзон.

— Дымный камень нас не спасет, — говорит Узман; вечный поезд отвечает ему вздохом. — Милиция пробьется через него или перелетит по воздуху. Не дымный камень, а какотопическое пятно. В нем наше спасение.

На следующий день жандармы совершают вылазку и убивают пятьдесят повстанцев прежде, чем кто-либо из переделанных успевает схватиться за оружие. Вирмы визжат, что в них стреляли. На своем диком наречии, изобретая на ходу грамматические правила, они рассказывают о виденном и расправляют кожистые крылья, показывая дырки от пуль.

Жара. Перед ними новый отрезок пространства — нагорье с хорошей жирной почвой.

— Кто это такие? — (Возникает паника.) — Кто-то преследует нас!

Животные бегут вровень с поездом, покусывая его за колеса. Нет, это не животные, потому что они то и дело тают, меняют форму и отрываются от земли, а еще через них проходит свет. И пули тоже, не производя никакого действия.

Иуда испуган, но страх покидает его, и он с растущим удовольствием начинает наблюдать за тварями. Они исчезают и появляются снова всякий раз, когда поезд продвигается еще чуть-чуть.

Это демоны движения. Они не атакуют, а забавляются. Игривые, как дельфины, они выныривают из-под земли и кувыркаются вместе с колесами. Они поглощают их ритмичный стук, бесконечное "чу-чух, чу-чух". Тысячелетиями демоны питались лишь легкой поступью охотников да зверья, а теперь упиваются тяжелым звоном металла о металл. Принимая незаконченные формы лис и скальных крыс — единственных животных, которых они видели, — демоны постепенно тают на глазах. Они изучают пришельцев и через несколько часов, к восторгу путейцев, уже неумело копируют людей и кактов.

— Глянь, глянь, это же ты, толстая башка, как есть ты.

Веселые твари появляются вновь и бросаются к колесам, чтобы поесть еще. Стоит обитателям поезда сойти на землю, как демоны начинают виться вокруг их ног, пожирая эхо шагов. Одна женщина пускается в пляс, и воздух вокруг нее вскипает от демонов, то видимых, то невидимых, которые экстатически наслаждаются ее поступью. Вскоре едва ли не все обитатели поезда — переделанные, бывшие шлюхи и даже стряхнувшие с себя суровость какты — высыпают наружу и начинают выплясывать кто во что горазд. Они скачут, прыгают, пританцовывают, гримасничают и бьют в ладоши. Демоны, переливаясь в солнечном свете, вьются у их ног. Начинается соревнование: чем сложней и ритмичней коленца, тем больше пищи для демонов.

Солнечные лучи принимают цвет высушенной ими травы. Иуда улыбается, глядя на поезд, танцоров и демонов. Что-то почти пасторальное, похожее на праздник урожая видится ему в этой процессии, ползущей вдоль поезда, который рывками движется между кустиков жесткой степной травы и пересохших ручьев вперед, к землекопам, которые прокладывают ему путь, точно идолопоклонники жертвенному животному. Словно укрощенного зверя, они тянут его на железном поводке рельсов, а по обе стороны внезапно усмиренного железного коня сотни жрецов ликуют, взметая в воздух летнюю пыль. Вокруг их лодыжек морской пеной вскипают демоны-кинетофаги. Иуда задумывается об энергии, которую они извлекают из ритма. Магия пульса. Какая странная питательная энергия скрыта в повторяющихся звуках.

Иуда смотрит и чувствует, что любит Железный Совет. Он ставит треногу. Гелиотипист из него никакой, но сейчас, глядя через видоискатель на приплясывающие ноги, ползущий поезд, косые солнечные лучи, Иуда знает, что снимок у него получится. Разумеется, после проявки в крошечной темной комнате снизу будет видна лишь расплывчатая масса демонов и мелькающих ног, но зато сам поезд, тела танцоров и улыбки на их лицах выйдут отчетливыми. Иуда запечатлеет все это в коричневых красках, сохранит для будущего, как некогда копьеруков и их песню.

С востока движется аэростат. Он приближается к ним, слегка подскакивая, точно толстый хищник.

Хулиганы вирмы вопят и на лету осыпают его отборными ругательствами. На фоне кожаного левиафана они кажутся соринками; и все же им удается слегка раскачать гондолу. Иуда слышит приглушенные звуки, похожие на треск хлопушек, и вирмы бросаются врассыпную: должно быть, в них стреляли. Затем они ныряют в воздухе. Разом сложив крылья, они камнем летят к земле, метя в поезд, и тут же раздается громкое "кхе", словно кто-то откашлялся; из окон аэростата летят стекла и валит черный дым.

— Есть, — говорит Узман.

Дирижабль накреняется. Черный пороховой дым клубами валит из его подбрюшья. Но он еще сможет добраться до Нью-Кробюзона или своей базы за горизонтом, где ждут приказа передовые отряды милиции. И где стоят другие воздушные суда, целый воздушный флот с бомбами наготове, с окнами такой толщины, что их не пробить горшком с зажигательной смесью.

Нью-Кробюзон нашел их. В ту ночь Совет устраивает собрание, и то, что происходит на нем, нельзя назвать даже хаосом. Идеи, одна бредовее другой, сыплются как из рога изобилия. Все кричат. Женщины, которые раньше были шлюхами, посылают Анн-Гари говорить от своего имени.

Находят их и другие. Люди идут из степей. Весть о Железном Совете распространяется с особыми песнями, по которым можно вычислить, где он. Эти песни передаются из уст в уста, привлекая обездоленных и тех, кто вне закона.

Беспределы. Небольшое племя. Беглецы из Нью-Кробюзона, давно живущие на свободе. Их вожак — человек с бесполезными тараканьими усиками вместо рук. Есть мужчина с прорезиненными клешнями, еще один — с мордой крокодила, и огромная шавка с хорошенькой женской головкой, а тело у нее кобелиное. Судя по шкурам, в которые они одеты, и украшениям из просверленных камешков и звериных жил, а также по цвету кожи, принявшей оттенок темного дерева или чая, Иуда заключает, что они пустились в бега много лет назад.

— Мы про вас слышали, — говорит один из них; он и его семья разглядывают поезд, они не смотрят ни на стражу, ни на Иуду, ни на его голема из обглоданных птичьих костей. — Говорят, вы идете на запад. Вокруг света… Еще говорят, — продолжает он, — вы новую жизнь строите. Подальше отсюда. Мы пришли спросить… — Тут он умолкает. — Мы спросить хотели… — снова начинает он.

На что уполномоченный Советом Иуда кивает:

— Да, мы возьмем вас с собой.

Кочевники без числа. Беглецы и преступники. Жители степей и случайные встречные: безмолвные боринатчи, огромными скачками несущиеся вровень с поездом, даже одинокий гаруда, спустившийся с небес и назначенный командиром над крикливыми вирмами. Железный Совет принимает всех.

Крутые беспределы и храбрецы боринатчи, заключив неправдоподобное перемирие, с угловатой грацией проносятся вдоль поезда, окружают его со всех сторон. "Это наша защита, — думает Иуда. — Они пришли, чтобы пожелать нам удачи. И помочь".

Еще трижды случаются молниеносные кровопролитные нападения охотников за головами. Стрелки скрываются прежде, чем беглецы успевают отомстить.

— Это ничего, — говорит Узман Иуде. — К нам приходит больше народу, чем они убивают.

Ночью, в свете прожекторов, он выступает перед толпой. Анн-Гари поддерживает его, и, хотя кочегары и машинисты жалуются, что запасы угля убывают с каждым днем, хотя рабочие выбиваются из сил, Совет решает ускорить продвижение. Теперь пути кладут ночью и днем. Мужчины и женщины, бесчувственные от усталости, видят сны между двумя взмахами молота.

Железная дорога пожирает милю за милей. В темноте скалы шарахаются от движущихся паровозных огней, точно пытаясь убежать. Насекомые и твари размером с насекомых своими телами выбивают ритм на стеклах фонарей, вспыхивая крохотными факелами, когда попадают внутрь. Цепь тусклых огней — поезд — растянулась на ночной равнине.

* * *

Ландшафт вокруг навевает тревогу. Совет в напряжении. Новички становятся козлами отпущения, их обвиняют в шпионаже. Сердитый, обезумевший от страха мужик едва не забивает одного новичка-беспредела насмерть, но Иуда и еще несколько человек вмешиваются и сначала уговорами, а потом кулаками убеждают его отпустить жертву. Однако никому не приходит в голову, что мужик-то, может, прав и среди них есть шпионы.

На краю равнины возникает то, что они ищут. Горы дымного камня. Их неподвижные силуэты сначала видны нечетко, потом яснее. Выслан отряд — проложить тропу сквозь твердый туман.

Вечный поезд превращается в крепость. Его деформированная орудийная башня щеголяет новыми железными заплатами. Никто не ходит без дубинки, многие заостряют их и превращают в копья с каменными наконечниками, приделывая к древку петли. У многих ружья — примитивные и нестандартные. Совет ждет.

Тварь внутри Иуды заворочалась снова, и он знает, что, хотя время еще не пришло, скоро ему предстоит покинуть Совет.

Поезд идет мимо отрогов дымных гор. Пейзаж становится похож на тревожный сон: повсюду твердые, как базальт, клубы застывшего дыма и сгустившихся облаков, по которым шныряют выносливые горные твари. Кое-где стоят каменные плюмажи и фонтаны: это гейзеры, застывшие в момент извержения. Железная дорога проходит мимо них, через сольфатары[8] вырвавшихся наружу газов.

Землекопы Железного Совета взрывами проложили проход. Вот почему изящные силуэты застывшего дыма соседствуют с грубой простотой рваных краев.

Чаще всего попадаются волны камня, но есть и слегка спиралевидные колонны, вершины которых напоминают жгутики: здесь газ вырывался наружу при очень спокойной погоде. Поезд ныряет в арки, образованные порывами ветра, которые приподнимали расплавленный камень над землей.

Дорога ползет вперед, пути кладут и поднимают снова. Прекрасный и неземной пейзаж лишает покоя. В любую минуту под ногами может открыться провал, а вырвавшийся из него туман заполнить легкие — и человек будет умирать в неподвижной агонии. Никто не разводит огонь, не варит еду. Лишь внезапными рывками движется вперед поезд, стараясь побыстрее оставить позади дым из своих труб: он не должен отвлекать. Иуда ждет, готовый выпустить воздушного голема. Любой камень, который пробыл скалой час или тысячу лет, может внезапно снова превратиться в дым.

На горизонте появляется армия на переделанных лошадях, верблюдах, паровых драндулетах, скрипящих множеством колес. Не нарушая строя, войско вступает на территорию дымных гор. Вирмы Железного Совета выслеживают их, летая выше, чем может доплюнуть самый опасный гейзер.

Землекопы борются с причудливыми неровностями. Непривычные к капризам ландшафта, они тревожно осматриваются: не задето ли устье какого-нибудь дымного колодца?

Другие бригады кладут в ямы огромные заряды и присыпают их грунтом, а руководит ими ползающая геоэмпатка. В примитивном экстатическом трансе она лижет языком землю, чавкая, как зверь. Ее дар не так уж велик или ярко выражен, и проникновение в тайны земных глубин обессиливает ее, низводя до животного состояния.

В ложбинах между грядами каменного дыма, затвердевшего по направлению ветра, Совет возводит баррикады. В миле от них дымят паровозы вечного поезда, рабочие снимают и кладут рельсы. Анн-Гари и Узман остались там, а Иуда, Толстоног и сотни других устраивают засаду.

Им уже хорошо видно приближающееся войско. Иуда опустошен своими приготовлениями. Он так устал, что сны в его сознании мешаются с явью. Он должен как можно скорее вернуться к Совету, защитить товарищей. Он устроил ловушку на предохранительной решетке и объяснил, как привести ее в действие при появлении песчаного тумана, но без его руководства воздушный голем скоро распадется.

— Наверняка будут и другие нападения, — повторяет он вслед за остальными.

Нью-Кробюзон явно не будет сражаться лишь на одном фронте. Но сейчас думать об этом некогда: нападающие уже совсем близко; и, не дожидаясь, пока первый залп их пушек сметет укрепления, Железный Совет бросается в атаку.

Вирмы, молотя по воздуху толстыми кожистыми крыльями, уворачиваются от выстрелов и сбрасывают глиняные гранаты. Пули находят их в полете.

Взрываются бомбочки, начиненные всем, что только нашлось у Совета: порохом, обломками инструментов вместо шрапнели, бутылками с самодельной кислотой, вонючими магическими веществами, маслом. Нефть и едкие щелочи растекаются вокруг, горячий дым застилает поле боя, милиционеры ломают строй и тут же перестраиваются, их шеренга снова подается под вторым натиском вирмов. Яркое солнце внезапно кажется Иуде очень холодным.

— Уже скоро, — бормочет он, слыша свой голос. — Не так много времени нужно.

Приставив к глазам бинокль, он подается вперед. Вирмы, отбомбившись, гадят на врагов, выражая тем самым свое презрение к ним. И вот один прошит пулями: это Авватри, свирепый самец, с которым Иуда знаком лишь шапочно, получает полный заряд свинца и долетает до земли больше похожим на тряпку, чем на крылатое существо.

Повстанцы стреляют из арбалетов, сделанных в мастерских Совета. Они взрывают приготовленные заранее заряды и обрушивают на головы атакующих камнепады. Иуда знает, что исход этого боя зависит от него. Он встает и выпрямляется во весь рост на краю укрепления. Провода тянутся от него в две стороны, к батарее и к трансформатору. От собственной храбрости его бросает в дрожь.

Мужчины и женщины в укрытии за его спиной — все, у кого есть хоть малейшие способности к колдовству, — делают надрезы на руках и туго перематывают их проводом. Механизм, который соединяет их, груб, собран из подручных материалов и потому требует не условного, а весьма обильного кровопускания.

— Давай! — кричит Иуда.

Шон заталкивает разъемы в гнезда, мотор воет, и все помощники Иуды начинают шататься — силы выкачиваются из них и направляются к зажимам на Иудиной груди.

Звук, который издает Иуда, невозможно описать. Кожа на его теле натягивается и вибрирует, словно кто-то тычет в него пальцами. Из праха поднимаются люди. Они преграждают дорогу армии. С Иуды льется пот. Его рвет. Он двигает руками. Люди — големы — с тяжким топотом шагают вперед.

Их десятка два, а может, больше. Они крупнее настоящих людей. Сделанные заранее, они ждали в засаде. Они идут к нью-кробюзонским милиционерам. Иуду трясет. Самые слабые из его помощников уже отключились. На его теле выступает кровавый пот.

Черные големы маршируют вперед. Одного разбивает копытами милицейский конь. Торс упавшего голема дергается, пытаясь ползти на руках, а Иуда вздрагивает, точно в него попали камнем. Он перебирает руками в воздухе, точно тянет что-то невидимое и кладет на место. Земляные люди-машины оказываются в гуще боя, и лошади шарахаются от них. Охотники за головами и милиционеры в форме уворачиваются, когда Иудины подопечные протягивают свои руки к ним. Одни големы так и застывают, раскинув руки. Другие стискивают вырывающихся жертв в объятиях. Иуда старается заставить их употребить свою недюжинную силу на то, чтобы они, пробившись сквозь окружение простых солдат, начали душить офицеров. Тех окружает плотное кольцо сражающихся, они рубят земляные тела и целятся из пистолетов.

— Да стреляйте же, черт вас дери! — вырывается у Иуды.

Противники не слышат его, но повинуются команде. Пуля вгрызается в голема. Его тело состоит из пороха и кремней.

Раздается страшный грохот, вспышка, и голем исчезает в столбе взрыва. Человекоподобная вещь становится огненным вихрем грязно-серого оттенка, камни, спрятанные в ней до поры, устремляются наружу, и ближайшие охотники за головами падают как подкошенные; жар от вспышки достигает другого голема, и тот взрывается тоже, а когда дым рассеивается, Иуда видит черные кратеры и волны трупов вокруг них: обугленное и окровавленное мясо лежит в эпицентре, то, что напоминает человеческие тела, — чуть поодаль, а еще дальше — живые, вопящие люди.

— Стреляйте, — говорит Иуда снова.

Свистят пули, сыплются горящие стрелы из баллист. Стрелы находят цель, и рукотворные фигуры превращаются в огненные смерчи.

Один за другим натыкаются они на атакующих, сжимают их в объятиях, погребая сначала в груде пороха, а потом в огне. Пороховые големы — ходячие бомбы — пробивают в армии большую брешь. Иуда стоит и слушает ритмический рев: это колотится его сердце. Товарищи радостно выкрикивают его имя. С Иудина лица капает кровь. Последний голем, неуклюже ступая, преследует солдат противника, те в ужасе разбегаются. Какой-то лучник попадает в него стрелой: вспышка — и насыщенное пылью пламя распространяется во все стороны.

Сотни милиционеров и охотников за головами живы и невредимы, но они колеблются, слыша крики товарищей, видя, как копыта их лошадей оскальзываются в жиже из мертвецов. К тому же возвращаются вирмы, повстанцы устраивают новый камнепад, а арбалетчики осыпают нападающих толстыми железными иглами.

— Лёв! — скандируют люди вокруг.

— Да! — кричит вместе с ними Иуда Лёв.

Пехотинцы Железного Совета — самые могучие из переделанных и храбрецы-какты, с заступами и тяжелыми мачете в руках — обрушиваются на атакующих. Иуду втаскивают назад в окоп и осыпают поцелуями. Его товарищи бледны, они дрожат, у них холодные руки и ноги — столько энергии высосано из них, — но сейчас они все равно сильнее его. Иуда закрывает глаза.

Он задремывает, чьи-то руки переносят его в безопасное место. Ему снятся взрывающиеся големы, солнце, но внезапно наступает пробуждение.

— Что, что такое? — вскакивает Иуда. — Что случилось?

Толстоног и Шон показывают на восток и вверх, в небо.

— Там еще. Они напали на поезд.

Шон с Иудой едут вдвоем на лошади, приспособленной для скоростной езды. Иуда не чувствует своего тела. Шумная, разношерстная армия милиционеров и охотников за головами оказалась грубой приманкой.

"Что ты теперь будешь делать, големист? — спрашивает он себя. — Как остановишь их? Никак, ты просто умрешь".

Умереть вместе с Советом.

"У тебя слишком мало сил, ты ни на что не годен. Посмотри, сколько крови из тебя натекло". Но почему-то Иуда не верит, что сейчас умрет. Он бы не поехал туда, если бы думал иначе.

В небе полно людей: это милиционеры болтаются под туго натянутыми куполами. Иуда видит дым от поезда и слышит взрывы. Аэронавты сбрасывают бомбы, превращая наросты дымного камня в цепочку кратеров, которые сливаются в траншею вокруг поезда.

"Что ты будешь делать, големист?" — спрашивает себя Иуда. Сделать что-нибудь необходимо. Та непонятная тварь внутри него, которую можно назвать любовью к добру, не дает ему покоя.

Люди разбегаются: они снова стали беженцами. Мужчины, старики, напуганные и раненые, новички, не слишком преданные поезду и равнодушные к пострадавшим, женщины с детьми — все карабкаются через осколки твердых облаков. Шон с Иудой проносятся мимо них к рельсам. Они спешат в гущу битвы.

Вот поезд отстреливается из кое-как заделанной орудийной башни. У Совета численный перевес, но милиция сильнее в бою. Небо впереди неестественного тускло-серого цвета, в пятнах, которым там совсем не место.

Далеко впереди, под защитой гвардии переделанных и кактов, трудятся строители. Вкалывая как бешеные, они разгребают обломки слоистых каменных облаков. Когда один падает на рельсы, убитый или раненный пулей милицейского снайпера, на его место тут же заступает другой, и работа не прекращается ни на секунду.

Иуда вступает в бой.

Поезд милиция не остановит: убьют, конечно, многих, но остались считаные ярды, и сколько бы рабочих ни полегло — вот и еще один упал, обливаясь кровью, — поезд все равно пройдет. Аэростаты — вот что пугает Иуду. С запада доносится шум дождя, но никакого дождя нет.

Шон вдруг обмяк. Иуда чувствует, как он откидывается назад, обхватывает его руками, попадает пальцами во что-то мокрое, слишком обильно текущее для пота, и понимает, что его друг мертв. Лошадь спотыкается и останавливается, Иуда спешивается, волоча за собой друга с развороченной грудью. Он тащит его по земле, пока вокруг них не начинают раздаваться залпы, и тогда он оставляет мертвого друга лежать, а сам бежит сквозь ряды повстанцев, вдоль поезда, пригибается, на ходу выхватывает что-то из кучи брошенного оружия. Это оказывается арбалет. Иуда проклинает его за вес и небольшую дальность стрельбы, но все же натягивает тетиву, торопясь мимо покореженных вагонов к паровозу, где осталась его ловушка.

Спустив тетиву, он выпускает чакри, острый, как скальпель, затем смешивается с переделанными и протискивается к решетке локомотива. У милиции есть маги, они обстреливают повстанцев дротиками, заряженными вредоносной энергией, и наносят сверхъестественные раны. С риском для жизни вирмы атакуют милиционеров, и те начинают отступать.

— Они бегут! Мы побеждаем! — визжит одна вирма в порыве истерической гордости, но преждевременно: милиция просто уступает место дирижаблям.

— Давайте! — раздается крик. — Готово!

И составной дом, кренясь и вздрагивая, ползет вперед и вверх через каменный туман, так что всем кажется, будто он вот-вот сойдет с рельсов и разобьется об осколки дымного камня. Насыпь из обломков дышит, но держит, вагоны движутся, пули отскакивают от их железной шкуры. На вершине насыпи поезд тормозит, потом начинает спускаться. Вдруг под путями обнаруживается пустота, под тяжестью поезда ломается рельс, вагоны кренятся, но, по счастью, желобчатые колеса сохраняют сцепление с дорогой, и состав, содрогаясь, как раненый зверь, сползает на ровную землю.

— Не останавливайтесь! — кричит Иуда, и сотни повстанцев бросаются догонять поезд. — Давайте же!

Небо и земля не такие, какими должны быть. Раздается такой звук, будто где-то далеко, близ солнца, ударили в гонг.

Геоэмпатка стоит у глубокой трещины в напластованиях дымного камня. Она перемазана грязью, ее глаза еще хранят память о полуживотном состоянии, но она глядит на Иуду и, упреждая его вопрос, кивает и показывает на землю.

— Вот здесь, — говорит она. — Мне так кажется.

Поезд выплевывает дым и нетерпеливо шипит.

— Сюда, сюда, скорее! — кричит Анн-Гари из кабины.

Вирмы несутся над утесами туда, где на краю обрыва остались последние повстанцы. Бегут переделанные. Какие они маленькие — неужели никто этого не видит? Иуда смотрит на запад, в небо. Неужели никто не видит это небо? Эту землю?

Перед ним открывается панорама, похожая и непохожая на все, что они видели до сих пор.

"Что же это?" В нескольких милях к западу, для здешних расстояний — просто чепуха. "Боги, мы же в Срединных Землях, нас нет на карте, нас нигде нет". Каменистая почва точно подергивается рябью, течет, как жидкий воск, все плывет перед глазами Иуды, но он продолжает смотреть. Земля куда-то ныряет. Равнину испещряют деревья, но они движутся: может, это не деревья? Они моргают или ему кажется? Они то вспыхивают темным пламенем, то гаснут, а может, все дело в его глазах, но нет, это с деревьями что-то не так — или они не деревья вовсе? За деревьями гора, но она вся словно покрыта рябью: что, если это мираж или курган и он куда ближе, чем кажется; а вдруг это соринка в глазу Иуды? Все не такое, каким должно быть.

Летают твари, похожие на птиц, но не птицы, летают во множестве совсем мелкие птицы: кажется, что встала пелена дождя. Совет собирает своих раненых, а Иуда тем временем засмотрелся на небо. Оно ворочается, как ребенок.

Обессиленные, истекающие кровью бойцы карабкаются, садясь в поезд.

— Давайте! — кричит Узман.

Он стоит на гребне скалы и смотрит вниз, на каменные расселины, на повстанцев, силящихся добраться домой.

— Быстрее, быстрее, — повторяет Узман.

Еще несколько человек пробираются к поезду, но по голосу Узмана Иуда понимает, что всем не успеть, милиция перегруппировывается. Уже слишком поздно. Узман смотрит на подрывников, на геоэмпатку. Строители продолжают работать, вечный поезд ползет вперед, медленно, но верно он покидает дымные горы.

— Это лишь окраина какотопического пятна, — говорит Иуда, глядя вверх. — Мы на самом его краю.

Но он чувствует землю; он ощущает ее энергию так, как не должен ощущать. Он видит, что Узман в отчаянии.

Повстанцы так надеются спасти всех своих товарищей, что медлят с подрывом трещины до тех пор, пока первые ряды милиции не вступают в схватку с переделанными. Наконец с небольшой запинкой звучат один за другим три взрыва, и мощный шквал дымного камня вырывается из пор земли, превращается в туман, который быстро закупоривает весь прорытый землекопами тоннель, а затем понемногу затвердевает и распространяется уже медленнее.

Узман плачет от жалости, видя, как волны тумана окутывают замешкавшихся переделанных. Он наблюдает, как расползается газовая скала.

Всем своим нутром Иуда ощущает приход чего-то нового. Рукотворный неживой объект, гигантский человекоподобный вихрь приближается к нему: это Анн-Гари освободила из ловушки Иудина голема. Внутренне съежившись, Иуда собирается с духом и восстанавливает контроль над своим творением: он поднимает руки, будто хочет взять голема за руки, и вместе они бегут к растекающейся массе дымного камня. Голем входит прямо в нее, протягивает руки, разгоняет клубы дыма, безуспешно пытаясь расчистить проход.

Иуда держится ярдах в двадцати от медленно ползущего тумана, который удушает, затвердевая. Из глубины каменеющей массы доносятся сдавленные крики. Вдруг облако возмущенно вспучивается в одном месте, Иуда видит внутри него движение: это не ветер и не случайное колебание. Протянутые в мольбе руки разрывают туман, из ниоткуда появляется человек, весь облепленный серыми клочьями, которые тут же превращаются в силиконовый панцирь, человек падает на землю, за ним другой, которого рвет туманом, а вот и третий — израненный частицами тумана, он прорывается, изнемогая, через облако, как через крутое тесто.

Иуда приближается к ним. Первый человек, вырвавшийся наружу, оказывается милиционером — его форма видна сквозь прорехи в каменном эпидермисе, — но невозможно злиться или ненавидеть его, видя, как он дрожит, как пытается дышать через рот, забитый минеральной пастой. Второй — член Совета. Его уже не спасти. Товарищи пытаются разбить булыжник, закрывший ему все лицо, но когда это им удается, их друг уже мертв — они проломили ему череп.

— Надо ехать! — кричит сверху Узман. Он страшно подавлен, но старается держаться.

Там, где прошел поезд, камень кипит. Рельсы теряются в тумане, их уже не достать, они останутся там навеки — или, по крайней мере, до нового разжижения камня. Иуда уничтожает своего голема, и потоки воздуха вокруг него изменяют направление.

Что-то движется. Иуда вздрагивает, видя, как из новых напластований камня высовывается по локоть человеческая рука и, словно ползучее растение, продолжает искать опору, хотя нервы внутри тела несчастного уже начинают умирать.

Аэронавты, разгромив отдельные секции поезда своими бомбами, все же находятся в растерянности, ведь их товарищи-пехотинцы внезапно оказываются замурованными в толще дымного камня. Осмелевшие повстанцы открывают по летунам огонь. Чей-то выстрел удачен: падает пробитый шар, из которого вытекает газ.

Наспех перестроившись, аэронавты стайкой шершней летят прочь над невысокими свежевыросшими холмами. Узман выкрикивает команду, и повстанцы торопятся разоружить упавших аэронавтов, а также подобрать ткань, из которой изготовлены дирижабли.

— Надо нам научиться не брезговать и падалью, — говорит Узман и смотрит в небо. — Это не последний раз, — произносит он раньше, чем Иуда успевает почувствовать облегчение.

Но облегчение все же приходит в тот день, когда они вступают в неисследованные земли. Облегчение, смешанное с пронзительной грустью: Совет скорбит по многочисленным павшим.

— Они не все попали в ловушку, — говорит Узман; Иуда даже морщится от того, насколько хочется Узману верить в чудесное спасение. — Некоторые не успели спуститься.

То есть остались там, откуда наступала милиция. Слабое утешение. Иуда пытается представить, что чувствовали люди, милиционеры и члены Совета, наблюдая, как огромное грозовое облако превращается в камень и пожирает их товарищей.

Оказавшись в незнакомых местах, повстанцы присматриваются к тому, что вокруг. Они вздрагивают, замечая при свете факелов подвижки ландшафта. Вдалеке они видят другие огни, движущиеся совершенно противоестественно, и слышат крики незнакомцев — или свои собственные, вырвавшиеся несколько часов тому назад, чтобы вернуться неузнаваемым эхом.

Спасшиеся понемногу собираются вместе. Пути слегка отклоняются от прежнего курса. "На север", — пробегает шепоток. Узман ведет их в какотопическую зону. Они пройдут по самому ее краю, но все равно глубже, чем следовало бы.

* * *

Закрыв за собой дверь — проход в дымных горах, — на рассвете они впервые видят новый пейзаж. Местность покрыта обычным кустарником, но кажется волшебной после серой каменной пустыни. То возвышенности, то провалы. Постепенно растительность становится гуще. Деревьев кругом теперь видимо-невидимо; каждое сторожат каменные зубы и обвивают ползучие растения с цветами настолько яркими, что они кажутся искусственными. Маленькие озерца и другие вкрапления оживляют ландшафт, но там, куда направляется поезд и куда ведут рельсы, земля резко меняется. Иуда чувствует это. И остальные тоже. Через вибрацию колес.

Не все тени лежат в одной плоскости.

— Мы только одним глазком глянем, — говорит Узман. — По самому краешку пройдем.

Тени падают, как им вздумается, и ветер дует с нескольких сторон сразу — Иуда чувствует это. Земля, стоит на миг отвернуться, тут же меняет очертания.

Скольких непогребенных мертвецов они оставили позади. Вот и Шон лежит где-то, точно спит.

В один из последних дней Иуда таскает рельсы. Он выкапывает их из-под новых камней, из-под чьих-то мертвых рук, грузит на запряженную мулами телегу и везет к началу поезда: там рельсы снова положат на землю. Из окаменевшего тумана остаются торчать две железные культи.

За повстанцами следят звери и растения с глазами. На вторую ночь Иуда и его друзья собираются у костра, который благодаря какой-то магии горит белым пламенем. На совещание собрались Узман, Анн-Гари, Толстоног и те, кого избрали машинисты, лозоходцы, тормозные кондукторы, водоносы, бывшие шлюхи и прихлебатели.

— Вы сделали это, — говорит Иуда; Узман и Анн-Гари невозмутимо выслушивают его похвалу. — Вытащили нас. И привели сюда, в это странное место.

— Это еще не конец.

— Я знаю. Но у вас все получится. Верьте мне. Где-нибудь за этими землями вы найдете себе место. Где-нибудь далеко. Куда они не последуют за вами. Даже если вам придется обогнуть весь мир. Вы найдете там дичь и плоды, вы остановите свой поезд. Там вы будете охотиться, удить рыбу, разводить скот — все, что захотите. Вы будете читать, а когда прочтете все книги из поездной библиотеки, напишете свои. Вы обязательно найдете такое место.

— А здесь? Что с нами будет здесь?

— Не знаю. Будет трудно, но вы справитесь. — Иуда сам не знает, с чего это он заговорил как пророк. Да это и не он говорит; это его нутро, поселившаяся в нем добродетель. — Они не пойдут туда за вами. Спорю на деньги.

Все смеются. Деньги стали украшением. Некоторые все еще берегут их, но на банкнотах давно уже рисуют дети. А из монет сделали монисто.

— А Узман был прав, хотя он и ошибался, — продолжает Иуда. — Нам надо было связаться с Нью-Кробюзоном. Подумайте об этом. А то никто ведь так и не узнает.

Наступило молчание.

— Вы, конечно, можете ничего никому не говорить и просто исчезнуть, и тогда люди станут рассказывать, что однажды, когда строили железную дорогу, один поезд взял и уехал. Переделанные стали беспределами и забрали его себе. Но вам-то нужно не это. Те переделанные, которые в городе, ждут. И они заслуживают большего.

— Но есть те, кто знает, что случилось…

— Да, но захотят ли они открыть правду? Вы станете легендой, этого уже не изменить, но какой легендой? Хотите стать легендой, которая не умрет? С которой будут считаться? Хотите, чтобы рабочие шли на забастовку со словами "Железный Совет" на устах?

Анн-Гари улыбается.

Иуда говорит:

— Я возвращаюсь, чтобы воспевать Железный Совет.

Сначала некоторые заявляют, что Иуда струсил и боится идти с ними через окрестности пятна, но на самом деле никто в это не верит. Просто им жаль его отпускать.

— Нам нужны твои големы, — говорит какая-то женщина.

— Как ты можешь нас бросить? Разве тебе безразличен Совет, Иуда?

Тут он взрывается.

— Это вы у меня спрашиваете? — говорит он им. — У меня?

Им становится стыдно.

— Я буду воспевать вас. Я все им расскажу. А вы сидите тихо.

Вспыхивает порох, собравшиеся моргают.

Не один Иуда покидает Совет здесь, под неестественными небесами, где чувствуется близость какотопической зоны, а впереди ждет страшный Вихревой поток. Пусть даже придется идти обратно через дымные камни.

— Кто-то уйдет, остальные справятся, — говорит Иуда. — Идите к беспределам: они не подадутся в Нью-Кробюзон, слишком они переделаны.

— Вы справитесь, вы прорветесь, сестры. — Он смотрит на них без тени сомнения. — Держите, — говорит он, протягивая вокситератор. Все в недоумении. — Вот. Если сделать так, он сохранит все, что вы скажете. — (Они смотрят, как Иуда загружает валик, и забирают все чистые цилиндры.) — По одному каждый год, — говорит он медленно. — Присылайте мне их, где бы вы ни были. Шлите морем, с верховыми, пешими, как угодно. Посмотрим, дойдут ли они до меня. Я хочу слышать ваши голоса. — Он смотрит на Анн-Гари. — Я хочу слышать твой голос.

Одного за другим он заключает их в объятия. Он крепко обнимает своих товарищей, даже тех, чьи имена ему неизвестны.

— Слава Железному Совету, — говорит он каждому. — Слава Железному Совету.

Вдруг Иуда озорно целует Узмана прямо в рот; тот вздрагивает, хочет отстраниться, но передумывает. Поцелуй длится недолго.

— Не будь суров к парнишкам в ночь на пяльницу, — шепчет он переделанному прямо в ухо, и Узман улыбается.

Потом Иуда обнимает Анн-Гари, и она целует его, как целовала тогда, когда они впервые стали любовниками. Иуда притягивает девушку к себе за бедра, а она берет в свои ладони его лицо.

— Слава тебе, — шепчет он ей в рот.

* * *

Он уже забыл, насколько быстрее путешествовать в одиночку. Не проходит и дня, как он оказывается у дымных камней. Руку пойманного в ловушку человека, пробившуюся сквозь камень, обглодали звери, так что торчит лишь красная кость.

Иуда шагает по верхушкам каменных валов, как по волнам. Он видит следы боя и разбросанные трупы. В полдень он чувствует тени и обнаруживает у себя над головой косяк воздушных судов, направляющихся к вечному поезду. Иуда притеняет ладонью глаза и опирается на посох.

Наверное, он должен испугаться за судьбу товарищей, но ему не страшно. Он видит, как дирижабли меняют строй. Стоя один на земле, Иуда улыбается, пока аэронавты проплывают над ним, точно медлительные барракуды. Похоже, они колеблются. Он садится, прислоняется спиной к гранитному завитку и смотрит.

Иуда видит дым от паровоза. Средних размеров воздушный корабль несмело нарушает границу какотопической зоны. Отсюда пейзаж кажется совершенно обыкновенным, но Иуда чувствует, как что-то пагубное вскипает под кожей мира.

Приблизившись к поезду, дирижабль сбрасывает бомбы. Иуда видит крохотные цветы взрывов над холмами. Но и теперь ему не страшно.

Небо вдалеке конвульсивно содрогается. В нем возникает какой-то подвижный пузырь, извивается что-то живое: это не облако, просто часть самого неба становится вдруг ощутимой и толчками, точно кальмар, плывет над землей, плохо различимой на таком расстоянии. Плывет со странным звуком. Иуда задерживает дыхание. Происходит заминка. Дирижабль словно спотыкается, вновь становится различимым и вдруг меняется: совсем чуть-чуть, теперь он ниже сидит в небе, — а потом разворачивается и убирается прочь с такой быстротой, что лучше сказать — улепетывает.

Поезд продолжает свой путь в глубь пятна, в глубь какотопической зоны, которая только что победила Нью-Кробюзон.

* * *

Иуда в пути уже несколько месяцев и теперь бредет чуть ли не бессознательно, как помешанный. По высохшим руслам рек, по болотам, скалам, по лесам со стекловидными деревьями и по лесам, которые сначала кажутся ему окаменевшими, — только потом Иуда понимает, что это огромные скелеты. Он шагает через царство позвонков, ребер и грудин, через ландшафт, состоящий из костного вещества, со своим подлеском и своими падальщиками.

Он оставляет позади озера, сплошь покрытые пузырями: это племена водяных бьются между собой не на жизнь, а на смерть. Он видит дымовые трубы, торчащие из склонов гор: там деревни троглодитов. Иуда гостит в позабытом всеми племени жрецов. Его грабят разбойники-беспределы. Он сам становится членом банды.

Его тело снова становится телом путешественника. Накачанные мышцы рук и грудной клетки спадают, и он снова начинает походить на манекенщика, закаленного в пути. Его кормит щедрость гаруд, которые, ни слова не говоря, бросают ему сверху еду. Он идет вперед по грубо начерченным картам, которые только что не лгут, и по компасу. Он возвращается не тем долгим путем, который привел его к дороге, а коротким, прямо на восток.

Среди базальтовых скал в сотнях миль от Нью-Кробюзона Иуду застает гроза: в небе точно вырастают сверкающие деревья в несколько миль высотой. Таинственные силы задерживают разряды, и те ветвятся, превращаясь в ослепительный, как вспышка магнезии, лес.

Иуда видит очертания низких крыш ржавого, сожранного временем железного города. И болото с заговоренной каким-то магом грязью: его башмаки сразу превращаются в червей. И могильный холм, внутри которого захоронена церковь, и поля диких ягод, и прекрасные пригорки. Пять раз на него нападают звери, трижды — мыслящие существа. Иуда сражается или бежит.

Он привык молчать. Его движения стали легки и точны. Последнего голема он сделал из травы много недель тому назад: они шли бок о бок, и Иуда разговаривал с ним, пока того не унесло ветром. Иуда встречает одичавший скот, видит остатки изгородей и заброшенные пастбища, которые тянутся на много миль.

И вот наконец Иуда спускается с обрывистых холмов и останавливается как вкопанный. Вот он делает шаг вперед, спотыкается, падает на колени. Холодно. Какое же сейчас время года? Иуда ползет вперед и касается рельсов.

Кажется невероятным, что он может коснуться этого металла, этих железных лент, уходящих вдаль, несмотря на географию и погоду, обильно политых людскими потом и кровью, удобренных их костями — и все же таких ничтожных, беззащитных перед временем и пылью.

И людей. Кто-то приходил сюда поживиться. Целых секций пути уже нет. Колея то выглядывает из грязи, то снова ныряет в нее. Последний поезд прошел тут давным-давно.

Иуда смотрит вдоль путей в сторону севера и вспоминает, как укладывали насыпь. Болота остались далеко на юге.

Вернувшись в город, Иуда выяснит, отчего умерла дорога. Оказывается, денежные потоки заблудились в ее шлюзах, а казнокрадство достигло таких размеров, что государство вынуждено было вмешаться, чтобы избежать позора. А когда ушей инвесторов достигли слухи о мятеже и Железном Совете, деньги совсем перестали поступать. Тогда попытались в срочном порядке реанимировать ТЖТ: вольнонаемным подняли зарплату, осужденных сплошь и рядом превращали в переделанных, и все же отток капиталов продолжался. Скоро Трансконтинентальный железнодорожный трест лопнул, оставив от дороги рожки да ножки.

Иуда выяснит все очень скоро, вернувшись в город. Пока что он только улыбается, поднимает свой упавший мешок и, прежде чем встать, поглаживает рельсы рукой, словно кошку. В этом жесте чувствуются любовь и даже грусть.

Он встает и шагает по мертвым рельсам. Подпорные стены сразу же заключают его в свои объятия. Окружающий пейзаж исчезает. Он словно ныряет в тоннель, который ведет прямо в Нью-Кробюзон и который ждал его все это время.

— Нью-Кробюзон, — говорит он шепотом, хотя вот уже несколько дней не произносил ни слова. — Нью-Кробюзон, я буду возвращаться к тебе всегда.

Это не признание влюбленного, не вызов, не отголосок смирения или запальчивости — это слова, в которых всего понемногу.

Он продолжает свой путь, в заплечном мешке — гелиотипы Железного Совета. Истина, бегство, новая жизнь, распространение демократии, утопическое царство переделанных.

— Вы станете легендой, — говорит он, и птицы слушают, — и эта легенда будет правдивой.

Иуда шагает по железной дороге назад к городу, к башням Нью-Кробюзона.

Часть четвертая

Лазутчик

Глава 14

Толпа преследовала калеку — солдата или матроса, участника тешской войны. В последнее время такие, как он, заполонили все улицы, точно из-под земли выскочили.

Газеты помалкивали о том, что война проиграна, но количество раненых и увечных говорило само за себя. Ори представлял себе, как переворачиваются и идут ко дну ньюкробюзонские броненосцы, а вода вокруг кипит от взрывов, представлял, как качаются на волнах мертвецы, как их пожирают морские черви и акулы. Ходили страшные слухи. Не было человека, который не знал бы о Битве на Дурной Земле или Сражении на Солнце.

Первые партии раненых горожане встречали со страхом и уважением. Конечно, это были милиционеры, на которых смотрели недоверчиво, но все же они сражались и пострадали за родной город, поэтому их было по-настоящему жалко, и в моду вошли патриотические песни. Те немногие граждане Теша, которые еще оставались в городе, были перебиты или ушли в подполье. Всякий, кто говорил с иностранным акцентом, рисковал нарваться на драку.

Преступников теперь чаще отправляли на фронт, чем в тюрьму или на переделку. Многие нищие калеки, вопившие теперь о тешских душепушках или эфритовых ветрах, были мобилизованы насильно. Вернувшись с передовой, они превратились в позорное напоминание о войне.

Ветеранов сначала привечали, потом нет, и наконец стали гнать и презирать. Их былые товарищи-милиционеры очищали от них парки и площади в центре. Ори сам видел, как с усаженной цветущими деревьями Церковной площади тащили человека, чья кожа рвалась и лопалась под натиском прущих наружу резцов, а он вопил что-то о зубной бомбе.

Ньюкробюзонцы давали деньги благотворительным организациям, которые заботились о пострадавших от магии. Конечно, речи и марши в поддержку войны не прекращались, трубы трубили, военные знамена развевались: "парады свободы", вот как все это называли. Но вернувшихся с войны инвалидов со странными ранами боялись за дурной глаз.

А что сказать про тех, чьи увечья были просты и привычны, без всякого колдовства? Исполосованные шрамами, слепые, зачастую безногие, они вешали на грудь таблички с надписями "Витеран тешской войны" или "Пострадавший за Н-Кробюзон". Конечно, среди них было немало обычных нищих, придававших застарелым увечьям сомнительный батальный блеск, и на них-то и вымещали ньюкробюзонцы обиду и тревогу по поводу войны.

Стоило одному бросить колкую фразу вроде: "Да ты таким родился, лживый урод", и тут же могла собраться толпа и прогнать несчастного калеку по улицам города. Разумеется, делалось это в защиту чести Нью-Кробюзона. "Как смеешь ты, паршивец, равнять себя с нашими парнями, которые сражаются и погибают?" — говорили ревнители справедливости. На Темной стороне толпа окружила плотного безрукого калеку, крича, что он лжец и в жизни на палубу не поднимался. В него швыряли камни, а он выкрикивал, что состоял в таком-то чине. Ори прошел мимо них.

Другие жертвы войны просто помалкивали. Это были переделанные, милиционеры-рабы, произведенные специально для военных действий и выжившие после отправки на фронт. Когда их комиссовывали, то отнимали пришитое раньше оружие. Намекни они хотя бы, что полученные при этом шрамы — не говоря уже про израненную плоть, выбитые глаза, сломанные кости — тоже военного происхождения, их в лучшем случае осмеяли бы. Ори проходил мимо них.

Лето выдалось прохладным, и он шел под буйными кронами деревьев, пока крики толпы и обвиненного в мошенничестве нищего не стихли вдали. Ветерок сопровождал его и под арку станции "Темная вода". Улицы были узкими, как вены, черные бревенчатые и белые глинобитные дома соседствовали с кирпичными, а в одном месте из пепелища торчали, словно кости, обугленные стропила недавно сгоревшего дома. В Пинкоде, районе на западе Нью-Кробюзона, стены впитывали влагу из воздуха и отдавали ее с испариной назад, отчего штукатурка на них покрывалась кистами пузырей. Из них сочилась разноцветная блестящая мокрота.

Он шел на север, туда, где улицы становились шире. Площадь Пыльной Недели оказалась ухоженным садиком из шиповника и высоких камней, на который выходили украшенные лепниной эркеры квартала Ближние стоки. Ори там не понравилось. Он вырос в Собачьем болоте. Нет, со шпаной с Худой стороны он не знался, до этого не доходило, но мальчишкой Ори бегал по деревянным мосткам между домами, облепленными пристройками-скворечниками, — голь на выдумки хитра — и сверху вниз глядел на сушилки с бельем и отхожие места. Он рыскал по придорожным канавам в поисках оброненных мелких монет, дрался, познал секс и научился скорострельному жаргону Собачьих Стай — сплошь клятвы да обещания. В географии Ближних стоков и вообще городского центра Ори не разбирался. Он не понимал, где тут бегать ребятишкам. Здешние дома подавляли Ори своим строгим видом и в ответ вызывали у него ненависть.

Ловя взгляды хорошо одетой местной публики, он напустил на себя вызывающий вид. Приближалась ночь. Ори ощупал свое оружие.

На перекрестке он заметил связных. Старая Вешалка и другие делали вид, что не знают его, но до Решетчатой авеню они шли с той же скоростью, что и Ори, огибая углы, опушенные ивами.

Это была одна из красивейших улиц города. Украшенные колоннами фасады жилых домов и магазинов испещряли окаменелости, в старом "стиле могильных костей". На некотором протяжении их прикрывал знаменитый гласхейм — воздвигнутый века назад фасад из витражного стекла, изображения на котором разнились от здания к зданию. Его охраняли часовые, и ни одна телега не проезжала мимо по булыжной мостовой из страха вызвать град осколков. Однажды Ори предложил устроить провокацию и разбить фасад, но даже люди Торо были шокированы и отказались. Они не за этим сюда приходят. Старая Вешалка, ссутулившись, приблизился к зданию конторы.

И тут начался хорошо срежиссированный балет, который они многократно репетировали в здании заброшенного склада: две ступеньки, раз, два, и Ори у двери, три, четыре, натыкается на женщину по имени Катлина; оба зашаркали ногами, как было условлено; Ори споткнулся; Маркус с Вешалкой проскользнули в офис, а Ори и Катлина подняли отвлекающий крик.

Вокруг потрескивали иликтробарометрические лампы, из-за чего гласхейм ярко светился, а Ори и Катлина походили на призраков. Каждый осыпал другого бранью; Ори следил за дверью позади Катлины, готовый в любую секунду назвать партнершу сукой, — условный сигнал, по которому та должна была своими криками отвлечь всякого, кто попытается войти в офис, пока их товарищи там. Сейчас они, наверное, как раз допрашивают свою жертву. "Так кого ты выдал?" — спрашивает Вешалка.

Стражники стеклянного экрана подошли ближе, но смотрят только на Ори с Катлиной. Лавочники глядят настороженно и изумленно, богатые покупатели наблюдают через витрины кафе. Ори был поражен. Неужели они не знают о том, что происходит? В каком мире живут обитатели Ближних стоков?

Скоро — от этой мысли Ори становилось не по себе, как он ни старался ожесточить свое сердце, — скоро Старая Вешалка убьет осведомителя. Убьет мгновенно, а потом ударит мертвое тело двузубым кастетом и оставит следы, будто от удара бычьих рогов.

"Идет война, — хотелось закричать Ори. — За пределами города. И внутри тоже. В ваших газетах пишут об этом?" Вместо этого он продолжал играть.

Торо дал им четкие инструкции, без всякой горечи или злорадства, — просто подчеркнул, что необходимо сделать. Это было и вправду необходимо. Каким-то образом Торо связал этого человека с волной арестов, с милицейской башней, с арестными бригадами, которые хватали членов гильдий и активистов. Человек в этом офисе был из милиции, шпион, через него держали связь все осведомители. Вешалка вытянет из него все, что сможет, а потом убьет.

Ори вспомнил о том, как он впервые увидел Торо.

Это случилось благодаря деньгам Спирального Джейкобса. "Я хочу сделать свой вклад", — сказал тогда Ори и дал Вешалке понять, что речь идет не об очередном отчислении с недельной зарплаты. "И хочу стать одним из вас", — добавил он, на что Старая Вешалка поджал свои зеленые губы и кивнул, а потом, два дня спустя, пришел к нему сам. "Идем. Деньги возьми".

По Ячменному мосту они пошли из Собачьего болота на Худую сторону. Их глазам открылось апокалиптическое зрелище окаменевших шлаковых куч и заброшенных верфей, где на мелководье догнивали остовы судов. Никого не интересовали эти проржавевшие изваяния. Старая Вешалка подвел Ори к ангару, где когда-то строили дирижабли, и оставил ждать снаружи, в тени швартовой вышки.

Банда была в сборе — всего несколько мужчин и женщин. Среди них — переделанный по имени Уллиам, крупный мужчина лет пятидесяти с лишним: лицо его смотрело назад, поэтому ходил он осторожно. Подождали еще. Наконец отраженный городом предзакатный свет ворвался внутрь сквозь разбитое окно, заиграл на осколках, не выпавших из рамы, — и, окруженный сиянием, появился Торо.

При каждом его шаге с пола поднималась пыль. "Торо", — подумал объятый трепетом Ори, пристально глядя на него.

Торо двигался как мим, и его подчеркнуто мягкая походка так не походила на поступь быка, что Ори едва сдержал смех. Торо был тоньше его, меньше ростом, почти как ребенок, но в каждом его шаге чувствовалась уверенность, которая говорила: "Бойся меня". Тонкую фигурку венчал огромный головной убор из железа и меди, такой тяжелый на вид, что было непонятно, как его выдерживает такая изящная мускулатура, но Торо держался твердо. Разумеется, шлем изображал голову быка.

Это была стилизованная голова, вся в металлических шишках, изборожденная следами былых боев. То был легендарный шлем — не просто кусок металла. Ори чуял привкус колдовства. Рога были из кости или черного дерева. Морда оканчивалась решеткой, изображающей зубы; для дыхания служило кольцо в носу. Глаза были изумительные: круглые маленькие бусинки из закаленного стекла, светившиеся белым — от внутренней подсветки или колдовства, Ори не знал. Человеческих глаз за ними видно не было.

Торо остановился, поднял руку и заговорил: из узкой грудной клетки вырвался такой глубокий, по-звериному рокочущий бас, что Ори пришел в восторг. Тонкие струйки пара вырвались из кольца в носу, и Торо откинул голову. Ори был поражен: его голос и в самом деле был голосом быка, говорящего на рагамоле.

— Ты что-то мне принес, — сказал Торо, и Ори, нетерпеливый, как пилигрим, бросил ему мешок с деньгами.

— Я считал, — сказал Старая Вешалка. — Там много старых монет, куча таких, которые хрен сбудешь, но немало и настоящего добра. Он хороший парень.

И Ори приняли. Никаких испытаний, никаких дурацких заданий на проверку лояльности.

Как новичка его ставили дозорным или использовали для отвлекающих маневров, но ему было этого достаточно. Он стал частью чего-то. Ори даже не помышлял оставить сколько-то денег себе, хотя прожить на них он смог бы долго. Кое-что он все равно получал: за участие в преступлениях и актах мщения ему платили.

Нью-Кробюзон стал для Ори новым городом. На любой улице он сразу искал пути отступления и вычислял пути возможных набегов: в этом ему помогали навыки городского детства.

Постепенно его жизнь стала более напряженной. Сердце колотилось, когда он проходил мимо милиции; глаза сами искали знаки на стенах. Там, среди ругательств, порнухи и прочей ерунды попадалась и серьезная информация. Между написанных мелом девизов, рун и пиктограмм встречались примитивные заклинания (наговоры, обереги, сглазы на молоко и пиво). Иные, вследствие какого-то поветрия, рисовали буквально на всех углах: завитки, похожие на ракушку, иероглифы с торчащими остриями. Его интересовали граффити, посредством которых банды общались между собой. Немногословные, написанные краской призывы к бою или переговорам. Апокалиптические лозунги и сплетни: "Грядет Джаббер", "Спаси нас, Ведне!", "ЖС возвращается!" Торо с его людьми находился где-то между объявленными вне закона и "ББ", с одной стороны, и беспощадными налетчиками восточных кварталов, с другой. Тем и другим была известна команда Торо.

Дважды Ори вступал в переговоры с бандитами. Вместе с Вешалкой и Уллиамом-переделом он ходил то ли уговаривать, то ли запугивать молодых головорезов, называвших себя Грифами Темной стороны, чтобы те держались подальше от доков, куда после их наглых выходок могла нагрянуть милиция. Ори смотрел на Грифов с неприкрытой ненавистью, но все же дал им денег, как велел Торо. В другой раз он один пошел в Костяной город, где под сенью огромной, пострадавшей от времени грудной клетки со всеми предосторожностями купил у визиря господина Попурри солидную партию шазбы. Что делал с ней Торо, Ори не знал.

Самого Торо он видел редко. Часто он вообще подолгу ни с кем не встречался и не говорил. Его новые друзья не читали книг и газет, как было принято в компании "ББ". Они только играли в старом складе на Худой стороне да "ходили на разведку", то есть слонялись без всякой цели. Никто не заговаривал о конечной цели существования банды, о главном плане; никто не обсуждал то, ради чего они собрались. Имя мэра и даже само слово "мэр" не называлось, обычно говорили "председатель" или "поросячий босс": по вольным словам опознавали своих. "Как полагаете, когда мы сможем отправить нашего председательствующего друга в бессрочный отпуск?" — спрашивал иногда кто-нибудь из своих, и они пускались в обсуждение подробностей повседневной жизни мэра и начинали чистить оружие.

Ори не всегда знал, чем заняты его товарищи. Нередко он узнавал об этом из сплетен или газет: очередное дерзкое ограбление, освобождение узников пенитенциарной фабрики или убийство богатой четы на Плитняковом холме. Последнее происшествие особенно взбесило журналистов, которые на страницах своих газет готовы были заживо содрать с Торо кожу. Ори мрачно задумался о том, что натворили эти невинные жертвы, у скольких людей они отняли нормальное тело или жизнь. Он порылся в коробке, куда члены банды складывали милицейские трофеи вроде значков или служебных контрактов, но не нашел ничего, что проливало бы свет на эту тайну.

Взнос старика Джейкобса дал им возможность раздавать взятки направо и налево, хотя большую часть денег Торо предназначил для какого-то таинственного проекта. Его сторонники скупали информацию и устанавливали связи. Ори попытался заново выстроить свою собственную сеть. Он долго пренебрегал старыми друзьями, не видел Петрона и актеров уже много недель. Ему как новоиспеченному разбойнику их выступления казались слишком легкомысленными и манерными. Наконец Ори разыскал их и обнаружил, что ему сильно не хватало их диковатого лицедейства.

А еще он узнавал от них новости, поняв, что, проводя целые дни с новыми товарищами, отрезал себя от городских слухов. Тогда он снова начал не реже раза в неделю появляться на благотворительной кухне в Грисской пади. И решил снова ходить на собрания кружка "Буйного бродяги".

Он старался не забывать Спирального Джейкобса. Найти того оказалось непросто. О старике давно никто не слышал, и Ори разыскал его, лишь оставив послания служителям ночлежек и другим бродягам, которые для старого нищего вроде семьи.

— Где ты был? — спросил Ори, но Джейкобс ушел в себя и ничего не ответил; туман в голове старика рассеивался лишь тогда, когда он вспоминал о прошлом, о Джеке-Полмолитвы.

— Откуда ты столько знаешь о планах Торо, Джейкобс?

Старик засмеялся и закивал.

"Может, ты друг Торо? — подумал Ори. — Может, вы встречаетесь по вечерам и вспоминаете прошлое, Джека?"

— Почему тогда ты сам не отдал им деньги?

Молчание.

— Значит, ты их не знаешь?

Никто из последователей Торо не узнал Джейкобса по описанию. Ори расспрашивал его о Джеке-Полмолитвы. "Думаю, я тебе симпатичен, — думал Ори; старый сумасшедший заботился о нем, как о сыне. — Наверное, ты дал мне денег, чтобы помочь и мне, и им". Слабоумие Джейкобса то отступало, то опять возвращалось.

— Давно тебя не видели, — сказал Петрон.

Они выбрали для встречи сомнительное кабаре в Шумных холмах, стараясь не обращать внимания на стриптизершу у шеста и наркотики, передававшиеся из рук в руки.

— Занят был.

— Нашел другую компанию?

Петрон не злился и не обвинял: в богемном мире приятельские отношения быстро сходили на нет. Ори пожал плечами.

— Мы ставим хорошую вещь, хочешь — возвращайся. Новое шоу будет называться "Руд и Гуттер и посольство дьявола". Имя Рудгуттера, понятное дело, использовать нельзя, но речь идет об этих летних Кошмарах, много лет назад. Ходят слухи, что кое-кому это было на руку.

Ори слушал и думал: "Через несколько лет ты будешь про меня ставить шоу: "Ори и Мэр, пропоротый Быком". Но тогда все будет иначе".

Две пяльницы подряд он ходил в "Зазнобу бакалейщика". В первый раз никто не пришел. Во второй перед Ори откинулся люк подвала, и он попал на встречу кружка "Буйного бродяги". Джеков прибавилось. Переделанный, которого Ори видел несколько месяцев назад, был там. Еще были грузчик-водяной и калека-какт, которых Ори не помнил. Несколько человек листали брошюры.

Собрание вела горячо выступавшая маленькая женщина — старше Ори, но все же молодая. Говорила она хорошо. Она долго разглядывала Ори, а когда ее лицо приняло неопределенное выражение, он вспомнил ее: это была вязальщица из потогонки.

Речь шла о войне. В воздухе висело напряжение. "Буйный бродяга", в отличие от многих других диссидентских группировок, не только не разделял официальных или неофициальных целей войны, но заявлял, что сделает все для поражения Нью-Кробюзона.

— Вы что же, думаете, Теш лучше? — спросил кто-то недоверчиво и сердито.

Вязальщица ответила:

— Дело не в том, кто лучше, а кто хуже. Наш главный враг здесь, внутри города.

Ори молчал. Он наблюдал за ней и напрягся лишь на секунду, когда кто-то чуть не набросился на вязальщицу с кулаками из-за ее "любви к Тешу", но та успокоила задиру. Ори не верилось, что она убедила всех: он и сам не имел об этой войне четкого мнения, кроме того, с обеих сторон войну ведут ублюдки, а лично ему, Ори, наплевать. И, однако, женщина справилась хорошо. Дождавшись, когда остальные уйдут, он захлопал в ладоши — полушутливо-полувсерьез.

— А где Джек? — спросил он женщину. — Тот, который сидел тут раньше?

— Курдин? — ответила она. — Исчез. Схвачен. Милицией. Больше ничего не известно.

Воцарилось молчание. Женщина собирала свои бумаги. Значит, Курдин мертв, или сидит в тюрьме, или еще хуже того.

— Жаль.

Она кивнула.

— А вы хорошо говорили.

Снова кивок.

— Он мне про вас рассказывал. — Вязальщица отвела глаза. — Много рассказывал. Он расстроился, когда вы перестали приходить. Много думал о вас. Говорил: "Мальчика душит гнев. Надеюсь, он знает, как с этим справиться". Ну и как оно там… на воле, Джек? Как оно с бандой Боно, или с Торо, или с парнями Поппи, или с кем ты теперь? Думаешь, никто ничего не знает? Чем ты теперь занимаешься?

— Делом, в отличие от некоторых. — Но Ори, не желавший вступать в перепалку, разозлился на собственную запальчивость и поэтому спросил: — А как вы стали председателем?

Ори хотел сказать: "Вы так много знаете, умно говорите, вы поднялись так высоко". При их последней встрече он был опытным диссидентом с радикальными взглядами; теперь он повидал смерть, закалился, отведал милицейского ножа и научился разговаривать с подонками из восточных районов, но эта женщина знала больше, чем он, а прошло всего несколько недель.

Та пожала плечами:

— Вопрос времени.

Она хотела продемонстрировать Ори свое пренебрежение, но вдруг посмотрела прямо ему в глаза.

— Как вы… как ты мог связаться с ними сейчас? В такое время? Разве ты не видишь, что происходит? Не понимаешь, к чему все идет? Не чувствуешь? На прошлой неделе забастовали пять литейных заводов, Джек. Пять. Платформа Строптивых гильдии докеров ведет переговоры с водяными о создании межрасового профсоюза. И это, хаверим, сделали мы, "ББ". Следующий марш протеста мы превратим в митинг, и нам уже больше не придется плесневеть здесь. — Она обвела стены руками и хлопнула себя кулаками по бедрам, чуть не топнув при этом ногой. — А разве ты не слышал, что говорят? Кто возвращается? Кто скоро будет с нами? И в такое время ты решил поискать приключений? Отошел от общего дела?

При этих словах Ори не сдержал презрительной усмешки. Уж эти "ББ" со своим жаргоном — только и слышишь от них: "общее дело, общее дело".

— Мы не сидим сложа руки, — сказал он.

От ее отповеди ему стало неловко, а может быть, грустно, тоскливо. Он ничего не знал о событиях, о которых говорила она, а ведь не так давно он сам был бы их частью. Но возбуждение и гордость, переполнив его, рассеяли тревогу, и Ори улыбнулся.

— Эх, Джек, — сказал он. — Знала бы ты, что мы задумали.

Дверь офиса распахнулась, и оттуда вышли Маркус со Старой Вешалкой, но видел их только Ори. Какт поймал его взгляд и скрылся в толпе любопытных.

Осторожно, не слишком резко, Ори дал Катлине понять, что все кончено, и оба понизили голос, будто устав от ссоры. Ори шагал под арками надземки вдоль Правой линии, а над его головой освещенные газом поезда неслись в коричневом сумраке на Худую сторону, где ждал Торо. Оставив за спиной мертвеца, Ори возвращался к таинственному боссу, которого встречал так редко, а лица не видел вовсе.

Глава 15

Ори шел к докам Паутинного дерева. Там должно было состояться собрание, якобы стихийное, о котором Союз и каждая из его группировок оповестили всех несколько недель назад. Ни в "ББ", ни в "Наковальне" объявить о нем было нельзя, поэтому пришлось положиться на граффити, язык немых и слухи. Милиция их и так накроет, вопрос только в том, раньше или позже. Толпа собралась перед фасадом складов "Парадокса": докеры, несколько клерков, в основном люди, но не только; даже переделанные жались по углам.

Из каналов, соединявших доки с рекой, за собравшимися наблюдали водяные. В нескольких десятках ярдов оттуда, за домами, у места слияния Вара и Ржавчины, начинался Большой Вар — широкая река, отделявшая восточные районы города от западных. Когда по ней шли океанские корабли, Ори видел мачты, проплывающие над крышами, и реи — выше печных труб.

Над головами пролетели аэростаты. "Быстрее", — подумал Ори. Невесть откуда взявшаяся группа мужчин и женщин клином врезалась в толпу и целенаправленно двинулась вперед. В центре клина шагал какой-то человек, которого довели до кирпичного сарая и вытолкнули на крышу, как на сцену, где к нему присоединился еще один. Ори знал его: член Союза, из объявленных вне закона.

— Друзья! — закричал он. — Здесь кое-кто хочет с вами поговорить, он мой друг, его зовут Джек. — (В толпе безрадостно заулыбались.) — Он хочет рассказать кое-что о войне.

Времени было мало. Милицейские шпионы наверняка уже побежали доносить. На посту магического подслушивания внутри Штыря целый эшелон слухачей наверняка уже навострил уши, вылавливая сообщения на запретные темы из сумбурного потока информации. "Быстрее", — подумал Ори.

Оглянувшись, чтобы оценить размеры толпы, Ори поразился: за ним стоял Петрон. Значит, проявляя инакомыслие на подмостках, актер ходит и на акции протеста: риск тут гораздо больше, чем быть поздно вечером подкарауленным и избитым на Салакусских полях. Ори оценил это.

"Союзники" были повсюду. Ори заметил кое-кого из Лиги Неумеренных и из сторонников выборной реформы; редактор "Буйного бродяги" тоже была там. Оратор не принадлежал ни к одной из фракций, а потому все представители вечно колеблющегося, беспорядочного, раздираемого внутренней борьбой и скрепленного товариществом братства считали его своим. И каждый старался привлечь его на свою сторону.

— Ему есть что сказать! — кричал человек из объявленных вне закона. — Наш Джек… наш Джек только что с войны.

Внезапно наступила тишина. Человек оказался солдатом. Ори замер. Что за чушь? Все знают, что в армию вербуют обманом, что переделка преступников в солдат идет полным ходом, но, как бы то ни было, этот человек — милиционер, пусть даже формально. А его взяли и привели сюда. Тот шагнул вперед.

— Не бойтесь меня. Я пришел… я пришел, чтобы рассказать вам… ну, как оно там на самом деле, — заговорил приглашенный. Прирожденным оратором он не был, зато орал так громко, что слышали все до единого, а его напряжение удерживало слушателей на месте.

Говорил он быстро — видно, был предупрежден, что времени дадут мало.

— Я никогда еще не выступал вот так перед людьми, — продолжал он, и все услышали дрожь в голосе человека, который был на войне и убивал во славу Нью-Кробюзона.

Эта война — вранье (сказал он). Вот мой значок. (Он вынул его из кармана кончиками пальцев, словно тот был покрыт грязью. "Для города он уже умер", — подумал Ори.) Месяцами не сходили мы с корабля, прошли пролив Огненная вода, до самого края земли доплыли, думали, что на кораблях и воевать будем, нас ведь к этому готовили, тренировали, как матросов-пехотинцев, да и корабли тешские уже шли на нас, мы видели их, видели, как ворочаются их орудия, ищут нас, но тешане так нас и не увидали, а милиция сейчас уже не та, не так предана городу, парни из Собачьего болота так и вовсе пошли воевать потому, что работы нету. И тут нас выпустили на берег и велели идти освобождать тешские деревни.

Но им не нужна свобода. Я такое видел… Что они с нами делали… И что мы делали с ними в ответ… (Тут на улице началась возня, примчались разведчики Союза и, отчаянно жестикулируя, сообщили что-то внезаконнику на трибуне, а тот, нагнувшись, зашептал оратору. Ори приготовился бежать. Милиционера-отступника понесло.) Никакая это не война за свободу, ни для нас, ни для них, тешане ненавидят нас, а мы — их, и, черт побери, там бойня, обыкновенная бойня, они высылали своих ребятишек нам навстречу, напичкав их проклятиями, чтобы нас расплавить, и мои люди плавились у меня на руках, и я творил такое… Вы и понятия не имеете о том, что там делается, в Теше. Они не такие, как мы. Джаббер, я делал с людьми такие вещи… (Второй человек стал торопить его, тянуть за руку к краю крыши.)

Так что пошлите куда подальше и милицию, и эту войну. Тешанам я не друг, слишком много перенес от них, но их я ненавижу в сто раз меньше, чем этих. (Он ткнул пальцем в сторону дворца с базальтовыми колоннами — резиденции парламента, протыкавшей небо высокомерно воздетыми трубами и бивнями-зубцами.) Если кого и надо убивать, так не тешских крестьян, черт возьми, а тех, кто послал нас туда. Кто их оттуда вытащит? (Он поджал большой палец и сделал вид, будто из указательного стреляет по парламенту — оскорбление, принятое у переделанных.) Пошли они в жопу со своей войной!

И тут кто-то из "Буйных" рявкнул:

— А потому сражайтесь, пока не проиграете, сражайтесь до полного поражения!

А те, кто счел этот призыв глупым, ответили сердитыми возгласами. Они вопили, что мятежники на стороне Теша, что они агенты Города ползущей жидкости, но до рукопашной не дошло: раздались свистки охраны, и толпа стала рассеиваться. Ори торопливо царапал записку на клочке бумаги.

Милиция приближалась. Люди были наготове и стали разбегаться. Ори тоже побежал, но не к воротам или пролому в изгороди, а прямо к оратору.

Он протолкнулся мимо препиравшихся членов Союза. Его узнали, но приветствия и вопросы не успели слететь с губ, как Ори уже несся вдогонку яростному солдату-Джеку. В его карман он сунул бумажку со своим именем и адресом и шепнул:

— Кто их оттуда вытащит? Мы. На этих надежды нет. Приходи ко мне.

И тут заурчали пропеллеры и над толпой всплыл аэростат. Из его брюха выпали веревки, по ним скатились вооруженные милиционеры. Где-то лаяли собаки. Ворота складов "Парадокса" были забиты народом, началась паника.

— Заградители! — раздался чей-то крик.

И правда, над изгородью поднялись причудливые продолговатые тела, окаймленные выступами и естественными отверстиями, а на этих огромных, покрытых волокнистой бахромой существах сидели милиционеры и дергали их за обнаженные нервы, плавно направляя прямо на толпу "союзников". С болтающихся щупальцев капал яд. Ори побежал.

На улице наверняка ждут другие милиционеры: секретные агенты в гражданской одежде. Надо соблюдать осторожность. У Ори все чесалось при мысли, что какой-нибудь снайпер с аэроплана, возможно, уже держит его на мушке. Но он знал на этих улицах все ходы и выходы. Почти все пришедшие на митинг уже скрылись в кирпичных лабиринтах Нью-Кробюзона, пробежав мимо напуганных лавочников и бродяг на углах; через несколько кварталов они внезапно перешли на шаг и как ни в чем не бывало продолжили путь. Позже, переправившись через реку, Ори бурно обрадовался известию о том, что никого не убили и не арестовали.

Солдата звали Барон. Так он представился Ори, не заботясь о секретности и безопасности, как то было принято у инакомыслящих. Он объявился два вечера спустя. Когда Ори открыл Барону, тот стоял, держа его записку в руках.

— Скажи мне, — начал он, — что вы делаете? И кто ты, черт возьми, такой, а, хавер?

— Почему тебя до сих пор не арестовали? — спросил Ори.

Барон объяснил, что в самоволку ушли сотни милиционеров. Большинство из тех, кто собирался жить подпольно, залегли на самое дно, занимались спекуляциями на черном рынке и старались не попадаться на глаза бывшим коллегам. В городе такой бардак, сказал солдат, что выследить всех до единого беглецов у милиции все равно не получится. Без мятежа или стачки не проходит и дня: безработных становится все больше, только и слышишь, как то Дикобразы бьют ксениев, то ксении с инакомыслящими молотят Дикобразов. Даже в парламенте уже завели речь о пользе компромисса и о том, что надо договориться с гильдиями.

— А я и не прячусь, — сказал Барон. — Мне плевать.

Они подходили к "Жуткому болтуну" в Речной шкуре, рядом с кактусовым гетто. Ори специально не пошел ни в "Загон", ни в другое место, известное как оплот инакомыслия, чтобы избежать возможной слежки. Здесь, в Речной шкуре, улицы напоминали тихие водосточные канавы между отсыревшими деревянными домами. Худшее, что тут могло случиться, — это потасовка с обдолбанными кактами-подростками, которые шатались по улицам, делали келоидные татуировки на своей зеленой коже и сидели на решетках у Оранжереи — сооружения в восемьдесят ярдов высотой и четверть мили поперек, стеклянные стены которого рассекали надвое нью-кробюзонские улицы. Недоросли-кактусы внимательно следили за Ори и Бароном, но не приставали.

С Бароном в прошлом что-то случилось, подумалось Ори. Нет, тот не сказал ничего особенного, наоборот: пережитое им угадывалось по недоговоркам и паузам в беседе. В солдате чувствовалась затаенная ярость. Ори знал, что страшных историй о войне столько же, сколько людей, вернувшихся с нее. Барон напряженно думал об одном и том же, о каком-то случае, миге, — что произошло тогда: кровопролитие, убийство, метаморфоза? — об ужасе, который превратил его в агрессивного, озлобленного человека, готового убивать тех, кто когда-то платил ему деньги. Видимо, там, в прошлом, была боль, были погибшие друзья.

Каждая группировка Союза обхаживала Барона и других беглецов из милиции. Ори с рассчитанным презрением излагал взгляды различных фракций. Он рассказывал истории о приключениях Торо, о работе его команды и понемногу втянул Барона в свою деятельность.

Барон был ценным призом, и тороанцы обрадовались ему. В ту ночь, когда Барон стал одним из них, Торо пришел и положил костлявую ладонь на грудь милиционеру, приветствуя его.

В тот раз Ори впервые увидел, как передвигается Торо. Когда Старая Вешалка и остальные члены банды закончили разговор, Торо опустил литую металлическую голову, выставил рога вперед и оттолкнулся. Опираясь на пустоту, на воздух, он напряженно стремился вперед, его колдовские рога нащупали точку, зацепились за нее, вселенная изогнулась и растянулась сразу в двух местах, и Ори почувствовал, как волшебство разрывает воздух, как рога пронзают мир, — и вот Торо проскочил в возникшую дыру. Рваная рана, нанесенная реальности, тут же закрылась, словно рот, и Торо исчез.

— Как он это делает? — спросил Ори Уллиама-переделанного в ту ночь. — Почему он главный? Я не жалуюсь, ты же знаешь, верно? Просто спрашиваю. Как он это делает?

Уллиам улыбнулся.

— Желаю тебе никогда этого не узнать, — ответил он. — Без Торо мы ничто.

Барон привнес в банду суровый армейский дух. Говоря о войне, он трясся и едва не рычал от ярости, на коже выступали веревки вен. Но, берясь за дело, будь то месть милицейским осведомителям или показательное избиение наркоторговцев, покусившихся на территорию Торо, он с неизменным спокойствием обрабатывал, кого велели, не моргнув глазом.

Товарищи по банде его боялись. Их пугала механическая настойчивость Барона, легкость, с которой он бил и убивал, то, как мертвели при этом его глаза: жизнь, казалось, уходила куда-то далеко в глубь него. "Мы не ничто", — думал Ори. Прежде тороанцы мнили себя отчаянными головами, — им и вправду случалось делать ужасные вещи ради грядущих перемен, — но их анархический гнев был неумелой бравадой в сравнении с холодным, лишенным эмоций мастерством солдата. Барон приводил их в трепет.

Ори вспомнил первый раз, когда он видел убийство, — казнили капитана-осведомителя. Обыскать дом труда не составило. Все доказательства были налицо: списки имен, ордера на арест. Но несмотря на всю их ненависть к этому человеку, несмотря на память о павших братьях и сестрах, несмотря на воспоминания Уллиама об исправительной фабрике, привести приговор в исполнение оказалось нелегко. Ори тогда закрыл глаза, чтобы не видеть выстрела. Пистолет дали Уллиаму, чтобы тот отомстил за свое унижение, но Ори подумал, что не только поэтому: переделанный не мог видеть свою жертву. Его голова была повернута затылком вперед, глаза смотрели в пустоту. И все равно — Ори был готов спорить на что угодно — в момент выстрела Уллиам зажмурился.

Барон, напротив, ходил, куда ему говорили, дрался, с кем велели, и убивал без пощады, если таков был приказ. Он двигался, как лучшие из конструктов, которых Ори помнил со времен своей юности: хорошо смазанная, отлаженная, не думающая металлическая машина.

Когда Грифы Темной стороны опять начали просачиваться на территорию Торо, да еще и нагло задирать его людей, Ори, Еноха и Барона послали, чтобы положить нашествию конец.

— Только одного, — сказал им Торо. — С заячьей губой. Он у них голова.

Ори, отменный стрелок, захватил с собой кремневое ружье, Енох вооружился двойным арбалетом, но возможности пострелять им не представилось. С непринужденностью профи Барон проверил и вычистил оба ствола своей магазинной винтовки.

Парни и девчонки, прихлебатели юных Грифов, слонялись у лестницы, ведущей в мансарду на Темной стороне, потягивали наркочай и покуривали шазбу. Ори и Енох шли следом за Бароном. Того дважды окликали какие-то наркоши, якобы поставленные сторожить; оба раза солдат отшивал их одним взглядом или произнесенной шепотом угрозой. Ори все еще преодолевал последний на лестнице поворот, как вдруг услышал короткие быстрые удары, треск дерева и крик.

Когда он подбегал к дверям, прогремели два выстрела. Двое парней лет семнадцати визжали, скорчившись на полу: пули попали им в ноги. Остальные, бросая оружие, разбегались кто куда, а Барон продолжал двигаться. Кто-то выстрелил в него, Ори увидел красный цветок, распускающийся на его левом рукаве; Барон хрюкнул, его лицо исказилось от боли и снова окаменело. Два быстрых точных выстрела обезоружили или напугали тех, кто стрелял в него, а он уже надвинулся на юнца с заячьей губой — организатора преступлений, и застрелил его на глазах у Еноха и Ори.

"Ему все равно, жить или умереть, — подумал Ори в ту ночь; Барон приводил его в ужас. — Он убьет всякого, только прикажи. Он убьет всякого, только позволь".

Этот человек учился своему делу не в лесу. Мгновенно и жестоко он очистил комнату от всех, кто в ней был, на раз-два-три проверил углы. Научиться так работать можно только в городе, и не за один раз, тут опыт нужен. А значит, Барон вовсе не был вчерашним безработным, который ухватился за первый подвернувшийся шанс и оказался в армии.

"Что же будет делать Торо?" — размышлял Ори. Он никогда не видел своего босса в бою.

— Откуда у него этот шлем? — спросил Ори.

Уллиам ответил, что когда Торо пришел то ли с пенитенциарной фабрики, то ли из тюрьмы, то ли из диких земель, а может, из нижнего города, то долго и упорно искал мастера и материалы для создания шлема, известного как расульбагра, или бычья голова. Уллиам рассказал невероятную историю о силе шлема, и об опасностях его изготовления, и о долгих годах, которые ушли на это.

— Годы он провел в тюрьме, годы собирал свой шлем и годы его носил, — сказал Уллиам. — Ты еще увидишь, на что эта штука способна.

Каждый член банды получил задание. Ори послали воровать горное молоко и магические жидкости из лабораторий. Он знал: что-то готовится. В данных ему инструкциях он видел отблески большого плана.

"Раздобудь план нижних этажей парламента". Что-о? Ори не знал, с чего начать. "Сойдись поближе с каким-нибудь клерком из магистрата. Узнай имя секретаря мэра. Наймись на временную работу в парламент, жди новых распоряжений".

Ори предчувствовал, что грядут бунты и забастовки. Он не был причастен к движению, но волновался.

Спиральный Джейкобс снова стал приходить на благотворительную кухню. При виде его Ори почувствовал странное облегчение. В ту ночь Джейкобс был в нормальном состоянии и смотрел на парня хитрым взглядом горностая.

— Твои деньги до сих пор нас выручают, — сказал Ори. — Но теперь мне дали задание, которое я никак не могу выполнить. — Он рассказал. — Что мне делать?

Они сидели в Грисской пади на набережной у слияния двух рек, где над водами Большого Вара вздымались остров Страк и шпили парламента. В вечерних сумерках его огни казались серыми; их отражения в воде были тускло-коричневыми. С Малого Страка доносилось мяуканье кошки, которую непонятно как занесло на узкую полоску земли посреди реки. Спиральный сплюнул на столбы, отмечавшие границу Старого Города. Это были невообразимо древние вертикальные камни, обвитые резьбой, словно лентой: стилизованные фигуры карабкались по ним от подножия до вершины, изображая события из ранней истории Нью-Кробюзона. Над самой поверхностью воды их попортили вандалы-водяные.

— Хватаются то за одно, то за другое, так? — Джейкобс взял у Ори сигаретку. — Дальнего прицела у них нет, вот что. Пробуют разные подходы. Внутрь ведет много путей.

Он сделал затяжку, задумался и встряхнул головой.

— Черт, а Джек сделал бы по-другому, — вдруг засмеялся старик.

— А как сделал бы Джек?

Джейкобс не отрывал взгляда от тлеющего кончика сигареты.

— Мэр не может оставаться в здании парламента вечно. — Джейкобс говорил очень отчетливо. — С другой стороны, такой человек не может просто пойти погулять или покататься верхом. Ему нужна охрана, так? Которой можно доверять. Куда бы тот ни отправился… Джек рассказывал мне, он за ними наблюдал… так вот, куда бы ни пошел мэр, за ним идут клипейцы. Только им доверяет мэр. — Джейкобс поднял голову и смотрел совершенно серьезно. — А теперь представь, что один из гвардейцев переметнулся. Что его подкупили.

— Но ведь их выбирают так, чтобы нельзя было подкупить…

— История… — Джейкобс говорил отрывисто и веско, Ори затих. — Полна. Кровавых. Трупов. Тех. Кто доверял. Неподкупным.

Он назвал Ори имя. Старый бродяга уходил восвояси, а юноша неотступно смотрел ему вслед. Прихрамывая, Джейкобс то возникал в свете фонарей с грязными стеклами, то исчезал в темноте, пока не дошел до конца переулка, где прислонился к стене — усталый старик с измазанными мелом руками.

— Куда ты? — спросил его Ори. Река приглушала его голос, он не отзывался эхом от окон и кирпичных стен, но уносился прочь и быстро затихал. — И, черт побери, Джейкобс, откуда ты знаешь такие вещи? Приходил бы ты к Торо, — сказал он, возбужденный и обескураженный. — Откуда ты это знаешь? Ты лучше нас всех, вместе взятых, так приходи же к Быку, будь с нами. Хочешь?

Старик облизал губы в замешательстве. Что он скажет? Ори видел, что тот принимает решение.

— Не все тропы Джека быльем поросли, — ответил наконец Джейкобс. — Есть всякие способы узнавать. И слышать. И я их знаю. — Тут он постучал себя по носу, точно комедийный заговорщик. — Я много чего знаю, правда? Только стар я уже для ваших игр, парень. Это вам играть, молодым и сердитым.

И он повторил имя, а потом улыбнулся и пошел прочь. Ори знал, что должен пойти за ним, сделать еще одну попытку привлечь его к делам банды Торо. Но глубокое уважение, до странности похожее на трепетный страх, удерживало его. Ори давно уже пристрастился носить на одежде спиралевидные знаки, которые Джейкобс рисовал на стенах. Спиральный Джейкобс ходил своими путями, то появлялся, то исчезал, и Ори не мог отказать ему в праве на это.

Глава 16

Старая Вешалка чуть не запрыгал от восторга, когда Ори назвал имя, но бодро отверг легенду об источнике сведений.

— Нет, парень, сколько в самом правильном баре Шека ни просиди, такого не узнаешь, — сказал он. — Это информация для своих. Так что не заливай. У тебя есть контакт, которым ты не хочешь делиться. Кто же это такой? Может, женщина? Офицерская шлюшка какая-нибудь? Уж не решил ли ты составить собственную сеть, а, Ори? Ладно, дело твое. Не знаю, как у тебя получилось, но это — чистый клад. Если, конечно, не липа. Так что не будем с этим спешить. Я тебе доверяю, парень, иначе не привел бы к нам. Так что если ты бережешь свой контакт, думаю, у тебя есть причины. Правда, мне это не нравится. Если ты затеял какую-то игру… — ("Если ты перешел на другую сторону", — хотел сказать он.) — Или даже если причины основательные, но ты сам ошибаешься, короче, если ты связался не с теми людьми и всех нас заложил, знай: я убью тебя своими руками.

Ори нисколько не испугался. Просто Старая Вешалка начал его ужасно раздражать. Он осторожно подошел к какту и взглянул ему в глаза.

— За эту информацию я готов отвечать жизнью, — сказал Ори, чувствуя, что говорит истинную правду. — Я сам убью мэра, оторву башку этому змеиному правительству. Но знаешь, Вешалка, скажи-ка мне одну вещь. Что, если бы я тебя разыгрывал? Если бы эта информация, которую я добыл для нас, — ведь с ней мы можем наконец выполнить давно задуманное, — если бы я и впрямь тебя подставил, то как бы ты потом убил меня, а, Вешалка? Ты сам оказался бы трупом.

Это была ошибка — Ори понял по глазам какта. Но заставить себя пожалеть о сказанном не мог. Пытался, но не мог.

Барон устрашал всех. Члены банды видели, что стрелять и драться он умеет, но не были уверены в его умении убеждать. Они с тревогой наставляли его до тех пор, пока солдат не взорвался и не послал их подальше — мол, ему должны доверять. Выбора не было.

— Нам нужен человек, который знает, как милиционеры говорят между собой, — сказал Торо. Механизм или магия шлема превращали его слова в рев.

Ори смотрел на тело, маленькое по сравнению с головой, но при этом совсем не смешное: жилистое и крепкое, как у танцора. Невыразительные круглые глаза — два фонаря — излучали свет.

— Мы бандиты, — продолжал Торо. — С милицией разговаривать не умеем, они вмиг нас раскусят. Нам нужен человек без преступного прошлого. Один из них. Знающий казарменный жаргон. Короче, милиционер.

Казармы милиции были разбросаны по всему городу. Иные были замаскированы, но каждая имела надежную защиту — колдовство плюс множество оружия. Однако возле любой казармы был паб для милиционеров, и расположение этих кабачков знали все инакомыслящие.

Бертольд Сулион, человек, чье имя Спиральный Джейкобс назвал Ори, а тот сообщил товарищам, был, если верить Джейкобсу, тем самым разочарованным гвардейцем, чья верность переродилась в алчность или нигилизм. Его участок находился в здании парламента, рядом с резиденцией мэра или даже прямо в ней. Значит, надо было искать в пабах возле надземки и милицейской башни, на окраине Барсучьей топи, там, где сливались две реки.

Барсучья топь, рассадник волшебства. Старейший район Старого Города. В его северной части, на мощеных улицах, было полно покосившихся деревянных пристроек с односкатными крышами, набитых магическим оборудованием. Там обитали карсисты, бионуманисты, физицисты, универсальные маги. Однако в южной части Топи колдовские эликсиры уже не спускали в канализацию, а в воздухе не пахло заклятиями. Исследователи и те, кто кормился вокруг них, не выдерживали соседства с вечно лязгающей надземкой. Зато отсюда открывался замечательный вид на здание парламента и остров Страк посредине реки. Сюда-то и приходили клипейские гвардейцы промочить горло.

Этот район был сплошь промышленным. Серые, безжизненные улицы. Здания из бетонных блоков и металлических балок, которые разваливались от старости и небрежения. В здешние пабы — "Поверженный враг", "Барсук", "Компас и морковка" — и зачастил Барон в поисках Сулиона.

Заголовки "Маяка" и "Перебранки" твердили о медленном, но верном триумфе нью-кробюзонских войск в проливе Огненная вода, о гибели тешских шанн-лодок и освобождении крепостных в тешских землях. На нечетких гелиотипах крестьяне улыбались кробюзонским милиционерам, офицеры помогали отстраивать разрушенный продовольственный магазин, а милицейский хирург лечил крестьянского ребенка.

Сотрудники "Наковальни", газеты Союза, разыскали другого беглого офицера, такого же, как Барон. Тот совсем иначе рассказывал о войне.

— Что бы он ни говорил и что бы мы там ни творили, нам эту войну не выиграть, — сказал Барон. — Ни за что.

Ори подумал, уж не в этом ли главная причина его недовольства.

— Барон напоминает мне о том, что я повидал, — сказал Уллиам. — О самых плохих вещах.

Это было вечером на Пелорусских полях, в южной части города. Тихий уголок, населенный клерками и конторскими служащими, местами напоминал зажиточную деревню с цветниками площадей, по случаю зимы лишенными растительности, с уютными фонтанами, приземистыми церквями и повсеместным культом Джаббера. Сплошная идиллия, а рядом — оживленная Виньонская улица с ее обувным рынком и чайными притонами.

Уллиам и Ори рисковали, придя сюда. С ростом забастовок и преступности жители Пелорусских полей почувствовали себя словно в кольце блокады. Пока парламентарии договаривались с гильдиями, чьи требования становились все более согласованными, а в газетах Союза преобладал отнюдь не вежливый тон, в Пелорусских полях зрело беспокойство. Уважаемые граждане создали Комитеты защиты приличий и по ночам патрулировали улицы. Перепуганные рекламщики и судейские клерки преследовали ксениев и бедно одетых переделанных, не оказывавших сопротивления.

Но были там и заведения вроде кафе Боланда.

— Дамы, господа, немного осторожности, — говорил обычно Боланд нувистским поэтам-бунтарям, приходившим выпить кофе и посидеть подальше от чужих глаз у занавешенных плющом окон.

Ори и Уллиам сели за один столик. Уллиам повернул свой стул так, чтобы смотреть на Ори.

— Мне доводилось видеть людей, которые вот так врываются в комнату, — сказал Уллиам. — Они и сделали меня таким, какой я есть. Вот почему Торо не послал меня к Попурри — я на него работал. Давным-давно. — Уллиам показал на свою шею.

— За что тебя переделали? И почему так?

Подобный вопрос указывал на доверительные отношения. Уллиам глазом не моргнул, услышав его, — даже не вздрогнул. Он рассмеялся.

— Ори, ты все равно не поверишь, мой мальчик. Ты был в те времена младенцем, а может, и не родился. Сейчас уже всего не припомнить; все прошло и быльем поросло. Я был тогда вроде пастуха. — Он снова расхохотался. — Повидал я разное. А каких зверей пас! С тех пор ничего не боюсь. Только знаешь, когда я увидел, как Барон врывается в ту комнату, я… не то чтобы испугался, просто вспомнил, что чувствуешь в таких случаях.

Немного погодя Уллиам спросил:

— Как ты думаешь, когда мы с этим покончим, что будем делать? С этим делом… с председателем?

Ори потряс головой.

— Мы все изменим. Раскачаем по полной. — Возбуждение нарастало в нем, как всегда, стремительно. — Когда отрубленная голова покатится и упадет, народ проснется. И тогда нас ничто не остановит.

"Мы изменим все. Изменим ход истории. Мы разбудим города, и они сами стряхнут свои оковы", — думал Ори.

Когда они вышли на улицу и прошли несколько шагов, старательно держась подальше друг от друга, ибо Пелорусские поля были не тем местом, где нормальный человек мог спокойно идти рядом с переделом, где-то рядом, на соседней улице, раздался визг. Кричала какая-то женщина, ее голос звенел над пустынной ночной Виньонской улицей.

— Началось, началось, только что! — кричала она, и Ори с Уллиамом напряженно переглянулись, не зная, бежать ли ей на помощь. Но тут голос перешел в плач и скоро стих, а они, повернув на север, никого не обнаружили.

Во вротник, двенадцатого октуария что-то заслонило холодное летнее солнце. Позже Ори не мог вспомнить, видел ли он все своими глазами или так часто об этом слышал, что рассказ превратился в воспоминание.

Он ехал в поезде — по Сточной линии, над лачугами Расплев, в сторону холма Водуа с его шикарными домами. Кто-то в вагоне завизжал, Ори не обратил внимания, но тут завопили остальные; он поднял голову и посмотрел в окно.

Надземная дорога была проложена по эстакаде. Поезда шли сквозь гущу толстеньких, невысоких каминных труб и башен с отвалившейся из-за сырости штукатуркой — они напоминали болотные деревья. Восток просматривался хорошо, предметы отбрасывали тени в обильном свете утреннего солнца, а на его диске чернело какое-то пятно. Крошечная фигурка в центре солнечного сияния, резко очерченный силуэт: он принадлежал не человеку, не морскому гаду и не стремительной хищной птице, а словно всем им понемногу, то ли по очереди, то ли сразу. Двигался он невыносимо медленно, словно выплывал из солнца, шевеля всеми своими несовместимыми конечностями одновременно.

В лицо Ори ударили хемические выделения стоявшей рядом женщины-хепри — волна страха, и, пока он протирал глаза, видение исчезло. Позже он узнал, что все люди в городе, где бы они ни были в тот миг, от Плитнякового холма на севере до Барачного села семью милями южнее, видели одно и то же: тварь плыла прямо на них из центра солнца, постепенно увеличиваясь.

Она приблизилась, затмив собой светило, так что город погрузился в серый полумрак. Неведомое существо то ли плясало, то ли плыло по небу. Поезд стал тормозить — до станции "Мертвяцкий присест", следующей остановки, он не дойдет. Должно быть, машинист тоже увидел солнце и в ужасе нажал на тормоза.

Небо над Нью-Кробюзоном блестело, как намасленное. Или как сгусток плазмы. Тварь, казалось, не знала, какой выбрать размер: сначала сжалась до крошечной точки на солнце, потом в один страшный миг разрослась так, что город рядом с ней показался игрушечным, и над всеми его улицами раскрылся огромный глаз с радужкой в недобрых чужеродных переливах, который заглянул в каждый дом, в душу каждого, кто поднял голову к небу, — и люди завизжали от ужаса, а тварь исчезла.

Ори услыхал свой крик. Глаза болели, и он не сразу понял, что это от солнца, ведь он смотрел прямо на сияющий диск, который только что загораживала тварь. Весь день зеленые пятна плыли у него перед глазами — так сильно их обожгло.

В тот вечер в Дымной излучине начались бунты. Разъяренные рабочие с фабрик побежали к Кургану Святого Джаббера — громить за что-то милицейскую башню. Вероятно, за неумение защитить их от страшного всевидящего ока. Другие побежали на Ручейную сторону, где было хеприйское гетто, желая наказать чужаков, как будто это они наслали видение. Члены Союза, бывшие в толпе, охрипли, доказывая рабочим их очевидную глупость, но не смогли остановить вооруженное меньшинство, жаждущее покарать ксениев.

Слухи распространялись быстро, и Ори узнавал о новых нападениях, когда те были еще в разгаре. Так, всего лишь через несколько минут после события он узнал, что милицейскую башню окружает плотное кольцо защитников, что наготове стояли заградители, что против мятежников брошены эти медузоподобные твари.

Ори испугался за хепри из гетто.

— Мы должны пойти туда, — сказал он.

И пока он и его товарищи скрывали лица и прятали под одежду стволы, Ори заметил холодное недоумение на лице Барона. Он понимал: Барон идет на Ручейную сторону не потому, что его волнует судьба тамошних хепри, а потому, что организация, в которую он вступил, приняла такое решение.

— Торо нас найдет, — сказал Ори.

Экспроприированный экипаж промчал их через Эховую трясину, нырнул под колоссальные ребра Костяного города, вылетел на мост Данечи, миновал Барсучью топь, а в небе повсюду торчали черные дирижабли, освещенные огнями гондол. На улицах было полно милиции: особые команды со щитами, в зеркальных масках, с заговоренными дубинками и мушкетонами для разгона толпы. Енох хлестнул птероптиц. Мимо пронеслись окраины Ворона, где люди толпами бегали от одной развороченной витрины к другой, таща мануфактуру, консервы и аптекарские снадобья.

Несколькими улицами дальше мрачным осколком, который тянули в семь разных сторон линии надземки, над крышами вздымался Штырь, откуда правила милиция. А рядом, то пропадая из виду, то возникая вновь, маячил купол невероятного колосса — Вокзала потерянных снов.

Экипаж рванул под арки Южной, затем Сточной линий, вслед ему заливались милицейские свистки. "Слепые идиоты, — думал Ори о людях, которые выплеснулись на улицу. — Драться с хепри, надо же такое придумать. Вот почему мы должны скорее вас разбудить". Он проверил оружие.

Когда они прибыли, первая и самая страшная волна насилия уже схлынула, но в гетто все еще было неспокойно. Улицы, по которым они шли, были освещены кострами из горящего мусора. Сто лет назад на Речной стороне строили люди и для людей, строили из барахла, как попало, и потому дома клонились друг к другу, как больные. Их укрепляли воском и биссусом, которые выделяли хеприйские домашние черви, колоссальные и веретенообразные, прирученные специально для строительства жилищ. Ори с друзьями шли между домов, едва различимых под слоем застывшей слюны, которая отливала жирным желтым блеском в свете факелов.

На безымянной площади творился последний разбой. Милиционеров, разумеется, видно не было: защита хепри не входила в их повестку дня.

Двадцать или тридцать людей атаковали храм. Фигура Грозной Гнездовой Матери, украшавшая некогда вход в здание, валялась на земле, разбитая вдребезги. Это была жалкая ремесленная поделка: громадной мраморной женщине, украденной или купленной по дешевке, спилили голову, а на ее место прикрепили болтами сваренного из кусков проволоки жука-скарабея. Теперь от этого символа бедности и пламенной веры остались одни осколки.

Нападающие выламывали дверь. Из окон второго этажа за ними наблюдали осажденные, чьи глаза насекомых не выдавали никаких эмоций.

— Дикобразы, — сказал Ори.

Почти все люди были одеты в боевую форму партии Новых Дикобразов: темные деловые костюмы с закатанными брюками и шляпы-котелки — на стальной подкладке, как было известно Ори. Вооружены они были бритвами и цепями. У некоторых были пистолеты.

— Дикобразы.

Барон перешел в атаку. Первый же его выстрел пробил стальную подкладку в шляпе одного из нападающих, превратив ее в корону из фетра, крови и металла. Дикобразы замерли и уставились на него.

"Господи, выберемся ли мы отсюда?" — подумал Ори, перемещаясь на указанное ему место: там имелось ненадежное прикрытие — выступ стены. Сняв выстрелом одного противника, он присел на корточки за камнем, по которому яростно застучали пули.

Полминуты тороанцы ощущали себя загнанными в угол, и это было страшно. Ори видел суровое лицо Барона, видел, где укрылись Руби и Уллиам. Лицо переделанного было искажено мукой; Руби шептала ему на ухо, командуя, куда стрелять. Некоторые из Дикобразов разбежались, но самые отчаянные сбились в кучу, и те, у кого были пистолеты, прикрывали тех, у кого их не было.

А потом, когда Ори готовился подстрелить надвигавшегося на него плотного Дикобраза, чей костюм явно был ему тесен, раздался жуткий треск, и в воздухе между Ори и ошалевшим от неожиданности его противником что-то возникло. Поверхность предметов будто натянулась, ткань мира выгнулась в двух близлежащих точках, искажая свет и звук, дефект превратился в трещину, и через этот разрыв реальность выплюнула Торо.

Прорыв тут же затянулся. Торо взревел. Присев и выставив вперед рога, он сделал прыжок в несколько футов и, ко всеобщему изумлению, оказался прямо перед толстым Дикобразом, чья полицейская дубинка разбилась о темные лучи, которые выходили из рогов Торо и непонятным образом поглощали свет. В следующий миг оба рога насквозь пронзили толстяка, который раскрыл рот, выблевал струйку крови и рухнул, словно туша, соскользнувшая с крюка.

Торо снова взревел и тем же странным бодливым движением, словно идя на поводу у источавших тьму рогов, подскочил к другому человеку и пронзил его, и во мраке ночи всем показалось, будто рога впитывают кровь. Ори был поражен. Пуля одного Дикобраза пробила полупрозрачные покровы тьмы, выступила кровь, и Торо опустил голову, отшатнулся, но тут же выпрямился и боднул воздух, отчего стрелок отлетел на несколько шагов и растянулся на земле.

Но хотя Торо быстро вывел из строя троих, численное преимущество все равно было на стороне Дикобразов, которых к тому же подогревала злость на предателей своей расы. Словно танцуя, они уворачивались от рогов. Иные, правда, делали это весьма неуклюже, зато некоторые оказались превосходными кулачными бойцами и стрелками. "Не вызволить нам этих хепри", — подумал Ори.

Послышался быстрый топот многих ног, и Ори отчаялся, решив, что это новый отряд уличных бойцов бежит на помощь товарищам. Но Дикобразы уже отступали, а увидев, кто идет, и вовсе обратились в бегство.

Появились какты — мужчины и женщины; хепри, державшие жалометы — коробка и два стремительно вылетающих провода с шипами на концах; хриплоголосые, по-лягушачьи подпрыгивающие водяные. Один ллоргисс с тремя ножами. Больше десятка представителей различных нечеловеческих рас явились сюда, проявив удивительную солидарность. Командовала ими полная женщина-какт.

— Скабеис, Анна, — крикнула она, указывая на убегающих Дикобразов. — Чеж, Силур! — Она ткнула в сторону храма, и пестрая ксенийская армия затопила площадь.

Ори онемел. Дикобразы отстреливались, но бежали.

— Кто вы, черт побери, такие! — крикнул кто-то из тороанцев.

— Всем встать молча, — скомандовал своим Торо. — Оружие на землю, отвечайте на вопрос.

Водяной и ллоргисс прокричали что-то осажденным, потом открыли двери. Перепуганные хепри высыпали на улицу и кинулись по домам. Некоторые обнимали спасителей. Самцы хепри — безмозглые жуки-скарабеи двухфутовой длины — плотным клубком выкатились на улицу и тут же прыснули в разные стороны в поисках темноты и тепла. Ори задрожал: только теперь он почувствовал холод. И услышал треск пожаров, которые горели повсюду, так что казалось, будто вся Речная сторона была окутана изменчивым покровом из мрачных огней. В их неверном свете он увидел детей, выходящих из храма вместе с матерями. У девочек головки-скарабеи изгибались, шевеля всеми лапками, — это соответствовало возбужденным крикам человеческих детей. Две женщины-хепри несли новорожденных, их тела были в точности как у человеческих младенцев, только на коротких детских шейках вместо голов сидели личинки, все в перетяжках.

Ори опустил руку с пистолетом, но хепри, одна из вновь пришедших, бежала прямо на него. Утыканные шипами провода ее жаломета оставляли спирали искр в темноте.

— Подожди! — крикнул ей Ори.

— Аилса!

Звук собственного имени, произнесенного женщиной-кактом, остановил хепри.

— У него пистолет, Пальцы Вверх, — сказал кто-то из водяных, на что получил ответ:

— Ну и что? Должны же быть исключения.

— Исключения?

— Они под защитой.

И Пальцы Вверх показала на Торо.

В сумятице боя никто из ксениев не заметил человека в шлеме. Увидев его, они ахнули — каждый на свой манер — и дружно шагнули к нему.

— Бык, — повторяли они, уважительно приветствуя его. — Бык.

Торо и Пальцы Вверх совещались так тихо, что Ори не улавливал ни слова, наблюдая вместо этого за лицом Барона. Ни единый мускул не дрогнул на нем, пока глаза внимательно рассматривали каждого ксения по очереди. Ори знал, что солдат просчитывает, как и в каком порядке стал бы их убирать, получи он такое задание.

— Прочь, прочь, прочь, — заторопился вдруг Торо. — Сегодня вы молодцы. Спасли жизнь многим. — (В полуразрушенном храме не осталось ни одного хепри.) — А теперь вам надо уходить. Увидимся на месте. Не мешкайте.

Ори вдруг понял, что Торо устал, тяжело дышит, дрожит и кровоточит.

— Идите, возвращайтесь, о бое поговорим позже. Речная сторона сегодня под защитой Разношерстной Армии. Вооруженных людей будут отстреливать на месте, — заключил тот.

А потом — убежище на Худой стороне. Стены окрашивались лучами зари. Лежа бок о бок, они перевязывали друг другу раны.

— Знаешь, Барону ведь наплевать, — сказал Ори; он и Старая Вешалка тихо беседовали, заваривая успокаивающий чай. — Я наблюдал за ним. Его не заботило, спасутся эти хепри или умрут. Его не заботило, что до них доберутся Дикобразы. Его вообще ничего не заботит. Он меня пугает.

— Меня тоже, парень.

— Почему Торо его не выгонит? Зачем ему Барон?

Глядя на него поверх чайника, Вешалка бросил туда горсть изюму и добавил меда.

— Затем, парень, что он ненавидит председателя больше, чем мы с тобой. И сделает все, чтобы его свалить. Кстати говоря, привел-то его ты. И правильно сделал. Мы тут за ним присмотрим.

Ори промолчал.

— Я знаю что делаю, — продолжил Старая Вешалка. — Мы будем за ним следить.

Ори ничего не ответил.

Пожары в Шумных холмах, в Эховой трясине, на Темной стороне. Мятежи на Ручейной стороне и в Собачьем болоте. Погромы в гетто, бессмысленное покушение на Оранжерею — пороховая граната вылетела из окна поезда Южной линии и выбила пару стекол. Союз вывесил на улицах плакаты с осуждением беспорядков.

— Что произошло у башни на Кургане Джаббера?

— Три атаки: сначала милиция бросилась наутек и укрылась в подвале. Потом отбилась. Как всегда.

В Пряной долине проявилась какая-то подозрительная магия; в Барачном селе, в Хнуме и в Ближних стоках кто-то нападал на комитеты самообороны, созданные в припадке страха респектабельными гражданами, — по слухам, это было дело рук толпы переделанных.

— Что за дьявольская ночь. О боги.

Все летело в тартарары.

— А все из-за той штуки на солнце.

— Да нет, не в ней одной дело.

Просто страх достиг критического предела, а появление зловещего призрака выпустило его на свободу, дало выход ужасу и ярости. "Защищайте нас!" — вопили люди, круша те самые механизмы, которые призваны были это делать.

— Просто она стала последней каплей, — сказал Ори.

— Но что, во имя Джаббера и его гребаных святых, это было такое?

— Я знаю. — Когда Барон открывал рот, его товарищи замолкали. — Я знаю, что это было. По крайней мере, у меня свое мнение на этот счет, и оно совпадает с мнением милиции и мэра. Это был шпион. Или, как они говорят, удаленный наблюдатель. Тешская камера слежения. Ее прислали посмотреть, что мы тут делаем, какие у нас планы.

Все так и разинули рты.

— Я же вам говорю, — продолжил Барон. — Войну мы не выигрываем. Эта штука не очень мощная — она ведь нас не тронула, так? Война еще не окончена. Но они уже за нами следят. Мало нам обыкновенных шпионов, которые наверняка тут есть, так они еще показывают нам — смотрите, мол, мы вас видим. У Теша много всяких странных штук. Их наука — не наша наука. Пока что они прислали этот глаз. Дальше — больше.

На другом конце света, за изгибами береговой линии, где физика, магия и география повиновались иным законам, где скалы были из газа, где селения строились на костях исследователей, где купцы и первопроходцы погибали от свирепого правосудия западных рохаги, где существовали города, государства и целые монархии, устройство которых было неведомо кробюзонцам, шла война. Милиционеры гибли за притязания Нью-Кробюзона, за новые территории и рынки сбыта, за идеи, как говорят. За что-то непонятное. А в ответ на пули, пороховые бомбы, магию, огнеметных псов и элементалистов Нью-Кробюзона Теш, Город ползущей жидкости, послал своего шпиона изучить врага.

— Но как? — заговорил Ори. — Нью-Кробюзон… Он же сильнее всех… или нет?

— Тебе еще не надоело? — осклабился Енох. Голос его звучал устало. — Нью-Кробюзон, величайший город-государство мира и так далее? Дерьмо на палочке…

— Нет, не дерьмо, — сказал Барон, и они снова умолкли. — Он прав. Нью-Кробюзон — действительно самое мощное государство Бас-Лага. Но не всегда сильнейший побеждает. Особенно если он считает, что раз сильнее его никого нет, то ему и драться не надо. Нас побеждают. И правительство об этом знает. Им это не нравится, они хотят обратить поражение в победу, но вот какая штука: с войной надо кончать, и наверху это понимают. Вот почему они торгуются за мир.

Солнце поднималось все выше, его лучи проникали в окна склада под все более острым углом, одного за другим выхватывая сидевших на полу, запутываясь в их волосах, играя бликами на коже Старой Вешалки. Впервые за последние несколько часов Ори согрелся.

— Они что, сдаться хотят?

Конечно, сдаваться никто не собирался. По крайней мере, на словах: в речах власть предержащих, в нью-кробюзонских учебниках истории, в передовицах лояльных правительству газет о поражении не будет ни слова. Речь будет идти лишь об историческом компромиссе, о тончайших оттенках предельно отточенной стратегии. Но даже соратники мэра по партии Жирного Солнца и коллеги по Правительству городского единства будут разочарованы. Ведь они — как и все остальные — будут знать, что это за "компромисс". Что Нью-Кробюзон потерпел поражение, как бы ни называл это мэр.

— Они уже нащупывают контакты, — продолжал Барон, — но пока не знают даже, как говорить с Тешем. Уже много лет с нашей миссией там нет связи. А тешских шпионов в Нью-Кробюзоне наверняка до хрена и больше, только непонятно, кто они и где их искать. В здании посольства всегда пусто. Тешане по-другому дела делают. Поэтому правительство уже испробовало магию, посыльные суда, дирижабли… и на этом не остановится. Почтовых голубей пошлют, если надо будет. Настолько они хотят переговоров. И никто не должен знать о том, что происходит, пока в один прекрасный день нам не скажут: "Хорошая новость, ребята, мэр принес мир". А тем временем наши бедолаги будут драться и умирать на суше и на море.

Под чужим небом. Ори почувствовал, как у него кружится голова.

— А ты откуда знаешь? — спросил Старая Вешалка. Он слушал стоя, сомкнув ноги и сложив руки на груди. — Откуда ты знаешь, что они задумали, Барон?

Тот улыбнулся. Ори опустил глаза, надеясь, что никогда больше не увидит этой улыбки.

— От того, с кем я сейчас выпиваю, Вешалка. Ты сам знаешь. Я столько пива высосал в этой чертовой Барсучьей топи, что уж теперь-то знаю. Не зря же я торчу там со своим новым лучшим другом, Бертольдом Сулионом.

Часть пятая

Наступательное отступление

Глава 17

— Вот оно. Здесь. Это его край. Край какотопического пятна.

Задолго до этого канюки прервали свой плавный полет и рассеялись в воздухе. Ягуар споткнулся, осторожно крадучись, на полушаге и был таков. Исчез. Пыль и черный дым распугали зверей. Казалось, сотни лет прошли с тех пор, как здесь впервые раздался этот громкий грубый звук.

По открытой ране земли, словно бацилла, крохотная палочка, отравляющая кровь, полз Железный Совет, загрязняя местность вокруг себя. Коптящий и чадящий металлический бог для животных. И, как много лет назад, одни люди клали перед ним рельсы, другие заметали его следы, а третьи брали дорогу сзади и переносили ее вперед, чтобы та легла под колеса грохочущей машины.

Куда бы он ни направлялся, везде он был незваным гостем. Состав нигде не становился частью пейзажа. Он был проклятием истории в редколесье на склонах холмов и среди густого покрова настоящего леса, в межгорных долинах и на изрезанных каньонами плато, кое-где пронзенных рогами твердых скальных возвышенностей. И в зловещих местах, где природа взбунтовалась, вроде медленно движущихся холмов, гейзеров дымного камня, фульгуритовых статуй и застывших электрических бурь он тоже был как бельмо на глазу.

Город-призрак. Город, все жители которого, и мужчины, и женщины, были заняты лишь тем, что выравнивали землю и клали на нее рельсы. Все они были непрошеными гостями.

Как их предки, первые члены Совета, — некоторые еще находились среди них, — они были мускулисты, загорелы и знали свое дело. Переделанные, нормальные, какты и прочие стали виртуозами строительства: одни, вооруженные клещами, тянули рельсы, другие укладывали шпалы — и все это под стук забивающих костыли молотов, такой ритмичный, что хоть танцуй.

Для тепла они носили шкуры; платья и штаны делали из перешитых мешков. Они украшали себя отслужившими свое кусками железа и распевали убогие кричалки, бравшие начало от старых рабочих песен, да недавно сложенные баллады о самих себе.

На запад мы пошли,

Местечко там нашли,

Живем себе, не тужим,

Между собою дружим,

Свободные, поем.

В центре человеческого муравейника, где сотни людей только и делали, что обслуживали его многочисленные нужды, охраняемый стражей и дозорными — на вершинах холмов и деревьев, а также в небе, — полз он, причина всего, поезд. Время не пощадило его. Он стал иным. Он одичал.

Скотобойни, спальные места, орудийная башня, библиотека, зал для собраний, рабочие кабины, старые вагоны — все было на месте, и все стало другим. Все покрылось зубцами, обросло башенками и надстройками. Между новыми башнями протянулись веревочные мосты, которые то провисали, то натягивались, как струна, если поезд шел по кривой. Осадные орудия были привязаны к крышам. В стенках вагонов появились новые окна. Некоторые вагоны, словно старые церкви, покрылись плющом и другими ползучими растениями, а орудийной башни просто не было видно за листьями и стеблями. Две платформы целиком отвели под огороды, где росли всякие съедобные травы. Две другие тоже покрывала земля, но трава на ней росла только между могильными плитами. Несколько полудиких демонов движения игриво покусывали паровоз за колеса.

Появились новые вагоны. Один, построенный целиком из отполированных водой бревен, с заделанными смолой щелями, покачивался на тонких колесах, то ли недавно отлитых, то ли отремонтированных. Это были вагоны для представителей иных рас, присоединившихся к Совету: передвижные бассейны для водяных жителей. Поезд был длинный, паровозы тянули и толкали его с двух сторон — два впереди, два сзади. Дымовые трубы их с металлическими фланцами были все в охристых разводах, изображавших языки пламени. Первым шел огромный старый паровоз с ярко выкрашенной решеткой, над которым самодеятельные художники так потрудились за прошедшие годы, что он, казалось, распух и готов был лопнуть от переизбытка деталей.

Его прожекторы, как и следовало ожидать, стали глазами в обрамлении толстых проволочных ресниц, а решетка — ртом с выпирающими зубами. Зубы были настоящие — огромные клыки диких животных, где привязанные, а где и привинченные. Огромный нос был приварен спереди к утолщению на дымовой трубе, из-за которого она выглядела дурацким придатком. Заточенные поручни походили на рога. За этой неуклюжей физиономией громоздились трофеи и тотемы. Целый зверинец черепов и высушенных головных панцирей скалился в смертельной ярости с боков машины: зубастые, с разинутыми ртами, плоские, безглазые, рогатые, с ртами-присосками и зубами-ресничками, с костяными гребнями, до ужаса похожие на человеческие и совсем ни на что не похожие. Там, где на трофеях сохранилась шкура, она потемнела от дубильных веществ и выгорела на солнце, кости и зубы покрылись сеткой трещин и копотью. Обезображенный паровоз нес на себе останки, точно огнедышащий охотничий бог.

Они прокладывали путь по едва заметному следу былой дороги. Иногда она пропадала из виду — а может, это ландшафт за десятилетия сдвинулся с места и поглотил ее. Иногда в холмистом краю, на берегу озера они часами долбили скалу, чтобы найти вход в ущелье. А там, прорубаясь через кусты ежевики и заросли молодых деревьев, встречали среди ползучих сорняков призрак железнодорожной насыпи — пронизанный корнями растений земляной вал, по которому они когда-то проехали в другую сторону. Они находили запасы изъеденных временем рельсов и шпалы — некоторые даже лежали на своем месте, — укрытые брезентом, земля под которым пропиталась машинным маслом. И тогда новые рельсы клали встык к старым, дождавшимся хозяев.

— Это мы их тут оставили, — говорили старики, чьи руки укладывали этот путь. — Теперь я вспомнил. На всякий случай. Как знать, подумали мы тогда, вдруг доведется вернуться.

Оставленные про запас рельсы ускоряли движение — подарки из далекой молодости, завернутые в промасленный брезент и оставленные среди скал.

Иуда Лёв учил Каттера укладывать рельсы.

Когда потрепанный отряд впервые появился в степи, он вошел в нее неслышно. Измученные путники достигли цели и не верили своим глазам. Помрой и Элси молчали, мастер шепота Дрогон поглубже надвинул на глаза шляпу, невидимый, но осязаемый Курабин устал и съежился от постоянного разведывания местности и вызнавания секретов. Каттер подходил к Иуде при каждом удобном случае. Когда мог, брал его за руку.

Куда ни глянь, под небом в завитках облаков всюду колосилась возделанная степь. Засеянные злаками поля граничили друг с другом, все вместе обведенные, точно изгородью, железным овалом дороги. За ней тоже были поля, но не сплошь, а вперемежку с зарослями диких трав.

Проводники вели их внутрь, травяные волны расступались и снова сходились у них за спиной. Путешественники видели людей, которые трудились на полях. Там, где раньше не было ничего, оказалась плодоносная земля. Путники молчали, и только Иуда беспрестанно улыбался и шептал: "Слава". Мужчины и женщины сновали по тропкам, соединявшим крытые дерном придорожные избушки: все как в обычной деревне, только дорога тут была железной и по ней ходил поезд.

Иуда всматривался в лица местных, а когда они подходили ближе, с хохотом восклицал:

— Слава!

Те кивали в ответ.

— Привет, привет, привет, — сказал Иуда, когда к ним подошел какой-то малыш, чей отец точил серп, время от времени поглядывая на сына.

Иуда присел на корточки.

— Ну, здравствуй, маленький товарищ, сестренка, хавер, — сказал он и поднял руку, благословляя. — Как жизнь, а?

А потом он отпрянул и издал звук счастья. Не заговорил, не запел, а завопил от восторга, услышав металлический скрежет и увидев облака сажи, когда степные травы расступились, пропуская поезд под названием "Железный Совет". Из глубины степей, дрожа деревянными и металлическими башнями, покачивая веревочными мостами, к ним приближался город на колесах.

Всю свою поклажу они сбросили наземь.

— Железный Совет, Железный Совет! — восклицали они, увидев клыкастый паровоз.

И вот он подошел, поезд, следующий по кольцевому маршруту, как делал уже давно, — не бродяга, но домосед, обходящий дозором свою страну. Остановился.

— Я Иуда Лёв! — закричал Иуда. И шагнул к поезду, как будто собирался войти на остановке. — Я Иуда Лёв.

Кто-то вышел из кабины паровоза, и Каттер услышал крик: слов он не разобрал, но Иуда побежал к паровозу, твердя чье-то имя:

— Анн-Гари!

Глава 18

Когда-то здесь была топь. Трясина, замаскированная ползучими стеблями под твердую землю, внезапно оказывалась лишь ковром растительности на поверхности вязкой жижи. Пассажиры поезда бросали туда обломки камней, наводили понтонные мосты, затопляли целые деревья, наспех срубленные в какой-нибудь роще. Там, где они прошли двадцать лет назад, срубая на своем пути все подряд, торчали трухлявые пни, между которых уже выросли молодые деревца. Железный Совет медленно полз по рельсам, проложенным вровень с водой, а то и чуть ниже ее поверхности. Поезд обрел степенность жителя мелководья. Под ним и вокруг него раздавались голоса болотников, кипела водяная жизнь.

Помрой укладывал шпалы. Элси прибилась к фуражирам. По ночам путников навещал Курабин и рассказывал им то, что ему (или ей) удалось выведать у гор и трясин, — их секреты. В неторопливости, с которой монах платил за эти откровения, Каттеру чудились тоска и трусливая жажда смерти. Курабин потерял в этой жизни все и бессмысленно растворялся в мире, служа своему богу.

Дрогона взяли в охрану. Он стал одним из стрелков, охранявших Железный Совет, пока тот, пыхтя, рывками продвигался вперед. Каттер оставался с Иудой, не желая отпускать его. Рельсы они клали вместе.

Иуда был сказочным героем. Дети прибегали посмотреть на него — да что там дети, приходили мужчины и женщины, еще не родившиеся в ту пору, когда Железный Совет отправился в путь. Иуда был добродушен, делал големов, и все восхищались. О големах каждый слышал с детства. Однажды у костра они спели ему песню о том, как похожие на животных деревья пытались укрыться от звука.

Они спели Иуде историю самого Иуды. На мотив хоровой рабочей песни они спели ему о том, как он остановил солдат, сделав чудовище из грязи, и спас Железный Совет, и о том, как он ушел в пустыню и сотворил там армию, и о том, как он спустился в подгорное королевство думателей, где сделал женщину из простыней принцессы, и о том, как та положила простыни в свою постель и убежала с Иудой Лёвом за море.

Ночами Каттер прижимался к Иуде, и тот иногда отвечал на его страсть со сдержанностью человека, совершающего благой поступок. Иногда Каттер входил в него, иногда, наоборот, отдавался сам. Те ночи, когда они не были вместе, Иуда проводил с Анн-Гари.

— Я получил твое письмо, — сказал Иуда в ту ночь, когда они прибыли. — Твой цилиндр. С голосом Рахула. Про Узмана. Слава ему.

— Слава ему.

Узман умер внезапно, сказала она: от закупорки сосудов, каких — собственных или вшитых, — они так и не узнали.

— Вокситератор еще у тебя?

— Сколько писем ты получил от нас?

— Четыре.

— Мы послали девять. Отдали их тем, кто шел торговать на побережье, и просили передать на любой корабль, который пойдет на юг мимо тешских берегов, войдет в пролив и доберется до Миршока, а оттуда до Нью-Кробюзона. Интересно, какие ты получил.

— Они у меня с собой. Всё, что я пропустил, ты мне сама расскажешь.

Они улыбались друг другу — немолодой человек и женщина, раньше времени состарившаяся от солнца и непосильного труда, но не утратившая былой энергии. Каттеру она внушала благоговейный страх.

В первый долгий вечер, когда их знакомили со всеми, они встретились с Толстоногом. Тот сбрил свои колючки, и Иуда крепко обнял коренастого седеющего какта. Были и другие, кого големист узнал и радостно приветствовал, но лишь Толстоног и Анн-Гари занимали его по-настоящему.

Остальные его знакомые вели тихое фермерское существование или превратились в кочевников, трапперов, охотников с окладистыми бородами. Во главе Совета стояли Анн-Гари и новички.

Куда бы она ни шла, ей везде были рады. Худая и жилистая, вся в морщинах, она была обезображена временем, но какое поразительное это было безобразие: живое и страстное. На своем кольцевом пути поезд посещал фабрики, фермы, силосные башни и усадьбы, выросшие за годы вдоль дороги. И везде Анн-Гари выходила, чтобы пройтись.

Люди несли ей фрукты, пирожки с дичью и пряными травами, а она угощала ими свою свиту — женщин от семнадцати до семидесяти. Для Каттера всеобщая любовь к ней была необъяснима. Анн-Гари держала Иуду под руку. Вместе они смотрелись потрясающе. Жители страны Железного Совета радостно кричали и приветствовали Иуду, угощали всех едой и выпивкой, целовали в обе щеки. И с чудным акцентом скандировали: "Нью-Кробюзон, пошел на хррр!"

Вечный поезд служил им ратушей, церковью и храмом. А еще — крепостью. Свистя на ходу, он обходил дозором свою страну, населенную крестьянами, охотниками, учителями, врачами и машинистами. Среди них было много кактов, но очень мало какток, горстка водяных, лозоходцев и предсказателей и их дети. В воздухе носились вирмы. Самые старые из них давно позабыли Нью-Кробюзон; самые юные никогда его не видели.

Другие расы были представлены здесь небольшими группами. Почти все говорили на нью-кробюзонском варианте рагамоля, но были и такие, кто пользовался загадочными тоновыми языками, и речь их звучала сплошным откашливанием. Все они пришли сюда, чтобы строить дорогу. Молодежь была вся нормальная, зато среди тридцати — сорокалетних почти все носили следы переделки. То были первые члены Совета. Его творцы.

Призрак насыпи карабкался по склону.

— Смотри, вон там.

Камень прогрызли щели.

— Это не то место, где мы потеряли Маримона? Вон тот утес? Он пошел вверх так быстро и…

Из уважения они немного постояли там, где ландшафт напомнил им о давней гибели товарища.

Животные в большинстве своем разбегались от Железного Совета, но встречались такие крылатые и горные хищники, которые не прочь были закусить отставшим путешественником: зубастые твари размером с медведя, карабкавшиеся по отвесным каменным стенам при помощи лап с липкими подушечками, или клубки спутанных щупальцев с козьими ногами и крыльями, как у летучих мышей. На караул в таких местах обычно ставили кактов — от них не пахло мясом, привлекавшим плотоядных.

Где возможно, Совет держался старого следа, но иногда пути приходилось прокладывать заново. При помощи порошков, синтезированных в лабораториях, Совет прорывался сквозь толщу гор. Края иных обрывов еще соединяли мосты, наведенные много лет назад. Обычно несколько человек взбирались на них, чтобы проверить на прочность, и топали изо всех сил, а эху их шагов вторил скрип трущихся друг об друга досок. Многие мосты рухнули. Серые от времени деревяшки догнивали внизу, а над ними из каменных склонов торчали навстречу друг другу обломки балок.

Совет двигался по новым рельсам, бросая их прямо на землю, или по старым, сдирая с них ржавчину. Там, где путь упирался в утесы, в нескольких милях вбок находились следы старого полотна. Но теперь Совет повсюду ждали грубо сработанные, но достаточно вместительные тоннели. Все годы, пока Совет вел тихую жизнь на краю земли, батальоны путейцев посменно выезжали в глушь и строили тоннели на случай немедленного отступления.

На третий день после прибытия Каттера с товарищами состоялась торговля. Примчались не сгибающие ног и презирающие границы измерений боринатчи: трава, по которой они скакали, даже не шелохнулась. Они разложили перед торговцами Совета свои таинственные товары: сгустки волос, мокроты и драгоценных камней — порожденные землей безоары[9].

— Мощные амулеты эти штуки, — шепнул Каттеру кто-то из местных; Железный Совет был причастен к тайнам разных магий.

"Если уж вы нас нашли, то можете с нами торговать". Предметами купли-продажи были хлеб, мясо, информация и инженерные секреты. Именно изобретениями своих специалистов Железный Совет по праву гордился, выгодно продавая их дельцам от Братьев, из Вадонка, из кочевых племен.

Ничего подобного Совету, его жизни не существовало. Нигде в мире. Каттер был возбужден. Чуть ли не с самого рождения он слышал про Железный Совет. В детстве это была волшебная история, потом — захватывающая приключенческая повесть, и наконец, когда появился интерес к политике, возможность чего-то нового. И вот Каттер своими глазами увидел все и был разочарован, хотя не мог понять почему.

Он был не в состоянии постичь, чем отличаются эти люди от остальных. И тихо бесился оттого, что не видел в этой жизни ничего особенного, но, наблюдая, как эти люди пашут землю, пасут скот, пишут, спорят, растят детей и занимаются тысячью других самых обыкновенных дел, понимал, что они выглядят и ведут себя как совсем новые существа. В голове не укладывалось, как такой человек может, к примеру, сдирать старую краску с паровоза и красить его заново, то есть заниматься чем-то таким, что Каттер видел и прежде.

Денег у них не было — только для торговли за кольцом дороги. И Каттера это почему-то злило. Он не мог взять в толк, зачем повстанцам вздумалось брать пример с отсталых хозяйств на тощих землях, где батрак в жизни не видел монет, а брал то, что давал ему за работу господин. В безденежной экономике ему чудилось что-то ненастоящее: как будто если платить зарплату не деньгами, а чем-то другим, то человек будет красить паровоз не сверху вниз, а как-то иначе.

Лишь много дней спустя Каттер понял, что ошибался. Что-то все-таки менялось. Здесь по-другому красили паровоз, и землю пахали, и ножи точили, и бухгалтерию вели.

"Это новые люди, — думал он. — Не такие, как я". Эта мысль страшно беспокоила Каттера.

В один ужасный день он едва не запрезирал то, что видел. Он ненавидел Совет за то, что тот его отвергал. За то, что Совет удивляет слишком мало — и слишком сильно в то же время. А потом он понял, что дело вовсе не в Совете, а в нем, ну конечно же, в нем самом.

"Я не был здесь, когда все начиналось. Я не создавал здесь всего своими руками, как эти старики, и я не родился здесь, как молодежь. Я не сделал это место, и оно не сделало меня".

— Неблизкий сюда путь.

Новички, Анн-Гари и другие члены правления проводили вечер в зале собраний. Специально для Иуды завели старомодный вокситератор, и с воскового барабана понеслись ритмичные, как удары молота, звуки рабочих песен о странствовании Железного Совета на запад: это были отрывки из "Песен для человека с големами".

— Я расскажу, как все было на самом деле, — заговорил один человек, когда закончился ужин. — Песни, конечно, не врут, но в них не все сказано. А ты должен знать все.

Наступала ночь, холодало, люди за столом жевали лепешки.

— Неблизкий сюда путь, — повторил тот человек и рассказал им о какотопическом пятне, хотя и без подробностей. — Мы еще легко отделались. Почти месяц вдоль безумной земли бродили, — заключил он.

А еще он рассказал, как два года с лишним Совет посылал разведчиков в неведомые земли, которых нет на карте, и как те плутали там, не всегда находя дорогу обратно, и как в Совете ссорились, прокладывая маршрут, и как учились все делать сами. И как, прокладывая рельсы, случайно угодили на войну. Сами того не зная, они поставили свой поезд между двумя воюющими кланами каких-то лесных тварей, полулюдей-полуживотных, и те стали осыпать их камнями и дротиками с двух сторон, обзывая захватчиками. Мятежный поезд встречался с посланцами государств, о которых в Нью-Кробюзоне едва слышали: Вадонка, королевства наймитов, и Чарчельтиста, водного города. Члены Совета обучались языкам, торговле и этикету в режиме жестокой необходимости.

— После какотопической зоны мы словно заново открывали землю.

Бедные ошарашенные ньюкробюзонцы. Каттер чувствовал, как они жалеют себя молодых, скитавшихся по непостижимым местам наперегонки с преследователями. Они понимали, что многого недобрали в прошлом. Тогда они просто шли и шли, хлопая глазами по сторонам да забивая костыли, и извинялись, когда понимали, что залезли на чью-то землю. Не обходилось и без жертв: страшную цену приходилось платить за нечаянное вторжение во владения того или иного деспота, монарха или полубожества.

— Однажды мы завели Совет в какой-то лес, а там жила магматическая лошадь, и она сожрала весь наш уголь. Помните? А помните, сколько парней мы потеряли из-за той жуткой твари, которая оставляла стеклянные следы?

Природа жестоко наказывала чужаков. Их пожирали хищники, бил мороз, опаляла жара. Они умирали от голода, от лихорадки и от жажды, когда их обозам с водой случалось заблудиться. Но они клали рельсы и заучивали уроки, эти скрывающиеся от правосудия беглецы.

А когда бывала нужда, они вооружались против племен, даже за подношения не дававших проехать по их земле. Было и то время, которое сами члены Совета коротко и стыдливо именовали приступом идиотизма, — тогда поезд раздирала гражданская война между сторонниками разных стратегий и маршрутов. Генералы тормозного вагона и головного локомотива швырялись гранатами, гоняясь друг за другом по всему составу, на крышах вагонов неделю не прекращались партизанские вылазки, в коридорах шла резня.

— Это была тяжелая зима. Мы голодали. И были болванами.

До конца рассказа никто не поднимал глаз.

И вот началась степь. Мятежники нанесли ее на карту и установили отношения с соседями.

— У нас здесь больше карт, чем в центральной библиотеке Нью-Кробюзона.

Поезд продолжал путь. Наконец, далеко на западе, разведчики Совета вышли к морю.

— В поезде наша сила. Приходится держать его в форме.

Они не могли позволить ему стоять. Для них это было равносильно предательству. Они с самого начала знали, что даже если найдут место, где смогут отдохнуть, где сама земля не будет противиться им на каждом шагу, то и там их поезд не будет стоять на месте. Они боготворили его, хотя и на языческий манер. Они придали ему новый вид, превратили в чудовище, постоянно совершенствовали механизм, способный пожирать все, что может гореть. И построили новую жизнь.

На это ушли годы. По мере необходимости сооружались постройки. Вырос город. Кочевники и заблудшие искатели приключений всех племен потекли в столицу всех отрекшихся. К Железному Совету.

Жители сами управляли городом. Общим голосованием они выбирали делегатов, исходя из возраста, стажа работы и других соображений, а те составляли комитеты. Спорили при этом ужасно, в ход нередко шли не самые похвальные методы убеждения: изнанка демократии — коррупция и демагогия. Одни ратовали за продолжение движения, другие призывали остановить поезд. В первые годы демократического правления фракции раскалывались на новые фракции из-за разногласий о методах хозяйствования. И так, выбирая и занимая выборные должности, споря, голосуя, расходясь во мнениях, делегаты Совета приводили все в движение и продолжали строить жизнь.

— Раньше я был смазчиком, — закончил рассказчик. — Смазывал колеса паровоза.

— И ты знаешь, зачем я здесь, — ответил Иуда. — Время выбора опять пришло. Пора уходить. Двигаться дальше.

Глава 19

Когда-то Железный Совет шел по чужому плоскогорью, оставляя позади целые цивилизации. Теперь, лоб в лоб столкнувшись с собственной историей, он возвращался по своим следам через их руины.

Вот место, где раньше стоял храм, а может, и целый священный город. Рельсы ложились в тени разбомбленного зиккурата, и дым от паровозов вставал над переплетением лиан. Костыли крошили изуродованных мраморных богов, запутавшихся в корнях. Удары молотов Железного Совета сотрясали мертвые дома. Сажа ложилась на барельефы, изображавшие битвы небожителей. Железный Совет прорывался сквозь город, опутанный плющом, мимо башен, обреченных на разрушение.

— Есть у меня один старый знакомый, — сказал комитету Иуда. — Когда-то мы были партнерами. Одно время он служил правительственным чиновником, теперь работает на большой концерн, но ухо держит востро. У нас с ним общее прошлое, а иногда ему бывают нужны големы для работы. Тогда он приходит ко мне и мы беседуем.

Иуда рассказывал Каттеру об этих странных встречах, когда Пенниго, ставший его врагом, едва не лаял на него от злости, но все-таки приходил выпить с ним. Это были не споры, а какие-то представления.

— Я и вижусь-то с ним только потому, что он сообщает мне информацию, которую я передаю Союзу, — объяснял Иуда. — И по-моему… по-моему, он не так глуп, чтобы совсем ничего не понимать. Просто он как бы делает мне подарок.

Комитет внимал. В него входили и люди постарше, и помнившие Нью-Кробюзон переделанные, и бывшие околопоездные шлюхи. Но больше половины делегатов были молоды: они еще не родились или пешком под стол ходили, когда возник Совет. Они смотрели на Иуду.

— Слухи ходят всегда. Я расспросил его по-своему, так что он думает, будто сам мне все рассказал. Он и объяснил мне, что происходит. Вы слышали про войну с Тешем.

Подробности им известны не были, но не заметить противоборства, от которого сотрясался весь Бас-Лаг, Совет не мог, да и искатели приключений из буша приносили новости.

— Была бойня в проливе Огненная вода: его теперь зовут Кровавым. Морскую магию ведьмократии удалось одолеть, и флот переходит в наступление вдоль всего побережья. А это тысячи миль. И еще одна экспедиция вышла в путь, несколько недель тому назад. Подводные лодки под прикрытием обычных кораблей. Может быть, даже под руководством гриндилоу, не знаю. Они идут сюда. Путь, конечно, неблизкий, но они наверняка где-то недалеко. Если не высадились уже. Город ведь вас так и не забыл. Там помнят Железный Совет, слава ему. Люди шепчутся о вас. Пишут на стенах: "Железный Совет". Парламент вас не простил и не забыл того, что вы сделали. А теперь они знают, где вы.

Иуда подождал, пока тревога собравшихся уляжется.

— Нельзя всю жизнь прожить, скрываясь. Вы это знали. Как они пронюхали, бог весть. Слюни господни, двадцать лет прошло, что угодно могло случиться за это время. Один бродяга сболтнул другому, тот — третьему, и так дальше; кто-то из ваших мог пробраться в Нью-Кробюзон, попасться и выдать информацию на допросе. Среди вас мог оказаться шпион.

Он продолжал говорить, перекрывая поднявшийся шум.

— Новые техники дальновидения. Не знаю. Главное, что теперь им известно, где вы. Вас обнаружили. Я даже не знаю, насколько давно. Через какотопическое пятно, через степи Галаджи, через леса и прочие места, по которым нас провел Курабин, войска не провести ни за что.

"Но ведь сначала его с нами не было, Иуда, — подумал Каттер. — На что же ты рассчитывал?"

— Однако война все изменила. Потому что теперь пролив Огненная вода открыт. Они идут вокруг, морем. Они попытаются пройти мимо Теша, затем вдоль мару’ахмских берегов и высадиться на краю степи. Угроза приближается не с востока, а с запада. До сих пор такое было невозможно. Сестры, товарищи, члены Совета. Все вы в смертельной опасности. Пощады не будет никому. Сюда придут, чтобы вас уничтожить. Вам не позволят жить. Поэтому уходите. И еще, сестры… им надо покончить с вами сейчас, как никогда раньше.

Иуде сложно было объяснить Совету, какой хаос царил теперь в Нью-Кробюзоне. Старики вспоминали собственные стачки и то, чем они закончились для них, но даже они смутно помнили Нью-Кробюзон, который к тому же был за много тысяч миль от них. Иуда попробовал освежить их память.

— Там кое-что происходит, — сказал он. — Им надо привезти назад ваши головы. Чтобы сказать горожанам: "Смотрите, что мы сделали. Смотрите, что будет с теми, кто попытается бунтовать. Смотрите, что стало с вашим Советом". Они идут, чтобы уничтожить вас. Пора в путь, пора снова класть рельсы. Надо уходить. Идите на север, куда глаза глядят. Хоть в тундру. Ледяной поезд с погонщиками медведей. Доберитесь до моря Холодный Коготь. Куда хотите. Прячьтесь. Только не оставайтесь здесь. Потому что они придут, они найдут вас и не сложат оружия до тех пор, пока не отправят на тот свет всех вас, всех до единого.

— Конечно, можно и спрятаться, — внезапно и пылко зашептал Дрогон Каттеру в ухо. — Но есть и другая возможность. Вернуться. Скажи им, пусть возвращаются. Скажи.

Он просто шептал, а не приказывал, но так настойчиво, с таким неожиданным пылом, что Каттер повиновался.

Несколько дней оцепеневший Совет не принимал никаких решений. Выстроенный ими город не вызывал в делегатах никаких сентиментальных чувств. Они всегда настаивали на том, что поезд — их настоящий дом, а все постройки — лишь дополнения к нему, как вагоны без колес. Но жизнь, налаженная за долгие годы, средства к существованию, добытые тяжелым трудом, — вот чего будет не хватать.

— Нам лучше остаться. Мы справимся со всем, что бы ни случилось, — объявили молодые граждане Совета, но их родители, переделанные, тут же бросились объяснять своим детям, что такое Нью-Кробюзон.

— Это вам не стадо боринатчей, — говорили они. — И не банда конокрадов. Тут совсем другое дело. Послушайте, что говорит Лёв.

— Да, но теперь у нас есть технологии, о которых господин Лёв, при всем к нему уважении, не имеет и понятия. Магия мха, облакомантия — он о таком слышал?

Эти виды колдовства они переняли у загадочных местных племен. Но родители качали головами:

— Это же Нью-Кробюзон. И думать забудьте. Это вам не кот чихнул.

Иуда развернул складное зеркало, которое принес ему из города Каттер.

— Здесь только одно, — сказал он. — Второе разбито, а без него это просто игрушка. Но даже будь у нас второе, все равно этого не хватило бы. Надо уходить.

Самых сообразительных вирмов послали за сотни миль от Совета — следить за побережьем. Прошла неделя.

— Ничего не обнаружено, — сказал первый, вернувшись, и Иуда разозлился.

— Они близко, — предупредил он.

От конкретных советов он воздерживался. Зато Дрогон как сумасшедший твердил Совету: "Надо вернуться". Он неустанно повторял жителям города, что это их долг. Его рвение удивляло многих.

Каттер пошел на танцы. Его успокаивали грубые посиделки; пьяные парни и девушки отплясывали деревенский вальсок. Он тоже менял партнерш, пил и закусывал дурманящими плодами. Он нашел крепкого паренька, который позволял тискать себя, в том числе за причинное место, и даже целовать, пока все это напоминало не секс, а мальчишеские забавы вроде борьбы. Потом, когда Каттер вытирал руки, парень внезапно разговорился с ним о том, что предпримет Железный Совет.

— Конечно, мы уйдем, это все знают, — сказал он. — Думаешь, мы плюнем на то, что говорит Иуда Лёв? Только одни говорят, что надо идти на север, другие — на юг, и никто не знает, куда направиться, а у нас, у меня и еще кое у кого, есть план. Мы хорошо подумали. И придумали вот что: идти надо не на север и не на юг, а на восток. По своим собственным следам. Пора вернуться домой. В Нью-Кробюзон.

Тогда Каттер понял, что Дрогон тут ни при чем. Такова была воля народа.

— По-моему, что-то приближается, — сказал Курабин — голос, лишенный тела.

Дрогон подхватил:

— Они это знают. И потому все больше и больше тех, кто хочет вернуться в Нью-Кробюзон.

— Нет, — ответил Иуда; Каттер видел, что им владеют противоречивые чувства: гордость, страх и злость, отчаяние, смущение. — Нет, они обезумели. Это же смерть. Они не выдержат натиска одного батальона, как же им справиться с городом? Какой смысл бежать от одной милиции к другой? Нельзя им возвращаться.

— Они делают ставку не на это. Ты же сам их подначивал, разве нет? Своими разговорами о том, что там происходит. Они решили, что их появление будет последней каплей и ситуация переломится в их пользу, Иуда. И по-моему, они не ошибаются. Они хотят вернуться к народу по дороге, устланной лепестками роз. Вернуться домой, в новый город.

— Нет, — ответил Иуда, но Каттер видел, как взволнованы Помрой и Элси; волнение пробивалось даже сквозь его, Каттера, насмешливую сдержанность.

Поднялся страшный шум — так всем хотелось назад.

— Все дело в скорости, — заявила одна переделанная старуха. — По пути сюда мы оставляли на земле много лишних рельсов, на случай если придется ехать обратно. Теперь, когда на нас охотятся, надо пройти много миль, чтобы оказаться в безопасности. Придется ехать быстро. Дорога нас ждет. Миля там, другая здесь. Глупо не воспользоваться ими. — Она притворялась, что высказывает лишь практические соображения.

Иуда спорил, но Каттер видел, что он горд желанием своего Совета вернуться назад и участвовать в нынешних нью-кробюзонских событиях. Страх заставлял Иуду отговаривать своих сограждан, а чувство истории — наоборот.

— Вы не знаете, — говорил он кротким голосом. — Вы не знаете, как все будет, что там происходит. А нам надо, чтобы вы жили. Это самое главное. Я, черт возьми, был вашим бардом, и я хочу, чтобы вы жили.

— Дело не в том, что нужно вам, господин Лёв, при всем уважении к вам, — а в том, что нужно нам. Нам нельзя драться с этими ублюдками, мы должны бежать, так пусть наше бегство будет осмысленным. Давайте пошлем в Нью-Кробюзон весточку. Пусть знают, что мы идем домой.

Так говорил молодой человек, рожденный через пять лет после Совета и взращенный в степях. Затем встала Анн-Гари и с пафосом начала:

— Я родилась не в Нью-Кробюзоне…

После чего разразилась сагой о своей тяжелой жизни.

— Я никогда не думала, что у меня будет своя страна. Теперь моя страна — Железный Совет, и какое мне дело до Нью-Кробюзона? Но Железный Совет — неблагодарное дитя, а я всегда любила таких. Нью-Кробюзон не заслуживает благодарности — я была там и знаю; а мы — дети, которые завоевали свободу. Мы одни такие. А теперь, когда другие дети тоже решили проявить неблагодарность, мы можем им помочь.

Каттеру показалось, будто прибытие их отряда вместе с Иудой освободило Железный Совет, избавило его от какой-то скованности, и на поверхность выступило некое стремление, до того не проявлявшее себя. Делегаты Совета приводили разные доводы, призывая вернуться в Нью-Кробюзон, но на самом деле их устами говорила жажда, сокрытая в душе каждого. Сцены мятежа, описанные Иудой, воспламеняли их.

Когда Каттер попытался облечь свое ощущение в слова, у него ничего не вышло. Они пришли — из такой дали, такой ценой — предупредить Совет о том, что ему надо спасаться, а он хочет развернуться и пойти назад?

Но Каттер чувствовал, что в возвращении Совета есть своя логика, хотя и не мог выразить ее словами. Пока он слушал Анн-Гари, это чувство овладевало им и другими тоже.

Когда Анн-Гари закончила, граждане Совета стали с возгласами "ура" выкрикивать ее имя, а потом принялись скандировать:

— Нью-Кро-бю-зон!

Помрой и Элси ликовали — они не ожидали такого поворота событий. Курабин довольно хмыкнул, хотя Нью-Кробюзон вызывал в нем не больше теплых чувств, чем Теш, предавший свои монастыри: просто жители Совета и их теплый прием впечатлили его. Он радовался, что сможет внести свою лепту в их усилия. Дрогон был в восторге. Иуда молчал, напуганный и гордый.

Страх Иуды не укрылся от Каттера. "Совет должен, по-твоему, остаться легендой, да? — думал он. — Это "Мы-идем-домой" не дает тебе покоя. Ты еще больше любишь Совет за это, но ты его творец и хочешь, чтобы он был в безопасности. Чтобы он оставался мечтой для всех". Каттер понимал, что ради Железного Совета Иуда пошел бы на что угодно. Любовь его к Совету была всепоглощающей.

Они разрушили город, снесли домишки из прутьев и грязи, общественные здания, превратили все в пыль. Собрали урожай, какой был. Многие из граждан Совета чувствовали себя оскорбленными.

Вечный поезд, даже с обновленным подвижным составом из того, что нашлось в диких землях — корявые бревна и камень, — не мог поместить всех. Сотням людей придется снова плестись пешком у поезда в хвосте, как делали раньше лагерные приживалы. Некоторые отказались ехать: одни ушли в горы, другие решили фермерствовать на насиженных землях в бывшем кольце железной дороги.

— Вы умрете, — сказал Иуда, — как только они придут.

Те ответили грубовато-сердечными шутками.

"Бравада быстро с вас слетит, — подумал Каттер, — когда самые сильные и хорошо вооруженные отряды милиции придут сюда за Советом, а найдут лишь горстку стареющих фермеров". Он наблюдал за оставшимися, зная, что они обречены. И желал им быстрой и легкой смерти.

Каттер не знал, была ли Анн-Гари любовницей Иуды, но видел, что их любовь друг к другу непритворна и глубока. Конечно, он ревновал, но не больше, чем ко всем остальным, кого любил Иуда. Он привык любить без взаимности.

Последнюю ночь, перед тем как Железный Совет покинул свое степное убежище, Иуда провел с Анн-Гари. Каттер сидел в одиночестве, обхватив себя руками, и вспоминал свою возню с тем мускулистым парнем.

На следующий день все собрались. Каттер вышел на окраину города, где дикие травы смял поезд и потоптали фермеры. Здоровяк Помрой уже размахивал там своим мушкетоном, словно серпом, и Элси обнимала своего возлюбленного за талию, и Дрогон в широкополой шляпе вел выпрошенного у конезаводчиков Совета скакуна, двигая губами и шепча неизвестно кому, и трава шевелилась под ногами Курабина, что шел (или шла) тайными тропами по подсказке странного божка, а им навстречу рука об руку шли Иуда с Анн-Гари, и любопытные утренние букашки кружили возле них.

Следом двигался Железный Совет. Скоро его гражданам предстоит класть рельсы, выстроившись в шеренгу, разбивать камни, вести извилистый путь между глыбами песчаника, но пока они просто идут вперед. Железный эллипс сделался прямой, жители Совета снова стали строителями. Разведчики и лозоходцы, охотники и землекопы, а прежде всего, конечно, укладчики рельсов, разорвали кольцо, окружавшее их город, и снова вытянули его в прямую линию, повернув ее вспять, туда, где земля еще хранила их прежний слабый след.

С далекого запада на них надвигалась кровожадная милиция, солдаты, жаждущие убивать. Железный Совет содрогался и двигался вперед, на восток, домой.

Вот как все было. А теперь перед ними лежал край воистину дурной земли.

— Вот оно. Здесь. Это его край. Край какотопического пятна.

Часть шестая

Гонка Союза

Глава 20

ЧУДОВИЩА: СНАРУЖИ И ВНУТРИ. ДВА ВРАГА НЬЮ-КРОБЮЗОНА: СОГЛЯДАТАЙ И ПРЕДАТЕЛЬ. НОЧЬ СТЫДА.

Газеты разразились осуждением. Проклятия тому, что уже окрестили Мятежами в День Небесного Глаза, набирались самым крупным шрифтом. Передовицы пестрели гелиотипами мертвецов, забаррикадированных в магазинах и задохнувшихся в дыму, разбившихся при падении из окон, застреленных.

В следующую пяльницу Ори ждал, что в "Зазнобе бакалейщика" соберется целая толпа, но никто из "бешеных" не пришел. Он стал заходить туда каждый день, в надежде встретить кого-нибудь знакомого. Наконец в пыледельник Ори увидел вязальщицу, которая собирала деньги и шепталась о чем-то с хозяином.

— Джек, — окликнул ее Ори.

Женщина обернулась и посмотрела на него с недоверием, но, узнав его, слегка смягчилась.

— А, Джек… Говорить придется быстро. Мне надо идти. Закажи вина и выкладывай. Что, в штопор вошел? — усмехнулась она, показав на угольно-черные спирали на его одежде. — Они теперь повсюду. Со стен перешли на одежду. Кактовая шпана в такой щеголяет. Нувисты, радикалы. Какой в них смысл?

— Это связующее звено, — ответил Ори осторожно. — С Джеком-Полмолитвы. Я знаю человека, с которого все началось.

— Я, кажется, о нем слышала…

— Он мой друг. Я хорошо его знаю.

Наступило молчание. Оба пригубили вино.

— Собрание пропустил… — продолжил Ори.

— Какие теперь собрания? Ты спятил, Ори… то есть Джек? — Женщина с ужасом поглядела на него. — Прости меня, Джек, прости, пожалуйста. Курдин сказал мне, как тебя зовут. И где ты живешь. Не стоило, конечно, но он считал, что я должна доставить тебе экземпляр "ББ", если понадобится. Я никому не говорила.

Ори не подал виду, что неприятно поражен, и покачал головой.

— Так что с собраниями? — спросил он, и женщина мигом забыла о раскаянии.

— Зачем они нам, когда такое творится? — Ори снова покачал головой, и та издала звук, похожий на всхлип. — Джек, Джек… Джаббера ради. Чем ты занят? Разве тебя там не было?

— Проклятье, конечно, был. Я был на Ручейной стороне. Я… — Он понизил голос. — А что это за Разношерстная Армия, хотел бы я знать? Я как раз защищал несчастных хепри, которых ваш чертов безмозглый простой народ пытался изничтожить.

— Разношерстная? Скажи, если бы ты был ксением и никто не отстаивал твои интересы, кроме ублюдков-компрадоров из департамента Разных Тенденций, разве ты не поискал бы новых друзей? И не смей презирать народ. Дикобразы — не народ, а отребье, и ты это знаешь. Твой друг Петрон — и тот знает; не смотри на меня так, Джек, его имя всем известно, он — один из гибких. И хотя мне не очень по душе все эти глупости, которыми занимаются нувисты, — наряжаются зверюшками, и тому подобное, — но Петрону я доверяю. Чего не могу сказать о тебе, Джек, и это грустно, ведь цель у нас, как мне кажется, одна. Я в этом уверена. Но я не доверяю твоему суждению. По-моему, ты просто глупец, Джек.

Ори даже не рассердился. Он привык к заносчивости "бешеных". Он просто глядел на женщину холодно и раздраженно, хотя по-прежнему с толикой уважения — в память о Курдине.

— Притворяясь пророком, Джек, — сказал он, — не забывай держать глаза открытыми. Когда я сделаю свой ход… ты об этом узнаешь. У нас есть план.

— Говорят, Железный Совет возвращается.

Лицо женщины засветилось радостью.

— Он возвращается, — повторила она.

Все, что мог сказать по этому поводу Ори, было и без того очевидно. Ему не хотелось оскорблять собеседницу, и он попытался придумать что-нибудь, но не смог.

— Это сказка, — заявил он.

— Вовсе нет.

— Легенда. Никакого Железного Совета нет.

— Это они хотят, чтобы ты так думал. Раз никакого Железного Совета нет, значит, мы никогда не будем у власти. Но если Совет есть — а он существует, — значит, мы уже делали это раньше, сделаем и опять.

— Джаббер всемогущий, да ты себя послушай…

— Ты хочешь сказать, что никогда не видел снимков? Или они, по-твоему, ненастоящие? Думаешь, они специально построили поезд и заставили людей топать за ним, а впереди пустили женщин, шлюх? Да еще и детишек на крышу посадили?

— Что-то, конечно, было, я не спорю, только давно. Была обычная стачка, которую разогнали. А они все давно умерли…

Женщина засмеялась.

— Ничего ты не знаешь. Они хотели задушить Совет, они и сейчас хотят того же, но он возвращается. Кто-то из Союза отправился за ним. Мы получили известие. А для чего им туда идти? Сказать Совету, чтобы он возвращался, только так. А граффити, ты что, их не видел? Они же повсюду. Вместе с твоими спиралями и завитушками. ЖС-Я. Железный Совет — Я. Жду Свидани-Я. Он возвращается, и знать об этом — уже вдохновляет. Железный Совет нужен народу, и народ найдет его и будет верить в него, Джек… А вот чего ты не знаешь, — продолжала она и даже перестала сердиться, — мы тоже делаем шаги. Слышал бы ты, что говорит Союз.

Женщина пригубила вина и подняла на Ори глаза, даже с некоторым вызовом. "Она молиться готова на свой треклятый Союз", — подумал тот. Собрание мятежников, которое объединяло различные их группировки и неприсоединившихся.

— Многие в парламенте уже зачесались, — продолжила она. — Они не хотят этого признавать, но на некоторых фабриках мы решаем, выходить людям на работу или нет. И наверху готовы вести с нами переговоры. Парламент больше не правит Нью-Кробюзоном единолично. В городе двоевластие.

Вязальщица протянула через стол руку.

— Мадлена, — сказала она отчетливо. — Ди Фаржа.

Он пожал ее ладонь, тронутый таким доверием.

— Ори, — сказал он, как будто женщина не знала.

— Вот что я тебе скажу, Ори. Мы все бежим наперегонки со временем. Союз торопится, чтобы все было готово в срок. Остались считаные месяцы, а может, недели. И мы не ходим вокруг да около, мы мчимся прямо к цели. Мы же не дураки какие-нибудь. Мы спешим построить то, без чего нам не обойтись, — канал… — она оглянулась, — канал для передачи приказов, информации. Прошлой ночью был дан старт. Путь впереди долгий, но начало уже есть. Говорят, война выходит нам боком. На улицах полно калек. Если уж тешане смогли послать эту… — она зажмурилась и затаила дыхание, вспоминая пережитой ужас, — эту штуку, небесного соглядатая, то кто знает, на что они еще способны? Времени… вот чего нам не хватает, времени. А Железный Совет возвращается, — повторила она. — И когда люди об этом узнают, тут-то все и закрутится.

"Может, мы и впрямь в одной команде, — подумал Ори с грустью, которая озадачила его самого. — А гонка Союза — это и наша гонка".

— Все мы куда-то бежим, — сказал он вслух.

— Верно, только некоторые — не в ту сторону.

И тогда Ори задумался о том, как все будет. О том миге, когда все обездоленные, все трудяги, простой народ, если ей так больше нравится, узнают, что мэра, главы партии Жирного Солнца, повелителя Нью-Кробюзона, больше нет. Как все будет тогда?

— Хочешь вдохновения? — сказал он. Маниакальное упорство Мадлены снова его разозлило. — Я тебе его дам. Еще благодарить меня будешь, Джек. Мы задумали такое, такое… Людей пора будить.

— Они уже проснулись, Джек. Только ты этого не видишь.

Ори покачал головой.

Клипейский гвардеец Бертольд Сулион утратил веру в город, в мэра, в закон, которому присягал. Об этом рассказал Барон.

— Была, да вся вышла, вера то есть, — так он сказал. Клипейцам тоже не слишком доверяют. У них в присяге так и написано: "Я вижу и слышу лишь то, что мне позволяют мэр и мои обязанности". Так что Бертольд знает мало. Разве лишь то, что войну мы проигрываем. А еще он видит, какие сделки проворачивает правительство, пока его бывшие однокашники сражаются и гибнут. Наверху все прогнило. Вот и его верность: была, да сплыла.

Барон тщательно выбирал слова.

— Верность — такая штука… Она внутри тебя, как кровь. — Он постучал себя пальцем в грудь. — А когда верность загнивает, как кровь при заражении, то вытекает из человека капля за каплей. И ее место занимает что-то еще или остается пустая оболочка. Сулион сейчас — как раз такая оболочка. Он мечтает выложить все, что знает, и для отвода глаз просит много денег, но дело-то не в деньгах. Просто он хочет стать предателем. И хочет, чтобы мы ему в этом помогли. Хотя сам этого, может, и не подозревает.

На Худой стороне никого не было.

"Ключи здесь, — гласила записка, приколотая к стене двузубым кастетом. — Встречаемся на новом месте". Ниже — адрес. Енох и Ори прочли записку и уставились друг на друга. Енох всегда был туповат, но сейчас и Ори разделял его недоумение.

— Плитняковый холм?

На краю города, в конце главной ветки, уходившей от Вокзала потерянных снов на север, лежал Плитняковый холм. Там жили банкиры, промышленники, чиновники, знаменитые артисты. Вдоль широких проспектов стояли роскошные дома, за которыми раскинулись общественные сады. Цвели разные деревья, баньяны выбрасывали узловатые ползучие ветви, которые укоренялись, превращались в стволы и давали новые побеги, пробивавшиеся меж черных плит мостовой.

Много лет посреди Плитнякового холма зияла гнойная язва трущоб — результат хаотичного градостроительства. Двести лет назад мэр Тремоло Реформатор велел застроить склоны холма, давшего название всему району, дешевыми домами для ветеранов Войны с пиратами, чтобы они, по его выражению, жили рядом с теми, за кого сражались. Местные богачи не жаловали новых поселенцев, и мэрский план "стирания межклассовых границ" подняли на смех. Без должного финансирования то, что задумывалось как скромное жилье, превратилось в трущобы: штукатурка отвалилась, черепица попадала. Маленькая община здешних бедняков добиралась до работы и обратно на поездах, а соседи предпочитали надземке собственные двухколесные экипажи и ждали, когда обнищание соседей достигнет критического предела. Что и случилось пятнадцать лет назад.

Бедняков выдворили из их ветшающих жилищ и поселили в бетонных десяти— и пятнадцатиэтажках Эховой трясины и Пряной долины. Тогда их бывшие соседи любопытства ради скупили заброшенные, пустующие хибары, и деньги наконец пришли в трущобный район. Часть домов подновили, соединили по два и по три и стали продавать нуворишам: скоро жить в перестроенных "коттеджах для бедноты" стало модно. Но несколько улиц в самом сердце безымянного квартала решено было сохранить, законсервировать, превратив в музей трущоб.

Туда-то и направились Енох и Ори, предварительно приведя себя в порядок и облачившись в лучшие свои костюмы. Ори никогда не видел этого огромного памятника нищете. Конечно, отбросы на улицах там не валялись, и никакой вони не чувствовалось уже больше десяти лет. Но в стеклах по-прежнему зияли дыры (еле видимые скобы поддерживали их острые края, не позволяя появляться новым трещинам), а стены покосились и облезли от сырости (специальные подпорки и магия удерживали их от полного разрушения).

Все дома, как и положено экспонатам музея, были подписаны. Бронзовые таблички рассказывали историю трущоб и живописали условия, в которых жили когда-то люди.

"ЗДЕСЬ, — прочел Ори, — ВИДНЫ СЛЕДЫ ПОДЖОГА И СЛУЧАЙНЫХ ВОЗГОРАНИЙ, КОТОРЫЕ ПОСТОЯННО СЛУЧАЛИСЬ НА ЭТИХ УЛИЦАХ, ОТЧЕГО МНОГИЕ ИХ ОБИТАТЕЛИ ЖИЛИ СРЕДИ ОБГОРЕВШИХ РАЗВАЛИН".

Дом был прокопченным и черным, как антрацит. Его обугленную поверхность покрывал для сохранности слой бесцветного лака.

В некоторые комнаты и отхожие места можно было войти. "ЦЕЛАЯ СЕМЬЯ ИЗ ШЕСТИ ИЛИ ВОСЬМИ ЧЕЛОВЕК МОГЛА ЮТИТЬСЯ В ТАКИХ УЖАСНЫХ УСЛОВИЯХ". Следы трущобной жизни оставались на своих местах, смотрители каждый день стерилизовали все это и заново покрывали пылью. "КАЖЕТСЯ НЕВЕРОЯТНЫМ, ЧТОБЫ В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ МОГЛА БЕСПРЕПЯТСТВЕННО СУЩЕСТВОВАТЬ ТАКАЯ НИЩЕТА".

Дом, к которому они направлялись, оказался классическим образцом местной архитектуры: большой, красивый, выложенный мозаикой из раскрашенного галечника. Ори подумал, уж не ошиблись ли они адресом, но ключи подошли. Енох нахмурился.

— Я здесь уже бывал, — сказал он.

Дом был пуст. Он оказался муляжом. Все комнаты и портьеры на окнах были белы, как кость. Ори раздражал трепет Еноха перед этим строением и садом за ним.

На улицах Плитнякового холма попадались прохожие, мужчины в дорогих костюмах и женщины в шарфах — в основном люди, но не только. Тут были каналы для состоятельных водяных: их тоже можно было видеть на улицах. Одетые в легкую водонепроницаемую одежду, с виду совсем как мужской костюм, они ползли, рывками подтягивая задние конечности, и жевали сигары, которые люди курят, а водяные едят. Какты попадались редко — среди них преуспевали немногие. Даже конструкты, механические слуги на паровом ходу, дребезжали здесь по улицам, и этот звук напомнил Ори дни его детства, когда они были везде. Богатые обитатели Плитнякового холма могли приобрести лицензии, подтверждающие, что их агрегаты прошли тщательную проверку, введенную после Войны конструктов. Хотя теперь даже богачи предпочитали големов.

Эти пустоглазые куклы из глины, камня, дерева или проволоки, изображавшие мужчин и женщин, двигались с нечеловеческой осторожностью. Они перетаскивали тяжести, носили своих хозяев, и все время тупо смотрели то в одну, то в другую сторону, подражая человеческим движениям, как будто и впрямь могли видеть, а не повиновались выданным инструкциям без всякого вмешательства мозга и органов чувств.

Все тороанцы прибывали с одни и тем же вопросом на устах:

— Что мы тут делаем?

Явился Барон, одетый шикарно, как все местные. Костюм из шерсти ягненка, рубашка из тончайшего хлопка и шелковый галстук идеально сидели на нем. Все вытаращили глаза.

— Ах да, — сказал он — чисто выбритый, подстриженный, с тонкой сигаретой в пальцах. — Вы теперь мои слуги. Так что привыкайте.

И, сев спиной к стене непривычной, огромной, пустой комнаты, он рассказал о Бертольде Сулионе.

Торо был с ними. Ори понял это внезапно. Он не знал, как давно масляная лампа освещала странный силуэт в углу, отбрасывая на стену дрожащие силуэты рогов. Наступил вечер.

— Зачем мы здесь, Бык? — спросил он. — И где Уллиам?

— Уллиам не сможет часто приходить сюда. Переделанный на этих улицах — большая редкость. А вы здесь потому, что я вам велел. Закрой рот, и узнаешь зачем. Я дам вам денег. Купите себе одежду. Отныне вы — слуги. Для любого постороннего вы — дворецкий, лакеи, горничные. Держите себя в чистоте. Вы должны соответствовать.

— А что, Худая сторона под подозрением? — спросила Руби.

Торо не сидел, а как бы полулежал в воздухе, опираясь на что-то невидимое. Ори чувствовал магическое напряжение, исходившее от его рогов.

— Наша цель вам известна. Вы знаете, чего мы хотим, ради чего строим. — Неестественно низкий голос Торо поражал, как заряд статического электричества. — Председатель находится в парламенте. На острове Страк. Посреди реки. В воде подходы к нему стерегут водяные, берег патрулируют какты, в каждой комнате охрана. Лучшие в городе маги ставят глушилки, злоуловители и капканы из заклинаний. Туда нам не попасть. Но есть еще Штырь и Вокзал потерянных снов. Сами-знаете-кто проводит много времени внутри Штыря — командует милицией. Или на вокзале: в посольском крыле, на высокой башне.

Вокзал был не просто точкой, куда стекались все ньюкробюзонские поезда. Он был трехмерным городом под кирпичной оболочкой. Говорили, будто размеры этого архитектурного сооружения бросали вызов законам не только стиля, но и физики.

— Когда наша будущая жертва там, то противостоять приходится не одним охранникам вокзала.

Но и с ними нелегко было справиться. Бойцы специального подразделения милиции, защищавшие здание, были прекрасно вооружены и обучены.

— Куда бы ни шел наш председатель, клипейские гвардейцы везде следуют за ним. Они — наша головная боль. Вы спросите, а может, в городе? Когда вы в последний раз видели кого-нибудь из Жирных произносящим речь? Они слишком напуганы и заняты переговорами с Тешем. Значит, нам нужна другая стратегия.

Настала долгая пауза.

— Сами-знаете-кто совсем рядом, у своего близкого друга, некоего судьи. Судью зовут Легус. Они видятся каждую неделю. Об этом все болтают, надо только знать, у кого спросить. Встречаются в собственном доме Легуса, где он живет как обычный гражданин и может побыть самим собой. Там они чувствуют себя свободно. Иногда не расстаются до самого утра… Встречи происходят раз в неделю, иногда два раза. В доме судьи… В соседнем доме.

Шум и крики.

— Как ты узнал? — кричал один.

— Не может быть! — вторил другой.

— А это чей дом? Где ты взял ключ?

И тому подобное.

Ори силился вспомнить — точнее, уклонялся от воспоминания, которое маячило в дальнем углу памяти, то исчезая, то возвращаясь вновь. Ори видел, что и остальные тоже кое-что припоминают, только не знал, что именно, ведь для него самого еще не все прояснилось.

— Не так-то просто было узнать подлинное имя владельца, — продолжал Торо. — Но я это сделал. Времени ушло много. И все же я его выследил.

Звуки его голоса долетали до Ори, точно сквозь завесу.

— Это же тот дом… — начал было Ори и умолк.

Никто его не услышал, и он был рад этому. Он не знал, чего ему хочется сделать. И не понимал, что чувствует.

"Это тот дом, в котором жила престарелая чета. Я слышал о них несколько месяцев тому назад, вскоре после того, как отдал тебе деньги. О них тогда кричали все газеты. Их убил ты, или Старая Вешалка, или кто-то из наших, и не за связь с милицией. Они были богаты, но убивать только за это ты бы не стал. Дело было не в богатстве, а в том, где они жили. Если бы они исчезли, ты смог бы купить их дом. Вот на что пошли деньги Джейкобса".

Ори показалось, будто ему дали под дых. Он часто открывал и закрывал рот.

Все его инстинкты противились услышанному только что. Мозг кипел. Ори вспомнил свою былую неуверенность, отчаянную жажду знаний, а потом знания придавили его своей тяжестью, идеи стали расплывчатыми, и с этой постыдной путаницей в голове он пришел в Союз, где перепробовал все фракции и течения в поисках твердой почвы, политического приюта, которым позднее стала для него банда Торо — Торо с его злостью и анархическим запалом. Неуверенность нахлынула на Ори с новой силой. Он осознавал свои чувства — произошло нечто ужасное, он ошеломлен, — но тут вспомнил призывы "союзников" не рассматривать события в отрыве от контекста.

"А если одна смерть предотвратит десяток других? Если смерть двоих спасет целый город?"

Ори молчал. Он понял, что ничего не знает в точности, что ему надо многому научиться, что лучше ему оставаться в этой команде и что надо сперва понять суть происшедшего, а уж потом судить. Торо наблюдал за ним, затем повернулся к Вешалке. Ори видел, как тот скривился. "Они поняли, что я знаю".

— Ори, послушай…

Остальные смотрели, ничего не понимая.

— Да, — промычал Торо.

Ори вдруг почувствовал себя слабым и неловким — ученик перед учителем. Его едва не затошнило от страха. Магический гул, исходящий от Быка, пробирал его до костей.

— Да, — повторил Старая Вешалка. — Это тот самый дом. Они были старыми, богатыми и одинокими, без наследников, дом все равно выставили бы на продажу. Но нас это не устраивало. И не думай, Ори, будто никто не чувствовал боли и вины. Стоит нам попасть в дом по соседству, и наше дело сделано… Мы победим. Победим.

И тут, перебивая старого какта, заревел Торо. Звериный рев постепенно перешел в треск электричества и прогибающегося железа. Негромкий, он целиком заполонил комнату и голову Ори, а потом стих, и Ори обнаружил, что смотрит прямо в стеклянные светящиеся глаза Торо.

— А когда мы победим, весь город будет наш, — сказал Старая Вешалка. — Снимем одну голову с плеч. Сколько других будут спасены?

Один за другим, тороанцы соображали, в чем дело.

— Думаешь, мы не пробовали другие средства? Дом судьи под надежной охраной. Там не устроить засаду. Даже рогам босса не прорвать защитный барьер. И сами мы не можем пройти. Оружие тоже бессильно: ни пуля, ни взрывчатка, ни камень не пробьют его стены, дом прямо-таки набит заклинаниями. А все из-за того, кто приходит в гости. Канализация кишит упырями — через нее никак. У нас просто не было выбора. Подумай как следует. Ты еще можешь выйти из дела.

"Как вышло, что именно мне задают этот вопрос? А остальные, им что, не надо решать?" Но все смотрели только на него. Даже до Еноха дошло, в чем дело, и он с открытым ртом думал о том, что происходило в ту ночь за его спиной, пока он стоял на карауле. Барон и Старая Вешалка не сводили с Ори глаз. От напряжения какт вытянулся в струнку и застыл. Барон, напротив, расслабился. Уйти ему, конечно, не дадут — Ори знал это. Если он откажется пойти с ними, то он мертвец. Если согласится, то, может быть, тоже. Вдруг они решат, что ему нельзя доверять?

Надо так надо — это был девиз всех инакомыслящих. Однако сперва следовало доказать, что это действительно надо, победив в жарком споре. Но ведь они так близки к цели… Они нашли лазейку туда, где их жертва окажется наконец без защиты, одинокой и уязвимой, и желание принести свой дар Нью-Кробюзону перевешивало все прочие соображения. Всего две смерти отделяют их от цели… так вправе ли Ори стоять на пути у истории? Что-то в нем дрогнуло. "Надо так надо", — подумал он. И склонил голову.

Стена на втором этаже, отделявшая дом от участка судьи Легуса, была предварительно подготовлена. Сняли несколько дюймов штукатурки и деревянной дранки. Под стеной устроили подкоп.

— Глубже нельзя, заклинания сработают, — сказал Старая Вешалка.

С невероятной осторожностью он коснулся открытого нутра стены, глядя на Ори. Лицо того застыло: он слушал. Торо готовился несколько недель. "А другие банды у тебя есть? — думал Ори с непостижимым для него самого чувством. — Или мы единственные? На чье имя записан дом? Вряд ли ты купил его сам, правда?"

Барон говорил что-то со свойственной ему механической четкостью. "Надо бы мне послушать, — сообразил Ори. — Похоже, это план".

— Сулион у места взрыва. Так мы выигрываем две вещи: узнаём, кто где находится и что собирается делать, и делаем первый шаг. Если его там не будет, мы покойники.

"Милицейская тактика, — подумал Ори. — Вот чему я учусь сейчас". И он снова подумал о том, сколько милиционеров вернулись с войны, переполненные такой же злобой, о том, на что они способны. Наблюдая за Бароном, Ори понял, что тот всем своим существом стремился к этому мигу, что для него не существовало никакого "потом", что он жил только местью.

"Эпидемия убийств. Вот что нас ожидает. Если все эти самовольщики и ветераны не найдут другой отдушины. А еще их будут вербовать Дикобразы. Они с радостью возьмут таких, как Барон. Помоги нам Джаббер".

И Ори снова захотелось обезглавить правительство, прямо сейчас, немедленно. "Скоро, — подумал он. — Уже скоро".

У него было такое чувство, будто он сбился с пути. Пришлось несколько раз повторить себе, что он находится именно там, где должен.

Глава 21

Люди ходили по улицам Нью-Кробюзона, задирая голову вверх: там виднелись аэростаты и вирмы, сотни созданий — местных, чужих и рукотворных, — которыми кишело небо над городом. Прохожие вглядывались в суровый солнечный лик и ждали, не покажется ли на нем еще одна страшная живая тень.

— Все еще пытаются договориться, — сказал своим Барон; он узнал это от Бертольда, а тот решил так потому, что вылазки мэра в посольское крыло, где помещались дипломаты и переводчики, не прекращались.

Ори вернулся в ночлежку. Ладия обрадовалась ему, но глядела испуганно. Ори поразился тому, как она измучена. Прямо на полу, по обыкновению, лежали мужчины и женщины, грязные, как сама грязь, упавшие там, где их одолела сила тяжести, — только теперь вся комната была в шрамах. Стены покрывала татуировка из трещин и содранной краски; окна были заколочены досками.

— Дикобразы, — объяснила Ладия. — Три дня тому назад. Прознали, что мы тоже… сотрудничаем. Хотя мы сами виноваты, разбрасывали газеты повсюду. А потом эта заваруха в Собачьем болоте нас отвлекла, да и вообще, невозможно всегда соблюдать осторожность. Вот мы и расслабились.

Ори заставил ее лечь. Ладия подшучивала над ним, пока ее укладывали на старый диван, но потом все же не выдержала и расплакалась, ухватилась за Ори и держалась несколько секунд, а после этого высморкалась, похлопала его по плечу и заснула. Сам он занялся уборкой. Кое-кто из бездомных взялся помочь.

— Здесь вчера был театр, — сказала ему одна женщина с выбитыми зубами, вытирая столы. — Выступали какие-то "гибкие". Приходили поиграть для нас. Было здорово, хотя ничего подобного я прежде не видала. Слышно, правда, было плохо. Но все равно здорово, и вообще, так мило, что они пришли сюда специально для нас.

Джейкобса уже много дней никто не видел.

— Здесь он где-то. Занят только. Видел? Его закорючки повсюду.

Нарисованные мелом спирали, которые Джейкобс оставлял везде и от которых пошло его прозвище, все множились, превратившись в подлинную заразу. Их рисовали краской, восковыми мелками и дегтем, вырезали на стенах храмов, царапали на окнах и на железных балках.

— Думаешь, это с него все началось? Может, он сам кому-то подражает. Или вообще никто ничего не придумывал. Слышал, как оно обернулось? Люди используют их как лозунг. Они везде на слуху.

Ори все видел и слышал. Спирали, которые заканчивались нецензурной бранью в адрес парламента. Вопли "Спиралим на хрен!" при появлении милиции. Почему так случилось именно с этим знаком, а не с любым другим из тех, что годами пятнали городские стены?

Угол, в котором ютился старик, посерел от спиралей. Чернильные и карандашные, большие и маленькие, они пересекались под разными углами, а местами спирали складывались в бо́льшие спирали, образуя сложный узор. "Похоже на буквы", — подумал Ори. Спирали закручивались по часовой стрелке и против нее, потом вдруг обрывались на полуобороте, число и направление завитков все время менялось, и каждый щетинился отростками.

Ори приходил девять ночей подряд. Он специально записался в ночную смену.

— Мне это необходимо, — сказал он Старой Вешалке. — Когда день настанет, я сделаю все, что мне велят, но до тех пор мне надо чем-то заняться.

Тороанцы хотя и не доверяли ему, но что-то вроде отпуска все же дали. Уходя от них, Ори то и дело останавливался — будто бы поправляя застежку ботинка — и, опершись о стену, оглядывался, не идет ли кто за ним. Он был уверен, что за ним следят — не Барон, так кто-нибудь другой, и стоит заговорить с человеком, который покажется подозрительным его товарищу по братству Быка, как Ори убьют. А может быть, никакой слежки и не было. Ори не понимал, значит он что-нибудь для своих товарищей или нет.

В "Загоне" Петрон Каррикос подарил ему сборник своих стихов, выпущенный в "Издательстве гибких" на средства автора.

— Давненько тебя не видно, Ори, — сказал он.

В его словах сквозила осторожность; видно было, что Петрона так и подмывает спросить: "Где ты был? Совсем пропал куда-то", — но он только угостил Ори стаканчиком граппы и стал рассказывать ему о своих планах. В руках он держал номер "Буйного бродяги" — прикрывал название, но газету не прятал, осмелев после недавних событий.

Ори прочел одно четверостишие вслух: "Из железа и дерева свой цветок ты бережешь для кого-то. Урок, упрек, каменный шок Собачьего болота".

Он кивнул.

Петрон рассказал Ори о Гибких: кто чем занят, кто куда подался, кто исчез.

— Самюэль свалил. Торгует барахлом в какой-то пошлой галерейке на Салакусских полях. — Он фыркнул. — Нельсон и Дровена по-прежнему в Шумных холмах. Там сейчас, конечно, все по-другому, ну, ты представляешь. Но мы выступаем везде, где можем, где собираются наши. В церквях, в залах собраний и прочих местах.

— И как же принимает Конвульсивных Новых народ?

Хождения в народ были краеугольным камнем второго Манифеста нувистов. В голосе Ори звучала насмешка.

— Замечательно, Ори. Просто замечательно.

Петрон рассказал, что, несмотря на запрет властей, рабочие военных заводов Дымной излучины и Большой петли провели подпольный конгресс профсоюзов, в котором участвовали и другие предприятия. Делегаты литейщиков, корабелов, красильщиков тайно встретились в Собачьем болоте, чтобы выработать совместные требования к парламенту.

— От Союза тоже выступали, — сказал он, и Ори кивнул.

"Треп, треп и еще раз треп", — вертелось у него на языке, но он смолчал.

В бесцельных блужданиях по городу, которые Петрон именовал перестройкой городской структуры, они оказались у людного рынка на набережной канала в Пей-и-Пой, где внезапно услышали крик.

— Что это, боги, что это? — кричал кто-то, и толпа колыхалась то вперед, то назад: люди бежали поглядеть, что случилось, и тут же бросались назад, огибая прилавки с книгами и побрякушками.

Возле шлюза на земле билась в конвульсиях женщина. Ее юбки измазались в грязи, волосы, будто черви, шевелились от разрядов статического электричества, которое пропитывало воздух. Увидев ее, люди замирали, потом делали рывок, словно хотели броситься к ней, схватить и оттащить подальше, но, заметив что-то в воздухе, отшатывались.

Все началось с жидкого, тошнотворного тумана, багрового, как свежий синяк, — впечатление было такое, будто под кожей мира расползлась огромная гематома. Воздух свернулся, как прокисшее молоко, частицы материи сгустились из ниоткуда, комья протухшего эфира сложились в силуэт, из покрытой струпьями пустоты и случайных теней возникло насекомое, которое покачивалось в пространстве, как марионетка на ниточке, то появляясь, то исчезая из виду, пока не стало ясно, что оно точно здесь: гнойного цвета, огромное, ростом с человека, с крючковатыми лапами. Это была оса с тонкой талией, широкой грудью, стеклянно блестевшей на свету, и торчавшим из брюшка жалом, которое сгибалось и разгибалось, точно манящий палец, источая жидкость.

Своим затейливым ртом оса почистила лапки, затем повертела уродливыми глазами-фасетками и уставилась на объятую ужасом толпу. Потом распрямила лапки одну за другой, вздрогнула и задвигалась, но не поползла, а качнулась вперед, как будто пошевелилась рука, державшая ее за нитку. Оса приближалась.

Женщина билась в припадке. Ее лицо почернело, дыхание остановилось. В передних рядах раздались хрипы, сипение. Упали еще двое. Мужчина и другая женщина колотились о землю, как эпилептики, брызгали блевотиной и слюной.

— Прочь с дороги!

Милиционеры. У ворот рынка. Они открыли огонь, звуки выстрелов стряхнули с толпы оцепенение, и люди с криком бросились врассыпную. Ори и Петрон пригнулись, но не побежали, а только отошли от чудища подальше и стали смотреть, как его расстреливает милиция.

Пули прошили его насквозь, раздался звон стекла и посуды. Женщина рядом с осой выхаркнула что-то и умерла. Оса дрыгала и сучила лапками в потоке налетавшего свинца, точно наживка в воде. Пули входили в жуткую плоть, оставляя на ней лишь рябь, некоторые вылетали с другой стороны, другие оставались внутри. Насекомое словно плясало в ружейном огне. Изо рта мертвой женщины текла черная жидкость, ее внутренности превратились в деготь.

Милицейский маг щелкнул пальцами и стал рисовать в воздухе таинственные знаки, от которых к осе тут же потянулись волокна плазмы, превращенные заклинаниями в сеть, но хищная тварь, все так же покачиваясь, прошла сквозь ее ячейки, скрылась на мгновение из виду, словно прикрытый веком глаз, потом полыхнул несвет — и тварь снова оказалась на месте, а сеть растаяла. Двое, ужаленные осой, лежали недвижно, а на лицах милиционеров появилась зловещая зеленоватая бледность, как от морской болезни.

И вдруг оса исчезла. Воздух очистился. В следующую секунду милиционеры начали оживать, и Ори взял себя в руки, но снова вскрикнул, когда призрак твари на миг опять возник перед ними, напоминая раздутую вену, потом исчез, и так несколько раз, пока не пропал совсем.

— Это уже не в первый раз, — сказал Петрон; они бегом вернулись в "Загон", где теперь хлестали чай с ромом и сахаром, истосковавшись по теплу и сладостям.

— А ты про них слышал? Я сначала подумал, что это все глупые сплетни. Чепуха одна.

Видения отравляли вокруг себя атмосферу, и она убивала людей.

— Первое походило на личинку, — рассказывал Петрон, — в Галлмарче. Другое было деревом. А еще одно было кинжалом, и видели его, кажется, у Вороньих ворот.

— Про кинжал я слышал, — ответил Ори. Ему вспомнились странные заголовки в "Маяке". — А других не было? Швейной машины? Свечи не было?

— Проклятый Теш, верно? Это он воду мутит. Пора кончать с этой войной.

Неужели видения были оружием Теша? Каждое наверняка стоит бесчисленных психономов силы, особенно если вызывать их из Теша, а жертв выходит всего ничего. Так какой в них смысл?

— Да, но дело не только в этом, — сказал Петрон. — Не в одном количестве. Главное — влияние. На разум. На боевой дух.

На следующий день Ори услышал еще об одном видении — в Серполете. Двое людей совокуплялись, стиснув друг друга в объятиях. Говорили, будто никто не видел их лиц. Они просто покачивались в воздухе, крутясь, как на бечевке, и двигали бедрами, вцепившись друг в друга руками. Когда они исчезли — а может, их прогнали, кто знает? — пятеро прохожих остались лежать на мостовой, извергнув из себя внутренности, превратившиеся в битум.

Когда Спиральный Джейкобс показался наконец в ночлежке, Ори не поверил своим глазам. Старик едва волочил ноги; кожа болталась на нем, как мешок.

— Всемогущие боги, — прошептал Ори, наливая ему суп. — Всемогущие боги, Джейкобс, что с тобой?

Бродяга взглянул на Ори, широко и красиво улыбаясь. Он его не узнавал.

— Где ты был? Так долго?

Джейкобс услышал вопрос и нахмурился. Он долго думал и наконец старательно выговорил:

— Вокзал потерянных снов.

За весь вечер он больше не сказал ничего осмысленного — то бормотал вполголоса по-иностранному, то лепетал, как ребенок, улыбался, рисовал чернильные спиральки у себя на руках. Ночью, когда все захрапели, Ори пробрался туда, где Джейкобс сидел и разговаривал сам с собой. Обращаясь к нему, Ори видел лишь силуэт.

— Мы тебя потеряли, ведь так, Джейкобс? — начал он в смятении, едва сдерживая слезы. — Я не знаю, вернешься ты когда-нибудь или нет. Где ты был? А мне хотелось, так хотелось найти тебя, чтобы сказать спасибо за все. Ты меня не слышишь, но я все равно скажу. Я должен сказать тебе все прямо сейчас, потому что, может быть, скоро я пойду туда и сделаю то, после чего я больше не увижу тебя, Джейкобс. И я хочу, чтобы ты знал… мы взяли твои деньги, твой подарок, и делаем с ним, что надо. Ты еще будешь нами гордиться. И Джек тоже гордился бы. Я обещаю. Что ты для меня сделал… о боги. — (Спиральный Джейкобс все бормотал и рисовал спиральки.) — Знать того, кто знал Джека. Получить его благословение. Вернешься ты или нет, Джейкобс, но ты всегда будешь частью этого. А когда все кончится и дело будет сделано, я позабочусь о том, чтобы весь город узнал твое имя. Если уцелею. Слово даю. Спасибо.

И Ори поцеловал морщинистый лоб, поразившись тому, как истончена старческая кожа.

В ту ночь луны не было, и газовые фонари Грисской пади потухли. В темноте кухню снова атаковали Дикобразы. Ори проснулся от выкриков "Сброд!" и стука метательных снарядов о деревянные ставни. Через щель в досках он разглядел нападавших. Они выстроились рядами; во мраке серели низко надвинутые котелки, тени от полей скрывали глаза, точно полумаски. Застегнутая на все пуговицы злоба заполнила улицу, под хлопчатобумажной тканью бугрились мускулы борцов, руки поправляли шляпы и затягивали потуже галстуки под белыми воротниками. Нападающие стряхивали с костюмов воображаемую пыль и помахивали дубинками.

Бродяги испугались, но ненадолго. Кто-то пришел им на помощь. Кто? Разношерстная Армия? Или смешанный отряд Союза? Ори не видел. Он слышал только выстрелы и крики, а потом Дикобразы дрогнули, повернулись и, словно стая одичавших клерков, бросились в битву.

Ладия и бродяги побежали кто куда. Ори кинулся было к Джейкобсу, но удивительно: старик спокойно и целеустремленно прошел мимо него, глядя прямо перед собой. Когда он миновал последних толпившихся у дверей бродяг, в конце улицы бушевала битва, из-за темноты казавшаяся лишь уродливой толчеей. Джейкобс повернул в другую сторону, к станции "Селитра" и аркам надземки, уходившим на север.

Ори помешкал, думая, что в старом теле, наверное, совсем не осталось разума и говорить уже не с кем, но вдруг ему захотелось посмотреть, куда направится и что будет делать Джейкобс. В полной темноте ночного Нью-Кробюзона, не рассеиваемой огнями фонарей, Ори пошел следом за Спиральным Джейкобсом.

Он не следил за ним, как охотник за жертвой, а просто шагал чуть позади. При этом он старался ступать как можно тише, чтобы шелест его подошв эхом вторил шарканью старого нищего. Кроме них, на улице никого не было. По одну сторону тянулась изгородь из железа и дерева, по другую — влажная кирпичная стена. Спиральный Джейкобс то подскакивал на месте, то трусил вперед, мурлыча незнакомый мотив, потом вдруг вернулся на несколько шагов назад и кончиками пальцев, торчавшими из обрезанных перчаток, провел по шершавому железу, затем поскоблил ржавчину на нем. Ори подошел к нему сзади — почтительный и внимательный, словно ученик.

Бормоча что-то себе под нос, Спиральный Джейкобс белым от мела большим пальцем нарисовал знак, от которого получил свое прозвище, и на заборе возник поразительно совершенный математический символ. От него во все стороны полезли завитушки и сложились в замысловатый узор, по которому Джейкобс провел ладонью и пошел дальше.

Начался дождь. Ори вплотную подошел к оставленному Джейкобсом знаку: тот не расплывался от воды.

Мимо ободранной кирпичной арки станции "Селитра" и дальше, к Мушиной стороне, туда, где еще горели газовые фонари и свет, отражаясь в сточных желобах, причудливо окрашивал желтизной стены и двери. Всю дорогу старик рисовал свои спирали. Однажды он расписался на оконном стекле, и масляная краска — или что это было — блеснула в свете лампы. Немощеная улица сомкнулась вокруг Ори и направила его вслед за полоумным наставником под кирпичную арку, за которой открылось широкое пространство, где иликтробарометрия брала верх над газом: зловещие красные и желтые лучи, замороженные и запертые в узловатых трубках.

Теперь они были не одни. Вокруг точно разыгрывался какой-то мрачный кошмар. Ори подивился тому, как незаметно пейзаж его родного города сменился адом.

Итак, по порядку. Громкий звук скрипок. Богачи, слоняющиеся по трущобам в компании изысканных шлюх, вываливаются из дверей питейных заведений и идут, совершенно пьяные, дальше, а бандиты, которые следят за ними, тянутся к торчащим из карманов пистолетным рукояткам. К милицейской башне по надземке едет освещенный стручок вагона, гудит провод. Под вывесками — медлительными червячками огоньков в стеклянных трубках — живые картинки: одна нарисованная светом красногубая дама нехотя уступает место другой, со стаканом в руке, потом возвращается снова, и так без конца, в самозабвенном иллюминационном трансе. Отощавшие юнцы продают на углах самокрутки с дурью, милицейские патрули готовы к бою, от зеркальных забрал шлемов через улицу бьют отраженные лучи. Злоба, пустяковые пьяные драки, иногда стычки посерьезней.

К северу от моста Набоба, курсом на Речную шкуру. Окраиной Мушиной стороны, через пустыри и развалины. Тут Ори стал свидетелем конца какой-то жестокой драки и увидел толпу Дикобразов в костюмах; опрятные и зловещие, они шли старику и Ори навстречу, но пристали не к ним, а к студентам, которые со смехом гонялись за искрами магического света, непредсказуемыми, словно бабочки; раздался свист, и у ворот химического завода они увидели горящую жаровню, возле которой по очереди грелись пикетчики: толпа бастующих разрослась, ее пополнили сочувствующие с дубинками и вилами для защиты от Дикобразов, которые смерили их долгими взглядами, но, видя такое множество народу, прошли мимо.

Несмотря на поздний час, на панели просил милостыню исцарапанный кактенок с танцующей обезьяной. Его снисходительно-дружелюбно потрепал по макушке зеленый здоровяк, проходя мимо во главе целой банды — видимо, части Разношерстной Армии, которая охраняла порядок на страшных ночных улицах, притворяясь безоружной из-за близости милиции. Ксении едва заметно, с неким панибратским вызовом, кивнули члену Союза, тот просигналил что-то на языке немых другому прохожему, а когда мимо промчался напуганный милицейский патруль, нырнул в заброшенный мрачный проулок, где скорчились у костра наркоманы. И тут же, закричав, устремилась к земле и снова взлетела вирма.

Мимо проходили люди. Пахло выпивкой, дымом, наркотическим зельем, раздавались визг и вопли, похожие на птичьи крики.

Спиральный Джейкобс шел сквозь хаос, укрытый безумием, как щитом. Он останавливался, рисовал свои знаки, снова шел, останавливался, рисовал, шел по ощетинившейся шпилями старинной громаде моста Набоба, через Кинкен, обитель хеприйских богачей, аристократов и нуворишей, по площади Статуй, где стояли вылепленные из слюны фигуры причудливых божеств. Обрывки хеприйских разговоров накатывали волнами, наполняя воздух острым запахом хемикатов.

Спиральный Джейкобс шел по узким улицам Старого Города, древнейшего из районов Нью-Кробюзона, изогнувшегося подковой меж топкими берегами двух рек, которые находились теперь в пределах мегаполиса. Все так же шаркая, бормоча себе под нос и рисуя спиральки на темных кирпичных стенах, он миновал Шек, район бакалейщиков и оплот Дикобразов. Ори вошел в Шек с опаской, но увидел не уличных бойцов в котелках, а нервных пузатых мужиков из комитета защиты, до смерти гордившихся собственной смелостью. Оттуда они вышли на окраину Каминного вертела, где стояли проститутки, с любопытством глазевшие на Ори. Спиральный Джейкобс нарисовал завиток — как раз между окном борделя с вывеской, обещавшей необычайные удовольствия, и линялым плакатом радикальной группировки, пытавшейся привлечь в свои ряды женщин, "занятых", как витиевато выразился автор, "в нестандартной сфере обслуживания".

Ворон, торговый центр города, пустовал. Лишь немногие забирались сюда в столь позднее время. Джейкобс и Ори миновали пассажи — сквозные проходы в домах, с двух сторон застроенные магазинами. Витрины пестрели мещанскими безделушками. Пассажи были украшены внутри причудливыми узорами из железных завитушек, которые старик ощупал с явным одобрением.

Потом Ори остановился, а Джейкобс пошел один к темному, в золотистых пятнах света сердцу Нью-Кробюзона. Замок, фабрика, город башен — так называли его одни; бог, сотворенный маньяком, помешавшемся на богостроительстве, утверждали другие. Это было не здание, но рукотворная гора, мешанина архитектурных стилей, дерзновенно соединенных в единое целое. Пять веток надземки выходили из пяти пастей этого чудовища, а может, наоборот, заканчивались в них, устремляясь внутрь, так что они, как хвосты крысиного короля, завязывались в узел и образовывали приютившее их здание. Вокзал потерянных снов. Нервный узел надземных дорог.

Спиральный Джейкобс вошел под арку рядом со Штырем, главной милицейской башней, и начал устраиваться на ночлег у порога храма из кирпича, бетона, дерева и металла, огромного и настолько заряженного электричеством, что он менял погоду вокруг себя и даже саму ночь.

Ори смотрел старику вслед. Вокзалу было все равно, что город кипит, что все уже не такое, как прежде. Ори повернулся к станции спиной, впервые за несколько часов обретя слух, и услышал звуки борьбы и треск пожаров.

Глава 22

"Общий сбор, — гласило послание. — Немедленно". Ори нашел его приколотым к своей двери.

Отсутствовали только Торо и Старая Вешалка. Барон объяснял план.

— Не больше недели, — говорил он. — Столько у нас времени. По данным Бертольда. Нужно соблюдать осторожность. Это, — он нарисовал мелом квадрат, — комната наверху. Они будут там. Запомните: нападения никто не ждет, но справиться с клипейцами не так просто. Каждый из вас получит точные инструкции. Понятно? Запомните, как будете входить, что делать и как выходить обратно. И — все меня слышат? — не вздумайте отступать от плана, что бы ни случилось. Все поняли? Каждый делает то, что ему велено, а об остальном позаботятся другие.

"Значит, мы только одна из ячеек? — подумал Ори. — И есть другие, о которых мы не знаем?" Его товарищи беспокойно завозились.

Барон рисовал на плане новые и новые линии, повторяя инструкции до тех пор, пока они не слились в подобие мантры. Он говорил монотонно, как автомат.

Принесли новое оружие — винтовки, мушкетоны, огнеметы. Ори смотрел, как его товарищи чистят и смазывают их. Было видно, у кого дрожат руки. У него не дрожали.

С бесстрастной милицейской деловитостью Барон учил их занимать позицию, закрепляться на взятой территории. Они повторяли свои роли снова и снова, как будто репетировали пьесу. "Подход, поворот, шаг, шаг, подъем, захват, два, три, два офицера, два, три, шаг, поворот, наклон". Ори твердил свою инструкцию про себя. "Неужели у нас получится?"

— Возьмем неожиданностью, — вещал Барон. — У нас есть одно мгновение, единственная щелочка, чтобы просочиться внутрь. Им нечем будет нас удержать. И все-таки, Ори… — Он наклонился к юноше и без тени юмора, даже самого черного, сказал: — Не все из нас оттуда выйдут. Некоторым придется умереть.

Барон не выглядел напуганным. Похоже, ему было все равно, выйдет он или нет.

"Значит, и ты почуял?" — подумал Ори, имея в виду свою обособленность внутри банды. Он будто висел на тоненьком стебельке, который мог неожиданно оборваться. Ори до сих пор ощущал себя там, на незнакомых ночных улицах, бредущим вслед за Джейкобсом: он прощально машет старику, который неустрашимо шагает через обезумевший, опасный, оскверненный город. Мысленно Ори был с ним.

Ори не волновался. И не боялся. Просто он перестал быть частью мира. За всем происходящим вокруг он наблюдал словно издалека. Даже нарастающие сомнения — и те не трогали его.

Беспорядки продолжались. Глашатаи и мальчишки-газетчики неслись по теплеющей улице, далеко от своих обычных маршрутов, и выкрикивали газетные заголовки.

— Собрание в Собачьем болоте! — кричали они. — Парламенту предъявлены требования! Ксенийские банды! Союз подстрекает к мятежу!

Тороанцы сидели в доме, раньше принадлежавшем тем, кого пришлось убить. Они не обращали внимания ни на разносчиков новостей, ни на растущее возбуждение в городе. Убираться давно перестали, комнаты сделались грязными и запущенными. Члены банды повесили на пояса кастеты; рога на них были заточены.

Судьи, даже верховные дожи, были гражданами города, такими же, как все: это подчеркивалось особо. Маски они носили только на работе, и то лишь ради анонимности правосудия. Поэтому любой дом в любой части города мог оказаться жилищем слуги закона. Дом на Плитняковом холме, по соседству с которым поселились члены банды, был элегантен, но ничем не примечателен.

Тем неуместнее выглядело прибытие большого количества гостей, собравшихся однажды ранним вечером, когда с юга доносилась стрельба: она стала в Нью-Кробюзоне настолько привычной и неотъемлемой от темноты, что милиционеры при ее звуках больше не бросались к своим дирижаблям. Поварам, горничным и лакеям дали выходной. Эти люди ничего не знали ни о профессии своего хозяина, ни о тех, кто ходит к нему в гости. Тем временем продолжали прибывать городские хлыщи и денди, одетые для спокойной домашней вечеринки. Явился даже один какт в шикарном костюме.

"Слуги, наверное, думают, что их хозяин устраивает оргии, — подумал Ори. — Что он интриган, греховодник и тайный наркоман". Гостями были милиционеры. Клипейцы. Они готовились к прибытию мэра.

Уллиам надел шлем, крепко затянул ремешок и вздохнул. Перед его глазами торчали два зеркала.

— Вот уж не думал, что придется надеть эту штуку снова, — сказал он.

— Я что-то не пойму, — приставал Енох к Ори. — Не пойму, как я оттуда выйду.

— Нох, ты же слышал, как он сказал: через окно в буфетной, в сад и прочь.

"Ты не выйдешь оттуда".

— Да, да, знаю, я знаю. Только… Да, все правильно.

"Ты не выйдешь оттуда".

— Ты знаешь, когда наступит твоя очередь, Ори, — сказал ему тогда Барон.

И Ори ждал. Прислонившись к потрескавшейся штукатурке, он упирался лбом в тонкие ребра досок. "Шаг, шаг, закрепился, прицел, прицел, огонь".

— Ты понимаешь, что тебе нужно делать, Ори? Что от тебя требуется? — спрашивал его Барон.

"С чего вдруг такая… честь?" — удивился Ори. Почему именно его поставили на самый ответственный участок? Он был лучшим стрелком — после Барона, конечно, — и не надеялся выжить, но не убежал. Возможно, именно поэтому Торо принял такое решение. "Никто из нас не останется в живых, — думал Ори. — И все равно я сделал бы это хоть тысячу раз". Ничто не заставило бы его думать иначе.

— Ты знаешь, где должен быть я, и знаешь, где место Старой Вешалки. Кто-то должен прикрыть нас наверху, Ори.

"Ори, на позицию, — подумал он. — Ори, занять позицию".

Город тянул его книзу, как кандалы, Ори чувствовал его тяжесть. Он закрыл глаза. Ему показалось, будто он кожей чувствует шевеление тварей в стенах дома. Перед глазами Ори проходила вся его жизнь, до последнего мгновения. Ударил церковный колокол. В небе прокричал вирм. В Собачьем болоте продолжали сражаться его друзья.

Он услышал, как пришел и заходил внизу Старая Вешалка. Ори не поднял головы. Он слышал, как шагают ноги-стволы, как удивительно легко слоновые лапы какта касаются пола. Немного погодя в реальности образовался прокол, потом прореха. Ори не оглянулся.

— Добрый вечер, босс, — сказал он.

Торо прибыл.

Между двумя и тремя часами пополуночи, когда небо стало темнее чернил каракатицы — так плотно облака закрыли звезды и неполную луну, — они начали.

Торо сотрясла нервическая дрожь, и он сказал:

— Заклинания охраны мигают.

Сулион, их осведомитель, оставил в замке ключ, перевернул и натер колдовской солью один мощный охранный амулет, перерезал пучок проводов. Больше им ничего не было нужно.

Слушая шепот Торо, который сообщал обо всем, что улавливали его чувствительные к магическим колебаниям рога, Ори следил за продвижением членов банды.

Они уже вошли в соседний дом.

— У них есть эмпат, — сказал Торо. — Они знают, что мы внутри.

"Разумеется, у них есть чертов эмпат, — подумал Ори. — И эмпат, и шокер, и криомант, и кто угодно". Тут он остановился, чувствуя, как внутри него нарастает истерика.

Что-то его отвлекло. Какое-то ощущение. Шаги на лестнице? Прямо за стеной кто-то пробежал наверх, а остальные затопали вниз по ступенькам. "При первых признаках вторжения они раскалываются: внутренняя охрана идет к мэру, внешняя кидается на врага. Двигаются быстро, чтобы успеть вывести мэра".

Пока милиция спускается, Кит одолевает первый марш, поливая все подряд липким огнем из огнемета, и бежит дальше. За ним идут Руби и Енох с оружием и устраивают ловушки, в это время накатывается первая волна нападающих — им велено отвлечь противника, и телохранители бегут на шум, а Уллиам рассыпает под дверью порох, готовя взрыв. И наконец, вот оно — свидетельство их прорыва. Ори услышал стрельбу.

Он вспомнил, с какой смертоносной грацией двигались "гости"-милиционеры, понадеялся, что внезапность вторжения заставит их смешаться хотя бы ненадолго. На секунду он даже поверил, что банде удастся уйти.

Уллиам взорвал дверь. Значит, вся улица уже знает. Но время страшное, так что, может, соседи не скоро вмешаются. Кто-то из клипейцев наверняка отвлекся от основной работы, чтобы разобраться с новой угрозой. Первый этаж наверняка кишит людьми. И тут появится Барон.

Ори представил себе, как эффектно он появится. И с какой отвагой. И даже пожалел, что не увидит. Из окна второго этажа вылетит веревка с крюком и зацепится за подоконник в доме судьи. По ней, в новом шлеме и защитном жилете, проползет Барон и сбросит Старой Вешалке веревочную лестницу. В холле Барон привяжет свой заряд к перилам нижнего пролета и запалит длинный шнур. Потом, полив маслом лестницу и бросив спичку, чтобы запереть внизу как можно больше милиционеров, Барон издаст торжествующий рев и побежит наверх, а рядом — Вешалка с дискометом наперевес.

Внутренняя гвардия вышлет к лестнице разведывательный отряд, и тут… о, Ори хорошо представлял себе изумление, которое они испытают при виде Барона, и решимость, с которой они кинутся на него. Он будет стрелять и пятиться, заманивая их. Как они поразятся, увидев нацеленные на них пистолеты, квадратные плечи, бронежилет и новый шлем, точную копию настоящего, со всеми заклепками-шрамами, шлем — голову быка.

— Торо! — завопят они. — Торо!

Или уже вопят?

Даже клипейцы испугаются, столкнувшись нос к носу со знаменитым бандитом, изобретательным творцом столь многих смертей и мятежей. Придется им нападать. Ори плотнее прижал ухо к доскам, припорошенным остатками штукатурки. За ними шла какая-то возня.

— Они идут, — сказал Торо за его спиной. — Пора.

Ори услышал, как кто-то приближается бегом. Он достал свой многоствольный револьвер и отметил, что его руки нисколько не дрожат.

— Пора, ну же, — повторил Торо.

Ори знал: клипейские гвардейцы как раз должны пробегать мимо заложенного Бароном заряда, не видя ничего, кроме пожара внизу и фигуры быка, который бежит впереди них, отстреливаясь и мотая головой, так что рога со звоном ударяются о стены. Ори вспомнил, как он помог Барону застегнуть шлем.

— Что-нибудь видишь? — спросил он тогда, и Барон ответил:

— Достаточно, чтобы убивать.

Или умереть. Но Ори знал, что Барону все равно.

Старая Вешалка, как условлено, должен был расстрелять милиционеров-кактов из дискомета и только потом взяться за остальных; рядом с ним — настоящий снайпер, переодетый быком Барон. Вместе им следовало отвлекать милицию. Торо еще раз повторил, что время пришло.

Но оно еще не пришло, хотя могло прийти в любую секунду. Ори напрягся. "Шаг, еще шаг, два, три, быстро, быстро, еще шаг, огонь".

— Пора, — снова сказал Торо и на этот раз не ошибся.

Прогремел взрыв. Загудел, распространяясь, огонь, дождем посыпалась штукатурка, со стен вокруг Ори полетела пыль, с яростным грохотом заскакала по полу разная домашняя утварь: это заложенная Бароном бомба снесла лестницу, отрезав сражавшихся внизу от второго этажа. Комната, где ждал Ори, оказалась в изоляции.

— Пора, — сказал Торо, делая шаг.

И Ори, сунув за пояс пистолет, встал рядом с боссом, а тот весь подобрался, присел и вдруг с яростным ревом прянул вперед и вонзил рога — нет, не в белый свет, как всегда, а самым что ни на есть обычным способом ударил ими в стену. Она тут же рухнула. Торо шагнул в пролом, Ори за ним, и вот они, белые от известки, обсыпанные кусками дранки, оказались в комнате соседнего дома, где на них с удивлением смотрели мужчина и женщина.

Спокойствие не изменило Ори. Время словно застыло. Движения его стали ленивыми. Он шел как сквозь воду.

В комнате тепло, повсюду картины и гобелены, богато украшенная мебель, камин, на кушетке женщина и мужчина, еще один, нет, двое мужчин стояли и смотрели на клубы извести, на дыру в стене, из которой вылезли Ори и Торо. Звучала музыка. Кто-то задвигался: человек в вечернем костюме легко, как кот, прыгнул к ним, так что взлетели фалды его фрака, и выбросил вперед трость, из которой выскочил похожий на стальной коготь клинок. Он был совсем рядом, и Ори, вскидывая свой пистолет, без всякого страха думал лишь о том, удастся ли вовремя поднять оружие и остановить нападающего.

Торо фыркнул. Наклонив голову, он боднул воздух и на расстоянии вонзил в телохранителя рога. Тот с двумя маленькими дырками в груди, обливаясь кровью, закрыл глаза и умер у ног Ори.

Ори задвигал пистолетом: шаг, шаг, прицел, один, два, угол, угол. Он услышал крик. Второй телохранитель, вскинув вверх руки, кричал:

— Сулион! Сулион!

Ори застрелил и его.

Осведомитель лежал на полу, из аккуратного отверстия в голове текла кровь. Мужчина и женщина сидели и совершенно спокойно смотрели на труп. Торо навел на них свой кургузый пистолет и взглянул на Ори белыми стекляшками глаз.

Разумеется, литая металлическая морда ничего не выражала. Никто не приказывал Ори убивать Сулиона. Он посмотрел на тело и не нашел своему поступку никаких оправданий. Что это было, паника? Или он сделал это нарочно? За что он ему отомстил? Ори не знал. Он не дрожал, как и прежде.

Торо кивнул на дверь: "Сторожи". Ори переступил через труп Сулиона.

В конце коридора зияла рваными краями обугленная дыра. Внизу шел бой. Ори спросил себя, кто из его друзей еще жив. Подпитанный маслом огонь обвивал стены, как плющ. Через считаные минуты либо дом вспыхнет весь, либо милицейские маги залатают брешь, пробитую в нем бандитами.

— У нас мало времени, — сказал Ори. Он стоял рядом с Торо, напротив двух людей, которые все еще сидели у камина, и смотрел на них.

Из трубы вокситератора неслись звуки виолончели, прерываясь шипением, когда в воске оказывалась трещинка. Мужчине было за пятьдесят, он был широк в кости, мускулист, хотя и склонен к полноте, одет в шелковый халат. Лицо спокойное, умное. Он так пристально смотрел на Быка и Ори, что тот сразу понял: в его голове зреет план. Мужчина держал за руку женщину.

Его ровесница — так, по крайней мере, свидетельствовала история — отличалась абсолютно гладкой кожей. Волосы ее были белы, как пух. Лицо женщины Ори видел на сотнях гелиотипов. Она держала глиняную курительную трубку, тонкую, как пальцевая кость. Из чашечки еще шел пряный дым. На женщине была только шаль. Она не ежилась от страха, не хмурилась и не смотрела с вызовом. В ее взгляде было то же спокойствие исследователя, что и во взгляде ее любовника.

— Я вам заплачу, — сказала она без малейшей дрожи в голосе.

— Заткнись, — велел ей Торо. — Мэр Стем-Фулькер, пришла пора заткнуться.

Мэр Стем-Фулькер. Ори овладело любопытство. Не гнев, не отвращение и не жажда мести, а именно любопытство. Вот женщина, которая учинила бойню на "Парадоксе", из-за которой количество переделанных все росло и росло. Вот женщина, которая заключала тайные сделки с партией Дикобразов, так что погромы ксениев сходили им с рук. Вот женщина, которая в каждую официально разрешенную гильдию посадила своего информатора. Она возглавляла насквозь прогнившее правительство, при котором обнищание одних и казнокрадство других росли, как плесень. На ее совести была развязанная война. Мэр Элиза Стем-Фулькер, Госпожа Кробюзония, Матерь партии Жирного Солнца.

— Вы знаете, что живыми вам отсюда не выйти, — сказала она. Ее голос звучал ровно. Она даже подняла трубку, как будто собиралась еще покурить. — А я могу дать вам пропуск.

В голосе женщины не звучало надежды. Она посмотрела на своего любовника, и что-то промелькнуло меж ними. "Прощаются, — подумал Ори, и впервые за весь вечер что-то шевельнулось в его душе, какое-то сложное чувство, которое он не смог распознать. — Она знает".

— Заткнись, мэр.

Мэр и судья снова поглядели друг на друга. Элиза Стем-Фулькер повернулась к Торо и, не выпуская руки мужчины, выпрямила спину, как будто хотела придать происходящему официальность, а затем действительно затянулась трубкой. Задержав дыхание, она на миг закрыла глаза, выпустила дым через нос и снова поглядела на Торо, и… "Боги, — подумал потрясенный Ори, — боги", — она улыбнулась.

— Ну и что ты творишь? — спросила она снисходительно, как добрая учительница. — А потом что будет, ты подумал? — Тут она поглядела прямо в лицо Торо, опять улыбнулась, сделала еще затяжку, задержала дыхание, насмешливо склонила набок голову и приподняла бровь. — А?

И тут Торо выстрелил в упор.

Когда пуля вошла в тело женщины, ее любовник подпрыгнул и с силой прикусил губу, но не сумел промолчать, — писк, похожий на кошачье мяуканье, вырвался из его груди и перешел в стон. Мужчина сидел и держал свою возлюбленную за руку, а та истекала кровью, запрокинув голову. Табачный дым струйкой выходил из ее раскрытого рта, а пороховой дым серной пуповиной на мгновение соединил ее голову с рукой Торо. Судья держал ее руку, чуть не плача, но потом справился с собой и заставил себя взглянуть на Торо.

Ори стоял, словно оглушенный, но в нем уже назревало сознание того, что они сделали дело и остались в живых. Мысль о том, что еще не поздно спастись, сверлила его неотступно. "Так идем же".

— Следи за ним, — сказал Торо, и Ори поднял пистолет. Торо принялся расстегивать ремни, которые удерживали тяжелый железный шлем. Ори не верил своим глазам: Торо снимал маску! — Не спускай с него глаз.

Во второй раз, без приспособлений, которые делали его таким раскатистым, голос Торо, казалось, дрожал, напоминая человеческий.

Что-то изменилось в комнате, когда Торо приподнял металлическую штуковину и, разорвав магический поток, снял ее с себя, как водолаз снимает свой тяжелый медный шлем. По плечам рассыпались мокрые от пота женские волосы.

Взгляд Ори был направлен на женщину, а его револьвер — на судью. Он уже давно перестал чему-нибудь удивляться.

Торо, разумеется, была переделанной. Она повернула голову — вся высохшая от прожитых лет и обид, превративших ее в Торо. Лицо было застывшим и голодным, как у зверя. На Ори она не смотрела. Сев на скамеечку для ног напротив судьи, она отложила свой рогатый шлем.

Над бровями у нее были приделаны две детские ручонки, которые вяло шевелились, играя влажными волосами. Когда шлем был надет, руки вытягивались и прятались в рога. Сейчас они покачивались перед лицом женщины, точно паучьи лапки.

Женщина села, закрыла глаза, вытянула руки, и ручки у нее на лбу тоже вытянулись. Несколько мгновений она молчала.

— Легус, — сказала она. — Я знаю, сейчас у тебя горе, но мне надо, чтобы ты выслушал меня.

Теперь Ори ясно различал в ее речи юго-западный акцент. Она пальцем показала на глаза судьи, потом на свои собственные — мол, смотри на меня — и слегка ткнула его пистолетом в живот.

— Я расскажу тебе свою историю. Мне надо, чтобы ты понял, почему я здесь. — (Тело мэра издало негромкий чавкающий звук: кровь или газы. Покойница сосредоточенно смотрела в потолок.) — Я все тебе расскажу. Может быть, ты и так уже понял. Но все равно слушай. Не так-то легко было разузнать твое подлинное имя — что вполне понятно, — но все же возможно. Для этого существует черный рынок имен. Но, если это тебя утешит, твое и там нашлось не сразу, судья Легус. Я долго искала. Из тюрьмы я вышла десять лет назад. По-тамошнему — прошла калибровку. А какие слухи там ходят… На каждого судью есть свое досье. Составленное из сплетен. Наркотики, мальчики, девочки, шантаж. Не все, конечно, правда. "Легус, — говорили мне, — Легус — хитрая сволочь. Ты знаешь, что он трахает министра внутренних дел?" Ее тогдашняя должность. — Женщина кивнула на остывающую Стем-Фулькер. — Это повторяли все. От каждого человека, которому я доверяла, в тюрьме и за ее стенами я слышала одно и то же. Знаешь, как долго я к этому шла, Легус? — Его истинного имени она не называла. — Готовилась. За один шлем сколько пришлось биться.

Детские ручки погладили ее лоб.

— Я сама себя сделала; я готовилась к этому долгие годы. Точнее говоря, Легус, меня сделал ты. Помнишь?

— Больше двадцати лет прошло. Помнишь высоченные старые башни в Корабельной пустоши? Конечно помнишь. Там я жила. И там убила мою девочку. Помнишь, судья? Мою дорогую Сесиль. Она все плакала и плакала, и я тоже, а потом я взяла ее на руки и, может быть, встряхнула ее слишком сильно, чтобы она успокоилась, — не знаю. Помню только, что, когда я пришла в себя, малышка не дышала. Тогда я завернула ее, прижала к себе, чтобы согреть, и понесла к лекарю, который принимал бесплатно каждый синьдень, но, разумеется, напрасно. А потом был ты. — Она подалась вперед. — Теперь вспомнил?

Нет. Из тысяч людей, отправленных им на переделку, разве можно было запомнить одну женщину? Ори следил за Легусом. Торо протянула руку и с бессознательной родительской нежностью, играя, погладила детские пальчики.

— Ты сказал, это чтобы я не забыла. Я не забыла.

Она снова наклонилась вперед, и ручки Сесиль протянулись к судье Легусу, державшему мертвую руку мэра. Донесся шум: кто-то пытался ворваться в занятый ими дом. Торо достала кастет.

— Ее день рождения был две недели назад, — произнесла женщина. — Теперь она старше, чем была я, когда родила ее. Моя малышка.

Она встала и приставила дуло пистолета к виску Легуса. Тот стиснул руку Стем-Фулькер и приоткрыл рот, но ничего не сказал.

— Это тебе за меня, — сказала она. — За мужчин, из которых ты понаделал машин, и за женщин, которых ты превратил в чудовищ. В танки, в девочек-улиток, в рогатых лошадей и в промышленные механизмы. И за всех тех, кого ты запер в клозетах, называемых тюрьмами. И за тех, кто пустился в бега, чтобы ты их не нашел. И за меня, и за мою Сесиль, — да, ее смерть на моей совести, я это помню. Но из-за тебя она не упокоилась с миром. Девочка моя. Так что это и за нее тоже.

Она приставила ствол пистолета к голове судьи и ударила его рогатым кастетом сначала раз, потом еще и еще. Тот крякнул, рыгнул кровью, страшно изменился в лице и поднял руку, словно ища чего-то, — он не пытался прикрыться от ударов, а стиснул кисть своей умершей возлюбленной так сильно, что вывихнул ей пальцы. Судья не в силах был сдерживать криков боли и выхаркивал кровь на свой халат, пока Торо наносила один страшный удар за другим, целя шипами то в сердце, то в живот, — а над всей этой бойней ручки ее дочери играли с волосами умирающего судьи.

Ори неподвижно стоял, наблюдая за ней, и еще долго не мог пошевелиться. Он ждал, что предпримет Торо — эта маленькая женщина с выговором южных кварталов, не простившая обид. Прошла минута, две, а она ничего не предпринимала, только сидела, опустив голову, в луже крови, и тогда Ори заговорил.

— Идем, — сказал Ори; за дверью послышались шаги. — Нам пора.

Женщина все же обернулась к нему, хотя сначала ему показалось, что она так и будет сидеть, не шевелясь. Взглянув на него, словно спросонья, она потрясла головой, будто услышала незнакомый язык. По ее глазам и молчанию он понял: она свое дело сделала и никуда не пойдет.

— И, и… — Гордость или самоуважение не позволяли Ори просить и мямлить, и потому он заговорил лишь тогда, когда убедился, что голос его не подведет. — И это был единственный способ, да? Использовать нас?

"Руби, Уллиам, Кит, все, кто дерется сейчас там, внизу, разве без них нельзя было обойтись? Без Барона и Старой Вешалки, черт возьми? Одни боги знают, сколько народу погибнет сейчас из-за тебя", — думал он.

Она кивнула на коченеющего мэра.

— Мы сделали то, к чему они стремились. То, ради чего они пришли сюда.

— Да.

"Да, но разница все равно есть. Это оказалось лишь прикрытием, а ты пришла сюда с другой целью, и это все меняет. Но меняет ли? Мы что, не победили?"

Средних лет женщина из юго-западных рабочих кварталов Нью-Кробюзона сидела в компании двух окровавленных трупов. Перед ней, неловко сжимая в руке пистолет, стоял юноша из Собачьего болота и прислушивался к шагам врагов. Все сделалось другим.

— Я хочу уйти, — сказал Ори, трясясь так, словно вся тревога, которую он долго подавлял, вдруг забурлила в нем. Он снова почувствовал, что у него появилось желание, впервые за много дней. И это было желание жить.

— Так иди.

Сквозь дыру в стене, через которую они вошли в комнату, он слышал стук — это выносили кувалдами дверь их пустого дома, и звуки отдавались на лестнице.

— Ты меня убила!

— Джаббера ради, Ори, иди.

Она пинком подкатила к нему шлем. Тот дернулся и закачался на рогах. Ори посмотрел на шлем, на женщину, опять на шлем и поднял его.

— Колдовская защита снята. Иди.

Шлем был очень тяжелым.

— Я не знаю, как им пользоваться. Что делать?

— Рванись вперед. Просто рванись вперед.

Крики милиции слышались все ближе.

— Ты отдаешь свой шлем мне?

Она хотела сказать: "Иди", но из нее вырвалось не слово, а животный вопль, полный боли. Ори попятился и поглядел на покрытых липкой жижей мертвецов, в чьем обществе она оставалась, слишком усталая даже для того, чтобы гладить пальчики собственного ребенка.

— Зря ты это сделала, — сказал он. — Не надо было нас использовать. Ты нас подставила. Ты не имела права. — Ори поднял маску и покачнулся под ее весом. Собственный голос внушал ему отвращение. — Ты убила их. Может, и меня тоже. Но… работать с тобой было для меня честью.

Ори услышал скрежет крюков. Это милиционеры карабкались по веревкам и выкрикивали имя мэра.

— Ты не должна была так поступать. Но я рад, что ты… получила то, что хотела. Все надо было сделать по-другому, но и мы тоже получили то, что хотели.

Ори опустил шлем себе на голову и попытался отдать честь на военный манер, но Торо на него даже не смотрела.

Как только шлем сел на место, сразу стало легче. Внутри он оказался мягким, точно был обит сукном. У Ори не замечалось способностей к волшебству, но даже он сразу почувствовал, что окружающее его голову железо буквально пронизано магическими импульсами. Стеклянные глаза, сквозь которые он глядел, освещали комнату, добавляя четкости предметам; крепко затянув ремни и застегнув пряжки под мышками, Ори ощутил приток силы.

Он вдохнул. В шею словно воткнулись сотни крохотных иголочек; пальцы впились в железо. Жертвенная кровь для придания железу силы. "Как я это сделаю?" — хотел было закричать он. Но металлический выступ скользнул ему в рот, и Ори попытался то ли вытолкнуть его, то ли откусить, чувствуя, что на железе еще не высохла женская слюна. Собственный голос гудел в его ушах.

"Рванись вперед". Ори встал, как делала она, оттолкнулся налитыми новой силой ногами, едва не упал вперед, зашатался, обрел равновесие, попробовал вновь. Уткнувшись кончиками рогов в стену, он напрягся изо всех сил, но только вогнал острия в дерево. К двери бежали люди. "Рванись вперед", — сказала она. А в какую сторону?

Страстное желание жить накатило с такой силой, что все мысли Ори устремились к тому, о чем он никогда не вспоминал без особой нужды: к дому, к его маленькой комнатке. Думая о ней, он сфокусировал свою мысль и снова ринулся вперед, стиснув зубы и крепко зажмурившись, и тут же почувствовал, как его страстное желание перетекает в два выступа там, где рога касались лба. Тогда он рванулся снова, ощутил какую-то преграду и тут же услышал приятный треск, словно рвалась плотная вощеная бумага. Ори выдохнул, и воздух сначала отступил, а потом, как покрытая масляной пленкой вода, стал втягивать его в себя.

Ори застыл на краю маленькой дыры в бытии, которая вызывала у него омерзение, и вселенная напряглась. Впереди его ждала кромешная тьма. Он извернулся так, что рога оставались в дыре, и попытался поймать взгляд женщины, которую гладили по щекам детские ручки. Та не глядела на него. И на трупы убитых ею людей — тоже.

Милиция была у дверей. Ори оттолкнулся и весь отдался движению, которое увлекло его в сделанную им прореху, прочь из комнаты, где тихо плакала самая знаменитая преступница эпохи и коченела правительница всего Нью-Кробюзона, и на миг, на очень долгий миг оказался в утробе времени, в складке вселенной, ослабев телом настолько, что со дна души мутной струей забил страх: а вдруг сил хватит лишь на то, чтобы пробить внешнюю оболочку реальности и скользнуть, подобно личинке, в раствор между мгновениями, между кирпичиками бытия, но вынырнуть обратно он не сможет и останется вечным пленником измерений, мелкой соринкой в изменчивом пространстве — времени? Что тогда?

Но движение продолжалось, и много, много времени спустя, через секунду после первого треска Ори услышал второй; оболочка универсума снова раздвинулась, теперь с другой стороны, и выплюнула его, точно щепку. Он упал на землю, мокрый от переливчатой крови мира, — его неумелый прорыв нанес травму реальности, — но влага тут же испарилась, сверкнув на мгновение радугой, и Ори, ошалевший от полета и снова сухой, оказался один в грязном переулке.

Некоторое время он лежал, тихо поскуливая, пока не унялась дурнота, похожая на приступ морской болезни, и силы вновь не вернулись к нему.

Он понятия не имел, где оказался. Голова кружилась. Шлем Торо превращал его в легкую мишень. "Скоро я отдохну", — думал он, как в тумане. Голова болела, особенно в том месте, где основания рогов касались лба. Ори прорвался, но не туда, куда хотел.

Ему было холодно, но не это беспокоило его сейчас. Бредя по лабиринту проулков, он споткнулся, поднял голову и увидел линию, пересекавшую его путь: черные, как ночь, арки, внутрь которых не мог заглянуть даже глаз Торо, кирпичные опоры и спинной хребет надземной дороги. А за ними, подсвеченные снизу софитами газовых фонарей, желтели Ребра. Значит, он в Костяном городе.

Несколько часов Ори спал, а проснувшись, увидел, что небо посерело. Он снял шлем и едва не потерял сознание, так что пришлось залезть в какое-то углубление внутри арки и там отдышаться. Тишина угнетала его. Издалека доносились отдельные звуки, так что казалось, будто город шепчет, но кирпичи, к которым прислонился Ори, молчали, не передавая вибраций. Поезда в Нью-Кробюзоне обычно ходят всю ночь, но сегодня не было ни одного.

Ори сделал из куртки мешок для шлема, пистолет сунул в карман и заковылял к Ребрам.

Воздух был душным и тугим, как проволока. "Что происходит?" Не могла весть о случившемся разлететься так быстро, он в это не верил. Воодушевление внезапно покинуло его и уступило место дурному предчувствию. "Что случилось?"

Улицы были пугающе безлюдны, редкие прохожие шли, опустив головы. Миновав крытые варом дома у Ребер, Ори двинулся на юг, оставляя кирпичные опоры надземки по левую руку, проковылял через Сантер и уже готовился свернуть на Ржавый мост, ведущий на Темную сторону, а оттуда податься в Сириак, как вдруг увидел огни и услышал барабанную дробь вместе со звуками рожков. Слишком громко для раннего утра.

Шум нарастал; Ори чувствовал приближение шока, его трясло, шлем давил своей тяжестью. На юге, у подножия холма Высокий Шипр, протянулась улица с цветочными и сувенирными лавками, над крышами которой должны были ходить поезда. Там была развилка: ветка от Правой линии уходила в сторону Паутинного дерева, а потом резко поворачивала на восток и шла через реку, в Собачье болото. У развилки дорога была перегорожена.

Ори моргал так долго, что слезы навернулись ему на глаза, пока в свете костров он разглядывал грубую преграду, пытаясь понять, что это такое. В теплых отблесках пламени казалось, будто посреди города внезапно выросла возвышенность. На ее вершине двигались люди.

— Стой! — раздался чей-то крик.

Ори продолжал идти, не понимая, что обращаются к нему.

Преграда оказалась баррикадой из плит и булыжников мостовой, телег, дымовых труб, старых дверей и перевернутых прилавков. Тонны городского сора пошли на сооружение небольшого горного кряжа, кордона из мусора футов десяти высотой, утыканного флагами. В одном месте из баррикады торчала мраморная рука.

— Стой, придурок! — (Раздался выстрел, отколов кусок бетона.) — Куда идешь, дружище?

Ори высоко поднял руки и подошел ближе, помахивая ими в знак приветствия.

— Что случилось? Что происходит? — прокричал он, и на баррикаде засвистели. "Что это, какой-нибудь козел из Мафатона возвращается из отпуска?"

— Парень, где ты был? Там что — ни газет, ни киосков, ни глашатаев? — крикнул в ответ часовой. Свет падал на него сзади, и потому Ори видел лишь черный человеческий силуэт. — Вали домой.

— Это мой дом. Я живу в Сириаке. Что случилось? Сколько же я был между… Это все из-за нее, да? Вы уже слышали? Про мэра?

Им снова овладело возбуждение. Причем с такой силой, что он не мог говорить. "Может, я несколько дней там плавал, — подумал он. — Что случилось, пока меня не было? Неужели у нас получилось? Это произошло. Они проснулись. Это мы разбудили их. Боги!".

— Гром вас разрази, хаверим, пустите меня! Расскажите же, что случилось? — Позабыв про холод и усталость, он выпрямился, и желтые отблески костра лизали его фигуру. — Это случилось… Как давно она умерла?

— Кто?

— Мэр, конечно.

Ори наморщил лоб. Вокруг снова закричали: "Померла? Сука сдохла? А это что за дурак, псих какой-то, нашли кому верить…"

— Не знаю, о чем ты, приятель. Но, по-моему, тебе пора идти.

И Ори услышал звук взводимого затвора.

— Но что…

— Слушай, друг, за тебя кто-нибудь может поручиться? Потому что без этого мы никого не впускаем и не выпускаем. Ты на ничейной земле, а это не самое безопасное место. Так что сваливай подобру-поздорову в Старый Город или называй имя. Назови свое имя, и мы выясним, кто ты.

Из-за баррикады высунулись еще головы; теперь часовой был уже не один. За его спиной возникла целая банда вооруженных людей и не только людей, между развевающимися флагами показались ружейные дула.

— Здесь ты на пороге, приятель, — продолжил тот, — так что выбирай, на чьей ты стороне. И мы сюда не вчера пришли. В городе уже давно две власти, парень. Так что у тебя было время подумать. Теперь ты либо с севером, — (бандиты гримасами выразили свое неодобрение), — где все по-старому, либо с нами, с Паутинным деревом, Эховой трясиной и драным Собачьим болотом, в будущем, то есть здесь. Иди сюда, только медленно, и руки не опускай. Дай-ка разглядеть тебя, дурень. — Это было сказано почти добродушно; пролетела и разбилась бутылка. — Подойди-ка поближе. Добро пожаловать на Свободные Территории, дружок. Добро пожаловать в нью-кробюзонский Коллектив.

Часть седьмая

Пятно

Глава 23

— Жаль только, что мы бежим от них.

— Ты же слышал. И знаешь, как обстоит дело. Нам надо соблюдать осторожность. Они вооружены и хотят нас извести.

— Но если мы должны от них убегать, то почему тогда в сторону города? Там ведь еще опаснее.

— Нет, вовсе нет. Тут ведь какая задумка? Мы предупреждаем о своем приходе заранее. Наше возвращение все меняет. Так что, когда мы туда доберемся, нас уже будут ждать. И это будет совсем другой город.

После очередного круга Каттер и его собеседник, подустав, прислонились к стенке вагона-танцзала. Путешествие было невеселым, и ночь за ночью граждане Совета разгоняли тоску, отплясывая под импровизированные ритмы.

Не обошлось, конечно, без смертей: кто-то оступался и ломал себе шею, кто-то становился жертвой вирусов и бактерий или хищников внутренней части континента — зверей, которые внезапно выпускали когти, зубы или щупальца и убивали. Дрогон, охотившийся вместе с отрядом Совета, возвращался с головами странных хищников, новыми ранами и историями. "Вот этот временами впадает в спячку, мы поймали его, когда он застыл, и я проколол ему сердце. А этот видит зубами".

Каттер наблюдал новые магические приемы, которым обучился Железный Совет. От милиции они не спасали. Но поезд осложнял преследователям жизнь, взрывая за собой мосты и засыпая выемки камнями. Там, где прошел Совет, Иуда расставлял голем-ловушки и настраивал их так, чтобы те сработали при подходе большого отряда. Ловушек делалось много, и они поглощали силы Иуды. Каттер представлял, как фигуры големов вдруг вырастают из склонов холмов, из поваленных деревьев или из струй ручья, повсюду, где расставил свои ловушки Иуда. И каждым управляет один простой и неискоренимый приказ: "Убивай". Словно сама земля в сердце континента утратила первозданную дикость и, подчинившись порядку, вступилась за беглецов, обрушивая град ударов на милицию.

Если, конечно, милиция заберется так далеко, в чем Каттер не сомневался. Многие погибнут, но немало останется в живых. Раз уж они высадились и напали на след Железного Совета, то даже самые мощные големы Иуды не заставят их отступить. Сначала они нагонят заблудившихся, тех, кто отстал от поезда. Железный Совет надеялся на край какотопического пятна. Там он рассчитывал скрыться от преследования.

— Вот уж не думал, что увижу это снова, — сказал Иуда.

Они стояли на скале и вглядывались в дорогу, испещренную движущимися точками: мужчины и женщины, кто верхом на вьючных мулах, а кто и пешком, спешили на помощь землекопам.

"А что, если Совет в пути переменит свое решение? — думал Каттер. — Что, если на полдороге большинство раздумает и решит вернуться?"

Ну вот. Солнце было у них сзади. Его лучи постепенно зеленели, как будто, садясь, оно покрывалось патиной. В этом нездоровом свете Совет смотрел на северо-восток, где лежало какотопическое пятно. Они шли к нему сотни миль, путь занял недели, и вот они наконец здесь, на его краю.

При виде пятна Каттер побледнел.

— Курабин, — позвал он, — открой нам секрет. Что оно такое? Что в нем происходит?

В воздухе раздался звук какого-то поспешного движения, и голос монаха ответил:

— Есть такие секреты, о которых я ничего не хочу знать.

Впереди лежал Вихревой поток. Ландшафт, искореженный неведомой дурной энергией, то и дело взрывающийся новыми формами, до ужаса щедрый на обличья. Одна перспектива сменяет другую. "То, что мы видим, — это не то, что он есть, — думал Каттер. — Это лишь одно представление о нем. Лишь один способ его бытия".

Даже там, на самом краю какотопических земель, пейзаж лишь наполовину походил на реальный — вторая половина напоминала дурной сон. Все здесь было шиворот-навыворот: каменные рога соседствовали с деревьями, похожими на каменные рога, в лесах из грибов и папоротников с человека ростом прятались карликовые сосны, а вдалеке, на отмелях речной дельты, небо словно застряло в расщелине между двумя слишком высокими выступами. Каттер не замечал никакого движения. Не-пространство тянулось до самого горизонта. Чтобы его миновать, надо было пройти много миль.

Каттер не мог понять, на самом деле он видит холмы или это какие-то мошки мелькают у него перед глазами: он знал, что такого не может быть, но невозможность сфокусировать взгляд ужасно раздражала. Что это там, вдалеке, лес? Который тянется на много миль? Или не лес, а яма для варки гудрона? А может, вовсе не яма, а море костей, или стена, украшенная решетчатой углеродной мозаикой, или струп величиной с город?

Он не мог понять. Он видел гору, но гора тут же обретала новую форму, и снег на ее вершине окрашивался в цвет, совсем не характерный для снега, и вообще это уже не снег, а что-то живое и экзотически-мрачное. Удаленное нечто протягивало усики размером с дерево к приближающейся тьме. В небе зажглись огни, засияли звезды, пролетели птицы, взошли луны, две или три, которые оказались брюшками огромных летучих светлячков, а потом все исчезло.

— Смысл всего этого непостижим для меня. — Голос Курабина был страшен. — Есть вещи, которых Момент Скрытого и Утраченного не знает или боится открывать.

Пейзаж Вихревого потока изобиловал намеками, страстями и жизнью; звероскалы там охотились, "как всякий нормальный гранит", невозможное сплошь и рядом становилось возможным. Каких только историй они не наслушались: и о дереве-таракане, и о гибридах мух и духов, и о насекомых-рептилиях, и о тварях, похожих на деревья, и о деревьях, превращающихся в дыры во времени. Уразуметь все это Каттер был не в силах. Его глаза и мозг работали, силясь охватить все.

— Как им это удалось? Проехать сквозь все это?

— Насквозь никто не ехал, — сказал Иуда. — Это невозможно. Не забывай. Рельсы клали по самому краю. В одном шаге от самого жуткого.

— В одном шаге от смерти, — сказал Каттер, и Иуда склонил голову. — А что за твари там живут?

— Сосчитать невозможно. Каждая — единственная в своем роде. По-моему, там есть… там есть шанны, червеки на окраинах…

— То есть там, куда мы идем.

— Да, именно там.

На окраине какотопической зоны они проведут недели три. Три недели они будут прокладывать рельсы настолько близко к зараженной местности, насколько хватит смелости. За пять сотен лет, прошедших с того момента, как земля болезненно содрогнулась и извергла Вихревой поток из своего чрева, кто-нибудь наверняка проходил здесь. По крайней мере, Каттер знал историю крылатого человека по имени Калли; доходили до него и другие россказни о приключениях внутри пятна.

— Должен быть другой путь, — говорил он.

Но нет, все твердили, что другого пути нет.

— Это единственный способ уберечься от милиции, — шептал Дрогон. — Единственный способ наверняка оторваться от преследователей. Дальше границы они не пойдут. У них приказ: в зону ни при каких условиях не заходить. И вообще, — он зашептал чаще и другим тоном, — так они — я имею в виду Совет — нашли путь. Проход в другую часть континента. А знаешь, как долго это пытались сделать до них? Найти проход? Через дымный камень, горы, болота, холмы? Так что не надо ничего менять. Другого пути может не быть.

Несколько миль были уже пройдены, когда Иуда исчез в арьергарде поезда и вернулся, измученный. Каттер стал кричать, чтобы тот не смел больше уходить в одиночку, но Иуда лишь улыбнулся в ответ, словно святой.

Укрытые ветками, лежали рельсы. Разведчики и землекопы соединяли их один за другим, и состав полз по краю пятна. Каттер залез на поезд, чтобы его обдувал ветерок. За паровозом бежали одомашненные демоны движения — дети и правнуки тех, первых, которые глотали ритм и кусали колеса. Маленькие бесплотные существа были напуганы. Каттер наблюдал за ними.

Он следил за скалами и деревьями, он слышал блеяние невидимых животных за грохотом машин и стуком колес. Вспыхивали драки из-за того, чья очередь спать в вагонах. Лагерь землекопов напоминал палаточный городок, в котором палатки стояли кругами — для безопасности. Но и это не спасало от воздействия какотопического пятна.

Воду выдавали по норме, и каждый день команды под предводительством лозоходцев-водяных отправлялись на поиски годных для питья источников; они всегда уходили на юг, подальше от Вихревого потока и от опасности. И все равно почти каждый день кто-то возвращался, оборванный и заикающийся, и приносил вещи того, кто сбился с пути, или тело того, кто подвергся изменениям. По ночам Поток протягивал свои пальцы и за пределы пятна.

— С ней все было хорошо, пока мы не собрались домой! — кричал охотник, сжимая переделанную женщину.

Ее безостановочно била такая частая и крупная дрожь, что вокруг конечностей и головы образовались и затем уплотнились нимбы, так что женщина стала тихо вскрикивающим комком полужидкой плоти.

— Тенефагия, — говорили люди, указывая на перепуганного до смерти мальчика, который светился так ярко, что полость его открытого рта была такой же светлой и хорошо видной, как волосы на голове.

Кое-кто, вернувшись, таял прямо на глазах — с такой скоростью пожирали его хищные черви. На пути Железного Совета попадались следы: узкие глубокие дырки, оставленные королевским морским ежом, и странные следы червеков — кучки истолченной в порошок земли на расстоянии четырех-пяти ярдов друг от друга.

Некоторых пострадавших от Вихревого потока или диких зверей спасли и выхаживали в санатории — бывшем телячьем вагоне. Остальных похоронили: по традиции их закапывали перед путями. Однажды те, кто рыл могилу, наткнулись на кости кого-то из своих предков, погибшего в этих же местах, на пути к другому краю континента. Почтительно извинившись за беспокойство, рядом со старым покойником положили нового.

— Это неправильно, — ярился Каттер. — Скольких еще он заберет? Сколько будет погибших?

— Каттер, Каттер, успокойся, — сказала Анн-Гари. — Да, это ужасно. Но если мы остановимся и встретим милицию лицом к лицу, мы все умрем. И еще, Каттер… на пути туда погибло куда больше народу. Гораздо больше. Так что на этот раз мы совсем неплохо справляемся. Вечный поезд излучает безопасность. Он зачарован.

С каждым днем на обшивке паровоза появлялось все больше и больше звериных голов. Он превратился в нелепый памятник удачной охоте.

Встречая Дрогона, Каттер каждый раз замечал, что мастер шепота пребывает в постоянном изумлении. Охота доставляла ему удовольствие даже здесь, в дурных землях, и, куда бы Совет ни направился, он всюду пристально всматривался в утесы и расщелины, по которым пролегал путь, выслеживая малейшее движение в какотопической зоне. Он запоминал каждую мелочь, надеясь понять аномалию. Это был один способ существовать внутри Пятна. Но Каттер предпочитал другой: просто жить в надежде, что все это скоро закончится.

Вместе с командами собирателей Каттер ходил на поиски съестного, угля, торфа, всего, что могло гореть. Вместе с товарищами он ходил искать воду.

Главный лозоходец вынырнул из цистерны на колесах — специального вагона для водяных. Звали его Шухен. Он был хмурый и молчаливый, как, по слухам, и полагается водяному. Каттеру это нравилось. Его собственные цинизм, резкость и вспыльчивость располагали его к желчным и раздражительным водяным.

Всю дорогу Шухен покачивался в наполненном водой мешке, приспособленном под седло, а один из команды развлекал спутников рассказами о расколе между фракциями Железного Совета, не знающими, куда направиться дальше. Фракций было четыре: бывшие мятежники, циники, молодежь и пугливые старики. По его словам, неуверенность в правильности выбранного пути нарастала.

Шух распластывал свои большие ладони и нюхал землю, похлопывая по ней и прислушиваясь. Через три часа они пришли. Чистая вода вытекала из скал и собиралась в водоеме между корней, почти не затронутых влиянием Вихревого потока, так что Каттеру даже показалось, будто он снова в Строевом лесу. Каждый раз при мысли об этом его долго не покидало чувство утраты.

Они наполнили свои бурдюки, но потом наступила ночь; стемнело так быстро, словно на небо накинули одеяло, и пришлось спешно разбивать лагерь. Костер разводить не стали.

— Слишком близко от зоны, — сказал Шух.

Прижавшись друг к другу, чтобы спастись от жестокого холода камней, двое переделанных попросили Каттера и его товарищей рассказать о Нью-Кробюзоне.

— Рудгуттер умер? Туда ему и дорога. Этот ублюдок мэрствовал с незапамятных времен. А кто теперь вместо него? Стем-Фулькер? Боги, смилуйтесь над нами.

Перемены в городе поразили их.

— Милиция патрулирует улицы в открытую? В форме? Что же у вас случилось?

Помрой коротко рассказал о Войне конструктов, о штурме городской свалки, о ходивших после этого слухах. История показалась невероятной даже Каттеру, который хорошо помнил эти события. А уж поверить в рукохватов, о которых поведал им Каттер, переделанные и вовсе отказались.

— Говорят вам, один из них за нами гнался, — возмутился он. — Несколько лет назад в городе прокатились мятежи. Тогда Стем-Фулькер заявила, что им удалось, как бы это сказать, установить контакт и что рукохватов неправильно понимали.

Рукохваты, смертоносные руки, вечный ужас человечества, были, по мнению одних, настоящими руками, отрезанными у трупов, другие считали их сбежавшими из преисподней демонами, но, так или иначе, они внедрялись в мозг жертвы и превращали его тело в совершенное орудие. Стем-Фулькер тогда сказала, что приговоренным к смерти все равно суждено умереть, а город нуждается в помощи рукохватов и не сделать очевидных выводов будет глупой сентиментальностью. И разумеется, все станет происходить под жестким контролем.

Эти слова вызвали такое возмущение, что начался новый, неудачный Рукохватный мятеж. Люди уже собирали лодки, чтобы переправиться через Большой Вар к парламенту, когда их атаковали те, от кого они защищались: мужчины и женщины внезапно поднимались над людьми и плевали в них огнем — это и были рукохваты-воины, завладевшие телами осужденных.

Каттер говорил допоздна. Он очень боялся превратиться в мутанта.

— Что, если Поток и тут до нас доберется? — то и дело повторял он, а переделанные его утешали, каждый на свой манер. Один говорил, что двум смертям не бывать, а одной не миновать, второй утверждал, что зона далеко и все будет в порядке.

В ту ночь на них напали.

Каттера разбудил треск, словно кто-то рвал над его ухом полотно. Открыв глаза, он увидел серую луну и чье-то склоненное над ним лицо. Сначала ему показалось, что это сон, но послышались выстрелы. И Каттер мигом выполз из-под чудовищной хари, с любопытством склонившейся над ним.

Когда нахлынула волна страха, он уже покинул палатку и несся прочь, думая: "Где все остальные, что случилось, что делать?" Вырвавшись наружу, он яснее разглядел, что происходит, и наконец затормозил, изо всех сил стараясь сохранить равновесие.

Отряд стал собираться вокруг него. Люди бежали, стреляли, кто-то завизжал так, что Каттер тоже вскрикнул. Он увидел, как зашевелились обрывки его палатки, когда тварь разорвала ее на куски и замахала клочками, точно крыльями. Он увидел, как что-то двигается, изгибая длинное тело наподобие петли. Тут же земля содрогнулась, словно на нее швырнули что-то тяжелое, и еще раз, и еще. Удары сыпались со всех сторон.

— Червеки! — крикнула Элси. — Червеки!

Тварь отшвырнула клочья палатки прочь, ветер поймал и завертел их, и тут, словно в дешевом балагане, из центра смерча появился некто жестокий и голодный, который пришел за Каттером и чуял его сквозь вощеную ткань. В вихре обрывков явился хищник. Человек-личинка. Корамит. Homo raptorgeometridae. Пяденица. Червек.

Каттер застыл столбом. Тварь плотоядно скалилась на него и быстро продвигалась вперед, изгибаясь и выпрямляясь. Каттер плохо улавливал ее движения.

Существо выглядело как человеческий торс, который вырастал, казалось, прямо из земли и был выше Каттера. Он заканчивался головой, по размеру вдвое больше человеческой. Тощие костлявые руки волочились по земле, пальцы сжимались и разжимались, хватая воздух. Почти человеческий рот не закрывался из-за длинных черных зубов, острых, как гвозди. Глаз не было заметно — только две впадины в глубоких тенях между наплывами сморщенной кожи: если чудовище видело, то оно смотрело из темноты. Оно повернулось и, запрокинув лысую голову, стало принюхиваться, старательно открывая и закрывая зубастый рот. А потом оно сменило позу, и Каттер увидел его заднюю часть.

Это было омерзительное кольчатое тело колоссальной гусеницы, утыканное пучками волос, тускло-серое, в ярких предупреждающих пятнах. Многочисленные сфинктеры на нем сокращались и расслаблялись. Мужской торс плавно переходил в переднюю часть тела гусеницы, кости таза облекались личиночной плотью.

Двигался червек так. Спереди, под длинным торсом, находился пучок извивающихся ног, и еще две-три пары коротких ложноножек подпирали хвост. Изогнув свою заднюю часть огромной дугой, червек упирался ложноножками в твердую землю, откидывал торс назад и рывком поднимался, выпрямив кольчатое тело так, что человеческое туловище неуверенно закачалось в воздухе, а потом снова опустилось на упругие передние ноги.

Червек опять принюхался, опять выгнулся, подобрался и прянул вверх и опустился еще ближе, перемещаясь наподобие гусеницы, как бы измеряя пространство землемерной цепью. Каттер выстрелил и побежал. Тварь задвигалась быстрее. Люди пытались отбиваться. Оказалось, что гусениц несколько — в разных углах лагеря. Послышались ржание мула и крик.

В ярком лунном свете Каттер увидел другого червека: прижав огромной лапой к земле содрогающегося мула, он чавкал, а по его морде и груди стекала кровь, из-за темноты казавшаяся черной. Жевать как следует ему мешали зубы.

Один из нападающих издал рев, похожий на треск иликтрического разряда. Другие, распялив рты-пещеры, стали вторить ему.

Мулы и карликовые верблюды завизжали. Шух выстрелил. Заряд картечи снес червеку кусок черепа и расплескал мозги, но тот даже не упал, слишком тупой или выносливый, чтобы умереть. Вместо этого он качнулся вперед, схватил кого-то костлявой лапой и укусил. Человек закричал, но быстро умолк, когда червек разорвал его на части.

Шух выпустил заряд горящего какодила[10]; едкий состав облепил все тело гусеницы, которая неспешно принялась хлопать по себе руками. Потом чудовище снова издало все тот же гортанный рев, поднялось на задние конечности и превратилось в горящий факел, осветивший все вокруг.

Они были окружены тварями — на площадке в горах, у края каньона, склон которого покрывали мелкие сыпучие камни, делавшие спуск невозможным. Каттер прижался спиной к скале и стрелял. Кто-то кричал. Иуда бормотал что-то себе под нос.

Крайний червек защелкал клыкастой пастью. Его голова разлетелась вдребезги, мозги и кровь забрызгали других тварей. Помрой перезарядил дымящийся гранатострел.

Каттер увидел, как следы колдуна из Железного Совета покрываются зеленью — это прорастали споры магического мха. Колдун заворчал, и сеть зеленых пятен испещрила шкуру одного червечеловека, а мшистый покров забил ему рот и глаза. Тот попятился, рыгнул и когтями попытался сорвать бархатистый налет, но только пустил себе кровь.

Затем стрелки пустили в ход чакри — толстые диски с острыми краями или стрелы с серповидными наконечниками. Червеки обливались густой кровью, но не отступали. Иуда вышел вперед, его лицо искажала почти священная ярость. Он коснулся земли, и скрюченные пальцы свела судорога.

Секунду ничего не происходило, а потом червеки закувыркались на вздымающейся земле, которая начала принимать форму гигантского человека под воздействием магии, вмешавшейся в жизнь камней и скал. Вдруг в воздухе что-то щелкнуло, и все остановилось. Иуда пошатнулся и с размаху сел на камни, а земля встала на место. Человеческих очертаний больше не было видно.

Каттер закричал. Иуда держался руками за голову. Червека отделял от него один шаг.

Но Помрой со своим клинком оказался на месте. С сумасшедшей храбростью обреченного он ударил червека в человеческий живот, а Элси завизжала.

Помрой был очень силен. Мощь первого удара была такова, что червек на миг остановился, а Помрой, потеряв клинок, отступил и прикрыл собой Иуду, который съежился и посмотрел вверх как раз тогда, когда червек схватил Помроя. Гигантской ладонью тварь закрыла лицо человека и потащила его за голову с бессознательной жестокостью младенца.

Каттер услышал, как затрещала шея Помроя, как снова завопила Элси. Червек молотил мертвым телом из стороны в сторону. Иуда снова согнулся, вызывая из земли голема. На этот раз тот вышел полностью. Голем затопал ногами, осыпаясь при этом, и двинулся на ближайшее чудовище. Могучий удар подбросил гигантскую гусеницу в воздух. Ее задняя часть изогнулась, и она рухнула на землю, взорвавшись, как пакет с водой.

Элси рыдала. Приближался другой ползун. Иуда пошевелил пальцами, голем обернулся и пошел к ним. Каттер мог поклясться, что это порождение земли имеет походку Иуды. Остановившись перед Советом, он разорвал на части еще одну пяденицу.

Червеки ненадолго замешкались, но стрельба не прекращалась, и они решили отступить перед могучим големом. Двое кубарем скатились по неровному осыпающемуся склону. Третий не на жизнь, а на смерть сцепился с големом, и они катались по земле, разбрызгивая грязь и кровь, пока не подкатились к краю каньона и не свалились вниз.

Иуда опустился на колени рядом с Помроем, а члены Совета побежали помогать товарищам. Каттер, трясясь, заглянул через край обрыва. Он увидел двух червеков, которые спускались по почти отвесному склону. На каменистом дне лежали тела двоих упавших и окровавленная груда земли, оставшаяся от голема.

Каттер подошел к Помрою и стиснул мертвого друга в объятиях. Потом обнял Элси, которая завыла и запричитала у него на груди. Иуду как обухом по голове ударили. Каттер схватил его свободной рукой и притянул к себе; так они и стояли все вместе. Элси плакала, трое мужчин держали тело Помроя, и Каттер чувствовал, как оно холодеет.

— Что случилось? — зашептал он в ухо Иуде. — Что произошло? Ты… с тобой все в порядке? Ты споткнулся… и Пом…

— Умер за меня. — Голос Иуды был абсолютно спокоен. — Да.

— Что случилось?

— Случилось… Только не здесь. Я не ожидал. Где-то далеко сработала голем-ловушка. Я экономлю химикаты и батареи, поэтому голем питался прямо от меня, а я не фокусировался на нем. Меня тряхнуло, и я упал.

Иуда закрыл глаза и опустил голову. Потом поцеловал лицо Помроя.

— Сработала ловушка, которую я поставил на нашем пути, — сказал он. — Ее привела в действие милиция. Произошел обвал. Они нас догоняют.

Глава 24

На побережье в сотнях миль от них (так сказал Иуда) ихтинео, один из экспериментальных нью-кробюзонских ихтискафов, должен был пристать к земле. Чудовищная рыба выползет из океана, ее плавники превратятся в лапы-обрубки, и она затопает по суше, а когда они сломаются под ее тяжестью, огромная переделанная рыба ляжет на землю и содрогнется. Так должно было произойти.

Биомаги раздули помесь акулы и кита до размеров собора: чешуйки на ее коже оказались не ближе друг к другу, чем пузырьки ветрянки, между ними варикозными венами торчали узлы труб, таких толстых, что по ним мог проползти человек, плавники с небольшую лодку величиной легко ходили на смазанных шарнирах, из спинных труб валил белый дым. Пасть рыбы-парохода (по словам Иуды) раскроется со стальным скрежетом, а когда нижняя челюсть, словно подъемный мост, ляжет на землю, из нее выйдут нью-кробюзонские милиционеры с оружием в руках и пустятся на поиски Железного Совета.

— Нам было непросто, когда мы проходили здесь в первый раз. Мы обнаружили, что плутаем, пробовали уйти от пятна, но тропа изгибалась и возвращала нас в прямо в сердцевину Вихревого потока, где небо напоминало зубы или кишки. Многих мы тогда потеряли, — сказал человек.

Он был когда-то, давным-давно, переделанным из Собачьего болота. У него отняли обе руки, приставив вместо левой скопище птичьих лап, соединенных в области когтей, а вместо правой — толстый змеиный хвост. В Железном Совете он стал поэтом, чем-то вроде скальда, и внешняя простота его исполнения была наигранной: сложная, привлекающая внимание система пропуска слогов была лишь пародией на неуклюжие стихи новичка. Это было что-то вроде баллады, сложенной в память о тех, кто погиб от червеков.

— Многих мы потеряли. Они подходили к стеклу и просто исчезали, холм становился костью, потом грудой костей, потом снова холмом. Мы нашли проходы в этой ничейной земле.

Во всем Бас-Лаге не было ученого, который знал бы о Вихревом потоке и какотопической зоне больше, чем Железный Совет.

— И вот мы вернулись, земля пошатнулась, и Поток сделал то, что сделал. Часть рельсов пропала иль штопором стала, в землю зарылась, в каменных ящериц обратилась. Но осталось довольно, нам хватит, чтоб выйти. Выйти туда, где между Нью-Кробюзоном и нами лягут равнины, и только. Сотни миль и недель, а может, и лун, но не лет, как когда-то.

На далеком западе милиция Нью-Кробюзона взяла их след.

Червеки приходили еще. На этот раз они напали на поезд; атаку отбили, но дорогой ценой. Волоча хвосты и выгибая тела, огромные гусеницы обступили состав и даже попробовали вгрызться в него: на металле остались следы твердых, как кремень, зубов и едкой слюны. Немало членов Совета погибло, прогоняя их. Являлись и другие твари: призрачные тени-псы, обезьяны с голосами гиен, поросшие листьями и травой.

Земля отторгала Совет. Рельеф менялся в ускоренном ритме, тектонические разломы возникали с невиданной быстротой, словно время сорвалось с цепи. Почва медленно ползла под ногами. Местами внезапно наваливался нестерпимый холод и мерзлота выдавливала из земли рельсы. Местами каменные стены сдвигались и подкрадывались ползучие холмы.

Рельсы клали на едва выровненную землю, шпалы укладывали через одну, любые, только бы проехать. Сделанная на скорую руку дорога существовала, лишь пока по ней шел поезд, а потом снова исчезала. На строительстве работали переделанные и молодое поколение Совета, никогда не видевшее родины предков. Когда путь лежал через обширную трясину, болото пожирало рельсы и шпалы.

Время от времени Каттер бросал лопату или молот, поднимал голову и видел гримасы какотопического пятна невдалеке: путаницу неба и земли, лицо ребенка, лиственный взрыв, зверя, застывшего в нерешительности между холмами и облаками. "Теперь мы его даже не замечаем", — изумленно соображал он и встряхивал головой. Небо было безоблачным, но на них сыпал мелкий дождь. "К какой только дикой чуши не привыкает человек", — подумал Каттер.

Когда все поняли, что милиция идет следом, пришло спокойствие.

— У пятна они остановятся, — сказал Иуда, но Каттер понимал, что он сам в это больше не верит; из окна поезда он делал гелиотипические снимки быстро меняющегося ландшафта и созданных Потоком существ, которые были не насекомыми и не ящерицами, не птицами и не металлическими шипами, но всем понемножку.

Иуда притих, замкнулся в себе. Однажды ночью он пришел к Каттеру и позволил младшему товарищу любить себя, что тот сделал поспешно, не скрывая нежности. Иуда улыбнулся, поцеловал его и потрепал по щеке, но, боги, не как любовник, а как святой.

Большую часть своего времени Иуда проводил в вагоне-лаборатории, битком набитом колдовским хламом. Он заводил свой вокситератор, снова и снова слушал песни копьеруков. Каттер заглядывал в его записные книжки. Они были исписаны от и до: музыкальная партитура, изрезанная цветными полосами, знаками вопроса и паузы. Иуда бормотал какие-то напевы.

Однажды в сумерках Каттер увидел Иуду на краю поезда. Тот шепотом пропел что-то, хлопая себя по щеке одной ладонью, а пальцами другой выщелкивая отрывистый ритм. Вокруг его головы застыла пыль, горсть мелкого мусора, мошки и комары, которых не колыхал даже ветер: полная и противоестественная неподвижность овладела ими. Но тут поезд дрогнул и прокатился несколько футов, и облако обездвиженных насекомых скрылось из виду.

Вирмы Совета летали на разведку в поисках края зоны. Не все, конечно, возвращались: некоторые исчезали в складках пространства, или внезапно забывали, как летать, или окостеневали, или превращались в детенышей либо спутанные мотки веревки. Но большинство находило дорогу назад, и вот однажды, проведя несколько дней над чужой землей, где чудовищное мешалось с заурядным, они вернулись и сообщили, что не так далеко зона заканчивается.

Последний отрезок пути проложили вдоль тропы, которую землевидцы назвали мигрирующей, заверив, что она сдвинется с места и собьет преследователей с толку. Покрытый свежими головами хищников, паровоз втащил исцарапанные вагоны вверх по склону. Каттер понял, что забыл, как выглядит земля, не тронутая Вихревым потоком.

Состав забрался на гребень холма: впереди путейцы укладывали последние шпалы и рельсы, позади снимали стальную колею, по которой прошел поезд. Каттер увидел нанесенные ветром отложения дымного камня. Это странное место поражало динамичностью очертаний, но в нем не было патологической плодовитости раковой опухоли, присущей какотопической зоне.

— О боги мои, — услышал Каттер свой голос.

Не сговариваясь, все как один испустили приветственный крик, исполненный чистого восторга.

— О боги мои, клянусь Джаббером, мы выбрались, трах божий, выбрались!

Они пошли вдоль полоски скал, отделявшей область Потока от здоровой земли. По ней, укладывая рельсы на плоский дымный камень, они вернулись на нормальную землю.

Вечный поезд шел через долину дымных камней. Когда-то ветер взвихрил жидкую массу, превратив ее в огромные кучевые облака, и теперь их плоские, похожие на наковальни верхушки служили отличной опорой для дороги, хотя рабочие нервничали и торопились, боясь внезапного разжижения.

— Где-то под ними земля, по которой мы прошли на пути туда, — сказал Иуда.

Каньон, прорубленный тогда, давно скрыли новые напластования камня.

Каттер, Иуда и Толстоног шагали под защитой толстого облака по самому краю пятна.

— Многие наши боятся, — ответил Толстоног. — Жизнь вышла из-под контроля. Такое чувство, будто мы уже не вольны выбирать, что нам делать.

Теплый ветер подхватывал и уносил его слова.

— Иногда так и есть, — отозвался Иуда. — Иногда история решает за нас. Остается только надеяться, что она сделает правильный выбор. Гляди, гляди, вон там, не оно?

Они нашли то, что искали: заросшую плющом вертикальную каменную стену, на вершине которой щетинились кусты. Почва здесь выглядела иначе, чем в других местах: было заметно, что ее когда-то долбили и взрывали. Под двадцатилетней растительной порослью угадывалось ложе дороги.

— Вот здесь мы и прошли, — сказал Иуда, — в первый раз.

Встав рядом с окаменевшим облаком, он потянул за какой-то стебель, и Каттер понял, что это не растение, а кость: высохшая кисть руки с болтавшимися кое-где кусочками выбеленной временем кожи.

— Не успел, — объяснил Иуда.

Там был замурован человек, застигнутый каменным приливом. Каттер смотрел во все глаза. Вокруг кости было кольцо воздуха, углубление, оставшееся на месте мяса. Его, должно быть, съели личинки и бактерии, образовав внутри камня пустоту в форме человеческого тела. Каверна, оссуарий в виде фигуры человека. А в нем — остатки костей и костной муки.

— Кто-то из наших, а может, милиционер. Не помню уже. А ты, Толстоног? Есть и другие. Тут их много. Тела внутри камня.

Они вскарабкались на вершину. Железный Совет полз вперед, вокруг него звенели молоты, в облаках дыма из его труб, как листья на ветру, кружили вирмы. Каттер наблюдал за движением поезда, внезапно ощутив, насколько необычны его очертания, кирпичные и каменные надстройки, веревочные мосты между вагонами, сады на платформах и печные трубы посреди состава, дымившие не хуже паровозных.

А на востоке из камня торчали ржавые ружья милицейского образца.

В прилегавших к пятну землях, которые простирались до самого Нью-Кробюзона, стояла степная осень. Пассажиры Совета внимательно смотрели на озера, леса и холмы, а потом на свои карты. Они не могли поверить, что все это взаправду.

Снова пошли в дело карты, сохранившиеся с тех времен, когда Железный Совет был поездом ТЖТ. Вечный поезд еще не покинул бежевое пятно с поперечной черной штриховкой, означавшей малоизученные территории, но чем дальше к востоку, тем яснее становился рисунок: пунктир редколесья, акварельная гладь болот, четкие контуры гор. Это была уже не та дикая земля, по которой прокладывали железную дорогу, но подступы к городу. Совет мог прочертить по этой карте свой маршрут.

Они проверяли и перепроверяли. Это было настоящее откровение, которое впечатлило и ошеломило всех.

— За тем длинным озером. Толстоморск останется на юге. Нам надо обойти его и как можно скорее добраться до северного берега. Мы принесем в Нью-Кробюзон свою справедливость.

Даже сознание того, что их преследует милиция, не пугало.

— Они пошли за нами даже по краю пятна, — рассказывал Каттеру Иуда. — И привели в действие ловушку, которую я поставил в зоне.

Ни один милицейский отряд еще не заходил так далеко. А эти, должно быть, поняли, что Совет возвращается, и решили выполнить свою задачу до конца.

— Мы подойдем близко к горам. — (Хребет длиной в полтысячи миль простирался до самого Нью-Кробюзона, и до него было еще несколько дней пути. Но очертания кряжа уже показались на горизонте.) — Мы их обойдем; проведем поезд через предгорья. И на Нью-Кробюзон.

Идти оставалось несколько месяцев, но время шло быстро. Разведчики отправлялись узнать, где нужно поставить мост, навести переправу или осушить трясину, а где понадобится вмешательство тоннелестроителей и геомагов. Пульс истории забился чаще.

Мастер шепота Дрогон сиял, делясь с Каттером своими восторгами: они прорвались, дошли, почти добрались до дома!

— Это нужно занести на бумагу, — шептал он. — Записать. Такое еще никогда никому не удавалось, хотя многие пробовали. Конечно, до конца пути еще далеко, и земля впереди плохо нам знакома, но теперь мы точно доедем.

Иуда сидел на крыше вагона и разглядывал внезапно ставший привычным пейзаж.

— Это небезопасно, совсем небезопасно, — твердил он Каттеру.

Иуда много времени проводил один, слушая свой вокситератор.

— Каттер, Иуда, — обратилась к ним Элси, — нам надо вернуться в Нью-Кробюзон.

После смерти Помроя ее почти не было слышно. Элси обрела спокойствие, которое позволяло ей жить, замкнувшись в одиночестве.

— Мы не знаем, что там происходит; мы не знаем, как там дела. Надо сообщить им, что мы близко. Это может поколебать равновесие. Изменить ход вещей.

Впереди был еще долгий путь и много препятствий.

— Она права, — шепнул каждому из них Дрогон. — Надо все узнать.

— Не думаю, что в этом есть смысл, — сказал Иуда. — Но мы пойдем, когда настанет время. Пойдем и приготовим им радушную встречу.

— Но мы же не знаем, что там…

— Нет. Но это и неважно.

— О чем ты, Иуда?

— Неважно.

— Ну, что ж, если он не хочет идти, то и не надо. Я пойду один, — зашептал Дрогон. — Я вернусь в город, поверьте.

— Нас все равно найдут, — сказала Элси. — Даже если мы отклонимся на юг, в Толстоморске о нас, скорее всего, услышат.

— Как будто Совет не разберется с обыкновенными людишками из какого-то Толстоморска, — фыркнул Каттер, но она перебила его:

— А если нас найдет Толстоморск, то и Нью-Кробюзон тоже. И придется иметь дело со всеми сразу. С теми, кто идет за нами сейчас, и с теми, кто найдет нас позже.

Один из вагонов вечного поезда изменялся. Все уже решили, что вышли из окрестностей Вихревого потока без особых потерь, не считая больных жуткими болезнями в вагоне-лазарете и умирающих. Но, очевидно, не все миазмы пятна действовали мгновенно. Когда какотопическая саркома навалилась на товарный вагон, в нем находились трое. Состав трясся по высокогорным лугам, между альпийских трав и тычущих в небо каменных пальцев. Однажды утром, когда все кругом припорошил мелкий, как пыль, снежок и укладчикам приходилось дышать себе на пальцы, прежде чем взяться за молот, дверь вагона заело. Те, кто остался внутри, могли лишь кричать сквозь щели в деревянной обшивке.

Вагон стали рубить, но топоры отскакивали от него, даже не оцарапав, и пассажиры Совета поняли, что это последний привет от зоны. Те, кто был внутри, уже устали и стихли.

За ночь их голоса стали вялыми и апатичными. На следующий день вагон начал менять форму, превращаясь в подобие вытянутой луковицы; деревянные стенки растягивались, а люди внутри издавали звуки, похожие на пение китов. Постепенно вагон стал просвечивать, и сквозь него можно было разглядеть силуэты, колышущиеся, точно в воде. Доски, гвозди, древесное волокно делались сначала молочно-белыми, потом прозрачными, в то время как вагон оплывал, свешиваясь с краев платформы, а его пленники, теперь совершенно умиротворенные, лениво двигались в сгустившемся воздухе. Бутылки и банки, выплывшие из кладовых, утратили форму и вращались комками грязи.

Вагон превратился в огромную перегородчатую клетку, три ядра которой, все еще смахивавшие на людей, плавали в цитоплазме. Глядя сквозь стенки на своих товарищей, они махали им короткими ручками-жгутиками. Были такие, кто хотел отцепить этот курьез от поезда: пусть, мол, катится куда глаза глядят и живет или умирает согласно своей новой природе. Но другие возразили: "Там наши сестры", — и не позволили. Состав продолжал путь, толстая амебоподобная тварь колыхалась с каждым толчком поезда, ее обитатели улыбались.

— Что это, во имя Джаббера, такое? — спросил Каттер у Курабина.

— Во имя Джаббера, ничего. Не знаю. Есть вещи, за которые я не хочу себя продавать. И вообще, бывают секреты без смысла и вопросы без ответов. Это просто то, что ты видишь.

Через две недели после выхода из какотопической зоны они впервые за двадцать лет повстречали восточных поселенцев. Из-за холмов вынырнула небольшая группа бродяг — банда беспределов, человек двадцать-тридцать. Впрочем, в разношерстной компании были водяной-переделанный — редкая птица — и женщины, превращенные в промышленные машины или игрушки.

С настороженной вежливостью они приблизились к поезду.

— Мы повстречали ваших разведчиков, — сказала их предводительница. Ее усовершенствовали, вживив ей в тело кнуты; она все смотрела и смотрела, и Каттер не сразу понял, что взгляд ее полон благоговейного трепета. — Они сказали, вы близко.

Переделанные Совета наблюдали за ней и ее бандитами.

— Все меняется, — сообщила переделанная в тот вечер на импровизированном пиру. — Что-то творится в городе. Его кто-то осаждает. Наверное, Теш. И внутри тоже что-то не так.

Но бродяги слишком далеко ушли и слишком долго пробыли вдали от породившего их города, чтобы знать подробности. Нью-Кробюзон был для них почти такой же легендой, как и для Железного Совета.

С Советом они не пошли: поклялись ему в вечной дружбе и вернулись к своей разбойной скитальческой жизни в горах, — но следующая группа переделанных, которых встретил Совет, присоединилась к нему. Каттер видел, что они пришли оказать уважение, поклониться самопровозглашенному городу переделанных и затем остались в нем как его полноправные граждане, члены Совета. Добравшись до северного берега озера, которое должно было прикрыть их от воинов из Толстоморска, Совет впервые повстречал переделанных, специально вышедших на их поиски.

Новость, должно быть, обгоняла состав: оседлые жители и странники несли ее неведомыми тропами.

Каттеру они представлялись инфекцией. Нити сплетен, фиброма, связавшая воедино весь Рохаги. "Железный Совет возвращается! Железный Совет здесь!"

В Совете царствовал раскол. Всеобщий порыв был таков, что о повороте назад и думать не приходилось. Но чем меньше оставалось до громадного города, тем сильнее волновались и нерешительнее становились старейшины.

— Мы знаем, что это такое, — твердили они. — Мы знаем, что нас там ждет.

И тем увереннее в своей миссии становились их дети. Никогда не видевшие города жаждали обрушить на него свою кару. Что это было? Возмездие? Гнев? Может быть, акт правосудия?

Эти молодые люди, хотя и не имели избыточной силы своих родителей, возглавили дело укладки путей и энергично, с энтузиазмом размахивали молотами. Переделанные работали бок о бок с ними, но теперь всем заправляли не они.

Анн-Гари изменилась. Она сияла, став настойчивой и требуя продвигаться быстрее. Она забиралась на каменистые отложения, с грацией дикарки карабкалась на придорожный холм или ветку дерева и махала руками поезду, словно дирижер, повелевающий симфонией пара.

Внезапно все стало происходить очень быстро: рабочие прокладывали путь, разведчики сообщали то об ущелье, то о ручье впереди. Нью-кробюзонские традиции железнодорожного строительства сочетались с хитростями Запада: деревянные мосты через пропасти закрепляли при помощи прочных лиан, а вместо каменных опор использовали сгущенный цвет, который выдерживал тяжесть поезда, пока на него светило солнце.

— Там война! — сообщил один беспредел. — Теш обещал прекратить свои атаки, а они все продолжаются. Говорят, что Нью-Кробюзон выдвинул двух представителей с разными требованиями. У города больше нет единого голоса.

"Раз беспределы здесь знают, что мы идем, — думал Каттер, — не может быть, чтобы в Нью-Кробюзоне о нас не слышали. Слухи бегут быстро. Где же мы встретимся?"

Раз в два-три дня Иуда испытывал мучительный спазм, когда идущая по их следу милиция приводила в действие очередную ловушку. Каждая, наверное, уносила жизни нескольких солдат, но через некоторое время новый спазм подтверждал, что погибли не все. В минуты слабости Иуда пытался вычислить, докуда добрались преследователи.

— Они там, — сказал он однажды. — Я узнал последнюю ловушку. Они точно внутри пятна. Не могу поверить, что они туда полезли. Должно быть, им до смерти надо нас догнать.

На что похож голем, созданный из материи Вихревого потока? Гнетущий сгусток вещества, одушевляемый нежизнью?

Орда землекопов и путейцев повернула на северо-восток, и, хотя рельсы и шпалы они унесли с собой, остался нестираемый след: металлические детали, разбросанные по земле, шрам от рельсов. Небо остыло, и в потемневшем воздухе стал виден горный массив, возвышавшийся в нескольких лигах к северу. Сыпал мелкий темный дождь.

Здесь, примерно в трехстах милях к западу от остатков Нью-Кробюзонской железной дороги, им встретились беглецы. Не беспределы, а обычные граждане: мокрые до нитки, они, толкаясь, высыпали из тумана в миле перед поездом и распростерлись ниц перед урчащим механизмом, точно пилигримы перед святыней. Они и поведали Анн-Гари, Иуде и прочим членам Совета о том, что творилось и творится в Нью-Кробюзоне: о создании Коллектива.

— О боги мои, — сказала Элси. — Мы это сделали. Это случилось. Случилось! О боги.

Она была в восторге. Иуда сиял.

— Все началось в Собачьем болоте, — начал один беженец. — Само по себе.

— А вот и неправда, — возразил другой. — Мы знали, что вы — то есть Совет — возвращаетесь. И кто-то сказал, что надо готовиться к вашему приезду.

Железный Совет внушал этим беженцам трепет. Люди, которых они столько раз видели на знаменитом гелиотипе, стояли прямо перед ними. Каждое слово приходилось тянуть из ньюкробюзонцев клещами.

— Поэтому зарплаты никому не платят; люди голодают. А тут еще война, и бывшие милиционеры рассказывают, какая она на самом деле, и Теш продолжает атаковать. Люди не чувствуют себя в безопасности, город перестал быть для них укрытием… И еще мы услышали, что кто-то пошел искать Железный Совет.

При этих словах лицо Иуды дрогнуло.

— Теш атакует? — переспросил Каттер.

Беженец кивнул:

— Да. Насылает видения. А правительство все твердит, что оно вот-вот разберется с Тешем, война кончится, но кругом хаос, и никто не знает, сдержат они обещание или это пустые слова. К парламенту пошла демонстрация с требованием защитить нас от Теша, но в толпу затесались люди, которые выкрикивали совсем другие призывы и раздавали листовки. Люди Союза, я так думаю. И тогда на нас спустили заградителей, шаннов и милицию. И тут кто-то закричал, что впереди рукохват. Такая свалка началась… Я сам там не был, слышал от других, вот и все. Трупы валялись по всей улице. А когда народ опрокинул милицию… По всему городу начали строить баррикады. Настало время нам самим сделать то, что нужно. Без милиции. Поэтому мы их не пускали. Только после этого мы услышали о смерти мэра.

Делегаты от всех районов города собрались на сходку и перекрикивали друг друга, сами не свои от страха и возбуждения, пока не поняли, что выборной лотереи больше нет, что каждый обладает прямой властью. Несколько дней спустя антипарламент положил этой новоявленной демократии конец, но, клялся он, только на время войны. В Коллективе почти все стояли за переговоры с Тешем, контроль над южными морями никого не интересовал.

— Почему вы здесь? — спросили члены Совета.

Ньюкробюзонцы потупились, потом снова посмотрели на вопрошавших и ответили, что не выдержали накала борьбы и ушли, как сделали очень многие. В поисках Железного Совета они скитаются уже несколько недель.

"Они не сторонники Союза или Коллектива, — подумал Каттер, — а простые люди, которые проснулись однажды под перекрестным огнем и решили бежать, сложив пожитки в тачки". Поиск Совета был для них не теоретической или политической задачей, а паломничеством сродни религиозному. И Каттер ощутил презрение к ним. Зато Иуда был очень рад.

— Это случилось, это происходит, — твердил он, чуть не плача. — Этот бунт, второе Волхвосстание, мы этого добились. Все началось из-за нас. Железный Совет… он вдохновил всех… Когда они услышали о нашем приходе…

Анн-Гари смотрела на него во все глаза. Заходящее солнце зажгло ореол вокруг головы Иуды. Он говорил так, как будто читал стихи.

— Мы сделали это много лет назад, но след от нашего поступка не исчез, он остался в истории. А значит, это мы начали восстание в Нью-Кробюзоне.

Он выглядел потрясающе прекрасным. Преображенным. Но Каттер знал, что он ошибается. "Это не мы, Иуда. Все сделали они. В Нью-Кробюзоне. Совет здесь ни при чем".

— А теперь, — сказал Иуда, — мы идем в город, мы поддержим их. Старая дорога уже близко. Джаббер, кто бы мог подумать, мы въедем в обновленный город, мы сами станем частью его обновления. Мы везем с собой важный груз. Мы везем историю.

"Ты прав и не прав, Иуда. Да, мы везем историю. Но у них уже есть своя".

Каттер пришел к Совету не из-за Совета, а из-за Иуды. В этом была его вина, и он не мог забыть о ней. "Я здесь не ради истории, — думал он; невысокие горные пики смотрели на него сверху вниз, в холодной реке плескались водяные Совета, состав отдыхал в долине. — Я здесь ради тебя".

— Милиции не будет, — говорил Иуда. — Они знают о нашем приближении, но в городе такой хаос, что они просто не посмеют отвлечь хотя бы часть сил и бросить против нас. Когда мы придем, правительство уже сменится. Наше появление станет… заключительным аккордом восстания. Республика Нью-Кробюзон.

— С ходу уже ничего не вышло, — возразил кто-то из беглецов неуверенно. — Коллектив обстреливают день и ночь. Парламент опомнился и контратаковал…

— Эй, эй, эй! — Никто не видел говорящего. Звуки неслись из ниоткуда. — Эй, вы! Что это?

Голос принадлежал Курабину. Каттер искал складку в воздухе, но увидел лишь тень ветерка.

— Что это? — (Пилигримы-беженцы вытаращили глаза от ужаса, услышав лишенный тела голос.) — Вы говорили про атаки, тешские атаки. Как они выглядели? Как призраки? А это, вот, вот, что это такое?

Раздались удары, как будто кто-то бил кулаком, потом пятнистая кожа сумки одной из беженок выпятилась там, где ее потянул Курабин. Женщина застонала, подумав, что это какой-то дух, и Каттеру пришлось прикрикнуть на нее, а Курабин все твердил:

— Откуда этот знак?

Ополоумев от страха, женщина разглядывала сложный спиральный узор на своей сумке.

— Вот это? Это знак свободы. Точнее, спираль свободы. В городе они везде.

— О-о-о-о!

— Да в чем дело, Курабин?

— Опишите мне тешские атаки.

Монах немного успокоился, но все еще говорил очень быстро. Каттер и Элси напряглись; Анн-Гари смотрела озабоченно; Иуда медленно мрачнел.

— Нет, нет, это… я это помню. Мне надо, я должен, я спрошу…

Голос монаха прервался. Послышался звук, как будто что-то складывалось, замелькали цвета. Курабин спрашивал что-то у Момента Скрытого. Наступила тишина. Беглецы смотрели испуганно.

— Как атакует Теш? — Голос Курабина зазвучал с новой силой. — Вы говорили о видениях. Это призраки без цвета? Пустота в форме разных предметов: зверей, растений, рук, чего угодно? И люди, отравленные ими, падают и умирают? Они появляются из ниоткуда, источают не-блеск, так? Они появляются и сейчас. Так?

— Что это такое? Курабин, Джаббера ради…

— Джаббер? — Голос монаха истерически зазвенел. Курабин двигался, голос метался между ними. — Джаббер тут не поможет, и не рассчитывайте. Ничего еще не кончилось, все только начинается. А он заставил вас думать, что это знаки свободы. Спираль. О-о-о.

Каттер вздрогнул — голос приблизился к нему вплотную. Он ощутил чужое дыхание.

— Я ведь из Теша, не забывайте. Я знаю. Видения, которые появляются в вашем городе, мороки, это не атаки, это рябь. От событий, которые еще не произошли. Они как пятна во времени и пространстве. Что-то готовится, оно уже окунулось во время, как в воду, а это рябь, брызги, летящие впереди него. И там, где они упадут в мир, они начинают сосать из него жизнь, словно пиявки. Что-то грянет очень скоро, а эти спирали, эти завитушки приближают его приход. В Нью-Кробюзоне что-то неладно. Кто-то пустил в ход дипломагию. Отдельные призраки — это ерунда. Теш хочет большего. Он хочет похоронить ваш город целиком. Эти спирали — знак гекатомбистов.

Курабину пришлось объяснять несколько раз.

— Тот, кто оставляет этот знак, владеет многими магическими практиками. И это — последняя из них. В ней завершение закона. Она охватит ваш город и сотрет его с лица земли, поймите это.

— Но это же спирали свободы, — промолвил кто-то из беженцев, и Каттер едва не дал ему тумака, чтобы тот замолчал.

— Вы говорите, Теш согласился на переговоры? И они идут полным ходом? Нет, нет, нет. Это просто уловка. Теш готовится к последнему бою. К финальной атаке. Для нее нужны месяцы подготовки и уйма энергии. Зато она всех прикончит. И Нью-Кробюзон не будет больше разжигать войны. Никогда.

— Но что это, как это будет?

Курабин, однако, не стал отвечать на этот вопрос.

— Не будет больше ни войны, ни мира, — продолжал он. — А когда все закончится, на другой стороне события появится рябь, полетят брызги. Последние капли. Видения в пустыне, которая останется на месте вашего города. Тешане сотрут его с лица земли.

Было очень холодно, ветер, слетая с гор, уносил дымы от кухонных костров. Впереди и сзади прятались в бункерах железнобокого города члены Совета. Издалека доносились звуки, издаваемые горными обитателями. Кто-то разговаривал. Скрипел металл остывающего поезда.

— Что мы можем сделать? — в ужасе спросил Иуда.

— Если хотите… если хотите все исправить, вам надо найти его. Того, кто рисует эти знаки, кто навлекает беду. Надо найти его. И остановить… Вам — нам — надо вернуться в Нью-Кробюзон. Немедленно.

Часть восьмая

Переделка

Глава 25

Битва у моста Петушиный гребень началась рано. Мягкий, словно разбавленный солнечный свет лился на войска, которые собирались по обе стороны реки. Застроенный домами тысячелетний мост соединял Речную шкуру на южном берегу Вара с Малой петлей на северном. За него Коллектив сражался отчаянно. Ошеломление первых дней, когда почти весь юг Нью-Кробюзона хотя бы формально оказался под властью Коллектива, прошло, и зона влияния повстанцев сильно уменьшилась. Несколько недель спустя мост сделался западной границей территории, которую контролировала секция Собачьего болота.

Дозорные с милицейской башни Мушиной стороны, давно занятой инсургентами, до зари следили за передвижениями войск парламента, а повстанческие полководцы мобилизовали людей из нескольких округов. Милиция шла со стороны Ворона, через Каминный вертел, где не сбежавшие и не ушедшие в подполье отступники-жрецы молились за ту или другую сторону, а то и за обе сразу; а из Вертела — к Малой петле, где властвовали анархические люмпены. Там, среди увядающего барочного великолепия площади Ложного пути, где некогда прекрасные дома выглядели довольно нелепо из-за пузырящейся краски и осыпающейся штукатурки, они остановились. Солнечные зайчики от зеркальных забрал запрыгали в разные стороны. Нацелив пушки и картечницы на старые камни моста, милиционеры принялись ждать.

На другом берегу стягивал свои силы Коллектив, каждый батальон носил название своего округа.

— Виньонская дорога, ко мне. Улица Седой гориллы, на левый фланг.

Опознавательными знаками служили определенного цвета куски ткани или кушаки: зеленые у Виньона, серые у Седой гориллы. У каждого офицера была соответствующая головная повязка, хотя мужчины и женщины и так узнавали своих командиров, ведь они сами их выбирали. Отряды были смешанные, в них входили представители всех рас. И переделанные тоже.

Слухи о тактике милиции ходили разные.

— Они притащат заградители.

— Рукохватов.

— Драгонов.

— Они договорились с Тешем, и на мосту будут мороки.

Во главе каждого отряда Коллектива стояли экс-милиционеры, тренировавшие своих новых товарищей настолько тщательно, насколько позволяла срочность. Если же одержимые демократическим восторгом граждане выбирали на роль офицера кого-нибудь желторотого, неопытного или просто негодного, а ложно понятая лояльность не позволяла им отказаться от своего выбора, в помощь такому назначали бывшего солдата, чтобы тот помогал советами.

Дирижабли, как рыбы-падальщики, висели в воздухе вдоль границ контролируемой парламентом территории и наблюдали за Коллективом, недосягаемые для разрывных гарпунов, гранат или вирмских отрядов. Дозорные на юге не сводили глаз с аэростатов, чтобы вовремя предупредить о готовящемся налете.

Противостояние продолжалось. В Собачьем болоте боялись, не ловушка ли это, не готовится ли главный прорыв где-нибудь еще. Разослали гонцов: те добрались до Отвесного моста, до баррикад к югу от Костяного города и холма Мог, до хибар к востоку от Большепролетного моста, но везде было спокойно. В разгар утра зазвучали громкие хлопки взрывов — повседневный обстрел всех трех отделений Коллектива начался.

— Шумные холмы сегодня падут.

Секции были отрезаны друг от друга, и это ослабило их. После первых недель безумного возбуждения милиция перерезала коридор между Мушиной стороной и Шумными холмами, захватила Кинкен, отрезав Шумные холмы от Бездельного брода и Дымной излучины. Делались попытки установить воздушное сообщение, но дирижабли Коллектива в подметки не годились парламентским. Три повстанческие территории оказались разделены, связь осуществлялась безрассудными и ненадежными способами.

— Шумные холмы пали.

Это была самая маленькая секция, без промышленности, без фабрик и оружейных мастерских. В Шумных холмах восстала богема, и, хотя ее пыл был неподдельным, милиции она не могла противопоставить ничего, кроме энтузиазма и посредственной магии. Одно время секция Собачьего болота посылала своих людей по канализации и подземным улицам Нижнего города на помощь товарищам, но теперь это стало непозволительной роскошью. Им оставалось лишь сидеть и слушать, как в Шумных холмах под натиском атакующих рушатся дома.

— Может, из Дымной излучины им помогут, — сказал кто-то, но без особой надежды.

В Дымной излучине не было лишних бойцов. Коммуна свободных художников была обречена.

К полудню один из тех, кто отказался покинуть свои жилища на мосту Петушиный гребень, выполз из подвала с белым флагом в руке и был застрелен милицией. В соседних домах закричали так, что на берегу было слышно.

— Надо их оттуда вытащить, — ворчали коллективисты. Эти граждане находились в их зоне ответственности.

Возможно, милиция просто пыталась выманить войска Коллектива на мост. Возможно, те, кто так глупо отказался покинуть свои дома, потеряли право на защиту. И все же офицеры планировали спасательную операцию.

Из тактического совета прибыл посыльный с приказом. Командиром отряда Виньонской дороги была свирепая молодая женщина. На ее щите, как и у других офицеров, был прибит дорожный указатель с названием улицы, давшей имя ее подразделению. Она приказала своим мужчинам и женщинам взять старенькую пушку и двигаться с ней к мосту, а с другой стороны начала подтягиваться милиция. С юга приближались Стрелки из Оранжереи, взвод солдат-кактов.

Сколько споров вызвали эти монорасовые подразделения! Когда бригады хеприйских сестер-охранниц пришли и заявили, что будут сражаться за Коллектив, когда роты кактов предложили принять их на службу в качестве тяжелой пехоты, некоторые офицеры с пеной у рта доказывали вредность таких начинаний.

— Мы же коллективисты, — говорили они, — а не какты, люди, водяные, переделанные и так далее! Мы живем и сражаемся все вместе.

Такая позиция впечатляла, даже трогала, но не всегда в ней был смысл.

— Не хочет ли хавер, — спросил яростного сторонника равенства один делегат-водяной, насмешив всех, — присоединиться к нам сегодня ночью, когда мы отправимся тралить дно канала в поисках заложенных милицией бомб?

И раз нельзя было запретить водяным работать отдельно (хотя по настоянию тех же сторонников равенства в их отряды назначали по одному офицеру из представителей других рас в качестве дружеского напоминания — беспомощные, они несли символические обязанности), то глупо было отказывать в этом остальным. Тот, кто впервые взял в руки жаломет, рискует причинить вред своим же — не то что команда специально обученных хепри.

В случае с кактами пришлось подчиниться необходимости: на отряды силачей был большой спрос. В них включали разве что подвергшихся глубокой переделке, да и то с разрешения самих кактов. Стрелки из Оранжереи такое согласие дали: среди десятков кактов шагали двое переделанных — горы трансплантированных мышц и промасленного железа.

— Спасательная операция, — сообщили им.

И под прикрытием атаки коллективистов, швырявших пороховые бомбы и бутылки с зажигательной и магической смесью, Стрелки вступили на мост. Они прочесывали дома в поисках жителей и если находили, то выводили в безопасное место сквозь бреши, пробитые ими в стенах между стоящими вплотную друг к другу домами.

На стороне милиции никакого движения не наблюдалось. Стрельба, конечно, была, снаряды пробивали дыры в камне, откалывали куски от фасадов, так что были видны комнаты; но в общем милиционеры чего-то ждали. Осмелев, коллективисты двинулись вперед и начали атаку с целью подавить огонь противника, в то время как их разведчики — хотчи, вирмы, люди-акробаты — поднялись на крыши и в небо, чтобы оценить обстановку. Тут ряды милиции расступились, и в воздухе повисли трое мужчин, которых, казалось, держали за горло чьи-то руки. Руко-хваты.

Никакого белья на мосту Петушиный гребень давно уже не сушили, но остались натянутые поперек него веревки с похожими на сухофрукты прищепками, которые закачались вместе с новой волной обстрела. При виде парящих в воздухе человеческих фигур коллективисты едва не дрогнули.

Парламентские рукохваты носили шляпы-котелки и строгие костюмы с брюками чуть короче, чем нужно. Странная тактика для устрашения. Что это — тела осужденных Дикобразов? Или это те самые добровольцы, о которых ходило столько слухов? Мужчины и женщины, чья преданность правительству Нью-Кробюзона была настолько непоколебимой, что они согласились стать носителями для рукохватов? Священное самоубийство сторонников правых сил. А может, это обыкновенные казненные преступники, одетые в костюмы для того, чтобы деморализовать противника.

Летучие, напичканные магией, плюющиеся огнем, они были сильнее кактов — что-то вроде сверхсильных Дикобразов, которые воплощали в себе все тайные страхи повстанцев. Их костюмы пробуждали воспоминания о Кинкенской Ночи Осколков, когда Дикобразы напали на хеприйское гетто, убивая направо и налево, разбивая статуи из слюны на площади Статуй, топча беззащитных самцов и истребляя самок, пока земля под их ногами не покрылась ковром из стеклянных игл вперемешку с кровью и ихором. После того нападения, ярость которого заставила содрогнуться даже самых респектабельных граждан, милиция вынуждена была встать на защиту тех немногих уцелевших хепри, что еще остались в городе. Но Дикобразам не пришлось скрываться: им позволили отступить спокойно, сохраняя достоинство, как победителям.

Теперь Дикобразы или те, кто очень их напоминал, спускались с неба. Коллективисты быстро попрятались в тени поврежденных бомбами домов. Пыль от кирпичей тысячелетней давности заставила их закашляться.

С юга вдоль моста, навстречу Дикобразам, неестественно быстро летел голый худой человек. Левая рука держала его не за шею или голову, а за лицо, темные пальцы расползлись по глазам и носу. Леворучный.

В гражданских войнах невероятные союзы — не редкость. Среди рукохватов нашлись такие, которые решили восстать против своих сестробратьев: что ими двигало, странная любовь к ближнему или политический расчет, коллективисты так и не узнали. Их переговорщиков тошнило от одной мысли о том, чтобы заключить сделку с этими символами прогнившего паразитического общества, но теперь нельзя было пренебрегать ничем. Особенно потому, что несколько рукохватов-перебежчиков оказались леворучными.

Трое милицейских рукохватов были праворучными, воинами, но, при всей своей мощи, они шарахнулись, увидев своего собрата-противника на лице человека. Они пытались уйти подальше, но коллективистский рукохват подпрыгнул выше, чем может сделать обычный человек, и щелкнул пальцами. Один из одетых в костюмы начал задыхаться, так как леворучный перекрыл его железу усвоения. Праворучный превратился в слепую пятипалую тварь, вцепившуюся в мертвеца, который кубарем падал с неба, а за ним завершающим аккордом в грязные, медленные воды Вара летела его шляпа.

Второй щелчок пальцами, и еще один летун задергался, рухнул на камни мостовой и распластался в кровавой луже. Коллективисты радостно закричали. Но третий праворучный невидимкой прокрался вдоль карниза, и, пока его противник еще только разворачивал свое тело-прибежище, открыл "свой" рот и плюнул огнем.

Чернильно-синее пламя вырвалось изо рта и растеклось по коже голого человека, отчего тот сразу потемнел, а его жир затрещал, как на сковородке. Леворучный завопил голосом своего носителя, отражавшим, однако, его собственное состояние, и заставил поморщиться всех на полмили вокруг. Потом он упал, вспыхнул и сгорел.

Милиция расчехлила пулеметы, пули прошили воздух. Коллективисты залегли за камнями, а праворучный летел, не обращая внимания на выстрелы, которые пронзали его заимствованное тело, ведь главное — рука — было надежно прикрыто.

На крыше одного из домов к северу от моста вырос маг-повстанец из Барсучьей топи, явившийся защищать Коллектив. Светящиеся точки бегали по его телу. Вдруг он беззвучно вспыхнул кобальтовой синевой, рявкнул и выплюнул цветную кляксу, которая бабочкой порхнула к ближайшему милицейскому орудию, взвилась над ним и обрушилась на канониров: те зашатались и сорвали маски с мгновенно ослепших и поблекших лиц.

Люди и пушка высохли, потрескались и рассыпались один за другим. Там, где они стояли, остались лишь кучки осколков, сухих, как трут.

Еще один крик радости, и командир Виньонского отряда бросилась вперед, стреляя из мушкета, но тут, вертясь и болтая черными тяжелыми ботинками, с неба слетел рукохват. С игривой злобой он обрушился на колонну коллективистов, круша людей и выплевывая белые огненные спирали, оставляя за собой обожженных мертвецов, умирающих и покрытые пятнами гари стены.

— Назад! Быстро!

Стрелки из Оранжереи покинули дома на мосту и начали отступать, стреляя из дискометов по милиционерам, которые ничего больше не ждали, перейдя в наступление под прикрытием огня. Их картечницы застрекотали снова. Рукохват и коллективистский маг сошлись лицом к лицу. Человек воздел руки, чтобы обрушить на врага молнию; рукохват поджег его одним плевком.

— Все назад, мать вашу, живо!

Милиционеры приближались. Но Стрелки вдруг повернулись и обрушились на них с неожиданной яростью. Огромные, покрытые колючками бойцы выглядели устрашающе. Милиция дрогнула.

Праворучный плюнул, но слишком рано — его плевок лишь опалил одежду. Один из кактов метнул мачете в носителя рукохвата и закричал от восторга. Здоровенный нож глубоко вошел в плоть человека, и тот рухнул. Толстыми ногами-стволами какты затоптали и забили паразита и его носителя до смерти. Изломанный строй Стрелков милиционеры обстреляли продольным огнем из картечниц, пули которых пробивали даже грубые литые доспехи кактов.

Осторожные какты начали отступать под прикрытием переделанного. Что-то пятнистое прилипло к его ноге. Его товарищи-какты повернулись к нему, и тот плюнул огнем им в лицо. Носителя убили, но рукохват уцелел. И пробрался в ряды восставших.

По мосту надземной дороги, недалеко от Петушиного гребня, прогрохотал поезд. Рельсы на северном берегу перекрывала баррикада, но Южная линия к югу от Малой петли была в руках Коллектива. Поезд встал как раз напротив моста, из его окон коллективисты стали метать гранаты в милиционеров. Руководил им трущобный гаруда, паривший на восходящих потоках воздуха от взрывов. Гранаты все сильнее уродовали очертания крыш над Петушиным гребнем и сминали ряды милиции.

Но сил у восставших было недостаточно. Отстреливаясь от нападающих из поезда, милиция постепенно занимала Петушиный гребень. На востоке черный шип парламента пронзал горизонт; оттуда, с вершины темного острова-дома, следили за этой и другими битвами — за воздушным налетом на доки Паутинного дерева, за прорывом к Ручейной стороне шаннов на двуногих скакунах, за сражением лояльных властям переделанных с коллективистами Эховой трясины, называвшими их предателями.

— Пора.

Приказ долетел со стороны секции Речная шкура: ее штаб располагался под эстакадой станции "Селитра". Френглер, выдающийся стратег, прошедший милицейскую выучку и вставший на сторону Коллектива, кричал:

— Решайте, мать вашу, хотите вы победить или нет! Времени нет, пора. Взрывайте мосты!

Мостов, которые напрямую соединяли владения парламента и Коллектива, осталось немного, и повстанцы не могли отдать их милиции. Коллективисты-водяные, сторожившие входы в канализацию под поверхностью Вара, выслали подводных саперов.

Никому не нравилось то, что им предстояло сделать. Никто не хотел разрушать дорогие для всех старые мосты. Но они чувствовали, что иного выхода нет.

Ощупью они поплыли в мутной воде туда, где из ила поднимались опоры, и стали шарить в поисках зарядов, но ничего не нашли. В тревоге они вцепились друг в друга и залаяли на своем подводном языке, но тут из темной воды появились силуэты врагов.

— Предательство! — раздался чей-то крик, и на саперов обрушились милиционеры-водяные, шаманы верхом на вертящихся островках чистой воды, ундинах, которые схватили и удерживали повстанцев.

Кое-кому удалось сбежать, и они сообщили:

— Мы не можем взорвать этот чертов мост.

Оставался Отвесный мост. Но хотя на этот раз водяные действовали осторожно и избежали засады, заряда опять не оказалось на месте. Одни боги знали, когда его нашли и удалили. Планы Коллектива каленым железом выжечь милицию на своей территории потерпели крах.

— У Мандрагорового моста и в Холмах нас ждет то же самое. Они нашли вход.

Милиция приближалась. Коллективисты встречали ее заградительным огнем пушек, смертоносным колдовством и минами-ловушками: несколько улиц превратились в пустыню, от домов остались лишь обломки стен, бессмысленно таращившиеся выбитыми окнами. Милиционерам потребовался не один час, чтобы пробраться через руины, но они продолжали наступать. Мост Петушиный гребень снова был в руках парламента.

Отступая, коллективисты строили новые баррикады. Из обломков разбомбленных домов соорудили основание, а сверху наваливали все, что попадалось: фабричный шлак, шпалы, мебель, древесные пни из Собек-Круса. При этом несколькими улицами к западу от Скамейной площади пришлось пожертвовать, чтобы сосредоточиться на главных магистралях. Защитникам южного берега послали сообщение, чтобы те готовились к прорыву, если вдруг милиционеры, перейдя мост, решат повернуть на восток.

Но те не повернули. Войска перешли реку, остановились на площади и стали врываться в дома — один из них только что покинули коллективисты, чье имущество милиционеры начали осквернять, мочась на гелиотипы и выбрасывая их в окна.

В Грисском меандре повстанцы выгребли из сточных канав десятилетиями копившийся там мусор и заблокировали им Отвесный мост. Худую сторону обстреливали, поредевшее население и немногочисленные отряды коллективистов, оставленные защищать район, спешно прятали оружие. Сама по себе Худая сторона никого не интересовала, но из нее открывался прямой путь в Эховую трясину и Паутинное дерево, а на противоположной стороне реки — в Собачье болото, сердце Коллектива. И поэтому за Худую сторону пришлось сражаться.

В северо-западной части города, куда не могли пробраться коллективисты из Собачьего болота, их братья по оружию попали в беду. Что-то готовилось в Варе и пойме Ржавчины — наверное, атака на Дымную излучину. А там машиностроительное производство и организованные рабочие, и если Дымная излучина сломается, то этой части Коллектива конец.

В Шумных холмах все было просто.

— Мы раздавим эту банду педерастов, извращенцев и художников раньше, чем вы успеете почесать зад, — заявил один захваченный в плен командир милиции, и его надменное хвастовство скоро оправдалось.

Холмы долго не продержались: иного нельзя было ожидать от батальонов нувистов и балетных танцовщиков да печально знаменитой Смазливой Бригады — гренадеров и мушкетеров из мужчин-проституток в платьях, с вызывающим макияжем, отдававших команды на жаргоне извращенцев. Встретили их с омерзением; потом стали терпеть, так как они дрались, как черти; потом отчаянно полюбили. Никто не желал их поражения, но оно было неизбежным.

Милиционеры взяли мост Петушиный гребень, опрокинув Стрелков из Оранжереи, и расположились на южном берегу Вара. Они готовы были по первому знаку ринуться в глубь Собачьего болота, оплота Коллектива. Всем коллективистам казалось — хотя ни один из них не осмеливался облечь свое чувство в слова, — что это начало конца.

Такие настроения царили в расколотом войной городе, когда в него вошел отряд Иуды и Каттера.

Глава 26

— Боги. Боги мои. Как, во имя Джаббера, вы здесь оказались?

Войти на территорию ньюкробюзонского Коллектива и покинуть ее было сложно. Сторожившие на баррикадах были напряжены и испуганы. По канализации ходили патрули. Аэронавты парламента набрасывались на любой неизвестный дирижабль, маги с обеих сторон были начеку, так что вход и выход стали опасным делом — настоящей эпопеей.

Люди передавали друг другу разные страшилки: о героическом стражнике, который, ни слова не говоря, отправился истреблять милицию; о парламентском отряде, который, заплутав в лабиринте городских закоулков, свернул не туда и оказался в самом сердце коллективистской территории. В последнее время много болтали о каком-то крестовом походе, целью которого будет похищение всех голодных ребятишек Коллектива.

Разумеется, сотни человек проникали на территорию Коллектива и обратно, пользуясь недосмотром охраны или магическими средствами. В верной мэру части города было полно сочувствующих; из Звонаря, с промышленных окраин Мертвяцкого брода, из районов, находившихся на военном положении, члены гильдий, мятежники и любопытные нередко пробирались в Собачье болото или на Ручейную сторону с просьбой принять их в Коллектив. Точно так же и в Коллективе многие тайно или явно желали ему зла и потихоньку пробирались в центр или оставались и шпионили.

Так что новоприбывших чествовали с долей подозрения. Иуда и его отряд вошли в город с востока, пробравшись через руины домов у Крупнокалиберного моста. Курабин помог им отыскать тайные пути, хотя сам истончался с каждым днем. С баррикад их не заметили. По узким ущельям между кирпичных домов они дошли до почтамта в Собачьем болоте, где заседал совет делегатов. И обратились к представителям Союза.

Каттер был опустошен. Сколько месяцев прошло с тех пор, как он покинул Нью-Кробюзон, и как сильно, до неузнаваемости, изменился за это время город. Это заставило его задуматься обо всем, вспомнить Дрея, Игону, Фейха и Помроя, вспомнить кости под железнодорожным полотном.

"Что это за город?" — думал он, пока они пробирались внутрь.

На башнях Крупнокалиберного моста, сотнями лет торчавших над водами Большого Вара, теперь стояли пушки, которые лениво плевались снарядами; и без того убогая Худая сторона отныне была обезображена не только нищетой.

Причем повсюду. Пролеты Ячменного моста остались позади, улицы полнились повседневностью, чудовищной и прекрасной. Они были не совсем безлюдны. Перевязанные солдаты наблюдали за маленьким отрядом из развалин домов. Отдельные мирные жители торопились куда-то крысиной побежкой, сгибаясь под тяжестью мешков с едой, мебели и всякой ерунды, которую они перетаскивали с места на место. Им было страшно.

Из-за дорожной пыли, покрывавшей Каттера и его спутников с головы до ног, на них посматривали с любопытством — все были грязны, но их грязь отличалась от городской. Однако никого не удивляло то, что они путешествуют вместе: двое переделанных и четверо нормальных людей (при том, что никто не видел Курабина), ведущие в поводу усталых кобыл.

Впрочем, переделанные были сами себе лошадьми. Одним из них был Рахул, человек-ящерица: он служил агентом Анн-Гари в те дни, когда родился Железный Совет, его голос сообщил Иуде о смерти Узмана. Уже в возрасте, он все еще бегал на своих ногах, развернутых коленями назад, быстрее всякой лошади. Он вез на себе Иуду через дикие земли до самого города. Другой была женщина по имени Марибет, чью голову хитроумный маг посадил на шею ломовой лошади, утыканной птичьими когтями. На ней ехала Элси.

Многие молодые граждане Совета, никогда не видевшие Нью-Кробюзона, жаждали пойти с отрядом, но Анн-Гари заявила, что сейчас дорога каждая пара рук. А город от них и так никуда не денется. Железный Совет ограничился двумя представителями.

Переделанные глазели по сторонам, словно пара деревенских парней откуда-нибудь из Нищенских предгорий. Похоже, городской пейзаж глубоко потряс их. Они шагали сквозь разрушенную мечту о собственном прошлом.

По улицам бегали беспризорные дети — развалины заменили им площадки для игр. Бомбы стерли с лица земли одни кварталы, а другие превратили в мрачное фантастическое нагромождение одиноко стоящих стен, куч щебня, балок и проводов толщиной в руку, торчащих из-под земли: этакие сады развалин. И посреди них рождалась новая красота.

Ведьмы соорудили статуи необычных цветов из кирпича и разных обломков. В одном месте они достроили полуразрушенную, увитую плющом стену: вторая половина стала как бы нематериальным отражением первой, и через нее прыгали кошки и собаки. Они стали хищными, пугливыми животными: коллективисты голодали.

А вот — странное представление. На перекрестке дети разыгрывали пьесу для родителей и друзей, доведенных до отчаяния, но прикидывавшихся гордыми и довольными, и все это под непрекращающиеся звуки бомбежки. На стенах были сложные спирали, они сплетались и расплетались. Невидимый Курабин прошипел:

— Точ-ч-но.

Однажды, когда они проходили мимо, началась паника: кто-то завизжал и с воплями "Морок! Это морок!" бросился прочь от движущегося цветного пятна. Но оказалось, женщину напугало свежее граффити, с которого поползла краска. Она смущенно засмеялась над своей ошибкой. Загудел клаксон, над Коллективом нависло рыбье брюхо аэростата, из которого полетели бомбы, штукатурка с кашляющим звуком посыпалась с домов. Все, кто был на улице, вздрогнули: выглядели они усталыми, но при этом не напуганными, а покорными судьбе.

Люди на улицах щеголяли в костюмах самых разных фасонов — последние побеги обнищавшего дендизма.

"Что это за место? — думал Каттер. — Не могу поверить, что я здесь. Не могу поверить, что я вернулся. Мы вернулись".

Он посмотрел на Иуду. Тот был сломлен. Его лицо исказилось от боли. "И этого мы добивались?" — прочел в его глазах Каттер.

В последние дни пути, на подступах к городу, эмиссары Совета сталкивались со множеством беженцев, бедных и не очень, из центра и пригородов. Там, на открытых землях, все они были заблудившимися.

— Слишком все это ужасно, — сказал им один, думая, что говорит с исследователями.

— Город уже не тот, — твердили все кробюзонцы.

— Сначала все было иначе, — сказала одна женщина с ребенком на руках. — Я бы осталась. Было непросто, но в этом был смысл. Тюрьмы и переделочные фабрики опустели, прошел слух, что Устье Вара отложилось, приходили известия из Коллектива, пока он не пал. А потом еда кончилась и мы стали жрать крыс. Пришлось уходить.

Перепуганный бакалейщик из Шека утверждал, что когда коллективисты захватили южную часть Пряной долины, то выгнали богачей из их домов, расстреляли мужчин, изнасиловали и расстреляли женщин, а детей превратили в рабов.

— Я решил уйти, — сказал он. — А вдруг они победят? Вдруг убьют мэра Триести, как убили Стем-Фулькер? Я иду в Толстоморск. Там всегда ценили трудолюбивых людей.

Каттер шел по некогда знакомым улицам, где теперь лежали кучи штукатурки, полоскались забытые знамена разных политических фракций, плакаты провозглашали идиотские теории, новые религии, новые вещи, новые способы бытия, разделение и расслоение. Шумная жизнь покинула улицы, но осталась в отголосках, в самих зданиях: стены их стали палимпсестами истории, хранящими память о других эпохах, восстаниях и войнах.

В совете делегатов было шестнадцать членов Союза. Пятерых удалось найти. Они не верили своим глазам, обнимали пришельцев, плакали.

— Я не могу поверить, поверить не могу.

Каждый из них по очереди обнял Иуду за то, что он нашел Железный Совет, а потом Элси и Каттера за то, что они нашли и привели назад Иуду. Поздоровались с Дрогоном. Иуда объяснил им, что с ними монах Курабин, беглец из Теша, и они, смутившись, неловко помахали неизвестно кому.

Потом подошла очередь переделанных. Представителей Железного Совета.

Благоговейно, нет, скорее подобострастно "союзники" из нью-кробюзонского Коллектива сжимали руки или хвостоподобные конечности переделанных, заверяя их в своей солидарности.

— Сколько лет, — прошептал один, стискивая руку Рахула, который ответил ему неожиданно нежным рукопожатием своих нижних, ящеричьих, конечностей. — Ты вернулся. Хавер, где ты был? Боги. Мы вас так ждали.

Спросить хотелось так много. Как все было? Где вы были? Как живете? Не скучаете? Эти и другие непроизнесенные вопросы витали в комнате, словно духи. Когда кто-то наконец заговорил, то все услышали:

— Почему вы вернулись?

Каттер знал некоторых делегатов. Он вспомнил старую кактку по имени Опухшие Веки, из Объявленных вне закона; человека по имени Терример, чья партийная принадлежность была ему неизвестна, и Курдина.

Курдин, издатель "Буйного бродяги", был переделан.

Переделку осуществляли в зависимости от веяний моды. Каттеру доводилось видеть такие фигуры и раньше: пантомимные лошадки, так называли их в народе. Курдина превратили в четвероногого. За его собственными ногами неуверенно шаркала вторая пара человеческих конечностей, а торс, которому они принадлежали, согнутый в талии, нырял в тело Курдина над пятой точкой, словно в мутную воду. Внутри него жил другой человек.

— Меня освободили, — тихо сказал он Каттеру, — когда все началось. Когда Коллектив брал верх. Они выпустили всех, кто был на пенитенциарных фабриках. Но меня уже переделали.

— Курдин, — заговорил Иуда. — Курдин, что это? Что здесь происходит? Это Коллектив?

— Был, — ответил Курдин. — Был.

— Почему Железный Совет возвращается?

— Нас преследуют, — объяснил Иуда. — Нью-Кробюзон добрался до нас через пролив Огненная вода. Они узнали, где мы. Сколько лет они ждали этого. Представляешь, Курдин, они даже в какотопическое пятно за нами полезли. Совет еще далеко, но скоро он будет здесь. Мы пришли, чтобы предупредить вас и посмотреть…

— Вы уверены, что милиция все еще идет по вашему следу? После пятна? А сами-то вы как через него пролезли?

— Мы их не стряхнули с хвоста. Может, их стало меньше, но они идут за нами. Даже если парламент не верит в возвращение Железного Совета, посланные им убийцы все равно гонятся за нами.

— Но почему вы здесь?

— Из-за вас, конечно. Гром меня разрази, Курдин. Уходя, я уже знал — что-то происходит. Я знал, а когда рассказал Железному Совету, они решили, что пора вернуться домой. Чтобы стать частью всего этого.

"Но ты же не хотел, чтобы они вмешивались, Иуда". Каттер поглядел на него со странным чувством.

— Мы возвращаемся. И вступаем в Коллектив.

Хотя на лицах "союзников" нарисовалась радость, Каттер мог поклясться, что к ней примешивалось еще что-то.

— Но Коллектива нет.

— Заткни пасть, — тут же набросились на Курдина остальные, — что за чушь ты несешь.

Но он, шокировав даже своих товарищей по кружку, встал на цыпочки — на все четыре ноги — и закричал:

— Мы все это знаем. Нам остались считаные недели, в лучшем случае. Все кончено. Нас окружили, сейчас добивают Дымную излучину. Шумные холмы, наверное, уже пали. На нашей стороне пятая часть комитета, остальные либо не знают, чего хотят, либо, того хуже, собираются мириться с мэром, как будто парламенту сейчас это нужно. Нам крышка. Мы доживаем последние дни. А вы хотите втянуть в это дерьмо Железный Совет? Хотите, чтобы их тоже прихлопнули?

— Хавер, — заговорила молодая женщина, из "бешеных"; голос ее дрожал. — Тебе не понравится то, что я скажу…

— Я говорю это не из-за того, что со мной сделали…

— Именно из-за этого. Тебя переделали, хавер, а это трудно, теперь ты в отчаянии. И я не хочу сказать, что на твоем месте чувствовала бы себя лучше или что победа наверняка будет за нами, но я, черт возьми, считаю, что не тебе решать, крышка нам или нет. Лучше дерись вместе с нами, Курдин.

— Подождите. — Иуда говорил торопливо, как человек, чьи надежды рушатся прямо у него на глазах. — Послушайте меня, послушайте. Что бы ни было, что бы тут ни творилось, вы должны знать, что мы здесь не поэтому. У нас есть дело. Слушайте! Слушайте… Нью-Кробюзон падет… Мы слышали про видения, которые тут появляются, про мороки. Они ведь не прекратились?

— Нет, но стали меньше размером…

— Да. По той же самой причине, по которой брызги от упавшего в воду камня разлетаются в стороны, а не падают рядом с ним. Что-то надвигается. Теш не просит мира. Неважно, договариваются они с парламентом, или с вами, или с теми и другими, или… им не нужен мир, они готовятся к концу. Мороки — это не оружие. Спирали — вот оружие Теша.

Когда коллективисты наконец поняли, то решили, что Иуда спятил. Но ненадолго.

— Вы думаете, это бзик? — яростно заорал Каттер. — Да вы хоть представляете, через что мы прошли, пока сюда добрались? Представляете, а? Что мы пытаемся сделать? Дьявольские спирали накликают на вас огонь. На всех вас — на парламент, на Коллектив — без разбора.

Те поверили, но Курдин рассмеялся, когда Иуда попросил им помочь.

— Чего ты хочешь от нас, Иуда? У нас нет войск. Нет, войска есть, конечно, вопрос только в том, у кого это — "у нас"? Мне бойцы Коллектива не подчиняются. Стоит мне попытаться объяснить, что нам что-то нужно, и они тут же решат — даже сейчас, — что это очередная грязная уловка "бешеного", пытающегося подчинить себе Коллектив. Я здесь не военачальник; у меня власти над ними нет. Или тебе нужны "бешеные"? Именно они? — Курдин оглядел своих однопартийцев. — Нас мало осталось. Добровольцы Киррико-стрит на нашей стороне, да знал бы кто, как с ними связаться. Остальные на передовой. Дерутся на баррикадах, Иуда. Так что ты от меня хочешь? Думаешь, можно собрать чертовых делегатов и объяснить им ситуацию? Мы давно раскололись, Иуда, каждый район за себя. Нам надо отбиваться от милиции.

— Курдин, если мы не положим этому конец, не станет не только Коллектива, но и всего города.

— Я понимаю. — Глаза переделанного покраснели, как будто он тер их песком. Тело Курдина покрывали струпья от ран, он едва стоял на ногах. — Чего ты от меня хочешь?

Они смотрели друг на друга, как два врага, и молчали.

— Мы нужны городу.

— Я понимаю, Иуда. Чего ты от нас хочешь?

— Должен быть кто-то, какой-то маг, без роду без племени…

— Я знаю, кто рисует спирали, — раздался голос.

— Конечно, должен быть, Иуда, вот и ищи его сам и не смотри на меня так. Чем смогу — помогу, но я понятия не имею, с чего начинать. Все кончено: приказы никто не отдает.

— Я знаю, кто рисует спирали. Я знаю, кто это делает.

Наконец все умолкли. Говорила молодая женщина из партии Курдина.

— Кто рисует спирали. Кто накликает беду. Кто агент Теша.

— Откуда? — спросил Иуда. — Кто?

— То есть его самого я, вообще-то, не знаю… но знаю того, кто с ним знаком. Он раньше был одним из наших, ну, почти. Я помню его по собраниям. И ты тоже, Курдин. Это Ори.

— Ори? Который ушел к Торо?

— Ну да. По-моему, он и сейчас с ним. Считают, что это Торо убил Стем-Фулькер, к добру или к худу. После убийства он исчез, но недавно его снова видели. Может, и Ори с ним. Может, он уговорит Торо нам помочь. Ори знает, кто рисует спирали. Он мне говорил.

Глава 27

Торо стал псом, безмозглым злым псом, который ходил по пятам за ненавистным хозяином, не в силах оторваться от него. Так казалось Ори.

"Мы это сделали!" — думал он сначала. Недолго, меньше одной ночи. Несмотря на потрясение и тоску, навалившиеся на него, когда он узнал об истинных мотивах Торо и ее манипуляциях, несмотря на собственную отчужденность от движения, принадлежность к которому, как он считал, определяла его личность, он все же гордился тем, что убийство мэра стало первотолчком.

Так он думал несколько часов вопреки очевидному: повстанцы, понятия не имевшие о том, что Стем-Фулькер больше нет, принимали эту новость с жестокой радостью, но ни добавочного рвения, ни подъема боевого духа она в них не вызывала. Постройка баррикад только начиналась, и рвения и боевого духа было и так в избытке, что бы ни творили тороанцы. Проведя несколько часов среди восставших, Ори понял, что рождение Коллектива никак не связано с уничтожением мэра.

Ори, он же Торо, без конца бодал рогатым шлемом ткань вселенной и пронизывал пространство. Двигался он теперь без затруднений. Он пробирался то в парламентскую часть города, то в Коллектив и, презрев все ловушки и барьеры, возвращался назад. Он преследовал добычу, словно пес. Его добычей был Спиральный Джейкобс.

Ну что ж, думал он тогда, казнь мэра станет частью революционного движения. Это события одного порядка. Мир изменился. Убийство станет частью этих перемен. Да, оно безобразно, но оно принесет свободу и даст толчок дальнейшим событиям. Коллектив будет неумолим. Центр падет. Как внутри самого Коллектива мятежники получат большинство, так и Коллектив победит парламент.

В той части города, которую еще контролировали прежние власти, милиция перекрыла все входы и выходы. Население судорожно выступало в поддержку повстанцев, местами поднималось на борьбу, рвалось в Коллектив, но всегда терпело поражение. Ори ждал. Словно опухоль, в нем росло мрачное предвидение: смерть мэра не изменила ровным счетом ничего.

Став Торо, Ори перемещался в темноте, просачиваясь сквозь поры реальности, возникая то в тихом вечернем пригороде, то на холме Мог, невидимый в толпе зевак. Обитатели центральных районов, Хнума и Мафатона, с криками глазели, как на фейерверк, на маслянистые цветы взрывов и на сияние колдовского несвета в окнах парламента; словно в театре, они освистывали огненные лозунги, которые запускали в воздух маги-самоучки Коллектива.

"Скольких из вас я мог бы убить сейчас, — думал в такие моменты Ори, — за моих братьев и сестер, за моих погибших". И ничего не делал.

Много ночей подряд Ори приходил в пакгауз в Паутинном дереве. Ни один из его товарищей так и не появился. Он думал, что Барон мог уцелеть, но знал, что бывший милиционер к этому не стремился. Никто не пришел на встречу.

Своей квартирной хозяйке он платил векселями, и та, по доброте душевной, принимала их. В пределах Коллектива вообще царил дух товарищества. Вечерами они вместе сидели в гостиной и прислушивались к стрельбе. Прошел слух, будто парламент впервые за двадцать лет решил воспользоваться военными конструктами.

Оружие Ори хранил под кроватью, рогатый шлем тоже. Он надевал его лишь по ночам, чтобы перемещаться в пространстве, сам не зная зачем. Однажды он проложил себе путь через недавно ставшие опасными улицы, мимо пьяных стражей Коллектива и трезвых, собранных воинов парламента. Ори пронесся через рокочущую ночь и оказался на благотворительной кухне. Среди бездомных шли дебаты.

Ори вернулся туда еще раз, совсем недавно. Крыша исчезла, на ее месте лежали испражнения боевых червей-камнеедов, выпущенных на свободу парламентом. Кухня опустела. Остатки агитационной литературы, которую давно никто не прятал, валялись мокрыми клочьями. Одеяла покрыла плесень.

Торо мог бы стать бойцом Коллектива. Он мог стоять на баррикадах, мчаться по бульварам между голыми от частых бомбежек деревьями, оставляя позади пронзенных милиционеров.

Но ничего такого он не делал. Тоска навалилась на него, неудача отбила все желания. В первые дни он пытался быть с Коллективом, укреплять линии обороны, ходить на публичные лекции и арт-шоу, которых было много в начале борьбы; позднее он мог лишь лежать на кровати и гадать, что он натворил. Он и в самом деле не знал. "Что я такое совершил? Чем я вообще был занят?"

В Сириаке он видел морок. Толстая закрытая книга в обложке разных нецветов вращалась, подвешенная на паутинке силы. Она всасывала свет и тень, убила двух прохожих, а потом исчезла, оставив после себя призрак, который провисел еще день. Ори не испугался; он наблюдал за тем, как видение двигается, меняет положение в пространстве, стоя напротив покрытой надписями стены. Там, среди непристойностей и призывов, бессмысленных знаков и картинок, он заметил знакомые спирали.

"Я должен найти Джейкобса".

Торо мог это сделать. Его глаза различали свежие винтообразные закорючки. Благодаря какой-то магии их нельзя было стереть. Становясь Торо, Ори шел от одной спирали к другой, сравнивал их возраст и так выходил на след Джейкобса, похожий на огромную сверхсложную спираль.

Джейкобс, как и Торо, без малейших затруднений передвигался между территориями парламента и Коллектива. Спираль его маршрута, как бы она ни изгибалась, всегда закручивалась к центру Нью-Кробюзона. Торо бродил ночами, прикрываясь тенью, которую собирал вокруг себя шлем. Через две недели после рождения Коллектива, в ночь заседания народных комитетов обороны и ассигнований, Ори надел бычью голову и, никем не замеченный, шагнул в Сириак-Вэлл, где нашел Спирального Джейкобса.

Старик шаркал по панели с палитрой красок для граффити в руке. Торо последовал за ним в переулок между двумя бетонными громадами. Там бродяга начал рисовать новую спираль.

Спиральный Джейкобс не поднял головы, только пробормотал:

— Здорово, мальчик, бывший дубль, а теперь безродный. Ты, значит, уцелел? Ну, здравствуй.

Заколдованное железо шлема не обмануло Джейкобса. Он знал, с кем говорит.

— Все вышло совсем не так, как мы рассчитывали, — сказал Ори; не сказал, а промямлил, даже самому противно стало. — Ничего не вышло.

— Вышло как надо.

— Что?

— Все вышло как надо.

Сначала Ори решил, что на старика снова накатило безумие и слова Спирального ничего не значат. И даже сам в это поверил. Но тревога не оставляла его и все росла, пока Ори посещал собрания на Темной стороне, в Эховой трясине и Собачьем болоте.

Надев шлем Быка, Ори снова разыскал Джейкобса. На это ушло два дня.

— Что ты имел тогда в виду? — спросил он; теперь они были в Шеке, под кирпичными сводами станции "Дальний Ворон", на которых Ори разглядел нарисованные завитки. — Почему ты сказал, что все вышло как надо?

Правда устрашила его, разумеется, но хуже всего было то, что он совсем не удивился.

— Ты что, думаешь, ты был единственный, парень? — переспросил Спиральный Джейкобс. — Кому только я не предлагал эту работенку. Но ты был лучшим кандидатом. Так что ты молодец, сынок.

— Зачем тебе это было нужно? — утробным голосом Торо спросил Ори, хотя сам уже знал ответ, угадал его: Джейкобсу нужен был хаос. — Кто ты? Зачем ты создал Коллектив?

Джейкобс бросил на Ори взгляд, в котором тот мгновенно распознал презрение.

— Уходи, парень, — сказал бродяга. — Такие вещи в одиночку не делаются. Это не я его создал. У меня были другие дела. А то, чем занимался ты, — безделица. Так что уходи.

Ори почувствовал сначала растерянность, потом унижение. Значит, все, что делали тороанцы, было лишь отвлекающим маневром. Торо, Барон, его товарищи… он еще не понимал, для чего их использовали, но в том, что использовали, сомнений не осталось. Внутри все оборвалось. Он задыхался.

Без всякой злости — наоборот, с неожиданным спокойствием — Ори понял, что должен убить Джейкобса. Из мести или для защиты родного города — он не знал. Он подошел ближе, поднял портативный арбалет. Старик не двинулся с места. Ори прицелился ему в глаз. Старик не шелохнулся.

Стрела вылетела и просвистела в воздухе, но Спиральный Джейкобс стоял на месте, глядя на Ори двумя абсолютно целыми глазами. Стрела впилась в стену. Ори вытащил многоствольный пистолет. Одна за другой пули, которые он выпускал в Джейкобса, входили в землю или стену, не причиняя старику ни малейшего вреда. Ори бросил оружие и ударил Джейкобса по голове, но, хотя тот не пошевелился, парень промазал.

Тут его обуял гнев. Он бросился на старика, который привел его к Торо, помог ему стать убийцей. Изо всей мочи, изо всех сил, приданных ему таинственным шлемом, Ори пинал ногами и молотил кулаками, но старик не шелохнулся.

Ори даже не коснулся Спирального Джейкобса. Он попробовал еще раз. Он не мог коснуться его.

Гнев Ори перешел в отчаяние, и даже коллективисты и милиция в нескольких милях от них, привыкшие к грохоту боя, застыли, когда услышали его рев. Ори не мог коснуться старика.

Спиральный Джейкобс был пьян. Он был настоящим бродягой. Но не только.

Наконец он повернулся и, с трудом сохраняя равновесие, медленно побрел прочь, а Торо поплелся за ним, точно собачонка. Джейкобс пришел в центр, к подвалам Вокзала потерянных снов, и Торо за ним. Ори продолжал приставать к Спиральному Джейкобсу с вопросами, на которые тот не отвечал:

— Что ты делал? Почему я? А как же другие, какова их роль? В чем настоящий план? Что ты делаешь?

Коллектив. Настало время Переделки.

Поначалу, в первые дни, когда смешалось все: обиды, жестокость, неожиданность, случайность, месть, альтруизм и эгоизм, необходимость, хаос и история, — короче, на заре существования нью-кробюзонского Коллектива — были те, кто отказывался работать вместе с переделанными. Нужда заставила их передумать.

Все произошло стремительно. Те, кто ратовал за свержение парламента, были ошеломлены. Милицейские башни и правительственные твердыни на территории Коллектива внезапно оказались пустыми. Надземка остановилась. Пока мародеры обшаривали башни, а ушедшие в самоволку солдаты доставали припрятанное оружие, старый мир начал меняться. В речи, обращенной к рабочим сталелитейного завода, Тургисади, агитатор от Союза, махнул рукой толпившимся поодаль переделанным и закричал:

— Присоединяйтесь! Мы переделываем этот гребаный город, кто лучше вас знает, с какой стороны взяться?

Ори знал, что его бывшие друзья-мятежники, прежние однопартийцы, там, вместе с поднявшимся народом. Он мог бы им помочь и в шлеме Торо стать грозной силой на стороне Коллектива.

Но нет, Ори не мог. Он был сломлен. Ночь за ночью он отыскивал Спирального Джейкобса и ходил за ним по пятам, не способный больше ни на что. Он чувствовал, что так будет до тех пор, пока он не поговорит со стариком, не узнает, что́ он, Ори, сделал.

— Где остальные? — твердил он. — Что ты заставил нас делать? Зачем мы убили мэра?

Джейкобс не отвечал, поворачивался и уходил прочь. "Зачем ему нужен хаос?"

Не было такого случая, чтобы Ори не смог его найти. Увиденные глазами Торо, спирали горели огнем. Ори был жалок.

— Беспокоюсь я за тебя, милок, — говорила его квартирная хозяйка. — Ты же просто с ног валишься, любому видно. Не ешь, поди? И не спишь?

Ори не мог говорить, только лежал целыми днями, ел, что давала хозяйка, а когда его тревога становилась непомерной, вставал, надевал шлем Торо и отправлялся на поиски Джейкобса. Целыми ночами он ходил по пятам за странным стариком.

Сначала Ори следил за ним в полной амуниции, ныряя в реальность и выныривая из нее. Во время этой ужасной самодеятельной слежки Ори заметил в передвижениях старика кое-что необычное. Тогда он снял шлем. Джейкобс не обратил внимания.

Ори шел за ним, не прибегая к магии Торо, и все же они оба каким-то образом попадали с территории Коллектива в парламентские районы, и наоборот. В ярком холодном свете иликтробарометрических труб Джейкобс по-стариковски шаркал мимо объятых темнотой домов — кирпичных, деревянных, бетонных, — а за ним неприкаянным странником шел Ори.

Иногда Джейкобс пускался в путь где-нибудь в Пряной долине, на краю территории Коллектива, проходил мимо ночной стражи, волоча ноги, и сворачивал в аллею, обсаженную мимозами. Он мог пройти по закопченному переулку где-нибудь на задворках, в тени деревьев и церквей, а потом повернуть и выйти вместе со своим преследователем, скажем, в Пинкоде. Две минуты ходьбы и четыре мили от исходной точки.

Ори ходил за Джейкобсом, а тот забавлялся с городской географией, легко перемещаясь между несопредельными районами. Позже Ори в одиночку пытался повторить его маршрут и, разумеется, не смог.

С Мушиной стороны на Ручейную, с Салакусских полей на Курган Святого Джаббера, — Спиральный Джейкобс вертел городом, как хотел. Он спокойно приближал один район к другому, растягивая какую-нибудь очень кстати опустевшую улицу так, что она приводила его к нужному месту. Он входил в Коллектив и покидал его, не встречая ни баррикад, ни милиции, а Ори шел за ним, твердя свои вопросы, и иногда от злости стрелял в старика или пытался ударить его ножом, но каждый раз промахивался.

"Я в беде". Ори знал это. "Я попался". С ним что-то происходило: мысли крутятся вокруг одного и того же, расстройство, полное отчаяние. В вихре переворота, восстания, именуемого переделкой города, он, вместо того чтобы наслаждаться каждым мгновением, занемог, плакал и все дни проводил в постели. "Со мной что-то не так".

Сил ему хватало только на то, чтобы ходить за Джейкобсом по его странным маршрутам да сидеть и лить слезы. Все время перемен, когда дни всеобщего возбуждения, строительства, споров и уличных митингов сменялись днями обид и потерь и наконец обернулись вооруженным противостоянием, ужасом и предчувствием конца, Ори нес свой тяжкий груз.

Коллективисты готовились к финалу, к последней битве, которая, они знали, не заставит себя долго ждать. Ори лежал и смотрел в окно на улицы, где царило насилие, и наблюдал сначала восход Коллектива, а потом его закат. Он видел, что милиция наступает. Каждую ночь Коллектив терял еще одну баррикаду. Милиция захватила печи для обжига на улице Свинарей, конюшни на проспекте Подсолнечника, пассаж в Сантере. Территория Коллектива съеживалась. Ори, он же Торо, лежал в одиночестве.

"Надо кому-нибудь рассказать, — думал он. — Спиральный Джейкобс — это беда. Он причина чего-то". Но Ори так ничего и не сделал.

Может ли такое быть: город полон тех, кого отверг Джейкобс? Растерянных людей, которые едва успели понять, что выполняют чье-то задание и в чем оно состоит, как все уже кончилось. А вот он преуспел, и еще неизвестно, к добру это или к худу.

— Тише, тише, — сказал ему Спиральный Джейкобс, когда они прогуливались как-то ночью.

Настенные рисунки старика становились все сложнее и таинственнее. Теперь Ори не плакал, но, как потерянный, плелся за ним и приставал с вопросами.

— Что ты заставил меня сделать, что ты делаешь сейчас, что ты тогда делал?

— Тише, тише. — Голос Джейкобса стал почти добрым. — Все почти готово. Нам нужно было что-нибудь, из-за чего поднимется шум. Теперь уже недолго осталось.

Ори вернулся домой и обнаружил, что его ждут: Мадлена ди Фаржа, сломленный, переделанный Курдин, которого он не видел несколько месяцев, и еще несколько незнакомых мужчин и женщин.

— Нам надо с тобой поговорить, — сказала Мадлена. — Нам нужна твоя помощь. Мы ищем твоего друга Джейкобса. Его надо остановить.

И тут Ори заплакал от радости, что кто-то, кроме него, знает, и теперь что-то можно будет предпринять, и ему не придется делать все в одиночку. Он так устал. При виде этих людей, таких суровых и непреклонных, уверенно сжимающих оружие, не паникующих, как почти все в последние дни, он почувствовал, как что-то внутри него шевельнулось и устремилось к ним.

Глава 28

На юге отряду спасателей досталось сложное задание на улицах, отделявших Пряную долину от Садов Собек-Круса. Парк считался свободной от огня зоной, населенной беглыми заключенными и ренегатами всех мастей, неподконтрольной ни Коллективу, ни парламенту. Коллективистам понадобились дрова: взяв топоры и пилы, они пошли валить деревья. Но им обошлись дорого и путь туда через обстреливаемые милицией улицы, и дорога назад, с поклажей. Нескольких подстрелили на краю парка: застигнутые врасплох люди падали на булыжную мостовую и оставались лежать в тени стен.

Решения по-прежнему принимались, но всеобъемлющая стратегия, превратившая Коллектив в единую силу, государство в государстве, больше не вырабатывалась. Во главе некоторых отрядов и теперь еще стояли умные офицеры, но какие бы приказания они ни отдавали, все операции оказывались не связанными между собой.

Из милицейской башни на Мушиной стороне давно вынесли орудия, магический арсенал и секретные карты. Толстые гудящие провода подвесной дороги расходились от ее вершины на юг и на север. На юге они вели к окраинной милицейской башне Барачного села; на севере дорога круто взмывала вверх, пролетая над мешаниной черепичных и железных крыш под стеклами Оранжереи и петляющим руслом Вара к центру Нью-Кробюзона. Там она подходила к Штырю, пронзавшему небо рядом с Вокзалом потерянных снов.

В последние безумные дни коллективисты Мушиной стороны набили взрывчаткой, химикатами и порохом два вагона надземной дороги. Незадолго до полудня они запустили по вагону в каждом направлении, заклинив предварительно тормоза. Толстенькие медные цилиндры со вставками из дерева и стекла с визгом понеслись над городом, набирая скорость.

Провода прогибались при проезде вагонов-стручков, врассыпную бросались удивленные вирмы, ругаясь последними словами.

Вокзал потерянных снов был сердцем города даже в большей степени, чем парламент — мрачная крепость, очищенная от функционеров. Гримаса времени: "парламентское" правительство приостановило деятельность парламента. Мэр принимал решения, сидя внутри Штыря.

Когда направлявшийся на север стручок пролетал над Речной шкурой, милиция забросала его гранатами. Не долетая до цели, те падали в Шек и на приречные улицы Малой петли, где и взрывались. Но милиция не могла промахиваться вечно. Металлический канат взвизгнул под тяжестью стручка, и один или два снаряда пробили окна, влетели внутрь вагона и сдетонировали.

Стручок взорвался, смертоносный груз мгновенно превратил его в маленький ад; вагон сорвался с каната и рухнул вниз, чертя в воздухе дымную кривую. Разваливаясь на куски, он залил лавки и дома-террасы Шека дождем из огня и расплавленного металла.

Зато другой набитый взрывчаткой стручок летел к югу над бедняцкими кварталами, оставив позади баррикаду, отделявшую Пряную долину от Барачного села. С обеих сторон засыпанной кирпичами и щебенкой ничейной полосы на него смотрели милиционеры и коллективисты.

Стручок перемахнул через пустырь, а когда впереди встали высотные дома и дорога, поворачивая, пошла под уклон, нырнул. И врезался прямо в милицейскую башню Барачного села.

Вспышки взрывов засверкали на шпиле — один, второй, третий. Бетон вспучился и пошел трещинами. Растущее пламя пожирало шпиль изнутри; тот подскочил, отлетел прочь и стал падать, башня начала обрушиваться. Вся ее верхушка устремилась вниз, точно пирокластический поток во время извержения вулкана. Кувыркаясь, сыпались милицейские вагоны.

Тросы надземки угрожающе обвисли и на протяжении двух миль рухнули на город. Кольцами они упали на черепичные крыши, проделывая в ткани города полукруглые борозды, убивая всех на своем пути. С башни на Мушиной стороне трос полого свисал в направлении Пряной долины: раскаленный и страшно тяжелый, он уничтожил там несколько зданий.

Зрелище получилось эффектное, но коллективисты знали, что им уже ничто не поможет.

Почти все предприятия у Ржавого моста пустовали: рабочие и хозяева либо попрятались, либо ушли защищать Коллектив. Но несколько мелких фабрик еще пыхтели, принимая любые заказы за любую плату, — к ним-то и направился Каттер в день, когда упала милицейская башня.

Огни на древней улице стекольщиков давно потухли, но, потрясая тощим кошельком и взывая к политическому чутью ремесленников, Каттер добился того, что мятежники со "Стекольного завода Рамуно" снова раздули горны, достали поташ, папоротники, а также известняк — все для полировки и чистки. Каттер отдал им футляр с круглым зеркалом Иуды, которое он разбил. Стекольщики дали согласие отлить ему замену. После этого Каттер пошел к Ори — дожидаться его и Иуду.

Если Каттер и встречал Ори раньше — что вполне вероятно, учитывая немногочисленность недовольных до эпохи Коллектива, — то он этого не помнил. По описанию, данному Мадленой ди Фаржа, Каттер представлял себе озлобленного, неуемного, драчливого мальчишку, рвущегося в бой и без конца бранящего своих товарищей за бездействие. Но парень оказался совершенно иным.

В нем чувствовался какой-то надлом. Какой именно, Каттер не понимал, но сочувствовал Ори. Тот замкнулся в себе, и Каттеру, Иуде и Мадлене пришлось приложить немало усилий, чтобы его разговорить.

— Оно уже близко, — предупредил Курабин. — Оно на подходе, надо спешить.

С каждым разом голос монаха звучал все тревожнее: разум, который руководил им, убывал день за днем. Так много понадобилось узнать в последнее время у скрытого тешского божества, что сам Курабин должен был вот-вот навсегда скрыться.

Но постепенное угасание не мешало Курабину пребывать в тревоге. Каждая спираль, мимо которой они проходили, вселяла в него (или в нее) страх, говорила о грядущем ужасе, о массовой бойне: Курабин называл эти символы духами братской могилы, массовыми убийцами, истребителями. Он утверждал, что, по его ощущениям, их время почти пришло. Каттер заразился от него тревогой и страхом.

Город оказался в кольце мелких мороков. По дороге к дому Ори Каттер заметил какую-то суету на соседней улице, а Курабин тут же вцепился в него невидимыми руками и с воплями потащил его туда. Подойдя ближе, они еще застали видение, которое прямо у них на глазах распалось на сложные фрагменты и исчезло, прихватив с собой, как им показалось, весь цвет и свет этого мира. Несколько коллективистов сбились в кучу и вопили, тыча в видение пальцами, но никто не упал замертво.

Курабин застонал.

— Это оно, оно, — повторял он, пока свет вокруг них мерк и видение исчезало. — Это последняя игра.

Каттер не знал, верить ли тому, что Ори убил мэра Стем-Фулькер. В голове это не укладывалось. Невозможно было представить, что уравновешенная беловолосая женщина, которую он так хорошо знал по гелиотипам и афишам, видел издалека во время общественных мероприятий и ненавидел всеми силами души, мертва. Каттер не знал, что с этим делать. Он просто сидел в комнате Ори и ждал.

Иуда пошел с Ори, который надел бычий шлем. Прильнув к нему, он прорвал кожу мира и оказался в своей старой мастерской в Барсучьей топи.

— Зачем тебе туда идти? — говорил ему Каттер. — Зеркало я тебе сделаю, Совету пригодится, — так что же еще? А твою мастерскую наверняка закрыли.

— Да, — отвечал Иуда, — наверное. И насчет зеркала ты прав, оно еще понадобится, но там есть и другие нужные мне вещи. У меня есть план.

Остальные были в арсеналах. Переделанные Железного Совета готовились защищать Коллектив на баррикадах. "Что может значить для них эта чужая битва?" — думал Каттер.

Он вспоминал путешествие, когда они под предводительством конного скитальца Дрогона, задолго до них исходившего те места, неслись сломя голову через дурные земли и пампасы, пробирались через обломки скал, преодолели сотни миль, пока перед ними, к западу от низины, от устья реки, не встал город. По пути им встречались города-призраки, напоминавшие груду пустых коробок, — в убогих домиках, высохших за многие годы после ухода жителей, обитала только пыль.

— Да, — шепнул ему тогда Иуда.

Перед ними вставало его прошлое — передовые посты железной дороги, остатки изгородей, помеченные сучьями могилки. Меньше тридцати лет назад здесь кипела жизнь.

Восстание Железного Совета и бегство вечного поезда стали заключительной частью кризиса — порожденного коррупцией, некомпетентностью и перепроизводством, — кризиса, сгубившего Трансконтинентальный железнодорожный трест Правли. Города и деревни, в спешке построенные среди равнин, стада коров и мясных животных-гибридов, стрелки и наемники, трапперы, все обитатели этих ублюдочных порождений золота и разбоя испарились в считаные месяцы. Свои дома они просто бросили, как змея — старую кожу. Ушли ковбои, бандиты, шлюхи.

Железный Совет наверняка уже ускорил ход. Снятие и укладка рельсов — дело долгое и трудное, но все же поезд просто пожирает расстояние. Прикинув, Каттер решил, что они уже на равнине. И милиция, которая прошла за ними полсвета, наверняка не потеряла след и тоже приближается к дому, день за днем сокращая дистанцию. Нелепее ничего не придумаешь — плестись через весь континент и обратно, жутким маршрутом.

Когда за окном стало смеркаться, а в доме — темнеть, Каттеру показалось, будто воздух в комнате вспучился и пошел в двух местах рябью, а потом из пустоты высунулись рога. За ними, роняя капли энергии, которая служит кровью для реальности, возникли Иуда и Торо, обнявшись, словно любовники.

Иуда, споткнувшись, освободился, и разноцветные капли взлетели с него к потолку, но растаяли, не коснувшись известки. В руках он держал тяжелый мешок.

— Ну как, нашел, что хотел? — спросил его Каттер.

Иуда поглядел на него, и остатки мировой крови испарились.

— Все, что мне нужно, — сказал он. — Мы будем готовы.

Скрыть присутствие в Коллективе членов Железного Совета не удалось. Несмотря на ужас и отчаяние тех мрачных дней, люди обрадовались.

Возбужденные толпы истоптали все окрестности почтамта в Собачьем болоте, высматривая долгожданных гостей. Когда они наконец нашли баррикаду, на которой сражались Рахул и Марибет, та превратилась в подобие фронтового святилища.

Встав в очередь, коллективисты ждали, а над головами у них свистели милицейские пули. Каждый подходил к представителям Совета и задавал им вопросы — не больше трех согласно неписаным правилам вежливости.

— Когда придет Совет?

— Вы пришли, чтобы спасти нас?

— Вы возьмете меня к себе?

Солидарность, страх и тысячелетняя глупость — всего понемногу. Очередь на улице вылилась в стихийный митинг, старые распри между фракциями вспыхнули вновь, несмотря на сыплющиеся с неба бомбы.

На другом конце улицы, по ту сторону баррикады, дозорные видели в перископы, как приближаются военные конструкты. Механические солдаты из железа и бронзы, со стеклянными глазами, с оружием, намертво приваренным к рукам и телу, двигались своим ходом. Столько конструктов сразу не видели уже много лет.

Они топтали ногами, давили гусеницами обломки кирпича и осколки стекол, усыпавшие улицу. Впереди ехал огромный бульдозер с клиновидным отвалом, который должен был разрушить баррикаду.

Коллективисты швыряли в него гранаты, бомбы, спешно послали за магом в надежде, что тот остановит уродливого монстра, но было поздно. Все знали, что придется отступать. И сдать баррикаду, а вместе с ней и улицу.

Крыши над ничейной полосой заняли простые снайперы и колдуны, готовые обрушить на конструктов и милицию огонь выстрелов и заклятий. Поначалу они нанесли правительственным войскам серьезный урон, но потом в дело вступила картечница, и десятка два стрелков попадали с крыш, разбившись в лепешку и посеяв панику среди остальных.

Пока конструкты набирали скорость, коллективисты снялись с места и бросились врассыпную по переулкам. Рахул и Марибет не знали, куда бежать. Они двинулись ко второй линии баррикад, которая не закрывала их от огня милиции. Позднее Каттер услышал о том, что случилось: двое переделанных на мощных звериных ногах метались между двумя линиями обороны, а перепуганные коллективисты подзывали их к себе, пытаясь помочь. Марибет подвернула копыто, угодив в воронку от бомбы, и, пока она пыталась встать, а Рахул помогал ей, вцепившись в нее всеми своими руками, раздался скрежет — это бульдозер начал сносить баррикаду. Лояльный правительству какт-милиционер, первым перепрыгнув через тонны городского мусора, выстрелил Марибет в шею из дискомета.

Рахул рассказал им об этом, когда добрался до дома Ори. Впервые в Нью-Кробюзоне погиб представитель Совета.

На территории Коллектива появились плакаты, которые наполовину умоляли, наполовину приказывали жителям остаться. "КАЖДЫЙ БЕЖАВШИЙ — МУЖЧИНА, ЖЕНЩИНА ИЛИ РЕБЕНОК — ОСЛАБЛЯЕТ КОЛЛЕКТИВ. ВМЕСТЕ МЫ ПОБЕДИМ". Разумеется, препятствовать массовому исходу они не могли: беглецы уходили под кордонами в Нижний город или умирающие предместья за Крупнокалиберным мостом.

Большинство стремились к Зерновой спирали и Нищенским предгорьям, а самые предприимчивые подались в Строевой лес, чтобы стать разбойниками. И лишь очень немногие с риском для жизни собирались в партизанские отряды и прокладывали путь через хаос городских окраин, мимо беглых милиционеров-бандитов, через кварталы бедняков, где люди одичали без еды, потому что парламент забыл про них в этой схватке. На западе они проходили мимо давно заброшенных ангаров и складов, где некогда был центр деятельности ТЖТ. Там ржавели оставленные паровозы и платформы.

Но в офисах еще горел свет и продолжалась жизнь: это боролись за существование остатки компании Яни Правли, последняя команда из нескольких десятков клерков и инженеров. На плаву их держали финансовые спекуляции, сдача в металлолом железнодорожного имущества и услуги по охране и охоте за головами, которые оказывала устроенная по армейскому образцу гвардия ТЖТ — крошечная, но сохранившая верность корпоративным принципам Яни Правли и презиравшая Дикобразов с их расовыми погромами. Именно они стерегли обширную территорию треста и порой натравливали на беглецов своих собак.

Беженцы брали инструменты и шли от бывшей конечной станции туда, откуда по проекту начиналась линия железной дороги Толстоморск — Миршок.

— Оно движется, внизу, оно, они, тешане, движутся. — Голос Курабина гремел где-то рядом с ними.

Все были в сборе: Дрогон и Элси, Курабин, Каттер, Иуда и Торо. Рахул стоял на страже. Они оплакивали Марибет. Курабин нервничал.

— Очень скоро что-то произойдет, — говорил он.

Чужим, неожиданно надломленным голосом Ори рассказывал историю своих отношений с таинственным бродягой: как тот дал ему денег, как показал гелиотип Джека-Полмолитвы. Как помогал Торо.

— Я не знаю, кто планировал операцию, — сказал Ори. — Джейкобс? Нет, нет, это был план Торо, я уверен, потому что он оказался совсем другим, чем я ожидал. Но он все равно сработал. А Джейкобс сказал, когда я его увидел… по-моему, ему было все равно. У него другое на уме. Для него это… просто маневр.

Они обещали дождаться Курдина и Мадлену, надеясь на их помощь. В то утро Иуда упросил их обратиться к делегатам за содействием, но что можно было сделать? Милиция отвоевывала дом за домом, урезая территорию Коллектива; уже ходили слухи о показательных казнях на возвращенных правительству улицах.

— Нам некого дать тебе, Иуда, — отвечал Курдин.

Они вернулись поздно.

— Пришли, как только освободились. Было тяжело, — сказал Курдин. — Здравствуй, Джек, — приветствовал он Ори.

— Сегодня мы потеряли Шумные холмы, — сказала Мадлена.

Она была сурова; оба были суровы. Мадлена старалась не поддаться отчаянию.

— Это было что-то особенное, — сказал Курдин. — Они продержались на два дня дольше, чем должны были. Милиция перешла Холмистый мост, а там засели все баррикадные бойцы, и тут откуда не возьмись появилась Смазливая Бригада. И дрались они великолепно.

На последнем слове Курдин внезапно перешел на крик и заморгал. В наступившей затем паузе были слышны разрывы бомб на передовой.

— Обуза, говорят некоторые. Да они дрались как львы. Они шли строем, в платьях и стреляли на ходу. — Курдин рассмеялся с нескрываемым удовольствием, вспомнив, как это было. — Потом бросились в атаку, закидали милиционеров гранатами — только подолы трещали. И, как были, с помадой и патронами в сумках, смели тех к чертям собачьим. В последние дни эти парни ничего, кроме сухих корок да крысиного мяса, не видали, а дрались, как гладиаторы в Шанкелле. Только картечницы их остановили. Они умирали, крича "ура" и целуя друг друга.

И он снова часто заморгал.

— Но их одних было мало. Нувисты погибли. Петрон и вся его команда. Милиция снова перешла в наступление. Завязались уличные бои, но было ясно, что Холмы потеряны. Сегодня пришел последний шар. Повстанцы в Шумных холмах пускали запечатанные стеклянные шары вниз по Вару, мимо острова Страк, а наши барочники и те, кто копается в речной грязи, ловили их и вынимали послания. Я пытался, Иуда, честное слово, хотя и считаю твой план безумием. Но у нас просто нет свободных людей. Все сражаются за Коллектив. Я их не виню, я и сам собираюсь к ним присоединиться. Нам осталась пара недель, не больше.

Мадлена смертельно побледнела, но молчала.

— Я не могу помочь тебе, Иуда, — продолжил Курдин. — Но кое-что хочу тебе сказать. Когда ты сбежал и пошли слухи зачем, я решил, что ты… не то чтобы спятил, просто поглупел. Весь ум растерял. Я и не думал, что тебе удастся найти Железный Совет. Я был уверен, что он давно погиб, превратился в ржавеющий посреди пустыни поезд. Полный скелетов. Я ошибался, Иуда. Ты и все вы сделали то, что я всегда считал невозможным. Не стану утверждать, что Коллектив возник благодаря вам, потому что это не так. Но признаюсь честно, когда прошел слух о том, что Железный Совет возвращается… короче, все сильно изменилось. Даже когда мы все считали, что это только слух, когда я думал, что это просто легенда, даже тогда ощущение было такое, будто… в общем, что-то незнакомое. Может быть, мы слишком рано прослышали о вашем возвращении. Может быть, в этом все дело. Но для нас все стало иначе. Однако я не совсем доверяю тебе, Иуда. Только пойми меня правильно, я вовсе не считаю тебя предателем. Ты всегда помогал нам големами, деньгами… но при этом ты наблюдал за нами издалека. Как будто ждал, понравимся мы тебе или нет. А это неправильно, Иуда. Удачи тебе. Если ты прав, что вполне вероятно, я желаю тебе победы. Но я не пойду драться вместе с тобой. Я дерусь за Коллектив. Если ты победишь, а Коллектив — нет, мне все равно незачем жить.

Пожалуй, тут была доля преувеличения, но все же Каттер в знак уважения вытянулся.

— Как ты планируешь покончить с этим, Иуда?

Иуда поджал губы.

— Я кое-что устрою, — сказал он.

— Что устроишь?

— Кое-что. А еще у меня есть тот, кто знает, что делать. Тот, кто знает тешскую магию.

— Я знаю, я знаю, — внезапно и громко заговорил Курабин. — Мгновение, которому я поклоняюсь, все мне расскажет. Поможет мне. Оно ведь тоже из Теша. И знает тех богов, к которым, наверное, обращается консул.

— Консул? — переспросила Мадлена, и когда Иуда объяснил ей, что Спиральный Джейкобс — тешский посол, Курдин засмеялся. Не самым приятным смехом.

— Так, стало быть, твой тешанин знает, что делать? — Курдин неуклюже проковылял к нему на своих четырех ногах. — Ты умрешь, Иуда. — Голос его был полон искренней печали. — Если ты прав, то тебя ждет смерть. Удачи.

Пожав всем руки, Курдин зашаркал прочь. Мадлена пошла с ним.

Глава 29

Несмотря на зиму, неожиданно стало тепло. Выражение "не по сезону" ничего не объясняло: в оттепели было что-то сверхъестественное, город как будто грелся изнутри. Температура на улицах сравнялась с температурой живого тела. Отряд скитался вместе с Торо.

Две ночи они бродили по улицам следом за Ори, который останавливался у каждой исписанной стены и подолгу вглядывался в рисунки. И каждый раз, когда им не удавалось отыскать Джейкобса, Курабин впадал в животное отчаяние. Иногда Торо проводил пальцем по спирали Джейкобса, находил какие-то знаки, кивал, опускал голову и исчезал на сколько-то минут, но каждый раз возвращался и тряс головой: "Нет, ни следа".

Однажды он просто не нашел старика; в другой раз нашел, но далеко, на самом севере города, где тот в тишине и покое Плитнякового холма оставлял свои каракули, нисколько не пугаясь Ори, как и раньше. Остальные просто не успели бы добраться туда. Ори следовал за Джейкобсом по всему городу, но, пока старик не вернулся в Собачье болото, для остальных он был недоступен, а Ори ничего не мог с ним поделать в одиночку.

Каждый день завершался мыслью о том, что человек, вознамерившийся уничтожить их город, разгуливает на свободе и до него даже не дотянуться. Они пытались обезопасить хотя бы улицы Коллектива. С берега реки они наблюдали бой между двумя враждебными поездами: милиционеры и коллективисты стреляли друг в друга через окна вагонов, двигавшихся параллельно по Правой линии.

Прилетели и улетели дирижабли, сбросив горы листовок.

"Люди так называемого Коллектива, — гласили они, — правительство мэра Триести не станет мириться с массовыми убийствами и бойней, развязанными в Нью-Кробюзоне по вашей милости. После возмутительного случая с башней Барачного села все граждане, не желающие покинуть Коллектив, считаются соучастниками презренных махинаций ваших комитетов. Приближайтесь к милиции с пустыми, поднятыми вверх руками, громко объявляя, что сдаетесь…" И так далее.

Настала третья ночь. На улицы высыпали сотни коллективистов, представители всех рас — последняя волна мобилизации. Повсюду творилась безобидная магия: фокусники доставали из рукавов лоскутки света, цветомаги посылали ввысь стаи птиц, сделанных из сияния. Повстанцы устроили ночной карнавал, как это уже было однажды.

То и дело прибегали люди с сообщениями о внезапном прорыве милиции, начиналась паника, потом выяснялось, что это лишь слух, ничего серьезного. Все пили и закусывали дрянной едой, которую удалось раздобыть в Коллективе или пронести через милицейский кордон. Настроение царило новогоднее. Звучали тосты за Иуду, Торо, Каттера и других, когда те проходили мимо под слабо светившими газовыми фонарями, поднимались кружки с самогоном и пивом за здравие Коллектива.

Курабин стонал — тихо, но отчетливо.

— Что-то происходит, — ни к кому не обращаясь, сказал Каттер.

Они миновали Борную развилку, где стоял клин домов старинной постройки, а в пересохших фонтанах военные сироты играли в пристенок и привязывали гильзы к хвосту шелудивого пса. Торо шел, даже не пытаясь скрыться, и дети, увидев его, стали показывать пальцами и улюлюкать.

— Эй, Бык, Бык, что делать будешь? Кого убивать идешь?

Каттер не знал, кто, по их мнению, Ори: просто человек в странном наряде или тот самый бандит-одиночка. Возможно, что в экзотическом мире Коллектива никто не испытывал трепета ни перед богами, ни перед тайнознанием.

Походкой ископаемого ящера подошел Рахул: в каждой человеческой руке он держал по ножу, мускулистые лапы рептилии были поджаты к телу.

— Идем, идем же, — сказал Курабин.

Возле каждой стены с граффити Ори останавливался и изучал рисунки, всматриваясь в них светящимися стеклянными глазами быка. Натужно фыркнув, он вдруг выпрямил ноги, ткнул в пустоту рогами и исчез, но тут же возник из новой прорехи на несколько футов дальше, причем так быстро, что Каттеру показалось, будто ноги Ори еще торчали из одной дыры, когда голова уже выглядывала из следующей.

— Он здесь, — сказал Ори. — Станция "Траука". Идем.

Меньше чем в миле. Они шли вдоль ограждавшей реку стены, мимо давно пустых рынков, напоминавших кладбище скелетов: повсюду торчали металлические ребра брошенных прилавков.

Они ничем не выделялись среди множества других людей, перебегавших с места на место в ту ночь. К Трауке вели узкие старые улочки, застроенные уродливыми домами, на которых поверх намалеванных краской лозунгов "Территория свободного Коллектива" и "Выкуси, Стем-Фулькер" кто-то другой вывел: "Хана, братцы". Торо исчезал, на соседней улице появлялся снова, манил их к себе, одной рукой придерживая разрыв в коже мира, чтобы сквозь него следить за передвижениями врага, возвращался к отряду, чтобы указать путь. Впечатление было такое, будто по городу их ведет целая стая одинаковых людей с бычьими головами.

Со шлема Торо крупными каплями падала удивительная цветная кровь, валил густой пар; рога искрили, словно через них пропустили ток. Беспрерывное насилие над законами бытия перегружало магические каналы.

— Идем, — повторил Торо и снова поманил их. — Он здесь, в двух поворотах отсюда, налево и еще раз налево, он уходит, скорее.

В густой тени под кирпичным эркером Иуда остановился, чтобы соединить вместе два керамических проводника и какую-то воронку. Что-то щелкнуло, и магия началась. Иуда зашептал призыв — не заклинание, а именно призыв, по его словам, разница между этими понятиями была огромная, — не умоляя, а творя, созидая материю или идеоматерию. Каттер следил за тем, как сосредоточивается Иуда. Глядя на этого человека, к которому он никогда не испытывал ничего, кроме животной страсти, Каттер почувствовал трепет, мурашками прошедший по его коже, — перед ним был самый могущественный големист Нью-Кробюзона, маг-самоучка.

Сгущалась тьма: ее собирало вокруг себя Иудино устройство. Шевелилась темная плазма, становясь густой, тягучей массой, тени складывались в облако несвета и, точно вода, текущая в отверстие слива, собирались в конус, густея и мрачнея на ходу. Очищенные от теней кирпичи имели уродливый, противный природе вид. На них не падал свет, но ушедшая тьма обнажила их, открыв взгляду расчерченную на ровные квадраты бесцветность. В кирпичном тупике произошло нечто небывалое: среди полной темноты возник островок видимости без света, красок и теней.

Тени выползали из воронки, образуя нечто среднее между лужей масла и человеческой фигурой, темное, расплывчатое, но предельно ощутимое присутствие, тело, образованное чернотой. "Боги мои, так вот чему ты научился во время своих занятий?" — мелькнуло в голове у Каттера. На его глазах Иуда оживлял сотни других големов, но столь бесплотного, как этот, — никогда. Иуда поднял руки. Голем, созданный из темноты, ростом в восемь футов, распрямился, шагнул в ночь и наполовину растворился в ней: тьма на фоне тьмы, двигавшаяся как человек.

Иуда собрал оборудование и шепотом скомандовал:

— Вперед!

Он побежал, а его товарищи, ошеломленные увиденным, отстали, не сразу вспомнив, как переставлять ноги. Рядом с ними совершенно беззвучно скакал похожий на гориллу черный голем.

Налево, снова налево. В проулок между темно-коричневыми стенами со множеством окон, но без единой двери; стены нависли над улицей утесами из кирпича и известки, будто предлагали заглянуть куда-то вдаль, на страну, скрытую за их фасадами.

Впереди мчался Торо, один его рог вибрировал, охваченный пламенем. Он окликнул своих спутников, но его голос потонул в гулких содроганиях шлема, треске рогов, которые шелушились и раскалывались. Теперь занялся даже металл, и Ори, визжа, отчаянно дергал застежки. Освободившись, он выпрямился; пот ручьями стекал по его лицу.

— Вон он! — показал Ори рукой.

С дальнего конца улицы за ними следил старик, державший в руке кисть с каплей краски на ее конце. Повернувшись, он неуклюже, точно неопытный бегун, затрусил туда, где улица делала поворот. Это был Спиральный Джейкобс.

— Не спускайте с него глаз! — прокричал Ори и побежал, бросив шлем на съедение синему огню.

Каттер видел, как лопнули волшебные стеклянные глаза, вспыхнули странным цветом искры, пожирая тайну металла. Шлем больше не походил на голову статуи: теперь это был обыкновенный череп быка, охваченный огнем.

Они старались не отстать от Ори, который мчался так, будто сила быка все еще не покинула его.

— Вперед, не упускайте! — кричал он.

На краю их поля зрения, там, где длинный переулок изгибался влево, удивительно быстро двигался старый согнутый Джейкобс. Иуда и Каттер бежали сразу за Ори, рядом с ними маячил черный голем, чуть позади мчался Дрогон, остальные поспевали, как могли. Эхо заполнило переулок, отзвуки шагов метались в узкой щели между домами. Все прочие звуки исчезли: не было ни грохота войны, ни визга клаксонов, ни других шумов со стороны парламента или Коллектива. Только стук подошв отражался от по-зимнему сырых кирпичных стен.

— Куда он? — прокричал Ори.

Каттер обернулся и увидел, что Рахул, отстававший на несколько шагов, вдруг исчез за углом и не появился снова. Где он? Выскользнул из-под влияния Джейкобсовых чар, перекраивающих пространство, и его засосало в Нью-Кробюзон; одни боги знают, где он теперь выскочит из-за поворота.

Джейкобс продолжал бежать, и — что это — неужели он смеялся? Они понеслись быстрее, и тут с крыш снова обрушились звуки и свет. Дрогон неожиданно отстал, а Джейкобс продолжал идти, и краска все капала с его кисточки, а переулок между тем кончился, и шаги старика перестали отдаваться от стен, когда он вышел на открытое пространство. Преследователи выскочили за ним. Холодный ветер дул им в лицо: они снова были в городе, на другом конце все того же длиннющего переулка.

Рахула не было, исчез и Дрогон: оба оступились и потерялись в подвижном городе. Каттер оказался впереди. Иуда шел следом, а рядом с ним — нога в ногу — шагал темный голем. Спиральный Джейкобс был в двадцати ярдах и не глядел на них.

Что это за место? Каттер нашел в небе луну и посмотрел вниз: он оказался внутри полукруга стен и башен. Надо было разобраться: полукруг, да еще увенчанный шпилями монолит, а за ним минарет, да еще что-то огромное, со множеством огней, а над всем этим — мощный строй дирижаблей. Они явно оказались за пределами Коллектива.

Над ними возвышалась огромная колонна, от которой во все стороны бежали провода. Штырь. Они стояли во дворике неправильной формы. Стены были сложены из камней разной породы и цвета. Через бетонный пол под ногами передавалось какое-то подрагивание. Далеко внизу виднелась земля. Каттер смотрел вперед, на линию крыш, на раскинувшийся под ним город.

Вокзал потерянных снов. Ну конечно. Они стояли посреди огромного пустого амфитеатра, случайно образованного башенками и уступами здания и поросшего травой, так что на крыше станции возник пустырь. Не предусмотренное архитекторами, всеми забытое пространство внутри гигантской постройки. Проход, по которому они недавно бежали, казался с такой высоты не переулком, а трещиной в бетоне.

Из огромных кирпичей, рядом с которыми люди чувствовали себя куклами, торчали остатки деревянных перекрытий: открытое пространство было когда-то частью интерьера. Сверху донизу стену покрывали спирали — целый лес спиралей до самых небес. Одни были запутанные и сложные, как переплетение ветвей шиповника, другие — простые, как домик улитки. Сотни, тысячи. Не один месяц ушел на эту работу. У Каттера вырвался вздох. С вершины стены сквозь лес спиральных пиктограмм спускалась черная закрученная линия. Огромная спираль, фиксирующая это место в пространстве.

На краю усыпанного кирпичной крошкой, заросшего сорняками пустыря стоял Джейкобс, тешский посол. Он рисовал в воздухе знаки и пел.

— Он торопится, — промолвил Курабин, чей бесплотный голос прозвучал совсем близко. — Мы заставили его начать. Он не был готов, но ему пришлось начать сейчас, раньше времени… Он пытается вызвать его, тизиака, духа-убийцу… чуете? Спешите. — И голос исчез.

Ори бежал — через пустошь, по засохшей высокой траве, которая трещала от холода, по открытому пространству, навстречу морю городских огней. Другие бежали за ним, хотя никто не знал, что делать.

Спиральный Джейкобс затрясся, и воздух вокруг затрясся вместе с ним. Сотни призраков начали сгущаться из пустоты. Каттер видел в воздухе клочок чего-то молочно-белого, вроде катаракты, который вдруг свернулся в комок, запульсировал, точно ползущий червяк, и превратился в бледный призрачный табурет — самый обыкновенный, трехногий, из тех, что стоят на кухнях. Рядом с ним возникло непомерно большое насекомое, а еще цветок, горшок и рука, свеча, лампа — все мороки, которые осаждали Нью-Кробюзон. Эти бесцветные призраки, на вид грубоватые и непропеченные, вертелись в воздухе. А когда Каттер подошел ближе, мороки закружились друг вокруг друга по замысловатым орбитам, медленно складывавшимся в невероятно сложную спираль, при этом ни разу не столкнулись и никого не задели. Вот они задвигались быстрее, и центром их вращения стал Джейкобс. Водоворот повседневных, до жути обыденных вещей.

Ори кинулся прямо в него. Призраки еще не вошли в полную силу; они еще не высасывали из него цвет. Вот Ори дотянулся до Джейкобса. Старик поглядел на него и что-то сказал: поздоровался, как показалось Каттеру.

Он видел, как Ори размахивал кулаками, пытаясь ударить Джейкобса, но все время промахивался, словно не мог рассчитать время и расстояние. Завопив, Ори упал на колени. Тут подоспел Иуда, а с ним и черный голем.

Огромная тварь развела непомерные черные руки, сжала Спирального Джейкобса в объятиях, и того тут же накрыл несвет. Какое-то время его не было видно. Джейкобс пошатнулся, замер, помутнел и потемнел, а вместе с ним остановились призраки, угасая, точно потушенные лампы. Они закружились снова, стоило Джейкобсу опять набрать силу и свет, а тот зарычал, впервые показав, что сердится.

Джейкобс пошевелил руками, и мороки сбились в косяк, развернулись и пронеслись сквозь голема, пробив в нем большую светлую брешь. Тот споткнулся, словно раненый, и снова, повторяя движения Иуды, попытался задушить Джейкобса. Светлая прореха в темном его теле росла.

Сделав шаг назад, голем покачивался на тающих черных ногах, пока свет пожирал его изнутри. Джейкобс вырвался из его темных рук и оскалил почерневшие зубы. Мороки роились в воздухе. Джейкобс, точно клочьями паутины, был облеплен тьмой от голема, душившей его. Он изрыгнул из себя поток бестелесных теней. Разлившись по земле, тени поползли туда, где им полагалось быть, — под световые пробки. Темный голем упал, Иуда вместе с ним, и, пока он несколько секунд лежал без сознания, голем исчез.

Ори плакал, все пытаясь ударить Джейкобса и никак не попадая. Спиральный отвернулся, даже не взглянув на рыдающего юношу, который вскинул кулаки, едва не упав, и вновь замолотил воздух. Джейкобс выбросил вперед руку, поток материи подхватил Ори и швырнул к стене. От косяка отделилась небольшая стайка видений, подлетела к Элси и, не касаясь девушки, на миг обвила ее прозрачным щупальцем; вокруг Элси завертелись бесцветные предметы — миска, кость, клочок ваты. Ее лицо внезапно сделалось серым, она закашлялась, к глазам прилила кровь, но кровь странная, бесцветная. Элси не упала. Осторожно, словно укладываясь спать, она выбрала себе на полу местечко, легла и умерла.

Призрачный водоворот вертелся так быстро, что все мороки, казалось, слились воедино — что-то вроде потока взвихренного масла. Джейкобс нарисовал еще одну спираль, и все вокруг задрожало. Ори, будто вмурованный в стену, дрожал и постанывал.

Иуда очнулся. Джейкобс задвигал руками. Мороков не было; от них остался лишь молочно-белый осадок в воздухе, пронизанный полосами каких-то испарений. Джейкобс надрывался, таща что-то из пустоты: оно дрожало и упиралось. Постепенно, словно из-за угла или из-под воды, начала возникать некая сущность.

Сначала она показалась Каттеру очень маленькой, а может, и очень большой, только далекой, но потом или выросла, или приблизилась, двигаясь очень медленно либо, наоборот, быстро, но из безумного далека. Каттеру никак не удавалось определить ее размеры. Он ничего не видел. Только слышал. Он ничего не видел. Но тварь производила звук. Та тварь, которую призывал Джейкобс, тот дух-убийца, несущий смерть городам, выл, и Каттер слышал его вой. Он приближался, двигаясь по спирали, точно растущая лоза, поднимался, будто выпущенный из колодца. Его вой походил на скрежет металла.

Каттер видел, как изменились внизу городские огни. Пока приближалась невидимая, но осязаемая тварь, дома словно освещались изнутри. Постройки Нью-Кробюзона засверкали. Уличные фонари и заводские огни стали походить на блестящие глаза.

Нью-Кробюзон стал оболочкой для неведомой твари. Она надела его на себя, как кожу, или только разбудила то, что дремало в городе изначально? Каттер понял, что тварь совсем близко, когда бетонная стена подле них внезапно стала похожа на бок напряженного, готового к броску зверя. Тешский демон превратил в хищника сам город, пробудив в мегаполисе охотничий инстинкт.

"Громадный, какой же он громадный, когда же он кончится?" — подумал Каттер. И на него навалился сон, как смерть от внезапной кровопотери.

— Я знаю твоих богов, — сказал Курабин.

Тварь приближалась. Здания напряглись. Вид у Спирального Джейкобса внезапно стал испуганным.

Курабин был лишь голосом, движущимся в пустоте. И в этом голосе угадывались истерика, агрессия, жажда драки. Курабин дразнил Джейкобса. Каттер был уверен, что, не забудь монах свой родной язык, они услышали бы прерывистые, запинающиеся звуки тешского. Но Курабин помнил лишь рагамоль.

— Фокусничаешь… что, легко запугивать тех, кто не понимает, в чем дело, а? А ну как нарвешься на того, кто знает? На другого тешанина? Который может выведать секреты Теша? Твои секреты?

Спиральный Джейкобс что-то выкрикнул.

— Я тебя не понимаю, браток, — сказал Курабин, но Каттер не сомневался, что посол назвал его предателем. — Знаешь, кто я такой? — спросил Курабин.

— Да, знаю! — прокричал Джейкобс и выставил вперед руки, подтолкнув вихрь призраков туда, откуда доносился голос, но маслянистая воронка не встретила никакого сопротивления. — Ты болтун-моментщик.

Иуда, пытаясь подняться, зарывал руки в грязь, которая тряслась, предчувствуя приближение духа. Он пытался сделать из нее голем, какой угодно.

— Он идет! — закричал Каттер.

Дух вылезал из своей могилы в реальность, вступая с ней во все более и более невероятные отношения. Кирпичи, а за ними и стены растягивались с его приближением. Строения шевелились.

— Все твои божки и демиурги живут в своих моментах, тешанин. А мой Момент знает их все.

Голос Курабина грохотал, перекрывая шум от приближения демона-убийцы. Спиральный Джейкобс плюнул, и от его плевка по молочно-белому вихрю прошла волна. Курабин взревел и стал выкрикивать слова.

— Теке Вогу, — начал он, — пожалуйста, скажи мне… — Но его голос смолк, когда монах скользнул в то пространство, где жил и слушал его Момент.

Все замерло; застыл, казалось, даже близящийся дух. И тут вновь заговорил Курабин, задыхаясь, как от сильной боли: видно, бог заломил высокую цену. Каттер боялся даже представить, с чем монах расстался на этот раз, но кое-что узнать ему удалось. Как только демон Фазма Урбомах — на вид вроде дрожащего водяного знака — заполнил собой пространство, превращая кирпичи, шпили, флюгеры и черепичные крыши ночного Нью-Кробюзона в кошмарные когти и клыки, пробуждая город к жизни, ужаснувшей Каттера, Курабин выпустил свое тайное знание, и оно буквально втолкнуло демона туда, откуда он пришел. Урбомах силился вырваться снова.

Иуде удалось послать к Джейкобсу голема из земли и травы, но тот рассыпался, так и не успев достичь цели. Тогда Иуда поднялся и попытался сделать голема из воздуха, но того поглотил белый туман.

Спиральный Джейкобс выругался по-тешски, Курабин завизжал, а демон снова полез наружу, но последний вопль монаха — последняя истерическая мольба о помощи — сделал свое дело: знание было дано, и страшный убийственный дух заскользил в пропасть. Пока Спиральный Джейкобс осыпал проклятиями самый воздух вокруг себя, тот прояснился и изрыгнул какую-то фигуру. Это был монах: обессиленный, с залитым кровью лицом, Курабин улыбался и, забыв теперь и рагамоль, часто раскрывал рот, словно тюлень. Каттер разглядел, что у него не было глаз. Такую цену пришлось уплатить за тайное знание, спасшее им жизнь. Протянув руку, Курабин схватил посла и шепнул ему последнее слово отступника-тешанина, уже вступившего в область истинной тайны, в то скрытое от всех место, где обитал Теке Вогу. Воздух позади них расступился, и оба исчезли в образовавшемся провале вместе с Урбомахом.

Осталась лишь рассеянная в воздухе белизна. Но вот она начала густеть, сворачиваться в огромные хлопья, точно белок в кипящей воде, затвердела и завоняла. Уплотнившись, она просыпалась похожим на рис дождем, и небо и воздух вокруг снова стали пустыми.

Тишина сгустилась, потом отхлынула, и Каттер снова услышал выстрелы вокруг. Перекатившись на живот, он увидел Иуду, который, шатаясь, вставал на ноги, точно пьяный от вони, оставшейся после мороков. Увидел неподвижно сидящего Ори, который врос спиной в стену и истекал кровью. Увидел кучку чего-то серого — тело Элси. Увидел, что над их головами пусто. Курабин, Спиральный Джейкобс и демон, изничтожитель городов, исчезли.

Глава 30

Они звали Курабина и вслух, и шепотом, но монах определенно исчез.

— Ушел в свой Момент, — сказал Иуда.

Элси была мертва и бесцветна. Ори сидел у стены, как пришитый, его кожа, соприкоснувшись с кирпичом, сама превратилась в кирпич. Стык покрывала запекшаяся кровь. Парень тоже был мертв.

Глаза Ори остались широко раскрытыми. Каттеру было ужасно жаль юношу. Он утешал себя тем, что лицо у парня такое мирное, спокойное. "Отдыхай, — думал он, — отдыхай".

Не спеша они обошли замкнутое пространство, в котором оказались, и обнаружили в кладке дыру. Нет такой стены в Нью-Кробюзоне, где не отыскалась бы лазейка. По крытым галереям, коридорам с гулким металлическим полом и лестницам они вошли внутрь Вокзала потерянных снов. Мертвых друзей пришлось оставить в потайном саду. Другого выхода не было.

В гигантском, перетянутом железными балками внутреннем пространстве вокзала, в самом его центре, куда сходились все пути, Иуда и Каттер бросили свое оружие, как могли, отчистили одежду, заляпанную брызгами призрачного дождя, и смешались с потоком припозднившихся пассажиров и милиционеров. Затем сели в поезд.

Вагон, везущий рабочих на ночную смену, задребезжал над непримечательным городским пейзажем Ладмида. Когда на севере показались купола Нью-Кробюзонского университета, они вышли на "Узловой станции Седим". Дождавшись, пока платформа не опустеет, Каттер повел Иуду к рельсовой развилке, откуда шла линия на Паутинное дерево и Собачье болото. Лунный серпик едва забрезжил над городскими огнями, когда они сошли на рельсы и двинулись на юг.

Несколько линий надземной дороги проходило по территории Коллектива — коллективисты даже пытались, чтобы не уступать Триести, запустить собственную короткую надземку, от Сириакского пригорка до станции "Селитра" и от станции "Низкопадающая грязь" до станции "Обод". Обычные поезда и те, на которых развевались флаги Коллектива, должны были двигаться по одним и тем же линиям и тормозить над многоскатными крышами, разделенные несколькими ярдами пространства и вклинившимися в него баррикадами.

Огромные Ребра дугами вставали над городом. Примерно на середине, ярдах в двадцати над линией надземки, плавность изгибов нарушал обломок: в одно из Ребер попал снаряд. Белый зазубренный край уже слегка пожелтел. Внизу на улице Каттер увидел рваную дыру в одной из террас: туда, круша все на своем пути, упал отломившийся конец Ребра. Там он и лежал в окружении руин — костяная бомба весом в несколько тонн.

Они шагали по ничейному отрезку дороги, по обе стороны которой любопытными перископами выглядывали из болота городских улиц колпаки дымовых труб, пока не увидели на путях баррикаду, освещенную факелами. Внизу в переулках шел бой: внезапное нападение милиции заставило защитников отступить и сдать несколько улиц, но коллективисты продолжали сопротивляться, отстреливаясь из-за уличных киосков, будок вокситераторов и фонарных столбов.

Из-за баррикады приближался военный поезд. Иуда и Каттер видели его огни и чувствовали поток воздуха. Пассажиры поезда обстреливали милицию снарядами. Состав шел с юга, из доков Паутинного дерева.

— Стоять, ублюдки! — донеслось из-за баррикады.

Каттер приготовился упрашивать, чтобы их впустили, но Иуда вдруг вышел из ступора и возвысил голос:

— Знаешь ли ты, с кем говоришь, хавер? Пропусти меня немедленно. Я Иуда Лёв. Иуда Лёв.

Дверь открыла квартирная хозяйка Ори.

— Неизвестно, вернется ли он, — сказал Каттер, и женщина, отведя глаза и поджав зеленые губы, кивнула.

— Уберусь позже, — сказала она. — Он хороший мальчик. Мне он нравится. Ваши друзья здесь.

В комнате Ори оказались Курдин и Мадлена. Девушка была в слезах. Тихо, как мышка, она сидела у постели. Там лежал Курдин, кровь которого пропитала матрас. Он был покрыт испариной.

— Ну как, мы спасены? — спросил Курдин, когда Иуда и Каттер вошли в комнату, и, не дожидаясь ответа, добавил: — Жаркое тут вышло дельце.

Они сели рядом. Иуда обхватил голову руками.

— Мы взяли в заложники несколько человек — священников, членов парламента, однопартийцев бывшего мэра. А толпа… Они просто взбесились, — покачал головой Курдин. — Он мертв или умирает. — Курдин постучал себя по задней ноге. — Этот. Который у меня внутри. Вот, собственно, и все, что случилось плохого. — И он лягнул свою израненную заднюю ногу. — Иногда мне казалось, будто он хочет куда-то пойти. У меня в животе узел. Интересно, когда они его туда вставили, он был уже мертвый или они сохранили ему жизнь? И как с его мозгами, они что, тоже там, внутри? Тогда он, наверное, сошел с ума. А значит, я был либо полутрупом, либо полубезумцем. А может, ходячей тюрьмой.

Он закашлялся, и выступила кровь. Долгое время все молчали.

— Жалко, нет, правда, так жалко, что вас не было с нами, когда все началось. — Курдин смотрел в потолок. — Мы сами не знали, что делаем. Люди на улице понимали все куда быстрее Союза. На нашу сторону переходили даже милиционеры. Приходилось бежать изо всех сил, чтобы не отстать от событий. Мы устраивали лекции, на них приходили сотни людей. Какты проголосовали за то, чтобы разрешить людям доступ в Оранжерею. Не буду говорить, что все у нас было хорошо, — нет. Но мы старались.

Снова наступило молчание. Мадлена не сводила глаз с лица Курдина.

— Хаос. Сторонники уступок требовали встречи с мэром. Петиционеры хотели мира любой ценой. Ястребы кричали что мы должны раздавить Теш: по их мнению, город стал малодушным. Во главе всего — горстка людей Союза. И куча провокаторов вокруг. — Он улыбнулся. — Мы строили планы. И делали ошибки. Когда мы захватили банки, то Союз слабо настаивал на своей правоте или был вовсе неправ… в общем, дело кончилось тем, что мы стали брать у них деньги по мелочи, да еще с их позволения. Нам в голову не приходило, что это все наше.

Курдин долго молчал, и Каттер даже решил, что он умер.

— Когда-то все было совсем иначе, — сказал наконец Курдин. — Жаль, что вы этого не видели. А где Рахул? Я хотел поговорить с ним… Ну что же, он и те, кто с ним, кое-что увидят. Они ведь идут или нет? Одни боги знают, что им тут предстоит. — Курдин затрясся, как будто от беззвучного хохота. — Милиция наверняка знает о приближении Железного Совета. Это хорошо, что он возвращается. Пораньше бы только. Мы думали о них, когда делали свое дело. Надеюсь, они будут нами гордиться.

К полудню Курдин впал в кому. Мадлена присматривала за ним.

— Это он пытался остановить толпу, когда люди стали срывать зло на заложниках. Он пытался их защитить, — проговорила она.

— Слушай меня, — сказал Иуда Каттеру, они вышли в коридор; неуверенность Иуды как рукой сняло, он был тверд, словно железный голем. — Коллективу конец. Нет, молчи и слушай. Ему конец, и если Железный Совет придет сюда, с ним случится то же. У них нет шансов. Милиция соберется на границе города. И будет просто ждать. Пока Железный Совет сюда доберется — недели через четыре, так? — с Коллективом давно будет покончено. И милиция соберет все силы для того, чтобы нанести удар. Но я им не позволю, Каттер. Не позволю. Слушай меня. Тебе придется им сказать. Тебе придется вернуться и рассказать им. Пусть уходят. Отведи поезд на север, найди путь через горы. Делай что хочешь. Пусть бросают поезд и идут в разбойники. Все, что угодно. Только пусть не появляются здесь… Молчи.

Каттер хотел что-то сказать, но тут же закрыл рот. Он никогда не видел Иуду таким: все спокойствие святого как ветром сдуло, осталась лишь воля, твердая, как кремень.

— Молчи и слушай, — продолжал Иуда. — Тебе надо идти. Выбирайся из города как хочешь и иди их искать. Если Рахул или Дрогон вернутся, я пошлю их за тобой. Но, Каттер, ты должен остановить поезд.

— А ты?

Лицо Иуды застыло. Казалось, он впал в задумчивость.

— Ты можешь потерпеть неудачу, Каттер. И если это случится, то я, надеюсь, смогу что-нибудь предпринять.

— Ты ведь знаешь, как пользоваться зеркалами? Ты не забыл? Ведь милиция… они прошли через какотопическую зону. Они догоняют Совет. Я, конечно, не уверен, но, кажется, подозреваю, что знаю, кто они такие. Только такие, как они, могут идти по следу так неотступно и двигаться так быстро. Если я прав, Каттер, тебе понадобится все твое умение. Тебе придется защищать Совет. Не подведи меня, Каттер.

— А ты? Что ты собираешься делать? Пока я буду уговаривать чертов Совет?

— Я уже сказал. У меня есть идея, как обезопасить Совет. План на самый крайний случай. Потому что, клянусь Джаббером, богами и чем угодно, Каттер, я не допущу этого. Останови их. Но если ты не сможешь, это сделаю я. Не подведи меня, Каттер.

"Ублюдок, — подумал Каттер, и слезы выступили у него на глазах, когда он попытался заговорить. — Какой же ты ублюдок, раз говоришь такое мне. Ты же знаешь, что ты для меня значишь. Ублюдок".

Каттер вдруг почувствовал страшную пустоту в груди, которая словно затягивала его, и ему показалось, будто все его чертово нутро потянулось к Иуде.

— Я люблю тебя, Иуда, — сказал он и отвел глаза. — Люблю. Все, что смогу, сделаю.

"Я так люблю тебя, Иуда. Я бы умер за тебя". Каттер заплакал, без всхлипов и без звука, тут же возненавидел себя за это и попытался смахнуть слезу.

Иуда поцеловал его. Он выпрямился, добрый и непоколебимый, нежно взял Каттера рукой за подбородок и приподнял его голову. Каттер увидел пятна сырости на обоях и дверной косяк, взглянул в худое, поросшее седой щетиной лицо друга. Иуда поцеловал его, из горла Каттера вырвался звук, и он разозлился сначала на себя, а потом на Иуду. "Ну и ублюдок же ты", — думал или, вернее, пытался подумать Каттер, пока они целовались, но ничего не вышло. Он выполнит любую просьбу Иуды. "Иуда, я люблю тебя".

Часть девятая

Звук и свет

Глава 31

Дирижабль летел быстро. Ветер и вращающийся винт несли его над каменными останками. Мертвые города внизу, эти напоминания о железнодорожном буме, походили на выцветшие участки гелиотипа. Каттер смотрел на них из небольшой кабины.

Их отправил в путь Коллектив. Сначала запустили два отвлекающих шара с куклами вместо пилотов, и, пока милиция занималась ими, взлетел настоящий дирижабль. Пилот вел его низко, вокруг вставали городские многоэтажки. Протиснувшись между фабричными трубами бедняцких кварталов, он избежал нападения дирижаблей-перехватчиков.

Весь полет они провели в страхе перед воздушными пиратами, но, кроме бестолковых задир гитвингов да залетных вирмов, за городом никто не нарушил их одиночества в небе. Все мысли Каттера были только об Иуде. Каттер гневался на Иуду. Каттеру был нужен Иуда, и это было в нем неистребимо.

— Будь осторожен, Каттер, — сказал Иуда на прощание и обнял его. О том, что будет делать он сам и почему остается в городе, Иуда говорить не хотел. — Поспеши. Они уже вышли. Милиционеры прошли через какотопическую зону и преследуют Совет. Возвращайся. Когда Совет повернет назад или разойдется в разные стороны, возвращайся, я буду тебя ждать. А если они не повернут, опереди их, возвращайся в город, а я буду здесь, я буду ждать.

"Не будешь, — подумал Каттер. — Не будешь ждать так, как я хочу, — а ты знаешь как".

Пилот был из переделанных, вместо руки у него был питон, привязанный к телу. Говорил он мало. За три дня пути Каттер узнал о нем лишь то, что раньше пилот служил у главаря преступной группировки, а теперь предан Коллективу.

— Надо спешить, — сказал Каттер. — Что-то выходит из какотопической зоны. — Он понимал, что создавалось впечатление, будто некий хищник из Вихревого потока решил поохотиться, но поправляться не стал. — Надо найти Совет.

Каттер проверил оба зеркала. Городские стекольщики постарались на славу. Он показал их Мадлене ди Фаржа и объяснил, для чего нужны зеркала.

— Сколько раз ты это делал? — спросила она, и Каттер рассмеялся:

— Ни разу. Но Иуда Лёв объяснил мне как.

Каттер смотрел вниз, сквозь многие акры воздуха, усеянные черными точками птиц и окалиной, которую разносил ветер. Под ними, словно дымный пол, клубились дождевые облака. На горизонте, далеко на юге, были видны люди. Процессия растянулась на много миль: это был авангард беглого поезда, опережавший даже землекопов и строителей мостов.

— Лети мимо, не приближайся, — сказал Каттер. — Пусть поймут, что от нас вреда не будет.

Его сердце часто забилось. Час они летели над колонной, пока не увидели землекопов, которые убирали обломки, выравнивали и подсыпали землю, затем рабочих с отточенными до автоматизма движениями, а там и вечный поезд.

— Вот он.

Каттер смотрел на него сверху. Он видел платформы, вагоны и башни, качающиеся веревочные мосты, разноцветные надстройки, украшения из черепов и голов, дым, который валил из всех труб — паровозных и всех прочих. И повсюду, в поезде, на поезде, вокруг поезда, сновали сотни членов Совета. Полыхнул заколдованный порох, раздался выстрел.

— Проклятье, они решили, что мы на них нападаем. Поворачивай, пусть проедут, не будем торопиться.

Поезд крался вперед по пути, который разворачивался перед ним и сворачивался за ним. Позади оставались мусор и шрамы на земле.

— Боги мои, как быстро они движутся. Так они доберутся до города через несколько недель, — сказал Каттер.

Недель. Как медленно. Как поздно. "Кроме того, — подумал он, — что поезд может сделать? Что?"

Он представил себе вечный поезд заброшенным, стареющим, отданным на расправу времени, дождям, которые превратят железо в рыжую пыль, ветрам, которые развеют ее, представил, как солома и черепица почернеют и сползут с его переделанных крыш, истлеют и превратятся в перегной. Сорняки разрастутся в тени платформ, их стебли пробьют твердый пол вагонов, ползучие растения опутают оси и колеса, будлея и жимолость будут царствовать вокруг. Пауки и дикие твари облюбуют укромные уголки, котел остынет. Последние запасы угля лягут в землю, как когда-то. Паровозные трубы заткнет песок, принесенный ветром. Поезд станет частью пейзажа. Скалы, на которых он найдет последний приют, сохранят его очертания.

Оставленная Советом насыпь превратится в странный элемент рельефа. И наконец, потомки нынешних членов Совета, бежавших по Каттерову наущению от приближающейся милиции и мести Нью-Кробюзона, дети детей их детей, найдут его останки. Они набредут на диковинный холм и, раскопав его, обнаружат свою историю.

За спинами самых последних переселенцев Совета, на краю дикой лесистой местности, виднелась огненная линия, вдоль которой что-то двигалось: всмотревшись в телескоп, Каттер увидел черные фигурки. Это были люди. Совсем рядом, всего в двух днях пути.

— О Джаббер, вот они, — сказал Каттер. — Это они. Милиция.

Когда они спустились, их уже ждали главы Совета. Анн-Гари и Толстоног обняли Каттера, потом повернулись к пилоту, и Каттер увидел в глазах коллективиста слезы.

Каттер был переполнен сознанием важности своей миссии. Его окружили, требуя отчета о том, что творится в Нью-Кробюзоне. Анн-Гари пыталась взять дело в свои руки и не отпускать Каттера от себя, но он не хотел оказаться с ней один на один и не собирался отдавать принесенную им весть в ее распоряжение. Он боялся могущества Анн-Гари: идеи, которые она воплощала, были слишком сильны для него.

— Слушайте, слушайте, — кричал он до тех пор, пока шум вокруг него не утих. — Милиция близко. Они прошли через какотопическое пятно. Через день-другой они будут здесь. В город вам нельзя. Надо бежать.

Когда они наконец поняли, о чем говорит Каттер, то мощное "Нет!" пронеслось по толпе, а Каттер вырвался из их рук, забрался на крышу вагона и затопал от ярости ногами. Горечь, грусть и что-то похожее на презрение, которое он всегда чувствовал, наблюдая политиканство Иуды и Союза, волнами нахлынули на него. Ему хотелось спасти этих людей от их собственного отчаянного желания.

— Глупцы! — закричал Каттер. Он понимал, что надо бы сдержаться, но не мог. — Слушайте меня, гром вас разрази. У вас на хвосте сидит отряд милиции, прорвавшийся через чертово какотопическое пятно, понимаете или нет? Они прошли весь мир, туда и обратно, только для того, чтобы убить вас. А в Нью-Кробюзоне таких еще тысячи. Вам надо вернуться. — Каттер пытался перекричать яростные вопли. — Я вам друг, друг, а не враг. Думаете, какого хрена я потащился в эту гребаную пустыню? Чтобы вас спасти, вот зачем. Сражаться с милицией у вас не хватит сил, а уж с теми, кто ей платит, и подавно.

Стайка вирмов взлетела, чтобы осмотреться. Члены Совета спорили. Но, к ярости Каттера, аргумент у них был всего один.

— Мы ведь побили милицию, много лет назад.

— Ничего подобного, — ответил он. — Эту дурацкую историю я знаю. Вы поймали их в ловушку только для того, чтобы вам хватило времени скрыться, а это не одно и то же. Здесь вы в степи, где бежать некуда. Сунетесь к ним — они вас убьют.

— Мы стали сильнее, и у нас есть свои колдуны.

— Не знаю, чем там вооружена милиция, но неужели вы думаете, что ваша гребаная магия мха остановит профессиональных убийц из Нью-Кробюзона? Уходите. Смывайтесь. Разбейтесь на мелкие группы. Прячьтесь. Иначе вам не выжить.

— А как же зеркала Иуды?

— Понятия не имею, — ответил Каттер. — Не знаю даже, смогу ли я заставить их работать.

— Надо попробовать, — сказала Анн-Гари. — И вообще, лучше приготовиться. Мы не для того прошли через континент, чтобы потом бежать. Если не удалось отвязаться от них, дадим им бой.

Каттер смешался.

— Коллектив выражает свою солидарность с вами и шлет вам горячий привет! — закричал вдруг пилот дрожащим голосом. — Вы нужны нам. Вы нужны нам в городе, и как можно скорее. Ваша борьба — это наша борьба. Приходите, участвуйте в нашей борьбе! — воскликнул он, и Каттер напрасно кричал: "Их борьба окончена!" — никто его не услышал.

Анн-Гари подошла к нему. Каттер едва не плакал от разочарования.

— Такова наша судьба, — сказала она.

— История творится не по плану! — выкрикнул он. — Вы все умрете.

— Не все. И это не причина, чтобы отступать. Ты же знал, что мы не пойдем на это.

Она не ошиблась. Каттер знал это с самого начала.

На закате вернулись вирмы.

— Их там на один вагон! — прокричал один.

Милиционеров оказалось меньше сотни, и, услышав об этом, члены Совета насмешливо засвистели. Их-то было в несколько раз больше.

— Да, но, боги мои, дело совсем не в количестве, — прокричал Каттер. — Думаете, они не припасли для вас никакого сюрприза?

— Вот поэтому тебе и надо приготовиться, — сказала Анн-Гари. — Потренируйся с зеркалами Иуды.

Совет собирал всех, кто мог сражаться. За поездом тащилась длинная вереница людей; всем им было велено было нагнать состав, для большей безопасности. Рельсы тоже стали укладывать быстрее, чтобы загодя добраться до местности, где были хоть какие-то укрытия: несколько колонн вулканического происхождения, пять-шесть безводных холмов. Пользуясь накопленным за многие годы опытом, они начали готовиться к сражению.

— Его цепанули, — сказал один вирм, имея в виду своего товарища-разведчика. — Выдернули прямо из воздуха. Что-то утянуло его вниз, ясно?

Каттеру не представилось случая ни рассказать историю Коллектива, ни расспросить о жизни Совета. Все происходило в страшной спешке. Он отчаянно злился, видя, как Совет готовится умирать. Его мучило ощущение того, что он не справился, подвел Иуду. "Ты знал, что у меня ничего не получится, ублюдок. Вот почему ты все еще там. Готовишь план, чтобы запустить его после моего провала". И все же, хотя Иуда и не рассчитывал на успех его миссии, сам Каттер клял себя за неудачу.

В ту ночь никто не спал. В темноте к поезду подтягивались отставшие.

С первым светом Каттер и Толстоног выдвинулись на позицию: взобрались на двадцатифутовые каменные столбы, что вздымались в нескольких ярдах друг от друга, и встали лицом к солнцу, держа в руках Иудины зеркала. Но прежде Каттер разыскал Анн-Гари и сказал ей, что она подталкивает своих сестер, граждан Совета, к самоубийству. Женщина слушала Каттера с улыбкой.

— У наших колдунов есть то, что дал им Иуда, — сказала она. — У нас есть наша собственная магия плюс то, чему обучил нас Иуда. Есть и те, кто сможет вызвать големов в местах, где он оставил ловушки.

— Каждая приведенная в действие ловушка будет отдаваться болью во всем его теле. И неважно, где будет он сам.

— Знаю. И мы задействуем их все. По очереди. Когда подойдет милиция. Нам придется.

— Придется.

Стоя на вершине каменных стел, Каттер и Толстоног готовились. Только что рассвело, высоко в небе еще стояла бледная луна. Первые лучи солнца ударили в зеркала, и Каттер наклонил свое так, чтобы пучок отраженного света упал на отметку, нарисованную им на земле. Обученный Каттером Толстоног сделал то же самое, и пятна сконцентрированного света тревожными солнечными зайчиками скакали среди пыли и кустов, пока не встретились в одной точке.

Сотни граждан Совета готовились к бою — расходились по окопам и траншеям, устанавливали винтовки. Каттер глядел на запад, откуда должна была появиться милиция.

И та не заставила себя ждать. Сначала Каттер видел только пыль. Он посмотрел в телескоп. Милиционеры казались ему крошечными, и их действительно было очень мало.

Навстречу им вылетела стая вирмов с кислотой и метательными ножами. Следом — дирижабль со змееруким пилотом и двумя стрелками-добровольцами. Минуты складывались в часы, милиция приближалась, вирмы кружили над серой пустошью, низко летел дирижабль. Механизмы Иудиных ловушек были приведены в готовность; колдуны бормотали заклинания.

И вдруг из каменной пустыни выскочил обезумевший гражданин Совета. Спотыкаясь, он подбежал к своим, но не сразу смог заговорить: усталость и страх сковали ему язык.

— Я попал в ловушку, — вымолвил он наконец. — Они захватили мою старуху. Нас было восемь. Они заставили что-то напасть на нас из-под земли, из-под земли, слышите?

Человек вопил от ужаса. Люди вокруг переглядывались. "Говорил я вам, идиоты, — подумал Каттер, охваченный отчаянием. — Я предупреждал вас, ублюдков, что не все так просто, как кажется".

В двух милях от них вирмы встретились с конной милицией. Всадники казались безоружными и двигались строем. Но тут произошло что-то непонятное, и вирмы один за другим попадали на землю.

Несколько секунд все молчали. Потом началось:

— Что?..

— Как?..

— Ты видел, а?..

Никто пока не испугался — люди просто недоумевали. Каттер не знал, что именно случилось, но понимал, что страх не заставит себя ждать.

Последний вирм, сопротивляясь, накренился в воздухе, но скоро грязной тряпкой упал на землю. По частичкам крови, которые тот оставлял, летя вниз, Каттер угадал воздушный тромб. Он понял, в чем дело.

— Куда они деваются? — прокричал кто-то.

Вирмы боролись с воздушными течениями, которые нападали на них и разрывали на куски.

Дирижабль был уже рядом с милицией, и пули ровной строчкой прошили землю перед всадниками, взметнув пыль. А потом стрельба прервалась, и воздушное судно, внезапно взбрыкнув, перевернулось и заплясало вверх и вниз, как корабль в бурном море. На несколько секунд пляска остановилась, потом дирижабль начал падать, но не под действием силы тяжести, а так, словно его моторы и пропеллеры все еще преодолевали сопротивление стихии. Невидимая рука выхватила дирижабль из воздуха и разбила на куски.

Вокруг приближающейся милиции начали собираться какие-то силуэты: они возникали то ли из воздуха, то ли из земли, то ли из пламени факелов, которые несли всадники. Вот они приблизились настолько, что можно было различить каждого. Все офицеры двигали руками, творя чары. Каттер видел, что от милицейской формы остались одни лохмотья, шлемы потрескались и выщербились, а там, где их коснулся Вихревой поток, кожа превратилась во что-то другое. Запекшаяся кровь и засохшая грязь покрывали лошадиные бока. Какотопическая зона оставила на конниках свое клеймо.

Несмотря на все испытания, их все же было несколько десятков. Обезумев от пережитого, они готовились мстить беглецам, заманившим их в какотопическую зону. Неудивительно, что они были так немногочисленны и так легко вооружены. Они не нуждались ни в боевых механизмах, ни в пушках, делая оружие из чего угодно, а то и прямо из материи мира.

Каттер видел их таинственные кнуты, смотрел, как те рассекают воздух. Он понял, что вирмов и дирижабль сбили люфтгайсты, воздушные духи невероятной силы. Против Совета выслали отряд чародеев, чьим оружием становились призванные ими существа. Совет столкнулся с укротителями сверхъестественного, с заклинателями духов стихий, с элементалистами.

Каттер закричал своим товарищам. Он видел, что некоторые поняли, а другие от неожиданности испугались.

У Железного Совета не было своих элементалистов. Один человек держал в банке крохотного пленного яга, духа огня размером не больше огонька от спички. У некоторых водяных были ундины, с которыми их связывал договор; приказывать ундинам водяные не могли. И все же кое-кто понял, какая опасность угрожает Совету.

Элементалисты поделились на группы, каждая готовила свое заклинание. "Все правильно, — думал Каттер. — Люди, которые умеют сражаться без оружия. Либо элементалисты, либо карсисты, только демоны чересчур ненадежны. Прокляни меня бог, отряд элементалистов". Одно то, что Нью-Кробюзон рискнул жизнями таких ценных магов, показывало, как важно было для правительства уничтожить Совет.

— Давай за дело! — крикнул Каттер Толстоногу и до отказа взвел пружину метазаводного механизма. Фокусируя отраженный свет и выравнивая луч, он то и дело оглядывался через плечо на нападающих.

"Кто же это будет? — думал Каттер. — Фульмены? Шаднерсы? Ундины?" Духи молний, камня или пресной воды, а может, и совсем другие: духи металла, солнца, дерева или огня. Или даже те, кого причисляют к элементалям условно: духи, сотворенные историей, рожденные из ничего и ставшие реальными. К примеру, дух бетона или стекла. Кого им ждать?

Он уже видел, как кольца пыли движутся против ветра, вытягивая воздушные конечности. Люфтгайсты. Милиция готовилась вызвать из небытия и других существ.

"Солнце? Или тьма?"

Маги швырнули свои факелы на землю, и пламя взвилось так, словно каждый отдельный язык разросся до невероятных размеров, и вся земля осветилась, а из пожарища с криками невыразимого удовольствия полезли существа, похожие на огненных псов и обезьян. Стая ягов, духов огня, чьи движения напоминали отчасти пульсацию, отчасти горение. Каттер видел, как не знавших узды коней загнали в кораль и запели над ними заклинания, а лошади визжали по-своему, по-лошадиному.

Один за другим кони падали в агонии, умирая с хлюпающим звуком, и выворачивались наизнанку: жилы, мускулы и внутренние органы еще теплых трупов срывались со своих мест и складывались в окровавленных хищников, лишенных кожи, — проазмов, элементалей плоти.

Воздух, огонь и плоть завертелись и понеслись в животном восторге. Колдуны выхватили закаленные волшбой кнуты и защелкали ими, а перепуганные звери с вызывающим ревом поднялись на дыбы, предвкушая драку. Кнуты грохотали, точно ремни из толстой кожи и иликтрические разряды, взлетая и падая быстрыми тенями. Каждый щелчок вызывал вспышку черного света.

Элементалисты бросили своих подопечных вперед. Воздух, огонь и плоть пошли в атаку. Граждане Совета завизжали. Началась стрельба, снаряды рвались в гуще духов стихий. Без далеко идущих планов, просто от страха, бойцы Совета привели в действие Иудины голем-ловушки.

Земля, рельсы и шпалы сложились в големов. Их было куда меньше, чем духов, и каждый питался силами Иуды. Где бы он ни был, им наверняка овладела ужасная слабость. "Дальше будет хуже", — подумал Каттер и попытался сфокусировать зеркало.

Бомба взорвалась на пути ягов; огненный куст скрыл их из виду, жуткие крики блаженства понеслись из него. Когда пыль от взрыва улеглась, стало видно, что духи огня, еще крупнее прежних, несутся сквозь дым. Перед ними из земли поднялся строй големов.

Каттер ощутил, как бормочет метазаводной механизм, каждая пружина которого раскручивалась в головокружительных измерениях. Зеркало толкнулось, словно ребенок.

— Заводи свою машину! — закричал он, и, когда Толстоног выполнил команду, Каттер ощутил новый толчок.

Изо всех сил он вцепился в свое зеркало и увидел, как Толстоног сделал то же. Рекомбинантный свет, отраженный обоими зеркалами, разрастался.

Он закручивался, увеличиваясь в объеме. Это был не просто свет: он жил, имел длину, ширину и высоту, двигался. Каттер увидел, как что-то рыбообразное, ослепительное, сделанное из беспощадного солнечного света, выплыло из пустоты. Он почувствовал, как из организма утекают силы.

— Получилось, — крикнул он. — Двигай на них!

Держа свои зеркала так, чтобы те отражали друг друга, Толстоног и Каттер одновременно развернули их в сторону элементалистов, и огромный солнечный зайчик пополз вперед. Творилось что-то ужасное. Маги, держа на кончиках своих хлыстов по элементалю, сильно продвинулись, и, хотя передние ряды Совета обстреливали их из ружей, луков и всего, что попадалось под руку, проазмы приближались.

Пули входили в неуклюже слепленных мускулистых тварей, зарывались в них, отчего те выворачивались наизнанку и выплевывали назад кусочки свинца, заточенный кремень и железные лезвия. Проазмы, духи плоти, вызванные из лошадиных тел, достигли передней линии обороны.

Напоминавшие амеб и морских ежей, они вкатились на земляную насыпь, пользуясь торчавшими из них костями, как лапами, потом вдруг сделались похожими на людей или освежеванных, лающих диких псов, взобрались на самый гребень насыпи, помедлили немного и бросились на вопящих от ужаса людей, и тогда Каттер увидел, как они действуют.

Они ныряли в плоть человека. Ныряли и просачивались сквозь кожу первого, кто попадался на пути, заполняли собой его мышцы, проникали во внутренние органы; и пока жертва, ставшая их новым домом, изумленно таращила глаза и чесала грудь, шею или другое место, через которое вошел проазм, ее тело раздувалось и лопалось или превращалось в кровавый комок с обрывками кожи, а проазм устремлялся дальше, став еще крупнее благодаря украденной плоти. Они преодолевали линию обороны, таща за собой людские внутренности, оставляя за собой ошметки окровавленной кожи, делаясь все больше и приобретая все новые кости-лапы.

— Джаббер сохрани нас, — прошептал Каттер.

Потянув свое зеркало, он почувствовал сопротивление. Он и Толстоног с разной скоростью орудовали зеркалами, и существо между ними начало обиженно корчиться и разрываться, в прорехах между частицами его тела показались световые растяжки, похожие на слизь. Каттер закричал:

— Назад, назад поворачивай, а то расползется!

И они не без труда вернули световому голему его облик.

Хлысты милицейских бичевателей достигали намного дальше, чем казалось. Вверху зашлись в надсадном визге люфтгайсты: хозяева бросили их в атаку. Невидимые элементали кинулись вниз. Они забирались в отстреливавшихся и бестолково размахивавших оружием членов Совета, которые пытались выплюнуть духов. Но элементали протискивались в легкие людей и разрывали их.

Ударили батареи, посыпались бомбы, доморощенные маги напрягли все свои силы, и милиционеры перестроили ряды. Одного ранили, одного убили. Перед ягами встала огромная фигура голема из камней и обломков рельсов. Яги вцепились в него со всех сторон, повисли на нем, и огонь их тел стал перекраивать и переделывать голема, расплавляя металл. Лужа жидкого железа, в которую превратился голем, еще пыталась сопротивляться, но наконец металл ручейками растекся по земле.

Граждане Совета доблестно сражались, но духи стихий, скача меж ними, точно расшалившиеся дети или веселые псы, учинили настоящую бойню. Прибегать к помощи духов, обращенных в хищную шаловливую плоть, грозило страшной опасностью: ведь их невозможно приручить. Но элементалистам требовалось подчинить их себе лишь на краткое время атаки. Яги и люфтгайсты, оставляя за собой огненные следы и шлейф непригодного для дыхания воздуха, неслись вперед, к вечному поезду. Им пытались противостоять големы: контролируемая разумом материя восставала против стихийных сил природы, обращенных в хищников. Элементали побеждали.

Однако, хотя духи воздуха в мгновение ока разрывали земляного голема на мельчайшие части, с воздушным им пришлось повозиться. Странная то была схватка, почти невидимая, на предпоследней линии обороны из всех выстроенных Иудой. Внезапно с земли задули порывы искусственного ветра и преградили люфтгайстам путь, а там, где они столкнулись, разыгрался еле наблюдаемый шторм. Рукотворное и дикое, подчиненное разуму и едва контролируемое им сошлись в бою, пытаясь разорвать друг друга на части.

Обломки чего-то полетели с высоты и рухнули на землю, так что она вздрогнула от удара. Каттер понял, что то был воздух, сброшенный вниз в азарте схватки, куски плоти летучего духа, оторванные безжалостной рукой голема, или его конечность, откушенная неистовым люфтгайстом. Мертвая воздушная плоть лежала, растворяясь в воздухе.

Яги плевались огнем. Проазмы рыскали по полю боя, высасывая мягкие ткани трупов, глодая тела мертвецов. Каттеру стало очень страшно.

Из ложбины, по дну которой бежал ручей, на одном из флангов отряда милиции, но далеко от него, показался всадник. За ним мощным галопом приближался Рахул; на его спине, надвинув на глаза шляпу и раскручивая веревку с двумя каменными шарами на конце, как заправский ранчеро, сидел Дрогон, мастер шепота.

"Боги мои, — подумал Каттер, — а вот и кавалерия спешит на подмогу". Ему показалось, будто он бредит.

Вооруженные винтовками люди, кто на простых лошадях, а кто и на переделанных, прискакавшие из Нью-Кробюзона или бог весть откуда, незаметно прокрались по речным ущельям и начали меткую стрельбу. Много секунд прошло, прежде чем милиция справилась с изумлением и сообразила, где находится новый враг.

Хотя и немногочисленные, всадники, как опытные охотники, занимали выгодные позиции и стреляли по врагу из укрытия. Их мощные пули выскакивали из ружейных дул, грохоча, как снаряды, и ворчали на лету. Двое, трое, четверо, дюжина элементалистов один за другим попадали с седел, и граждане Совета закричали от радости.

Но оставшиеся милиционеры сориентировались быстро, слишком быстро, и взмахнули кнутами, которые так неспешно изогнулись в воздухе, что он будто наполнился призраками змей, игравших с пространством. Бичи опустились на крупы ягов, а те с визгом, к которому примешивался треск пламени, развернулись и бросились на новых противников. Стрелки, бомбардиры и маги Железного Совета поспешили на выручку, но яги оказались проворнее.

— Не отпускай его! Туда, туда! — вопил Каттер, кивком указывая на край милицейского клина, и вместе с Толстоногом потащил упирающегося голема вперед. "Давай, — думал Каттер. — Появляйся же, черт тебя дери".

Сопротивляясь рывку не до конца родившегося голема, он наблюдал за тем, как яги навалились на стрелков. "Кто же они такие? — думал он. — Друзья Дрогона?" Когда нападающие были уже совсем рядом, Дрогон привстал на спине Рахула и приложил руку ко рту, словно шепча что-то. Один из элементалистов вдруг вскинул кнут и взмахнул им, хлестнув всю стаю ягов, и на этот раз их крик был исполнен не веселья, но ярости.

Дрогон шепнул опять, и другой милиционер сделал то же самое, подняв кнут на приближающихся ягов, так что те попятились в воздухе, натыкаясь друг на друга и роняя капли горячей слюны на хозяев. Дрогон все шептал и шептал, посылая команды то одному, то другому элементалисту, так что духи оказались раздражены и сбиты с толку. В конце концов милиционеры сами стали защищаться от их мести, мастерски вращая кнутами.

И тут родился световой голем. Теперь он существовал. Это произошло внезапно. Зеркало затряслось в руках у Каттера, когда голем зашевелился. Он возник на месте светового зародыша. Коренастая фигура — то ли мужская, то ли женская — сияла так ярко, что больно было глядеть. Но при этом она не изливала свет, а, напротив, впитывала его из окружающего пространства, и сильнейшее свечение внутри голема не выходило за его контуры. Встав, он шагнул вперед, увлекая за собой зеркала. Каттер и Толстоног наполовину тащились за големом, наполовину управляли им.

— Туда! — крикнул Каттер.

И они повернули зеркала так, чтобы голем своей неуклюжей походкой обошел крайние ряды граждан Совета, которые вскрикивали от изумления, гадая, уж не серафим ли спустился с небес на их защиту. Ослепленные на миг невозможно ярким светом, они затем переглядывались и смотрели на яркие отпечатки ног голема. Тот шагнул в самую гущу ягов. Там он чуть раздался в стороны, словно тесто, впитал в себя ягов и засиял.

Каттер ослабел. Борясь с духами пламени, бессильными против его ровного сияния, голем разгорался все ярче, пока не превратился в человекозвезду, холодный свет которой потушил жар ягов и стал непереносимым для глаз. И тут боровшиеся с ним яги исчезли, растворились в свечении голема, прибавив ему сил. Его бесшумные шаги отдавались незвуком.

Яги ударились в панику. Одни звериной побежкой бросились прочь, другие сплотились и, снова напав на голема, исчезли в его свечении. Элементалисты вовсю работали кнутами, чтобы подбодрить напуганных духов, но только разозлили их, и те мимолетом обиженно покусывали хозяев, поджаривая их до смерти.

Милиционеры сомкнули ряды. Крохотные люфтгайсты, точно стрелы, обрушились на стрелков, пронзая их кожу и выпивая кровь. Дрогон прошептал новый приказ, и милиционеры, не в силах противиться ему, взмахнули кнутами, разрушая результаты своих трудов. Но они уже поняли, кто их главный враг, и выслали против него проазмов.

Каттер и Толстоног двинули своего голема против милиции, нацелив его на группу, окружившую некое подобие пушки. Они убивали животных. "Зачем они это делают?"

Пока проазмы настигали охотников и бросались в новые моря плоти, милиционеры выцеживали что-то из воздуха. Световой голем надвигался. Что задумал противник?

Тут с неба полилась струя света — узкий, еле видимый луч. Он упал на то, что казалось пушкой. Свет шел с луны — дневной луны, едва заметной на фоне солнца. Слабый лунный свет стекал в орудие, и на конце ствола открывалось отверстие.

Что-то блестящее двигалось в глубине ствола. Каттер смотрел, как завороженный.

Он долго не мог понять, что видит, ведь ему нужно было вести светового голема через воронки от взрывов (бомбы все еще рвались), через разгром, учиненный гражданами Совета, которые стали наступать после исчезновения ягов, при том что проазмы занялись вновь прибывшими, а милиция потеряла контроль над люфтгайстами, все еще сеявшими смерть и разрушение в своих полетах над хорошо защищенным поездом, и все же кое-что Каттер разглядел. Отрицая всякую систематику, новое явление увеличивалось в размерах. Каттер силился понять, что это такое.

Очертания объекта менялись ежесекундно. Сначала это был голый рыбий хребет, кости которого волнообразно изгибались, точно позвоночный столб или прорезиненный шланг. Потом в нем появилось что-то медвежье, затем крысиное, выросли рога, существо растолстело, светясь так, словно все его внутренности, и кожа, и кости состояли из фосфора. Так, как может светиться лишь гладкий холодный камень. Светлячок, маска смерти, деревянный череп.

Фехкарион. Лунный элементаль.

Каттер, конечно, слышал о нем, но не мог поверить, что эта стремительная, схожая со скелетом и с насекомым тварь, атакующая с такой быстротой, что глаз отмечал лишь намек на движение, некую складку в пространстве, — есть то самое лунное создание, о котором ходит столько рассказов. "О боги мои, о Джаббер".

— Толстоног… нацеливай голема на эту штуку, быстро.

Однако голем не отличался быстроходностью. Размеренным шагом он шел сквозь ряды милиционеров, расставив руки. Требовалось время, чтобы коснуться каждого, мимо кого он проходил, раздавить голову и влить в нее столько света, чтобы он устремился наружу, срывая шлем, посылая длинные концентрированные лучи из всех дырок, пронзающих одежду, так что люди напоминали звезды, пока голем не отпускал их.

Фехкарион рождался из пустоты.

— Быстрее, — повторил Каттер.

Элементалисты отступали, прикрывая заклинателей луны. Они хлестали кнутами голема, с каждым ударом отрывая от него все новые и новые пучки света. С голема летели световые брызги. От каждого удара головы Каттера и Толстонога дергались. У обоих шла кровь. Но они заставляли голема двигаться.

О проазмах все забыли. Последний из них, с ревом проглотив двух стрелков, унес свое тело из костей и внутренностей в степь — догонять собратьев, убегающих от Дрогона и Рахула. Дрогон все шептал, но милиция прибегла к какой-то магии и больше не подчинялась ему. Враги нападали на него с кнутами и на голема тоже.

— Скорее, скорее!

Но вот ноги голема — яркие столбы — наступили на атакующих его людей, и те взорвались, переполненные светом. Лунный дух приближался, он уже протискивал в открывшуюся перед ним щель свое ледяное, пронизанное серым сиянием тело, и Каттер, увидев, какое оно огромное, чудовищно огромное, сделал рывок, и голем тоже сделал рывок и заблокировал лунную пушку, заполнив собой отверстие и продолжая проникать сквозь тело элементаля в орудие, где они с лунным духом сцепились не на жизнь, а на смерть, так что ослепительный свет — то холодный, то горячий, то серый, то белый, как магнезия, — струился из ниоткуда, точно пот.

Граждане Совета, увидев отступление проазмов, выслали вперед свою тяжелую гвардию: кактов и крупных переделанных.

— Пленников берите! — закричал кто-то, пока какты направо и налево рубили живых и полумертвых милиционеров, но тут раздался взрыв, все содрогнулось, и лунная пушка разлетелась на куски, рассыпавшись брызгами золотого и лунного света.

Милиция была повержена: ее остановили Дрогон со своими людьми и световой голем. Землю устилали тела мертвых элементалистов и многочисленных граждан Совета вперемешку с обгоревшими останками элементалей плоти и их жертв, среди которых валялись комья света, постепенно утекавшие в землю. Уцелевшие милиционеры удирали в глубь степей по скользкому следу одичавших теперь проазмов — влажных окровавленных пузырей, начавших скитаться по равнинам Рохаги.

Раненые милиционеры лежали на земле, обездвиженные пулями, чакри или светом голема. Когда подходили граждане Совета, они яростно плевались.

— Так вас и растак! — повторял один сквозь обломки своего отражающего шлема. Злость в его голосе преобладала над страхом. — Трусы гребаные, заставили нас лезть в пятно, думали, оно нас остановит? Половина нашего отряда осталась там, но мы все равно сильнее, мы догоним вас где угодно, и теперь мы знаем дорогу сквозь пятно, мы нашли ее, а вам просто повезло с этим световым представлением и проклятым шептуном. Мы знаем путь.

Его пристрелили.

Никого из уцелевших милиционеров не оставили в живых. Погибших бойцов Совета закопали где могли, кроме одной переделанной женщины, прославившейся своим посредничеством во времена Идиотизма. Совет проголосовал за то, чтобы похоронить ее на передвижном кладбище — открытой платформе, где лежали все великие граждане. Милиционеров оставили гнить на месте, кое-кто не удержался от осквернения их тел.

Когда солнце снова встало над опаленной ягами равниной, Каттер нашел Анн-Гари и других вожаков Совета. Все выглядели измученными. Дрогон, Рахул и Толстоног были с ними. Каттер и сам шатался от усталости. Он крепко обнял Дрогона и передела, который вез того на себе.

— В прошлый раз мы убежали от милиции, — сказал Толстоног. — Теперь мы ее побили. Мы им показали.

Даже Каттер, хорошо знавший, насколько случайной оказалась победа, поддался всеобщему ликованию:

— Ага. Вы победили.

— Да, мы. Ты… свет… мы вместе это сделали.

— Ну хорошо, мы. Мы это сделали.

— Мы выскочили, и все, — сказал Рахул.

Дрогон зашептал, подтверждая его слова.

— Мы заблудились. Тот тоннель или переулок привел нас прямо в центр. Мы не сразу сообразили, куда попали. Но в ту ночь столько всего случилось. Вас мы больше не видели и не слышали. Никого. Мы даже не знали, справились вы с тем тешанином или нет. Понятия не имели. Но, похоже, справились?.. Дорогу в Коллектив пришлось поискать, но, честно говоря, нам встретилось столько дыр, куда можно было сунуться. Когда мы узнали, что вы ушли, — нет, нет, я не виню тебя, сестра, вы же не знали, что мы вас ищем, — нам тоже пришлось возвращаться. Выбрались мы, значит, из города, и тут старина Дрогон исчез, а через два дня вернулся со своими друзьями.

— Нас, всадников-скитальцев, не так много, — сказал Дрогон Каттеру. — Можно всех известить. Я знаю, где их искать. И они в долгу передо мной.

— А где они сейчас?

— Большинство погибли. Другие будут здесь завтра. Эти люди — бродяги, Каттер. Скажи им "спасибо" да не пожалей монет, вот все, что им нужно.

— Мы знали, что милиция близко, — сказал Рахул. — И гнали изо всех сил.

— Вы как из-под земли выскочили.

— Мы шли охотничьими тропами. Дрогон знает их как свои пять пальцев. Мы неслись во всю прыть. В жизни не видел таких лошадей, как у этих ребят. Кстати, о тайных тропах. А где монах? Курабин. О нет… О боги. А Ори? Он тоже… Ори? О боги, боги. И…

— Элси.

— О нет. Нет. Боги мои.

— Не думал, что у вас получится, — сказал гражданам Совета Каттер. — Признаю, что ошибался. И я счастлив. Но этого мало. Я говорил вам, почему Иуда не пришел со мной… он над чем-то работает. В Коллективе. И все равно уже чертовски поздно. Слишком поздно. Он делает, что может. Выслушайте меня… Коллектив пал. Нет, заткнитесь и слушайте… Коллектив был… мечтой, но мечта кончилась. Рухнула. Если он еще существует, то это ненадолго. Остались считаные дни. Дни, понимаете? Пока Совет доберется до города, от Коллектива не останется и следа. В Нью-Кробюзоне установится военная диктатура. А что потом? Стем-Фулькер убили, и ни фига не изменилось: систему не свалишь, и не смотрите так, мне она нравится не больше, чем вам. Так что, когда вы прикатите в город со словами: "Привет, мы — ваше вдохновение, принимайте", сами понимаете, что будет. Сами знаете, что вас ждет. Каждый гребаный милиционер в Нью-Кробюзоне, все до единой военные машины, все карсисты, маги и конструкты, все шпионы и перебежчики выйдут против вас. Вас убьют на подступах к городу, и надежда, которую вы до сих пор олицетворяете, умрет вместе с вами. Слушайте. Я повторяю вам слова Иуды… Вы должны повернуть назад. Железный Совет должен повернуть назад. Или оставить поезд. Поход на Нью-Кробюзон — самоубийство. Вы умрете. Вас уничтожат. А этого не должно случиться. Это невозможно. Железный Совет должен повернуть назад.

Глава 32

— Вас уничтожат. Вы смерти хотите? Ваш долг перед миром — жить, вы нужны нам всем.

Но переубедить их, разумеется, не удалось. Они продолжали двигаться по холмистой земле, оставив следы боя позади. Каттер демонстративно ужасался тому, что они не хотят его слушать, но ничего другого не ожидал. Он изложил свои доводы, и граждане Совета ответили ему — каждый по-своему.

У одних Каттер встречал шапкозакидательство, приводившее его в ярость.

— Били мы Нью-Кробюзон раньше, побьем и теперь! — приговаривали они.

Каттер отвечал им подчеркнуто недоумевающим взглядом, зная, что они тоже знали, насколько их слова лживы и как все будет на самом деле. Они знали.

Другие подходили к делу более вдумчиво. Каттер не сразу находил что возразить.

— Кем мы станем? — говорил Толстоног. На тыльной стороне руки какта был рубец: вытравленное изображение змеи с крокодильим зубом. — Кем ты хочешь нас видеть, бандитами? Мы были свободными гражданами своей собственной республики. Ты хочешь, чтобы я забыл об этом и превратился в пустынного бродягу-головореза? Я лучше умру, сражаясь, Каттер.

— На нас лежит ответственность, Каттер, — говорила Анн-Гари.

В ее присутствии он всегда вел себя скованно. Присущий Анн-Гари пыл лишал Каттера воли — он сразу уставал и терял веру в себя, словно боясь, что против своей воли согласится с ней. Он понимал, что ревнует: никто не имел на Иуду Лёва такого влияния, как Анн-Гари.

— Мы — мечта, — говорила она. — Мечта простых людей. Все сошлось в ней, все вошло в нее. Мы вошли в нее. Мы — это она. История подталкивает нас.

"Что за тарабарщина? — думал Каттер. — О чем ты?"

— Настало время прорваться. Любой ценой. Мы должны вернуться сейчас, понимаешь?

Больше она ничего не говорила.

Друзья мастера шепота вскочили на своих коней, обычных и переделанных, и стали облачками пыли на горизонте, умчавшись кто на юг, а кто на восток. Дрогон остался. Каттер не мог понять зачем.

— Что тебе нужно от этого сброда? Ты же был в городе… ты знаешь, что нас убьют, если мы вернемся.

— Их, может, и убьют, — пожал Дрогон плечами. — Они сами знают, что делают. Кто я такой, чтобы им указывать? Они уже не могут остановиться. Раз встав на рельсы, будешь идти по ним всю жизнь. Им нельзя сворачивать.

"Тоже мне довод, — подумал Каттер. Кажущаяся инертность Совета ужасала его. — Если бы они посмотрели внимательно, то сразу поняли бы, что ошибаются… но они упорствуют, хотя и знают, что не правы… и это упорное стремление поступать вопреки фактам помогает им изменить реальность". Такой метод принятия решений в корне отличался от его собственного, он просто не умел так думать. Какой путь был более рациональным? Каттер не знал.

Железный Совет шел через сплошной туман. Овраги, пригорки и рощицы будто складывались из капелек висевшей в воздухе влаги за миг до приближения поезда и таяли, едва он проходил.

Смутно различимый пейзаж, местами такой знакомый, пробуждал забытые воспоминания. Это были нью-кробюзонские земли. По кустам боярышника, стряхивая с веток капли, порхали чижи. Это была нью-кробюзонская зима. До города оставалось несколько недель пути.

— Однажды, много лет назад, с нами шел один человек, — сказала Анн-Гари Каттеру. — В то время мы еще не стали Советом, к нам явился Паук и открыл нам тайны. Тот человек спятил и говорил только о Пауке. Он был вроде пророка. Но скоро он всем надоел, а потом на него вообще перестали обращать внимание. Мы его даже не слышали. Он говорил, а мы не слышали ни единого слова. Так и ты. "Поворачивайте, поворачивайте". — Анн-Гари улыбнулась. — Мы больше не слышим тебя, парень.

"У меня была миссия, — думал Каттер. — Я ее провалил". Ему не помогало сознание того, что его возлюбленный не ожидал ничего другого.

Каттер превратился в призрака. Его уважали — ведь он был одним из тех, кто пересек континент, чтобы спасти Железный Совет. Его нынешнее отступничество и настойчивые предсказания гибели Совета встречали вежливым молчанием.

"Я — призрак".

Каттер мог уйти. Он мог взять любую лошадь из общественных конюшен и ускакать. Он мог направиться к предгорьям, найти там заброшенную тропу, по ней выйти в Строевой лес и оттуда в Нью-Кробюзон. Но он этого не сделал.

"Побуду пока здесь", — была его единственная мысль. Бегство он решил отложить на крайний случай.

Он видел карты. Совет продолжит движение на восток, оставляя в земле дырки от костылей и полосу спрессованной путями глины, снова и снова пуская в оборот рельсы и шпалы, пока не доберется до остатков дороги в нескольких десятках миль к югу от Нью-Кробюзона. Там они переведут поезд на старые пути, поддадут жару и в считаные часы будут в городе.

Каттер припас бегство на крайний случай. На потом.

— Мы надеемся, — говорила Анн-Гари.

"Быть может, она права. Поезд придет, остатки Коллектива восстанут, правительство падет".

Оказалось, что на этих сырых землях жили и другие люди. Раз в два-три дня Совету попадались деревянные дома фермеров на вершинах холмов. Под крутыми склонами, где подъем становился пологим, — несколько акров обработанной каменистой земли. Фруктовые сады, огороды, загоны для грязно-серых овец. Обитатели ферм и отдаленных хуторов приходили взглянуть на Железный Совет, пока клались пути. Эти люди, с молочно-белой кожей от близкородственных браков, глазели на состав, даже не подозревая, что присутствуют при историческом событии. Иногда они приносили товары на обмен.

Наверняка были и города, где фермеры сбывали произведенное ими, но Совет не видел ни одного. Слух о нем — о беглом поезде, приближающемся с запада в окружении горделивой армии беспределов и их детей, — облетел всю болотную страну.

"В Нью-Кробюзоне наверняка тоже узнают. Может, на нас скоро нападут".

— Слышали? — спрашивала их одна беззубая фермерша; она предложила им ветчину, закопченную на яблоневых дровах, в обмен на их деньги (таинственные дублоны с Запада) и кусочек поезда на память (ей дали зубчик смазанной маслом шестеренки, и женщина взяла его с трепетом, как священную книгу). — Я про вас знаю. Слышали?

Она буквально настояла, чтобы Совет проложил путь прямо через ее жалкий клочок земли.

— Тогда мне и пахать не надо будет. Слышали? Говорят, в Нью-Кробюзоне беда.

"Наверное, Коллектив пал. Или перешел в наступление. Кто знает".

Дальше на восток — и стало ясно, что это за беда.

— Война кончилась, — сказал им один человек, чье пастбище превратилось в вокзал, а крыльцо — в платформу.

Его ближайшие соседи покинули свои низинные владения и проехали много миль, чтобы своими глазами увидеть Железный Совет. На полях земледельца возникли боковые пути, и вокруг них толклось множество мужчин и женщин. Фермеры и охотники из пустоши с суровым удовлетворением наблюдали за ними.

— Войне конец, — говорил он. — Так я слышал. Воевали-то с Тешем али как? Ну вот, война кончилась, мы победили.

"Мы? Мужик, ты в Нью-Кробюзоне-то отродясь не был. Ближе чем на сто миль не подходил".

— Они сделали что-то и победили, и теперь Теш просит мира. А я почем знаю, что? Чего-чего? Какой такой Коллектив?

Нью-Кробюзон что-то сделал. История возвращалась. Тайная миссия, говорили одни; наемное убийство, твердили другие. Чему-то был положен конец, жизнь изменилась, на тешан нашлась управа, их принудили к переговорам или даже к капитуляции.

"Что-то изменило планы Теша? — криво ухмылялся про себя Каттер. — Подумать только". Похоже, что победа в войне усилила влияние парламента и мэра, лишив Коллектив всякой поддержки. Тут уж было не до ухмылок. О таком тошно было даже думать.

— Забастовщики? Им конец. Правительство разобралось с ними.

Беглецы из города рассеялись по мокрым от дождя трясинам. Они приходили в деревни, мимо которых шел Железный Совет, и оставались там; заселили даже заброшенные поселки, выросшие в степи во время железнодорожного бума. Нередко рабочие стаей муравьев спускались с холмов на равнину, где клали рельсы на утоптанную тропу или возрожденную проезжую дорогу. Новые посельчане высыпали из бывших салунов, борделей и церквей и смотрели, как в считаные часы — Совет набирал скорость с каждым днем — укладчики наводили стальной путь поверх гужевой дороги и поезд проезжал там, где раньше видели лишь верховых бродяг да дилижансы.

— Вы слышали?

Одни и те же истории приходилось выслушивать десятки раз. Среди беженцев наверняка были те, кто жил на парламентской территории, но никто в этом не признавался: все назывались коллективистами, спасавшимися от милиции.

"Да уж ты-то, конечно, не врешь, — думал насмешливо Каттер. — Самый что ни на есть заводила, как и божишься".

— Вы слышали?

"О том, что война кончилась, Теш разбит, мэр снова у власти, с восставшими расправились и Коллектив уничтожен? Да, слышали".

Хотя сомнения все равно оставались.

Их привечали в этих остаточных городах, предлагая секс и нью-кробюзонскую стряпню.

— Зачем вы здесь? Вы разве не слышали? Слышали? Никакого Коллектива больше нет. Одни подонки, какие-то террористы засели в Собачьем болоте, у них лишь несколько улиц во всем городе.

— А я слышал другое — что они еще живы и сопротивляются.

— А вы идете на помощь, идете сражаться за Коллектив? Я-то ни за что туда не вернусь. Там же настоящая война.

— А я вернусь. Можно с вами? Можно, я с вами?

Некоторые новоявленные скитальцы из числа молодежи решали примкнуть к Совету и возвратиться в Нью-Кробюзон, не выдержав и нескольких недель изгнаннической жизни.

— Расскажите нам про Железный Совет! — требовали они, и их новые сограждане рассказывали все, что знали сами.

Ходили и другие, невесть откуда взявшиеся, поразительные слухи.

— Вы знаете, — донеслось до ушей Каттера, — такого големиста — Иуду Лёва?

— Что? — переспросил он, подходя к беженцу, который это сказал.

— Големист Лёв, он собрал целую армию искусственных людей. Он делает их из глины в своем погребе и уже столько понаделал, что может захватить власть в городе. Его видели на окраине Нью-Кробюзона, рядом с товарной станцией, возле путей. Он что-то задумал.

Чем ближе они подходили к городу, тем больше узнавали от беженцев.

— Все кончено, — сообщил один. — Коллектива больше нет. Боги, как это грустно.

В ту ночь Каттер искал Дрогона и понял, что мастер шепота исчез. Он прошел весь поезд, спрашивая о Дрогоне у каждого встречного и прося передать ему, чтобы тот нашел его сам, но безрезультатно.

Конечно, шептун мог сесть на коня и отлучиться по своим делам, отправиться на охоту или просто поразмяться, но Каттер как-то сразу подумал, что Дрогон ушел насовсем. До Нью-Кробюзона было уже рукой подать, вот он и решил, что хватит с него Железного Совета, и ускакал восвояси.

"И это все?" Смылся по-тихому, без блеска и славы. "Больше тебе ничего не нужно, Дрогон? Даже проститься не захотел?"

Каттер приготовился уходить. Конец был уже близок. Он ощущал пустоту перед громадной потерей и постоянно думал о том, где их встретит милиция, как она истребит Железный Совет. Переделанные, их родные и друзья, все граждане Совета, знали, что ждет их впереди. В рабочих песнях все чаще говорилось о войне. Люди смазывали оружие; в поездных и обозных кузницах ковали новое. Граждане Совета обзаводились ружьями, самодельными и крадеными, шаманскими приборами наводки из стекла и латуни, охапками копий, оружием западного берега.

— Мы соберем людей, превратим их в армию и ворвемся в город. Мы повернем события вспять. Мы принесем историю с собой.

Каттер болезненно морщился, слушая эти бредни.

Тонкая струйка беженцев не прерывалась, люди шли, сами не зная куда, лишь бы оказаться подальше от ужасов Нью-Кробюзона.

Еще некоторое время поезд двигался по пустынным землям, где лишь изредка попадались полудикие фруктовые сады да рощицы плодовых деревьев умеренного климатического пояса. Потом наступил момент перехода. Только что они были в глуши, на дикой земле, и вдруг внезапно, без всякой подготовки оказались на обжитых территориях. Все поняли, что цель близка.

Вернулись землекопы и разведчики.

— Вон там. Сразу за ними. — Взмах рукой в сторону невысоких каменистых холмов. — Старые рельсы. По ним вниз, до Большой развилки на болоте. Оттуда прямо к Нью-Кробюзону.

Два дня пути. Каттер ждал, что в этой влажной местности им наперерез вот-вот бросится отряд нью-кробюзонской милиции — из тоннеля или из-за неприметного камня. Но никто так и не появился. Сколько ему еще быть с Советом? Он пытался их отговорить. Неужели придется снова брать в руки зеркало?

— Видели Иуду-големиста, он бродит по холмам, следит за нами. Недалеко от старых путей.

"Неужели? Вот как? — кисло подумал Каттер. Ему было страшно одиноко. — Где ты, Иуда?" Он не знал, что предпринять.

Некоторые из граждан Совета — в основном старики, еще помнившие пенитенциарные фабрики, — предпочли уйти. Таких было немного, но достаточно, чтобы их отсутствие стало ощутимым. Обычно они отправлялись в холмы на поиски дров или пищи и не возвращались. Их товарищи, сестры, с презрением и тревогой качали головой. Многие боялись, и не все хотели и могли скрыть свой страх.

"Вот увижу старые рельсы, тогда и решу, как быть", — сказал себе Каттер и пошел с рабочими, которые прокладывали дорогу между выходами осадочных пород и базальта, делая выемку в мягкой податливой земле. И там — там были видны рельсы, мокрые, черные, но по-прежнему блестящие. Они лежали на этом месте больше двадцати лет. Плавно изгибаясь, дорога убегала вдаль, и рельсы, казалось, встречались на горизонте. Металлический путь. Шпалы вспучились от небрежения, но рельсы все еще держались крепко.

Граждане Совета закричали "ура": оно прозвучало пронзительно в холодном сыром воздухе, но отдалось долгим эхом. Укладчики махали своими инструментами. Переделанные жестикулировали изуродованными конечностями. Дорога на Нью-Кробюзон. Та самая, старая дорога, заброшенная, когда финансовый крах и затоваривание на складах положили конец расцвету ТЖТ. Пути были оставлены на милость природы: Каттер видел, где края выемки сползли и похоронили под собой металл. Уже давно по рельсам не бегал никто, кроме диких тварей.

Кое-где рельсы растащили мародеры. Совету пришлось заменить их новыми из своих запасов. Железный Совет уже проходил по этому пути, еще не родившись, будучи обыкновенным поездом. Влажно мерцали камни, чернела земля, блестела колея. Каттер не сводил с нее глаз. Что там? Что происходит в его городе — там, где сражался Коллектив? Как он может уйти?

"Иуда, негодяй, где ты?"

Люди с молотами в руках клали рельсы и выверенными ударами выравнивали колею. Рабочие придавали дороге мягкие изгибы, чтобы их собственные рельсы, придя со стороны запада, плавно перетекли из одной выемки в другую, сомкнувшись со старым путем.

"Все это лишь постскриптум, — думал Каттер. — Послесловие к истории".

Коллектив проигрывал или уже проиграл, и все это останется в памяти людей лишь вспышкой насилия. "Мы снова все раскачаем и все изменим", — с грустным презрением вспоминал Каттер слова какого-то гражданина Совета.

"Величайший момент в истории Нью-Кробюзона. Сведенный на нет войной и ее окончанием, к которому я, то есть мы, с божьей помощью приложили руку. А что еще нам оставалось? Стоять и смотреть, как погибает город?" Коллектив все равно был обречен, твердил Каттер себе, но без особой уверенности. Он рисовал на земле значки: длинный состав, люди бегут вдоль него, спасаясь от чего-то или устремляясь к чему-то. "Может, Коллектив просто ушел в подполье. Затаился и ждет, как все в городе. Тогда мне лучше остаться". Но он знал, что уйдет.

Чтобы милиция и бандиты не застигли поезд врасплох, вдоль всего состава теперь выставляли стражу. Разбойники, как беспределы, так и нормальные, приходили в основном для того, чтобы примкнуть к Совету. Они появлялись каждый день, не зная, придется ли им пройти какую-нибудь проверку. Но граждане Совета принимали их легко, хотя иные беспокоились — мол, вокруг полно шпионов. В те последние дни все и так вышло из-под контроля, так что волноваться не было смысла. Горящие энтузиазмом новички попадались Каттеру на каждом шагу. Однажды он вздрогнул: ему показалось, что он видит человека, привязанного к лошади спиной вперед.

Возвращаясь как-то холодным вечером в поезд, Каттер вспугнул стайку скальных голубей и услышал голос, звучавший у него в ухе:

— Подойди сюда. Мне надо тебе кое-что сказать. Тихо. Пожалуйста. Потихоньку.

— Дрогон?

Ответом был только дурацкий птичий свист.

— Дрогон?

Только шелест сыплющихся камушков.

Это был не приказ, а просьба. Шептун мог заставить Каттера подойти, но предпочел попросить.

Дрогон ждал его среди темных холмов, мимо которых пролегала дорога.

— Я думал, ты ушел, — сказал Каттер. — Где ты был?

Рядом с Дрогоном стоял пожилой седовласый человек, державший ружье дулом вниз.

— Этот? — спросил старик, и Дрогон кивнул.

— Кто это? — спросил Каттер.

Старик убрал ружье за спину. На нем был старомодный жилет. Лет ему было восемьдесят, а то и больше, но держался он прямо, на Каттера глядел с суровым добродушием.

— Дрогон, кто это? Кто ты, черт подери, такой?

— Тише, парень…

— Тихо, — повелительно сказал Дрогон прямо в ухо Каттеру.

Старик заговорил:

— Я хочу объяснить тебе, что происходит. Это священный труд, и ты должен это знать. Скажу тебе правду, сынок: ты меня не интересовал и не интересуешь. — Речь его звучала напевно. — Я пришел, чтобы увидеть поезд. Я давно хотел увидеть его и пришел в темноте. Но твой друг, — он кивнул на Дрогона, — настоял на нашей встрече. Сказал, что тебе может быть интересно.

Он наклонил голову. Каттер взглянул на пистолет в руке Дрогона.

— Вот что я хочу тебе сказать. Меня зовут Правли.

— Да, вижу, ты меня знаешь, ты знаешь, кто я такой. Признаюсь, меня это радует. Да, радует.

Каттер тяжело задышал. "Вот чертовщина". Неужели это правда? Он глядел на пистолет Дрогона.

— Стой смирно.

Это была команда. Каттер выпрямился так резко, что у него щелкнуло в спине. Конечности онемели.

— Не шевелись, — приказал Дрогон.

"Джаббер…" Каттер уже забыл, каково это, когда тебе приказывают. Он встряхнулся и попытался согнуть пальцы.

— Я Яни Правли, и я здесь, чтобы сказать тебе спасибо. За то, что ты сделал. Знаешь? Ты знаешь, что ты сделал? Ты пересек континент. Ты совершил то, в чем всю мою жизнь нуждалось человечество, и ты это сделал. А ведь я и сам пытался, и не однажды. Со своими людьми. Мы делали, что могли. Карабкались в горы, пробирались через ползучие холмы. Через дымный камень. Чего только ни повидали. Ну да ты знаешь. Мы пробивались, мы погибали, мы поворачивали обратно. Нас ели звери, убивали люди, бил мороз. Но я пытался, снова и снова. А потом состарился… Все это, — он взмахнул рукой, — эта железная трасса от Нью-Кробюзона до болот, а оттуда на Толстоморск и Миршок, много для меня значила. Но не ради нее я трудился. Не только. Не о ней я мечтал. Ты знаешь. Я неотступно думал о другом, о дороге от моря до моря. Опоясать железом весь континент, от Нью-Кробюзона до западных берегов. Вот чего я хотел. Вот что есть история. Вот к чему я стремился, за что сражался. Вы понимаете меня, правда, вы, оба? Понимаете. Не стану притворяться: ты раздражал меня. Раздражал, еще как, ты ведь украл мой поезд. Но потом я понял, что ты делаешь… Это был святой труд. Превосходящий все, чего от тебя ждали. И хотя мне трудно было стоять в стороне, я наблюдал за тобой и не мешал. — Яни Правли сиял; его исполненные страсти глаза увлажнились. — Мне нужно было прийти и увидеть тебя. Рассказать тебе все. О том, что ты сделал и что делаешь. Я пришел чествовать тебя.

Каттер дрожал, словно попавший в ловушку зверек, — так его унижали приемчики шептуна. Напрягшись изо всех сил, он пошевелился, и тут же глубоко в ухе раздался шепот — казалось, он отдавался даже в костях:

— Стой смирно.

"Черт тебя подери, чтоб ты провалился".

Воздух был тих и спокоен. Снизу доносился лязг металла. Было холодно.

— А потом ты исчез, ушел на запад и еще бог весть куда. Все кончилось, но я знал, что еще услышу о тебе, и услышал. — Яни Правли улыбнулся. — Преданный и поверженный, я сохранил и свою агентуру, и свою мечту. У меня есть друзья в парламенте, они заинтересованы в моем успехе. До меня доходят слухи. Поэтому, когда они нашли вас — кто-то из лазутчиков или купцов-шпионов, плывя по морю, услыхал о городе-поезде и сообщил кому надо, а те сразу выслали разведчиков и нашли его, — так вот, я узнал об этом сразу же. И когда они послали своих людей за вашими головами, надеясь списать все на войну, я узнал и об этом тоже. Что мне оставалось делать? Только выйти вам навстречу. Ведь вы знаете путь. Вы знаете путь через континент. Понимаешь, что это значит? Это же священное знание. Я не мог допустить, чтобы оно погибло вместе с вами. Вы спешили, как могли, в иных местах я выбрал бы другой маршрут, например держался бы южнее Вихревого потока, но, что там ни говори, это ваш путь. Мне надо было его узнать. Поэтому я связался с вашим защитником в городе — он был при рождении Совета. Думаешь, это тайна? — Забавляясь смущением Каттера, он покачал головой. — Кому известно, куда ушел Железный Совет? Нам, разумеется. Мы давно знали, кто человек Совета в городе. Давным-давно я заплатил одному из его друзей, чтобы тот не терял его из виду. Так что я смог передать вашему защитнику весточку, и он пошел вас искать. Мы знали, что он найдет. А мы ему поможем. Поможем найти Совет и уговорить его вернуться назад. Мой мастер шепота.

Так значит, Дрогон — наемник. Охранник, агент ТЖТ. У Каттера похолодело внутри.

— А знаешь, говорят, он где-то здесь. Ваш защитник, Лёв. Его видели. С тех пор как Коллектива не стало, он места себе не находит. Слоняется вдоль линии, конца вашего ждет. Мы получили то, в чем нуждались. Мы пришли помочь вам и узнать путь. И узнали. Это сделал Дрогон, мой человек. Надежный человек. Нельзя было, чтобы они вам помешали. Пришлось остановить их. Ведь вы оказались почти дома. Нельзя было, чтобы вам помешали так близко от города. Вы были нужны нам здесь.

"Так вот почему Дрогон пришел. Этот чокнутый псих Правли дал ему задание. А те, другие, тоже из ТЖТ, что ли? Боги милостивые. Ему было нужно, чтобы мы прорвались. Ему хотелось знать, что мы прошли весь путь целиком. Чтобы проследить наш маршрут. Ради этого он сражался с городом. Убивал милицию, чтобы посмотреть, как мы вернемся".

— И вот вы здесь. Тс-с, тише, тише.

— Спокойно, — сказал Дрогон, и Каттер опять замер столбом.

— И вот вы здесь. Завтра вы встанете на старые рельсы. И вернетесь в город. Видишь, вы сделали все, что было нужно. Теперь я знаю, как проехать через континент. И как продраться через какотопическое пятно. Этот путь подсказала вам нужда, он выстлан вашими телами. И за это мы благодарны вам.

Дрогон, без всякой издевки или театральности, склонил голову.

— Будьте уверены, мы воспользуемся вашим знанием. Я построю железный путь. Этот континент будет создан заново, переделан, он станет прекрасным.

Каттер не сводил глаз с провозвестника денег и железных дорог. Он смотрел, не в силах пошевелиться, открыть рот, сказать Яни Правли, что тот сумасшедший. Теперь, после многих безуспешных попыток, Правли наконец взнуздает континент. Он опояшет его тонкой железной полосой и будет качать по ней деньги с востока на запад и обратно. Он изменит мир, а с ним и Нью-Кробюзон.

"А хватит ли ему сил? Путь-то неблизкий. Чертовски неблизкий… Но у него есть маршрут".

— Вот как все будет. Вас уже ждут. Коллектив уничтожен. Это вы знаете, правда? А милиция знает, что вы здесь. Они ждут. Они знают, где вас встречать. На запасных путях, где мы построили свой терминал. Их будет много.

Батальоны. Целые бригады. Выстроенные в шеренги, с картечницами, терпеливые, как все специалисты по резне. Они не подгоняют своих жертв, а ждут, пока те пожалуют сами, и тогда обрушится шквал огня и железа, а маги начнут славную бойню. Ни световой голем, ни магия мха, ни мужественное сопротивление переделанных и их детей, ни беспощадность кактов, ни шаманские уловки здесь не помогут.

— Вы умрете. Я здесь, чтобы сказать вам это.

Это прозвучало не как предупреждение, но как обычная реплика.

"Больше он вмешиваться не будет. До сих пор этого мерзавца заставляло помогать нам религиозное помешательство, священное безумие предпринимателя. Даже правительства он не боялся. Но теперь мы здесь, и он умывает руки. Мы дома, мы сделали то, что от нас требовалось, маршрут теперь известен: он в голове у Дрогона, в следах, которые мы оставили. Теперь этот урод станет делать то, что давно замыслил".

— Знайте, что вы просто великолепны. Столько храбрости, столько силы! Ничего подобного я и не воображал. Молодцы, просто молодцы. Но теперь все кончено… Я объясню, зачем я говорю тебе все это. Будет некрасиво, если ты не узнаешь. Ты должен знать, чем вы стали. Когда проедете последний поворот, ты увидишь подъездные пути, а на них милицию. И все поймешь.

Каттер вздрогнул. Дрогон следил за ним.

— Или можешь уйти сейчас.

Сердце Каттера забилось так часто, будто только со словами Правли он осознал эту возможность — словно тот давал ему разрешение на бегство.

— Можешь идти. Дрогон хотел, чтобы я предоставил тебе выбор. Вот почему я здесь.

"Дрогон? Неужели?" Каттеру достало сил скосить глаза и посмотреть на былого компаньона. Убийца в ковбойской шляпе отвел взгляд. Скромный дружеский поступок. Что он означает? Это последний шанс, подаренный Каттеру.

"У меня всегда был шанс", — подумал он, хотя чувствовал себя обладателем подарка от Дрогона.

— Степи Рохаги стали скрижалями истории, на которые вы вписали свои имена. Благодаря вам ТЖТ стал правдой, хотя до этого его имя заключало в себе лишь ложь. Но теперь он пересек континент. Ты свободен. Или… Или можешь остаться с нами. Поможешь нам пройти весь путь. Еще раз. Только теперь там, где мы пройдем, останутся лежать рельсы. — Правли смотрел на него, а Дрогон — нет. — Дрогон рассказывал мне о твоих способностях, как ты стал сначала путешественником, потом землекопом, потом разведчиком. И всегда сохранял независимость. Мы это знаем. Ты мог бы нам помочь.

"О боги мои, о Джаббер, срань господня, ты этого не говорил. Не говорил". А ведь все верно. Откровение. Вот как. Ослабленный колдовством Дрогона, Каттер тем не менее ухмыльнулся.

"Так вот оно что…" Он пытался заговорить, но не смог. Гримаса на его лице сказала все. "Да что вы там себе думаете, что?.. Кто я, по-вашему, такой? Думаете, мне настолько на них плевать? Я дрался с ними, путешествовал с ними, трахался с ними, а теперь возьму и брошу их на съедение вам? Предам их ради вашего священного похода за деньгами? Ведь к этому сводится вся ваша дерьмовая религия! И ты тут разговоры разговаривал, чтобы переманить меня? Хочешь, чтобы я был с вами? Потому что я знаю путь? Потому что я уже прошел его? Хочешь, чтобы я был в твоей команде? Да за кого ты меня принимаешь?!"

Он стоял, вытянув руки по швам, внешне спокойный, но все его нутро плавилось от отвращения.

— Что скажешь? — спросил Правли.

Глубоко в мозгу Каттера голос Дрогона приказал:

— Говори.

— Да пошел ты! — тут же выпалил Каттер.

Правли кивнул и стал ждать.

— Отвали от моего поезда, мудак. А ты, ублюдок, перебежчик проклятый, ты, Дрогон, никуда от нас не денешься…

Каттер уже набрал в грудь побольше воздуха, чтобы закричать, но Дрогон заставил его умолкнуть.

— Думаешь, мы без тебя не обойдемся? — сказал Правли. Вид у него был недоуменный. — Сомневаюсь. Вообще-то, я даже уверен, что обойдемся. Сейчас мы пойдем. Я буду в депо, когда придет поезд. Я буду ждать. Появится желание — приходи, если твои взгляды переменятся.

Дрогон снова зашептал. Судорога жгучей болью свела конечности Каттера. Мастер шепота указал на проход в холмах и повел Яни Правли прочь. Обернувшись, он снова зашептал Каттеру:

— Просто чтобы ты знал. Хотя, по-моему, ничто не изменится. На всякий случай. Потому что теперь все должно закончиться. Твои зеркала разбиты. Для верности.

Яни Правли посмотрел Каттеру в глаза.

— Ты знаешь, где меня найти.

И они ушли, а Каттер остался напрягать непослушные мышцы.

"Почему вы не убили меня, ублюдки?"

Его рука поднялась. Это не имело значения. Он ни для кого не был опасен. То, что ему сказали, тоже не имело значения. Милиция ждет — он твердил эти слова неделю за неделей. Все знали, что он только об этом и думает. Нынешняя внезапная уверенность ничего не изменила: он всегда знал, что так и будет. Так почему что-то должно повлиять на мессианские планы Железного Совета?

Была еще одна причина, по которой Дрогон и Правли оставили его в живых: надеялись, что он все же передумает. Оба верили, что он покинет Совет, мчащийся навстречу кровавой расправе, и присоединится к ним. И Каттер ненавидел их за это, думая про себя: "Кто я? Кто я такой, что они так думают обо мне?"

Он немного всплакнул — то ли от попыток стряхнуть колдовство, то ли от чего другого. Он увидел себя со стороны, таким, каким, наверное, видел его Дрогон: из-за своей язвительности и одиночества Каттер выглядел потенциальным предателем.

Каттер достал зеркала из оружейного вагона: они лежали там, тщательно обернутые тканью. Стекло покрылось паутиной трещин, оловянная амальгама превратилась в пыль. Каттеру хотелось рассказать кому-нибудь о случившемся, но он боялся продемонстрировать жалкое торжество предсказателя, чьи слова сбылись, боялся, что его сочтут злорадствующим, хотя на деле он испытывал лишь горечь. Он ненавидел эту свою черту и знал, что именно ее учуял Дрогон. Оттого ему и сделали такое предложение.

Он отнес разбитые зеркала Анн-Гари и рассказал обо всем.

Старые рельсы отражали лунный свет. На горизонте с восточной стороны виднелась черная полоса: Строевой лес. Паровозные прожектора и кухонные костры окружал слабый ореол.

— Ну? — спросила Анн-Гари.

— Что "ну"?

— Да.

— Что ты будешь делать?

— А ты бы что сделал?

— Развернул бы паровоз, черт возьми. Развернул бы и поехал по рельсам на юг, а не на север.

— В болото?

— Для начала. Если другого способа уйти нет. Выжить, Анн-Гари. Выжить. Они ведь ждут. Завтра, может быть, послезавтра. Они там.

— Правда? И что?

Каттер закричал. Прямо в ночь.

— Как это "что"? Ты спятила? Или ты не слышала, что я говорил? И что значит твое "правда"?

Внезапно он замолчал. Они смотрели друг на друга.

— Ты мне не веришь.

— Не знаю.

— Думаешь, я лгу.

— Ну-ну, — сказала Анн-Гари. — Не надо. Ты верный друг Совета, Каттер, мы это знаем…

— О боги мои, ты думаешь, я лгу. И что из этого следует? Ты думаешь, о боги, ты думаешь, что я сам разбил чертовы зеркала?

— Каттер, не надо.

— Нет, думаешь.

— Каттер. Ты не разбивал зеркал. Я знаю.

— Значит, ты думаешь, что я лгу насчет Дрогона?

— Ты всегда был против нашего возвращения, Каттер. Ты никогда не хотел, чтобы мы оказались здесь. А теперь ты говоришь мне, что нас ждет милиция. Откуда тебе знать, что Дрогон и тот человек не солгали? Им известно твое настроение; они знают, что тебе сказать. Может, они просто хотят, чтобы мы испугались и сдались.

Каттер застыл с открытым ртом. Может ли быть, что Яни Правли просто хотел их напугать?

Возможно, Коллектив победил. Беженцы в каменистых землях на подступах к городу ошиблись, и Коллектив утверждает новую демократию, положив конец выборной лотерее, разоружив милицию и вооружив народ. Тем, кто пал, поставили памятники. Парламент отстраивают заново. Не гремят больше над головами милицейские стручки-вагоны, неопознанные дирижабли не таятся в облаках, в небе лишь вирмы, воздушные шары да флаги. Возможно, Яни Правли просто не хотел, чтобы они стали частью этого нового Нью-Кробюзона.

Нет. Каттер знал. Он знал правду. Все совсем не так. Он покачал головой.

— Ты должна сообщить Совету, — сказал он.

— Что я должна им сообщить? Что человек, которого мы никогда толком не знали и которому не доверяли, привел другого человека, которого мы не знаем? И тот сказал нам, что правда, в которой мы не были уверены, на самом деле правда, но не представил никаких доказательств? Ты этого хочешь?

Каттер почувствовал, как что-то подкатывает к горлу — какой-то сгусток отчаяния.

— О боги мои, — сказал он. — Тебе плевать.

Анн-Гари посмотрела ему в глаза.

"Даже если ты прав, — говорил ее взгляд, — даже если ты прав, и Дрогон с Яни Правли не солгали, и десятитысячная армия действительно ждет нашего прибытия, ничего не меняется, потому что мы те, кто мы есть, и никуда не свернем. Наше место здесь". Была ли она безумна?

— Мы — Железный Совет, — сказала она. — Нам некуда сворачивать.

Может, думал Каттер, побежать в ночь и рассказать правду этим отступникам, товарищам, хаверим, сестрам, которых он полюбил, и заставить, упросить их повернуть назад, поведать им о том, что их ждет, о том, что знали он и АннГари? Но он ничего не сказал. И не крикнул. Неизвестно, надлом или слабость были тому причиной, но Каттеру просто недоставало сил объявить правду. Ведь он знал, что все напрасно, никто из них не согласится повернуть назад.

Глава 33

Поезд медленно полз по старым рельсам, рабочие бежали впереди, то укрепляя ползущую насыпь, то сметая с рельсов сор, который мешал проехать. Они заваривали трещины в металле, забивали новые костыли, поднимая фонтанчики ржавчины. Однако ход их замедляло не только плачевное состояние дороги, но и недоверие к местности. Делая десять-пятнадцать миль в час, окруженный неровными зубцами базальтовых скал вечный поезд под названием Железный Совет продвигался на север, к Нью-Кробюзону.

Ружейные стволы торчали из каждого окна. Открытые платформы, заросшее травой маленькое кладбище, башни, палаточные городки на крышах были полны вооруженных граждан Совета. Сидя на корточках, они пели военные песни.

— Расскажите про Нью-Кробюзон, — просили молодые, рожденные от шлюх в те времена, когда Совет еще был рабочим поездом, или от свободных женщин Бас-Лага, или от женщин Совета.

Позади поезда шли граждане Совета, не способные воевать, — дети, беременные женщины, переделанные. И старики. Колонна растянулась по путям на много миль, в ней пели другие песни.

Над головами носились вирмы, то улетая на разведку, то возвращаясь назад с вестями. Через несколько часов дорога поползла вверх, и поезд оказался на хребте, от которого в обе стороны сбегали вниз усеянные гранитными валунами склоны. Сначала вокруг были только пни, потом стали попадаться деревья, в кронах которых вопили какие-то твари. Через много миль зловещий подлесок перешел в Строевой лес.

Время мчалось под гипнотический стук колес, уже позабытый Каттером, стертый из его памяти месяцами пути, когда Железный Совет двигался слишком медленно, чтобы отбивать ритм. Теперь скорость была как раз что надо. Стук колес, пыхтение паровой машины. Тревожное "ту-тук, ту-тук", вроде навязчивого хлопанья по спине, пробуждало память. Беспокойство поезда передалось Каттеру.

"Я узнаю, через миг я узнаю, — твердил он про себя. — Через миг я решу". Но вечный поезд не медлил, приближая его к Нью-Кробюзону, не давая времени подумать.

"Что же будет?"

Ружье он держал наготове. Тормозной вагон, в котором он ехал, переполняли беженцы и чужаки, взволнованные и напуганные тем, что ждало их впереди. Дорога все петляла и петляла, точно пытаясь скрыть от них станцию назначения. "Далеко еще", — думал Каттер, но ему казалось, будто самым краешком глаза он все время видит мрачный огонь в конце пути.

— Мне надо домой, — сказал один. — Меня там кое-кто ждет.

"Кое-что, — мысленно поправил его Каттер. — Кое-что тебя ждет наверняка".

"Я не останусь. — Решение пришло внезапно. — Я не пойду к этому подонку Дрогону, но и подыхать ради его удовольствия тоже не собираюсь".

— Что же ты будешь делать? — спросил он себя вслух.

"Убегу".

— Куда?

"Куда надо".

— А как же Иуда Лёв?

"Я найду его. Если смогу".

Иуда Лёв.

"Ах, Иуда, ох, Иуда. Иуда ты, Иуда".

Ночь спустилась так быстро, словно тьма сгустилась в воздухе, но они не остановились. Свет спешил от них прочь по серой равнине, превращая поезд в сороконожку на лапках-лучиках.

Оставалось пройти пару десятков миль. Совершенно неожиданно дорога стала ухоженной и чистой. Каттер подумал, что здесь, должно быть, есть какое-то движение; возможно, город неизвестно зачем гоняет вагоны туда и обратно, перевозя призрачных пассажиров с одной призрачной станции на другую. Ранним утром, едва забрезжил рассвет, Каттер увидел на обочине каких-то людей: они махали теслами и метлами с толстыми пучками прутьев, крича вслед поезду: "Давай, давай!" и "Добро пожаловать!".

Беглецы из нью-кробюзонского Коллектива. Все больше и больше их выскакивало на насыпь из темноты, моргая от яркого света головного прожектора. Занимался день. Дезертиры пробирались через Строевой лес или через полные опасностей переулки к западу от Собачьего болота, где их подстерегали мстительные милиционеры. Именно из них сложились те самодеятельные рабочие бригады, которые очистили пути.

Ньюкробюзонцы размахивали шапками и шарфами.

— Давайте скорее домой! — прокричал один.

Некоторые плакали. Многие посыпали рельсы сухими лепестками. Но были и такие, кто махал руками и кричал: "Нет, не ходите туда, вас убьют!", были и те, кто смотрел молча, с печалью и гордостью.

Люди бежали за составом и прыгали в него на ходу. Они бросали членам Совета и их детям еду и зимние цветы, торопливо обменивались с ними парой слов и прыгали обратно. Ощущение своей исторической миссии сделало пассажиров поезда суровыми и молчаливыми, но те, кто шел за ним пешком, встречали беглецов с радостью, обнимали и принимали их в свои ряды.

Люди бежали рядом с поездом, не отставая ни на шаг, и выкрикивали имена, разыскивая потерянных родственников.

— Натаниель! Он с вами? Натаниель Бесхольм, переделанный, деревянные руки. Ушел с поездом.

— Раздвоенный Нос! Мой отец. Он так и не вернулся. Где он?

Имена и обрывки историй срывались с губ тех, для кого возвращение Железного Совета было не только мифом, ставшим реальностью, но и надеждой на воссоединение семьи. В окна летели письма, адресованные сгинувшим в изгнании, а теперь, возможно, вернувшимся людям. Большинство писем было адресовано тем, кто умер или просто сбежал. Их читали вслух, делая всеобщим достоянием.

Наступил день — тот день, когда Железный Совет должен был достичь конца пути. Поезд не спешил, машинисты впитывали в себя каждое мгновение.

— Лёв, создатель големов! — прокричала надтреснутым голосом одна старуха, когда они проезжали мимо. — Он тут шастает, готовит вам встречу! Торопитесь!

"Что?" Каттер оглянулся. Внутри него быстро росло подозрение. "Что?"

— Не бойтесь, — кричал кто-то еще. — Слушайте, мы просто прячемся, мы коллективисты, мы ждем вас, мы будем стоять позади милиции.

Но Каттер искал глазами женщину, которая кричала про Иуду.

"Недалеко уже". Возможно, к полудню они окажутся на месте, в конце пути, там, где их будет ждать милиция. "Осталось всего несколько миль".

"У меня есть план", — сказал ему Иуда.

"Боги. Боги мои. Он здесь".

Над головами летали туда-сюда вирмы Железного Совета. Самые быстрые из них скоро увидят город.

Каттер вскочил в седло и помчался вперед легким плавным галопом, которому научился за месяцы скитальческой жизни. Он почти не отставал от Анн-Гари, которую нес Рахул-передел.

Шаги Рахула гремели по земле, пока он несся вдоль железнодорожной насыпи, которая прикрывала его от ветра, словно поросший травой и одуванчиками волнолом. Каттер не выбирал дороги, и ветер хлестал ему в лицо, засыпая глаза пылью. Но он не обращал внимания. Он скакал вперед, а в небе вдруг удивительно быстро стали сдвигаться облака, неподалеку даже пошел дождь. Глазами Каттер следил то за путями, то за местностью впереди. Рельсы остались в стороне.

— Поезжай со мной, если хочешь, — уезжая, бросил он Анн-Гари. — Докажи, что я не прав. Вернуться всегда успеешь. Но если я прав, говорю тебе… говорю тебе, Иуда что-то задумал.

И хотя Анн-Гари разгневалась, настойчивость Каттера и его непонятное волнение — был он возбужден, встревожен или зол? — поразили ее и заставили скакать за ним следом.

Он подвел Иуду и потому должен был увидеться с ним, хотя сам не знал зачем: то ли умолять Иуду повернуть Железный Совет, если это еще возможно, то ли объясниться, то ли выразить ему свои сожаления по поводу проваленной миссии. Когда на пути Каттера встала стража, он потребовал позвать Анн-Гари.

— Вы должны меня отпустить, — сказал он. — Дайте мне лошадь, черт вас дери! Там впереди — Иуда! Я должен его увидеть!

Женщина притворялась бесстрастной, но Каттер заметил, как она вздрогнула. Анн-Гари согласилась поехать с ним.

— Как хочешь. Проследи за мной, если не доверяешь, мне плевать, но осталось всего несколько часов, а я, черт меня побери, должен его увидеть.

"Чем он занят?"

Позже. У самых окраин Нью-Кробюзона. Там, где над реками изгибались мосты, а дававшие убежище камни точил кислотный дождь. Длинные руки предгорий и здесь сминали землю в неопрятные складки, а с этих складок черными и темно-зелеными волнами сбегал Строевой лес, местами доплескивая пеной деревьев до самых путей. Между деревьев, в лесной тени, скакали Каттер, Рахул и Анн-Гари.

Вечный поезд быстро пропал из виду, петляли обновленные рельсы. Каттер мчался, словно был совсем один, вдоль полосы железа, вздымавшейся, как горделивая плоть, толстой ровницей выделяясь на волнистой ткани ландшафта. Вдоль нее еще стояли беглецы, они подбадривали его своими криками, но большинство стремилось к поезду. Они кричали:

— Где Совет?

— Пришли спасти нас?

— Они впереди, берегись, парень!

Но Каттер не обращал на их крики внимания и не отрывал взгляда от рельсов, вернее, от края полотна. Поезд остался в часе пути от него.

Ему казалось, будто Нью-Кробюзон всасывает его всей своей плотной массой из кирпича, цемента, дерева, железа, притягивает к себе очертаниями крыш, пунктирами дымков и химическими огнями. Каменистая земля хлынула навстречу путям, как река в половодье: дорога теперь шла по ровной местности. Рахул бежал рядом. За усеянным валунами лугом Каттер увидел плывущую баржу. Тут проходила граница возделанных земель. Каттер не отрывал взгляда от края дороги. Вот механизм на месте знака, какой-нибудь счетчик для измерения скорости или частоты прохождения поездов. А дальше — кучки камней, обломки металла между шпалами и рядом с рельсами.

Стая вирмов стремительно надвигалась со стороны Нью-Кробюзона, рассеявшись под быстро бегущими тучами и вопя:

— Они ждут! Их тысячи и тысячи! Шеренга за шеренгой! Нет!

Каттер на своем коне и Рахул неслись вдоль левого бока насыпи, пожирая расстояние с такой скоростью, что Каттер, завороженный движением, не отрывал глаз от дороги до тех пор, пока рельсы вдруг не сошлись в одну точку на горизонте: за очередной скалой вдруг открылось плоское пространство и заболоченное озерцо с каменистыми берегами, по которому ходили птицы, серые, как все вокруг. Безупречную перспективу замыкала огромная, как город, товарная станция, где рельсы расходились веером. Дым из труб мастерских, потускневшие за много зим гофрированные железные крыши депо — огромный терминал на окраине Нью-Кробюзона. Каттер вскрикнул и услышал крик Рахула: вдали, под серым облачным небом, их поджидал огромный зверь, ощетинившийся пиками и ружейными стволами, тускло поблескивавший тысячами и тысячами масок. Милиция.

— О боги мои.

"Иуда, где ты?"

Армия ждала.

— Где Иуда? — спросила Анн-Гари.

Она смотрела на людей, которые ждали впереди, и Каттер ужаснулся, разглядев в ее глазах вызов, воинственный огонь. Анн-Гари улыбалась.

— Наверное, мы его пропустили. Пошли, вернемся…

— Ты ничего не знаешь, верно, ничегошеньки ты не знаешь…

— Черт побери, Анн-Гари, мы еще можем его найти.

"Зачем мы его ищем? Что он сможет сделать?"

Скоро из узкой каменной горловины поезд выйдет на открытое плато, где его ждет вся милиция Нью-Кробюзона. Каттер мысленно видел его. Вот он подходит, все ближе и ближе, граждане Совета бледнеют, видя, что ждет их впереди, но не теряют мужества, ведь они знают, что ничего сделать нельзя. Когда котел погаснет и паровоз остановится, милиция уже окружит их со всех сторон. Значит, им остается лишь пасть смертью храбрых в бою. Знание нахлынет на них волной; покрытые испариной, перекошенные от ужаса лица сотен свободных граждан вновь застынут в суровом спокойствии, и паровоз прибавит скорость. И на полном ходу врежется во вражеский строй.

— Жми, мы уже били милицию дважды, побьем и теперь! — раздадутся крики.

Лживые крики — но все радостно сделают вид, будто верят. Некоторые шепотом обратятся к своим богам, или ушедшим предкам, или любимым, станут целовать амулеты, которые ни от чего их не защитят. И закричат:

— Железный Совет!

— За Коллектив!

— За Переделку!

Железный Совет, вечный поезд, заревет, выталкивая пар из всех щелей, пронзительно зальются свистки в кабине машиниста, загрохочут ружья, посылая вперед ураган пуль. Поезд войдет в зону обстрела, и под скрежет изрешеченного пулями железа, под вопли умирающих страшной смертью повстанцев Железному Совету придет конец.

"Боги мои, боги".

Анн-Гари и Рахул отправились назад к Совету. Каттер, придерживая коня, поехал за ними. Он смотрел на приближающуюся груду железа. "Последний шанс". Через милю, не больше, ласковым объятиям скал придет конец. И снова над головами закружили вирмы, только говорили они с иным акцентом: это городские вирмы явились поприветствовать гостей.

— Скорее, скорее! — орали они. — Мы ждем. Там, за милицией. Вас дожидаемся.

И, описав в воздухе круг, они полетели назад, к каким-то железякам, сложенным на запасном пути.

— Анн-Гари!

Окрик донесся сверху, с края расщелины, футах в двадцати над их головами. Каттер поднял голову и увидел Иуду.

У Каттера вырвался крик. Он натянул поводья, Рахул и Анн-Гари тоже остановились и подняли головы. Иуда Лёв стоял на краю и бурно размахивал руками, пытаясь привлечь их внимание.

— Анн, Анн-Гари! — кричал он. — Каттер! — И он широко развел руки, подзывая обоих.

— Иуда… — вымолвил Каттер.

— Поднимайтесь, поднимайтесь. Что вы тут делаете? Что? Боги мои, да поднимайтесь же.

Тяжелому, как динозавр, Рахулу подъем было не одолеть, он скользил и съезжал назад. Пришлось ему ждать внизу, а Каттер с Анн-Гари, цепляясь за торчащие из склона корешки, вскарабкались наверх, выпрямились, и Каттер, все это время упорно глядевший себе под ноги, поднял бледно-серое, как сланец, лицо и взглянул на Иуду Лёва.

Иуда с непроницаемым выражением поглядел на Анн-Гари, потом заключил ее в объятия и долго не выпускал. Каттер смотрел. Каттер облизнул губы. Каттер ждал. Наконец Иуда повернулся к нему и с гримасой, отчасти похожей на улыбку, обнял его тоже, и Каттер на долю секунды буквально повис на нем. Закрыв глаза, он положил голову на плечо Иуды, но тут же выпрямился и сделал шаг назад. Отчетливо были видны рельсы, выходившие на равнину.

Они смотрели, все трое, смотрели друг на друга. Вот он: высокий, худой, поседевший человек по имени Иуда Лёв. "Кто же ты?" — думал Каттер. Вокруг лежало все то, что он ожидал увидеть. Бутылка с водой. Загадочные отходы големетрии. Телескоп.

Место было уединенное. До города — рукой подать. Снова прилетели и закружили над головами вирмы, истерически выкрикивая предупреждения.

— Чем ты был занят? — спросил Каттер. "Что ты делаешь сейчас?" — Они не остановились, Иуда, не повернули. Я пытался…

— Я знаю. Я знал, что они не согласятся. Неважно.

— Что произошло? В городе?

— Ох, Каттер. Кончено, все кончено…

Иуда был тих и напуган. Он взглянул мимо Каттера и Анн-Гари на поворот дороги — туда, откуда должен был появиться поезд. Потом снова на товарищей, опять на дорогу. Его внимание беспрестанно переключалось.

— Что будем делать? — спросил Каттер.

— Ничего уже не поделаешь, — ответил Иуда. — Он уже не тот, что прежде. Город… он опять изменился.

— Зачем ты здесь, Иуда? — спросила Анн-Гари. — Для чего ты пришел, Иуда Лёв?

Тон у нее был заговорщический. Они едва заметно улыбались друг другу, как соучастники. Голоса обоих звучали слегка игриво. Даже перед неизбежной бойней, уже увидав милицию, Анн-Гари кокетничала. То и дело она протягивала руку и касалась Иуды, который отвечал ей тем же. Напряжение между ними напоминало зверька, который жался то к нему, то к ней — по очереди. Иуда то заглядывал ей через плечо, то снова смотрел в лицо.

— Иуда! — закричал Каттер, и тот обернулся.

— Да, да, Каттер. Конечно. — Он успокоился. — Зачем ты пришел?

— Что ты сделал, Иуда? — спросил Каттер.

Но тут раздался шум, Иуда радостно вскрикнул, словно маленький мальчик, и запрыгал на месте, тоже совсем по-мальчишески. В его глазах стояли слезы. Он плакал и улыбался.

Столб дыма показался в полумиле от них. Вечный поезд. Извиваясь, он выполз из расщелины, словно покрытый копотью червь из своей норы, ускорил ход, круто повернул, огибая край каменной бреши, и оказался совсем близко. Поднятый поездом ветер ударил Каттеру и Анн-Гари в лицо, когда они повернулись и увидели круглые огни паровоза, почти неразличимые при свете дня, но все же освещавшие камни и рельсы. Железный Совет вышел на последний отрезок пути.

"Нет!" Каттер не знал, сказал он это вслух или только подумал. Он не верил в то, что за спинами милиции прячутся революционеры. Он смотрел, как Железный Совет выходит из каменной расщелины навстречу смерти, и кричал или думал, что кричит: "Нет!"

Оскалив зубы предохранительной решетки, овеянный легендами, увешанный охотничьими трофеями паровоз-фетиш с ревом вез в бой лучших воинов — огромных переделанных, рычащих кактов с длинными ножами наголо, — а по бокам бежали спасшиеся из Нью-Кробюзона, подбадривали их криками и осыпали конфетти, словно в праздник. Весь осажденный город на колесах шел в бой; второй паровоз, все вагоны, каждая часть поезда стала оружием. Колеса отбивали железный ритм, дым валил из всех труб, все прильнули к окнам, готовые открыть огонь, без всякого плана, повинуясь безрассудным крикам "вперед!".

"Ту-тук, ту-тук, ту-тук, ту-тук". Каттер знал этот звук стучащих по рельсам колес. Подбежав к краю обрыва, он закричал, хотя его все равно не могли услышать. Он видел, как плачет и смеется Иуда, как без слез улыбается Анн-Гари. С невиданной прежде скоростью поезд пролетел мимо Рахула, махавшего лапами и руками.

Каттер споткнулся и услышал, как у него за спиной бормочет Иуда — в такт двухчастному ритму колес. Он пел вместе с поездом, и в его песне было ожидание. Каттер склонился над пропастью и увидел поезд, а на нем граждан Совета, готовых к бою, последнему бою, на этот раз — к сражению за свой город. Перед составом, между шпалами, он увидел странное нагромождение препятствий: ничего настолько тяжелого, чтобы пустить под откос или даже повредить поезд, — просто предметы, старательно разложенные вдоль нескольких ярдов полотна и похожие сверху на детали какого-то знака.

— Ух, ух, ух, ух, — сказал Иуда. Ответное "ту-тук" донеслось снизу, и передняя часть Железного Совета оказалась над устройством, которое Каттер принял за остатки какого-то сигнала или недоделанной детали путевого хозяйства; но едва колеса коснулись механизма, как тот застучал, и стук сложился в ритм, а Иуда, хватая ртом воздух, рухнул на колени. Кожа на его лице и руках натянулась; казалось, даже мясо куда-то делось с костей. Каттер видел, как сильно сконцентрировался Иуда, как быстро утекала из него энергия.

Он слышал, как в отрывистый стук поезда влилась новая, мощная струя, точно ударные в противофазе. Железный Совет привел в действие оставленный Иудой выключатель, заложенная им батарея ожила и начала тянуть из организма силы, но видел это только Каттер. Он смотрел, как моргает и задыхается Иуда.

Крик Иуды отвлек Каттера и Анн-Гари от небольшого препятствия, устроенного между рельсами: болтов, металлических прутьев, кирпичей, прислоненных к шпалам или наполовину зарытых в гальку, на которые наехал Совет. Части устройства жестко приземлились прямо на подготовленные для них контакты. Строгий порядок их падения, а также материалы, из которых они были сделаны, стали причиной того, что каждая издавала свой, только ей присущий звук. Треск, щелчки и металлический звон сложились в тщательно выверенную мелодию, которая сплелась с безупречным ритмом колес; лишь несколько секунд, крошечный отрезок времени существовала магия пульса, ритмический палимпсест; каждая группа звуков начиналась в строго определенный миг, разрезая на куски время; и поэтому, когда огромная металлическая голова Железного Совета высунулась из каменных складок на открытое пространство, шум резал секунды, шлифовал их и придавал им форму через механизм, питавшийся жизненной силой Иуды Лёва, величайшего мага-самоучки в истории Нью-Кробюзона; грубая, могучая, неотвратимая точность этого нарезанного на куски времени изменила время, стала переменной внутри его,

изменила его, превратив в

голема,

временно́го голема,

который выпрямился, полный заимствованной жизни, рожденный из звука и времени, встал и выполнил данный ему приказ — точнее, приказ просто сделался големом, эти два понятия совпали. Живая фигура, выкроенная из самого времени, с зарубками из неотшлифованных секунд и раздавленных мгновений по краям, там, где временные конечности примыкали к временно́му телу. Он был. Контуры фигуры терялись в разных измерениях, неведомых даже ее создателю и невидимых ни для кого из присутствовавших; тот, кто увидел бы ее целиком, понял бы, что фигура заключает в себе весь поезд.

Временной голем существовал, игнорируя линейность времени вокруг себя, он просто был. Словно диахронический тромб, он насмерть закупорил собой сосуд, по которому текли последовательные моменты, в немой надменности своего существования не обращая внимания на бьющий в него поток жизни.

С окровавленным лицом, трепеща и ловя ртом воздух, точно рыба на песке, оставляя за собой багровый след, обессиленный последним магическим актом Иуда Лёв подполз к краю обрыва, встал, качаясь, словно пьяный, заглянул вниз и улыбнулся. Каттер смотрел на него.

Раздался страшный шум. Что-то треснуло и загрохотало, как от мощного удара. Анн-Гари визжала. Она бежала с обрыва вниз, поднимая за собой тучи пыли, потом упала и покатилась, но снова поднялась на ноги, изорвав одежду. Рахул застыл, как громом пораженный, и глядел на Железный Совет в считаных футах от себя. Граждане Совета и примкнувшие к ним беженцы повскакали на ноги и ждали, сами не зная чего. Все смотрели на поезд.

Вечный поезд. Он же Железный Совет. Беглец, вернувшийся, вернее, возвращающийся и навсегда замерший. В полной тишине. В полной неподвижности внутри временного голема. Поезд внутри окаменевшего мгновения.

Кое-откуда он был почти невидим. Голем был грубо высечен в потревоженном времени, с многочисленными сколами и гранями, замутнявшими вид. С некоторых точек зрения поезд вообще нельзя было ни увидеть, ни вообразить, ни вспомнить, каким он был, мгновение за мгновением. Неизменным было одно — поезд не двигался.

Дым, как пористый камень, на несколько ярдов возвышался над паровозными трубами, и лишь когда его ровные клубы достигали границы разрыва во времени и выходили за пределы голема, случайные порывы ветра подхватывали копоть и уносили ее прочь: последний привет уходящей истории. Напряженные граждане Совета по-прежнему держали ружья наготове, паровоз рвался на окружающую город равнину, но все было отмечено неподвижностью.

Замыкающий паровоз, один из двух, которые толкали поезд сзади, избежал объятий застывшего мгновения, продолжил движение, сошел с рельсов и разбился, не вынеся столкновения с вневременной материей. Его котел взорвался, разметав горячие угли, железные обломки и тела умирающих машинистов. Задняя часть второго паровоза-толкача превратилась в гармошку, а там, где она соприкасалась с непреходящим големом, края раны были шероховатыми, точно по ним прошлись напильником.

Анн-Гари визжала. Примкнувшие к Совету беженцы продолжали выходить из расщелины в скалах, рассказывали друг другу о том, что случилось, передавали дальше слова:

— Железный Совет стал…

А чем он стал?

Поезд не издавал ни звука. Люди в вагонах были сгустками тишины. Железный Совет состоял из молчания. Анн-Гари визжала, пыталась схватить поезд руками, вскарабкаться на него, но время на поверхности голема ускользало от нее, вытекая из ее рук или направляя их не туда, либо на мгновение перенося Совет куда-нибудь еще, так что Анн-Гари никак, ну никак не могла к нему прикоснуться. Она была во времени. А он — нет и потому оставался недостижимым для нее. Она видела поезд, видела застывших в разных позах товарищей, но пробраться к ним не могла. Другие, оставшиеся во времени, сгрудились вокруг нее. Анн-Гари визжала.

Во главе поезда, протянув вперед мощные колючие руки, стоял Толстоног и глядел на милицейские шеренги вдалеке. Он улыбался, приоткрыв рот. Рядом стоял смеющийся человек; струйка слюны, свисавшая из уголка его рта, натянулась так, словно готова была лопнуть. Со всех сторон поезд окружало застывшее облако пыли. Прожектор паровоза был зажжен, луч света неуклонно стремился вперед. Разъяренная Анн-Гари снова попыталась влезть на паровоз к Толстоногу, и снова ничего не вышло.

Каттер наблюдал невозможное. Когда Иуда положил ему на плечо руку, он подпрыгнул.

— Пойдем, — сказал големист не своим голосом. Жалкий сип вырывался из его груди вместе с кровью и мокротой, но улыбка не сходила с Иудина лица. — Пойдем. Я спас их. Пойдем.

— Надолго ли? Сколько это будет продолжаться? — услышал Каттер свой дрожащий голос.

— Не знаю. Может, пока все не будет готово.

— Они умерли.

И Каттер показал на хвост поезда. Иуда отвернулся.

— Так вышло. Я старался, как мог. Боги мои, я спас их. Ты видел.

Иуда встал, схватившись за живот. Шатаясь, он ловил ртом воздух, и капли крови складывались в узор вокруг его ног. Свет солнца, казалось, прибавлял ему сил. Иуда протянул руку, Каттер дал ему свою, и они стали спускаться со скалы по склону, противоположному дороге, причем Иуду шатало ветром, как тряпичную куклу. Доносившийся издалека шум означал, что милиция двинулась к ним. Заподозрив неладное, милиционеры сами пошли поезду навстречу.

Каттер с Иудой закончили спуск и пошли прочь.

Часть десятая

Памятник

Глава 34

С трудом плетясь по какой-то лисьей тропе, спотыкаясь, то и дело останавливаясь, чтобы поддержать Иуду, который мучился от позывов к рвоте, и откидывая волосы с его стареющего лица, Каттер желал только одного — чтобы эти мгновения не кончались. Водой из неглубокого ручья он смыл с Иуды кровь. Тот даже не замечал его — только тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. Пока все это длилось, Каттер мог притворяться, мог делать вид, будто верит, что все кончится хорошо.

Очень медленно, обходными тропами, они приближались к Нью-Кробюзону. Каттер специально избрал такой путь, чтобы не попасться на глаза милиционерам, которых они слышали и видели, пока те подходили к застывшему поезду. Каттер думал о сотнях граждан Совета, которые, должно быть, разбегались теперь в поисках укрытия: кто в скалы, а кто назад, в болота. И с ними — беглецы из города. Каменные утесы сейчас похожи на садок, полный перепуганных кроликов.

— Иуда, — произнес Каттер, точнее, выдохнул. Он сам не знал, какие эмоции владели им в тот момент. Мысли его были о тех, кого убил поступок Иуды. — Иуда.

Они не скрывались и не прятались, оставляя то, что и должны были оставить, думал Каттер: отпечатки ног, пятна крови и сломанные ветки говорили сами за себя. Присев перед Иудой на корточки, он помог ему подняться. Остальные члены Совета тоже должны были бы выбраться из расселины, а потом спуститься вниз, но благодаря причудам ландшафта или преимуществу во времени Каттер и Иуда одни продирались сквозь заросли дрока и ломали по-зимнему голые кусты. В полном одиночестве. Как духи. Выйдя на открытую ровную местность, они стали оглядываться и наблюдать за приближением милиции, которая была еще далеко. Однажды Каттеру удалось даже заметить вечный поезд. Он был там, но отчасти — где-то еще: реальность точно прогнулась под поездом, не выдержав его веса, и он оказался на дне какой-то ямы, где и стоял совершенно неподвижно.

Медленно ползущие тени подсказали Каттеру, что короткий зимний день клонится к закату. Он понимал: что-то наверняка изменится теперь, когда время обтекает кусок безвременья. "Вот он я, тащу Иуду. Волоку его в Нью-Кробюзон". Ощущение того, что скоро этому придет конец, засело в Каттере, как заноза.

"Я ни о чем тебя не спрашиваю. Не спрашиваю, почему ты сделал то, что сделал. У нас нет времени". Но Иуда заговорил сам.

— Ничего нельзя было поделать, совсем ничего. Не было способа уберечь их от беды. История шла своим чередом. Наступило неподходящее для них время. — Иуда был очень спокоен и говорил не с Каттером, но со всем окружавшим его миром. Как в бреду. Телом он был еще слаб, но голос звучал очень громко. — История шла своим чередом, и это было… Я и не знал! Я даже не догадывался, что могу сделать такое! Это было очень трудно, столько всего надо было спланировать, рассчитать, прочитать, и это так… — он затряс у себя перед лицом руками, — так меня измотало…

— Ладно, Иуда, ладно. — Каттер потрепал друга по плечу свободной рукой и замер. Теперь он обнимал Иуду. Неожиданно его глаза наполнились слезами, он сомкнул веки и стряхнул капли. "Ну мы и парочка", — подумал он и даже рассмеялся, и Иуда с ним.

"Нью-Кробюзон там". Иуда шел, куда вел его Каттер.

— Куда пойдем, Иуда?

— Отведи меня домой.

Каттер снова почувствовал слезы.

— Хорошо, — ответил он, глотая их. — Я отведу тебя домой.

Оба притворялись, будто это несложно. Надо только сделать большой крюк, выйти к возвышенности за товарной станцией, а оттуда повернуть сначала на север, мимо запасных путей ТЖТ, а потом на восток, к трущобам Нью-Кробюзона. Скажем, в Звонарь или дальше через холмы, к Вару, по которому плавают обитатели барж и мелкие торговцы. Может быть, они не откажутся взять с собой Иуду и Каттера, провезти их через Вороньи ворота, мимо Ручейной стороны и остатков хеприйского гетто, под железнодорожным мостом в Дымной излучине и доставить в самое сердце Нью-Кробюзона. Каттер шел на север, словно таков был их план.

"Что это было, Иуда? Что ты сделал?" Каттеру вспомнился рассказ Иуды о бесплотных големах, о копьеруках и их таинственной големетрии. "Я и не знал, что ты так умеешь, Иуда".

По пути встретились люди.

— Не в ту сторону путь держите, братцы, — сказал им кто-то с телеги.

Каттер с Иудой молча протопали мимо. Колеса повозки скрипели, крутили землю, становясь меньше и меньше. Каттер смотрел на птиц. "Еще. Чуть-чуть. Совсем немного". Он понятия не имел, кому или чему молится. Иуда опирался на плечо Каттера, и тот поддерживал друга.

— Посмотри на себя, — сказал он. — Ты только посмотри на себя. — Стирая грязь с лица Иуды, он смахнул ее на свою одежду. — Посмотри.

Приближалась вторая группка беженцев. В ней смешались различные расы: люди катили тачки, водяные, фыркая, высовывались из воды. Толстенная кактка тащила выдающихся размеров дубину. Она замахнулась ею на Каттера с Иудой, но, разглядев их получше, опустила. Была там и парочка хепри, чьи стройные женские тела скрывало такое количество шалей, что они шли, едва перебирая ногами. Хепри беседовали: на жукообразных головах, увенчивавших их тонкие шеи, двигались лапки и челюсти; в воздухе висели едкие облачка — слова и фразы. За ними, точно восклицательный знак в конце странно составленного предложения, вразвалку плелся конструкт.

Каттер уставился на него. Даже Иуда поглядел, превозмогая усталость. Конструкт поравнялся с ними и проследовал дальше.

Его конечности, тело и голова приблизительно напоминали человеческие, туловищем служила железная труба, головой — оловянная кастрюля с кусками стекла вместо глаз. Одна рука была его собственная, вторую явно приделали позднее: она блестела, отчищенная от налета ржавчины. Из отверстия размером с коробку для сигар выходили клубы дыма. С нечеловеческой точностью конструкт поднимал свои цилиндрические ноги и ставил их на дорогу. На той части тела, которая у человека именовалась бы плечом, он нес палку с привязанным к ней узелком.

Что это было — один из редких легальных конструктов, слуга или игрушка какого-нибудь богача? Или подпольный механизм, в безвестности переживший долгие годы запрета? Что он делал? Добровольно шел за своим владельцем в изгнание или педантично топал вперед, покорный числовым последовательностям, заложенным в его аналитическую машину? Каттер следил за ним с инстинктивным недоверием человека, выросшего после Войны конструктов.

С железным скрежетом конструкт повернул голову, смерил двоих людей взглядом меланхоличных, молочно-белых глаз. И хотя нелепо было даже предполагать, что шестеренками внутри головы движет какой-то самостоятельный разум, Каттеру вдруг показалось, будто после падения Коллектива город стал таким мрачным, что из него бегут даже машины. Конструкт продолжил свой путь, Каттер повел Иуду дальше.

Оставалось пройти еще несколько миль. Внезапно раздался шум. Каттер подумал, что милиция, должно быть, провела у замершего Железного Совета не один час. Шум приближался. Каттер зажмурил глаза и съежился. Время истекало, как он и предвидел.

На небольшой, заваленной камнями прогалине дорогу им преградил Рахул, на звериной спине которого сидела Анн-Гари. Она скалилась, держа в руке многозарядный пистолет.

— Иуда, — сказала она и спешилась. — Иуда.

Каттер хлопал себя по карманам, пока не нашел пистолет, потом стал целиться трясущимися руками. Молниеносным ящеричьим прыжком Рахул пересек поляну, сжал Каттера звериными лапами, а затем, перегнувшись в талии, отнял пистолет и с грубоватым добродушием похлопал его по щеке. А потом пошел, волоча Каттера за собой, точно родитель малого ребенка. Тот воспротивился, но несмело, почти беззвучно. Он был почти уверен, что пистолет все равно не выстрелил бы: дал бы осечку или оказался незаряженным.

Шатаясь, как пьяный, Иуда смотрел на Анн-Гари со спокойной улыбкой пророка на лице. Та вся дрожала. Каттер пытался заговорить, прервать эту сцену, но никто не обратил на него внимания.

— Зачем? — спросила Анн-Гари и сделала шаг вперед, остановившись рядом с Иудой. Слезы текли по ее щекам.

— Они погибли бы, — сказал Иуда.

— Откуда ты знаешь? Откуда?

— Знаю. Ты же видела. Видела. Ты знаешь, что их ждало.

— Откуда ты знаешь, Иуда, да проклянут тебя боги…

Каттер никогда прежде не видел, чтобы Анн-Гари от злости выходила из себя. Ему хотелось заговорить, но он не мог, это был не его момент.

Иуда смотрел на Анн-Гари без малейшего страха, смотрел с таким безраздельным вниманием, что у Каттера, глядевшего на них, свело внутренности. "Только пусть не сейчас все кончится, только не так". Рахул придерживал его, точно защищая своими руками.

— Анн-Гари, — сказал Иуда нежно, хотя наверняка обо всем знал. — Неужели ты хочешь, чтобы они погибли? Неужели ты сама хотела погибнуть? Я пытался заставить вас повернуть, мы пытались… — ("Ты знал, что они не свернут", — подумал Каттер.) — Теперь они в безопасности. В безопасности. Железный Совет будет жить вечно.

— Ты замариновал нас, ты, ублюдок…

— Вы все погибли бы…

— Верни все назад.

— Я не знаю как. Да и знал бы, не вернул, сама понимаешь.

— Верни.

— Нет. Вы погибли бы.

— Черт подери, Иуда, какое ты имеешь право…

— Вы погибли бы.

— Ну и пусть. — Анн-Гари выплюнула в него эту фразу. Настала долгая пауза. — Пусть погибли бы. Но ты не знаешь. Ты не знаешь, может, коллективисты и впрямь стояли позади милиционеров, готовые перебить их, как только мы прибудем, а теперь разбежались кто куда из-за того, что ты сделал. Ты же не знаешь наверняка, что их там не было? И ты не знаешь, кого еще наш приход воодушевил бы на борьбу, неважно, рано или поздно. Понимаешь? Рано или поздно они бы поднялись. Понимаешь, Иуда? Ты понимаешь? И не важно, погибли бы мы или нет.

— Я должен был… это же Совет. Я должен был позаботиться о вашей, о твоей безопасности.

— Он не твой, и у тебя нет права решать. Нет.

Иуда слегка согнул руки в локтях, расправил плечи и посмотрел на женщину сверху вниз. Связь между ними сохранялась, превратившись в силовую линию. Казалось, оба они высасывают энергию из атмосферы. В устремленном на Анн-Гари взгляде Иуды читались терпение и готовность.

— Он никогда не был твоим, Иуда Лёв. А ты так этого и не понял. Так и не понял. — Она подняла пистолет, и Каттер, вскрикнув, забился в объятиях Рахула. Ствол пистолета уткнулся Иуде в грудь, но тот даже не моргнул. — Эта штука внутри тебя… Это не ты создал Железный Совет, Иуда Лёв. Он никогда не был твоим. — Она сделала шаг назад и поднимала пистолет до тех пор, пока дуло не оказалось направленным в рот Иуде. — И может статься, ты умрешь, так ничего и не поняв, Иуда. Иуда Лёв. Железный Совет никогда не принадлежал тебе. И не тебе решать за него. Не тебе решать, когда наступит его время, когда он войдет в придуманную тобой историю. Мы пришли, когда пришла пора. Мы знали это. Мы так решили. А ты не знаешь, и мы теперь тоже не знаем, и никто никогда не узнает, что могло бы случиться. Ты украл этих людей у самих себя.

— Я сделал это, — Иуда перешел на шепот, — ради тебя, ради Железного Совета. Ради его спасения.

— Это я знаю. — Анн-Гари говорила спокойно, но голос ее по-прежнему дрожал. — Но мы не принадлежали тебе, Иуда. Мы были настоящими, пришли в свое время и приняли свое решение, а ты тут ни при чем. Неважно, ошибались мы или нет, это была наша история. Мы не выбирали тебя своим пророком, Иуда. И своим спасителем тоже. Но ты меня не слышишь, не можешь услышать. И то, что будет теперь, это не потому, что ты какая-нибудь там жертва. Не надо нам никаких жертв. Но ты просто не имел права.

По голосу Анн-Гари Каттер понял, что наступил конец, и увидел, как задвигалась ее рука. "Ну же, — подумал он. — Ну же, останови ее, Иуда".

В крохотный осколок мгновения, когда она уже готовилась нажать на курок, Каттер подумал: "Ну же".

"Вызови земляного голема". Сосредоточившись, Иуда мог бы вызвать из неласковой земли серого голема, и тот поднялся бы перед ним, вылепился бы сам из составляющей его материи и встал как есть, с корешками и обрывками травы; весь склон пришел бы в движение и вмешался. Голем заслонил бы Иуду от Анн-Гари, пуля застряла бы в его вязком теле, а потом земляное существо выхватило бы у нее пистолет, забросило куда подальше, обхватило Анн-Гари своими ручищами так, чтобы она не могла повредить Иуде, а тот приказал бы голему унести ее прочь или обездвижить, пока они с Каттером, огибая воронки от вырванных с корнем деревьев и минуя выкрошенные скалы, не дойдут до Нью-Кробюзона.

"Воздушного голема". Пусть яростный порыв неживого ветра хлестнет Анн-Гари по глазам и заставит ее промахнуться. Пусть покорное воздушное создание встанет перед мстительницей за Железный Совет и швырнет ей в лицо ее собственное платье, могучим дыханием моментально заткнет ствол ее пистолета, преградив дорогу пуле. И пока ветер, поднятый новой сущностью, будет закручивать столбики пыли и сдувать с кустов последние сухие листья, Иуда с Каттером убегут.

"Преврати пистолет в голема". Пусть сам ее пистолет станет маленьким юрким големом, плотно закроет рот и проглотит пулю вместо того, чтобы выплюнуть ее, а потом Иуда заставит его, насколько возможно, извернуться в руке Анн-Гари и направиться ей в лицо, и, пока она, онемев от неожиданной угрозы, будет стоять с открытым ртом, Иуда и Каттер скроются за перевалом и пойдут по тропе дальше.

"Преврати пулю в голема". Пусть она упадет. "Преврати в голема ее одежду". Пусть она упадет. "Преврати в голема те чахлые засохшие деревца. Преврати в голема облака. Тени, ее тень. Сделай еще одного звукового голема. Сделай нового голема из времени и звука, пусть тот парализует ее". Было очень холодно. "Спой быстрее свою ритмичную песнь, сделай голема из застывшего времени, пусть он держит ее, а мы пойдем".

Но Иуда не стал ничего делать, и Анн-Гари спустила курок.

Глава 35

Река Вар снова внесла Каттера в город. Это случилось ночью. Не спеша, согласно новым законам, власти Нью-Кробюзона вновь открывали торговлю по реке. Обитатели барж ждали установления новых маршрутов. Каттер въехал в Нью-Кробюзон в перепачканном углем комбинезоне, правя широкой, низко сидящей посудиной.

Дома, сначала десятки, потом сотни, разбегались от речного ветра вверх по берегам. Каттер, слушая доносившиеся из них звуки, вспоминал их вид и наконец понял, что приплыл домой. Подкупленному Каттером хозяину баржи не терпелось от него избавиться. Старое корыто оставляло за кормой радужные разводы и под непрерывное чихание двигателя везло их мимо покрытых варом домов близ Вороньих ворот, хеприйских построек Речной стороны с фасадами, облепленными выделениями червей, под старыми кирпичными мостами Нью-Кробюзона.

В небе сновали дирижабли. Длинные лучи их прожекторов шарили по земле, словно паучьи лапы. Один, жирный и желтый, уперся в лодку, потом дважды мигнул.

Каттер шел по Дымной излучине, мимо складов из белесого кирпича или бетона в разводах. Мимо пятен креозота, мимо потеков битума и обрывков плакатов, мимо припудренных штукатуркой куч битого кирпича, стекла и камня он приближался к улицам, когда-то принадлежавшим Коллективу. Каттер проходил мимо участков, где обитатели кварталов бурно голосовали по любому вопросу. Теперь эти места вернулись в свое исходное состояние: ежевика раскрошила цепкими ветвями бетон, заросли борщевика вздымались подобием дикого леса, джунглей для насекомых. На стенах виднелись спирали. Их смывал дождь.

Прошли дни, и Каттер затвердил новые правила, научился не попадаться на глаза милиционерам, которые патрулировали все без исключения улицы, но особенно на Речной и Темной сторонах, а также в Собачьем болоте. Они утверждали, что именно там засели недобитые коллективисты, и охотились на них, не зная пощады.

Каттер молчал, видя, как милицейские наряды волокут из разбитых зданий мужчин и женщин, которые громко вопили о своей невиновности или, напротив, выкрикивали повстанческие лозунги. Он опускал глаза. Но несмотря на свое оцепенение на пропускных пунктах он лгал без всякого страха, потому что ему было все равно, уличат его или нет, а миновав стражей, шел дальше, не чувствуя радости.

Центр города сохранил свою красоту. Площадь Биль-Сантум и Вокзал потерянных снов устояли. Рядом с ними казалось даже, что не было никакой войны. Спирали превратились в кляксы. Здание Вокзала потерянных снов нависало над городом, словно божество. Каттер поднимал голову и смотрел на очертания его крыш, разыскивая то место, где побывал.

В последние дни Коллектив повторил отчаянную попытку атаки с помощью надземки. Набитый взрывчаткой поезд покинул станцию "Селитра" и помчался, ускоряясь, к Вокзалу потерянных снов, чтобы разнести величественное сооружение на куски. Но этому не суждено было сбыться. Храбрый от спирта и близости смерти машинист-камикадзе протаранил затор у станции "Коварная" и попер дальше, к станции "Слюнный базар", но милиция взорвала поезд на подходе, проделав огромную дыру в парившей над городом паутине подвесных дорог. На поврежденной Южной линии шли восстановительные работы.

Плакаты на стенах, газеты, бесплатные прокламации на восковых валиках в каждой будке вокситератора в один голос твердили о победах правительства: тешская контрибуция, извинения дипломатов, возрождение общества. Мы живем в тяжелые, но полные надежд времена, говорилось в них. В числе надежд назывались и новые проекты, в том числе экспедиция через континент. Она должна была повлечь за собой новый виток экономического развития и экспансию на запад. Каттер бродил по городу. Речная сторона лежала в руинах. Трупы хепри, оставшиеся после Бойни Дикобразов, убрали, но пятна со стен кое-где так и не сошли. Оболочка извергнутого домовыми червями вещества местами потрескалась, обнажив кирпичную кладку стен.

Каттер бродил и наблюдал за строительством. По всему центру города зияли дыры от снарядов: куда ни повернись, всюду груды бетона, извести и обломков мрамора, а между переулками появились новые, выстланные обломками кривые ходы. В Барачном селе верхушку милицейской башни окутали леса. Подвесная дорога исчезла. Когда башню восстановят, дорогу проложат опять.

На холме Мог, недалеко от исконной территории Коллектива, на самой границе с охраняемой зоной, но где уже не действовали военное положение и комендантский час, Каттер снял жилье под своим новым именем. Он платил деньгами, заработанными в таких местах, где в прежней жизни ему не доводилось даже бывать.

Нью-Кробюзон лежал в руинах. Статуи были разбиты, целые районы залиты кровью и обожжены огнем, на многих улицах остались лишь фасады домов — здания словно выпотрошили. Жилые дома, церкви, фабрики, плавильни сделались пустыми и хрупкими, как старые черепа. Обломки судов плыли по рекам.

Каттер узнал, как можно присоединиться к подпольной сети, при том что от нее остались лишь отдельные обрывки. Он узнал это, хотя люди никому не доверяли, не смотрели друг другу в глаза. Он узнал это, хотя поспешно стиснутый кулак зачастую считался призывом к восстанию: прохожие звали милицию или сами расправлялись с подозрительным типом, чтобы избавить район от недобитого инсургента, а заодно от визита эскадронов смерти. Каттер был осторожен и терпелив. Через две недели после своего возвращения в город он отыскал Мадлену.

— Сейчас уже легче, — сказала она. — Видел бы ты, что творилось в первые недели, боги мои. У каждой стены трупы тех, кто будто бы "оказал сопротивление при аресте". Один споткнулся, другой попросил передохнуть или плюнул не вовремя, а третий и вовсе шел слишком медленно, когда ему велели прибавить шагу, вот и все сопротивление. В предгорьях, возле копей Стрелолиста, открыт лагерь под названием "Сутори". Специально для коллективистов. Их там тысячи. Сколько точно, не знает никто. Там есть одно крыло — говорят, кто в него войдет, назад не вернется. Это уже после того, как перестают водить на допросы. Некоторым из наших удалось бежать.

Мадлена перечислила тех, кого знала, и рассказала, что с ними. Иные имена были знакомы Каттеру. Он не мог понять, то ли Мадлена действительно ему доверяет, то ли ей просто все равно.

— Мы должны рассказать обо всем, что случилось, — продолжала она. — Это наш долг. Но если мы скажем всю правду, те, кого не было здесь, решат, что мы лжем. Преувеличиваем. Так что же… может, не будем рассказывать про все ужасы, чтобы нам поверили? Есть в этом смысл?

Мадлена выглядела очень усталой. Каттер заставил ее рассказать все о падении Коллектива.

Узнав, как давно это было, он легко мог сказать себе: "Да, тогда уже некому было сражаться за Совет", но не сделал этого. Не сделал потому, что они не могли узнать продолжение истории: им не было позволено. Они не знали, чего лишило их вмешательство Иуды.

Тысячи тысяч разнообразных слухов о Железном Совете расползались по Нью-Кробюзону.

Каттер часто ходил в сад медленной скульптуры в Ладмиде, чтобы посидеть в одиночестве среди изваяний, посвященных богу терпения. Сад тоже лежал в руинах. На каменных газонах, среди каменных кустов лежали огромные валуны осадочных пород, сплошь в трещинах и прожилках: в строго определенных местах пробивали отверстия и по капле вливали туда кислоту, которая медленно разъедала камень, а дожди, солнце и мороз помогали ей. Годы спустя валун распадался на части, приобретя заранее предугаданную форму. Медленные скульпторы никогда не открывали своих секретов, и их замыслы становились ясны лишь через много лет после смерти творцов.

Раньше Каттер всегда ненавидел умиротворяющую атмосферу этих садов, но теперь, поруганные, они стали ему милее. Кто-то — коллективисты или шпана из сочувствующих им — задолго до падения Собачьего болота перебрался через ограду и поработал над самыми крупными камнями. Из них наспех вырубили грубые и уродливые, но очень живые и забавные человеческие фигуры в непристойных позах и покрыли их призывами, повстанческими или просто похабными. На месте скучных, тщательно продуманных творений кислотных художников появились развязные клоуны. Каттер сидел, прислонившись к одному из недавно возникших уродцев: тот энергично тискал невероятной величины член, возникший на месте задуманной шеи лебедя, цветочного стебля, лодки или чего-то другого.

Каттер мало что помнил о той встрече в горах. Помнил хватку Рахула. Тот держал его, пока он — что? Бился? Кричал? Наверное, да, и кричал, и бился. Рахул держал Каттера, пока тот не упал от изнеможения.

Он помнил, как исчезла, растворилась вдали Анн-Гари, не удостоив его даже взглядом. Он помнил, что она села верхом на Рахула и заставила того повернуть к скалам.

— Назад, — приказала она. — К Совету.

Но что это значило, Каттер не знал. Точнее, тогда до него даже не дошел смысл ее слов. Только позже, кончив горевать, он понял.

Осталась ли Анн-Гари на воле или искала смерти и обрела ее? Каттер видел, как они оба, Анн-Гари и передел Рахул, уходили по направлению к камням, где ждал Железный Совет. Больше он их не видел.

Набравшись сил, Каттер взялся за Иуду. Он хотел похоронить его и старался не глядеть в изуродованное лицо друга. Наконец того удалось стащить со звериной тропы. Не глядя, на ощупь Каттер закрыл умершему глаза. Долго держа холодеющую руку Иуды, Каттер не мог заставить себя коснуться его шершавых губ своими, пусть и хотел это сделать. Поэтому он поцеловал собственные пальцы, прижал их к бездыханному рту Иуды и долго не отнимал — будто надеялся, что, если не спешить, Иуда в конце концов очнется.

Он сложил над телом друга пирамиду из камней, но предпочитал вспоминать об этом как можно реже.

Совет не двигался. Каттер еще не ходил к нему, хотя знал, что рано или поздно пойдет, но все в Нью-Кробюзоне были осведомлены о том, что случилось с поездом. Даже смерть Иуды не освободила состав из вневременной тюрьмы. Газеты выдвигали разные теории случившегося — одна причудливее другой. Чаще всего в них упоминали о воздействии Вихревого потока вследствие прохождения поезда через какотопическое пятно. Но Каттер был уверен, что в правительстве есть люди, знающие истину.

Он пойдет навестить Совет, когда сможет. Он думал об Анн-Гари, как она шла по камням, как ехала на Рахуле.

Каттер рассказывает Мадлене об Иуде Лёве. Та слушает молча и сочувственно, отчего Каттера едва не прошибает слеза — так он ей благодарен. Однажды ночью Мадлена берет его с собой на старую бойню в Корабельную пустошь. Они соблюдают осторожность, идут обходными путями. На подходе их приветствует кошачий вопль. Кошки возвращаются, ведь теперь горожане их не едят. Переступая через ручейки полусвернувшейся крови, Каттер и ди Фаржа входят в огромный темный амбар, гулкий, словно церковь, полный дыма из топок соседних фабрик. Звеня случайно задетыми крюками для туш, они подходят к замаскированной двери, за которой оказывается маленький печатный станок.

В ту ночь они работают вместе: поворачивают рукоятки, следят за тем, чтобы не загустевали чернила. Несколько сотен копий готовы засветло.

БУЙНЫЙ БРОДЯГА Лунуарий 1806 года

"Порядок царит в Нью-Кробюзоне!" Безмозглые лакеи. Ваш порядок выстроен на песке. Завтра Железный Совет тронется с места и, к вашему ужасу, загудит вместе с нами: "Мы жили, живы и будем жить!"

И вот между натянутых и разорванных проводов, опутывающих всю открытую местность, всю плоскую пригородную равнину, прошитую стальной ниткой рельсов, по тропинкам идем мы. Под луной между серых облаков или без нее, бессветной ночью собьемся в стаю и придем.

Придем туда. К Железному Совету. Мы придем к вечному поезду, ставшему воистину вечным, ибо навеки застыл он и его неподвижные колеса не завершили оборот. Он ждет. Демоны движения у его железных спиц ждут конца бесконечного мига.

Мы проходим мимо стражей на границе Нью-Кробюзона. Там, где под проволокой бежит ручеек или прорыта канава, мы проскальзываем по ней, если же ничего нет, мы осторожно режем проволоку или, подстелив тряпки, лезем через нее. По кромке истории мы идем туда, где время стало местом, где краткий миг занозой засел под кожей настоящего.

Мы идем неиссякаемым потоком, несмотря на все наказания. Старухи, юноши, мужчины, люди, какты, хепри, хотчи, водяные и переделанные — даже переделанные. Здесь, рядом с поездом, переделанные, проделавшие этот сложный и опасный путь, бывают вознаграждены: в нескольких ярдах от застывшего момента они становятся ровней всякому. Ну и конечно, ребятишки. Невоспитанные хулиганы, беспризорники, живущие, точно звери, на улицах Нью-Кробюзона, собираются в группы и сами приходят на эту странную площадку для игр. Мимо старых, заржавленных поездов, догнивающих на запасных путях ТЖТ, который строит новые планы и восстанавливает свою мощь, через изобилующие жуками пустоши, через мили и мили серой, засушливой земли, где нет ничего, кроме камней, сами серые, как камни, дети асфальта приходят к Железному Совету.

Вокруг поезда протоптана дорога. Подобраться к нему можно разными путями.

Вскарабкайся по каменистому склону, и увидишь застывший дым из паровозных труб. Встань на шпалы прямо перед паровозом и загляни ему в лицо. Медленно обойди поезд кругом — на это уйдет несколько минут. Коснуться его нельзя, но все пытаются. Время скользит вокруг него. Люди приходят. Его видят все. Железный Совет не стоит на месте, он несется вперед, он имманентен, а мы видим лишь один миг его существования. Обойдем состав кругом.

Из высокого раструба рвется черный дым, он еще сохраняет форму отверстия, через которое вышел, а ветер, запертый в одном мгновении с паровозом, подхватывает дым и сносит назад. Тесными маленькими кучками мы приближаемся к укрепленным впереди звериным рогам и клинкам воинов, которые ждут, встав плечом к плечу; мы смотрим на граждан Совета, застывших в крике.

Вот Толстоног — тот полинявший от старости здоровяк какт в окне кабины. Давным-давно он помог создать Совет. А теперь ведет его домой.

От одного члена Совета до другого проложены маршруты. Вот Брызгун, он так возбужденно кричал, что мелкие брызги слюны так и застыли вокруг его рта; это Лягушка, она как раз перескакивала с вагона на вагон, когда магия остановила ее на полпути; а это Стрелок, он только что выпустил пулю из своей винтовки, и та зависла в шести дюймах от ствола. Традиция предписывает остановиться и сунуть руку между неподвижной пулей и дулом ружья.

Иные из нас знали некоторых членов Совета лично. Одна женщина уже несколько раз приходила поговорить с одним и тем же человеком — ее отцом, который спешил к ней и застыл в истории. Есть и другие, кто навещает родственников.

Увитая плющом башня, подножие которой скрывают дым и рыжая пыль, скотовозы, оборудованные нарами, сумасшедший дом, обшитые панелями вагоны-лаборатории, вагоны-столовые, вагоны-арсеналы и церковь, за ними открытые платформы с землей — огороды и кладбище с кенотафами, вагон из отполированных водой бревен, похожий на луковицу мешок с плазмой и тремя сгустками — все, что осталось от тех, кого застигло внутри излучение Вихревого потока, — и, наконец, последний вагон, словно откушенный железными зубами там, где обрывается застывший миг. Все эти замершие вагоны ждут, когда смогут спасти нас.

Мы играем вокруг них; мы приходим к ним. Некоторые приходят молиться. Земля вокруг Железного Совета усеяна записками.

Милиционеры, их ученые и маги ищут способ силой воздействовать на поезд, но временной голем просто существует, и их примитивные атаки не действуют на него. А мы возвращаемся, снова и снова.

Возможно, пройдут годы, прежде чем мы расскажем историю Железного Совета: как его создали, как он создал себя и ушел, как вернулся, как он без конца возвращается и возвращается. Мужчины и женщины клали рельсы в диких землях, а потом взяли историю за вихор и протащили за собой на край света и обратно. До сих пор они раскрывают в беззвучном крике рты, а мы приветствуем их возвращение. Из скальной расщелины они стремятся вперед, к теням кирпичных стен. Они вечно приближаются.

1

Батолит — крупный массив гранитоидных горных пород, залегающий среди осадочных толщ складчатых областей земной коры. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Каровые озера — заполненные водой чашеобразные углубления в верхней части гор, образуемые под воздействием ледников и выветривания.

3

Фульгурит — спекшийся от удара молнии кварц, песок или кремнезем.

4

Хорионы — гаплоидные клетки (содержащие половинный набор хромосом) у человека, животных и семенных растений.

5

Сквот — пустующий дом или квартира, незаконно занятые группой бездомных людей.

6

Реголит (греч.) — поверхностный грунт Луны и без-атмосферных планет, включающий в себя осколки метеоритов, многие из которых находятся на одном и том же месте десятки и сотни миллионов лет.

7

Латериты — красноцветные железистые или железисто-глиноземные образования, возникающие в результате глубокого и длительного выветривания алюмосиликатных горных пород в условиях влажного тропического климата.

8

Сольфатары — струи сернистого и сероводородного газов с температурой от 100 до 300 градусов Цельсия, выделяющиеся из трещин земной коры в вулканических районах.

9

Безоары (перс.) — волосы животных или волокна растений, плотно свалянные в желудке или кишечнике жвачных животных и лошадей.

10

Какодил — ядовитая маслянистая жидкость с запахом чеснока.

Content

Чайна Мьевиль
Нью-Кробюзон
Трилогия

Вокзал потерянных снов

Часть первая Заказы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая Лики полета

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть третья Метаморфозы

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Часть четвертая Кошмарное поветрие

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Часть пятая Советы

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Часть шестая Оранжерея

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Часть седьмая Кризис

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Часть восьмая Приговор

Глава 52

Шрам

Часть первая Каналы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая Соль

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть третья Фабрика компасов

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть четвертая Кровь

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Часть пятая Шторма

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Часть шестая Утренний скороход

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Часть седьмая Впередсмотрящий

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Кода

Флорин

Беллис

Железный Совет

Часть первая Ловушки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая Возвращение

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть третья Земля виноградарей

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Анамнез Вечный поезд

Часть четвертая Лазутчик

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть пятая Наступательное отступление

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть шестая Гонка Союза

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Часть седьмая Пятно

Глава 23

Глава 24

Часть восьмая Переделка

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Часть девятая Звук и свет

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Часть десятая Памятник

Глава 34

Глава 35

1