Имоджен Гермес Гауэр

Русалка и миссис Хэнкок

Imogen Hermes Gowar

THE MERMAID AND MRS. HANCOCK

Copyright © 2018 by Imogen Hermes Gowar

© М. В. Куренная, перевод, примечания, 2019

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство ИНОСТРАНКА®

Часть I

Глава 1

Сентябрь 1785

Рабочий кабинет Джоны Хэнкока, трапециевидный в плане и с кессонным потолком, похож на каюту. Побеленные стены, черные плинтусы, плотно пригнанные одна к другой балки. Ветер гудит вдоль Юнион-стрит, дождь барабанит в окно. Мистер Хэнкок упирается локтями в столешницу и опускает лоб в ладони. Потирая пальцами череп, он нащупывает пучок жестких волос, пропущенный цирюльником, и бесцельно его теребит, слегка удивленный, но без малейшего раздражения. В приватной обстановке мистер Хэнкок не особо заботится о своем внешнем виде, а на людях всегда носит парик.

Он – дородный господин сорока пяти лет, одетый в сукно, бумазею и лен, старые добрые ткани под стать его бритому пятнистому черепу, серебристой щетине, шершавым пальцам в чернильных пятнах. Он далеко не красавец и никогда таковым не был (а сейчас, восседая на высоком деревянном табурете, со своим толстым брюхом и тонкими ногами и вовсе похож на крысу в стойке), но его добродушное мясистое лицо вызывает симпатию, а маленькие глазки с белесыми ресницами смотрят ясно и доверчиво. Он человек, по полному праву занимающий свое положение в обществе: торговец и сын торговца, чей отец тоже занимался торговлей, – истинный сын Дептфорда, которому подобает не выражать изумление или восхищение разными редкими вещами, проходящими через его огрубелые руки, но лишь оценивать их стоимость, записывать названия и количество и переправлять все в сверкающий огнями, кипящий жизнью город за рекой. Корабли, которые он отсылает в дальнее торговое плавание, – «Орел», «Каллиопа», «Лоренцо» – бороздят океаны по всему миру, но сам Джона Хэнкок, тишайший из людей, каждую ночь засыпает в той самой комнате, где сделал первый свой вздох.

Свет в окне тусклый, зловещий, предгрозовой. Дождь льет стеной. Счетные книги, разложенные на столе, кишат буквами и цифрами что насекомыми, но мистеру Хэнкоку никак не сосредоточиться на работе, и он даже радуется, услышав шорох за дверью.

«Ага, это Генри», – думает мистер Хэнкок. Но когда он встает и обходит стол, оказывается, что это всего лишь кошка. Она в самом низу лестницы, хвостом вверх: задние лапы широко расставлены на нижней ступеньке, а передние крепко прижимают к полу судорожно дергающуюся мышь. Маленькая пасть ощерена, клыки торжествующе блестят, но поза ненадежная. Чтобы встать на все четыре, кошке наверняка придется отпустить добычу.

– Пш-ш! Пошла вон! – говорит мистер Хэнкок.

Кошка крепко зажимает мышь в зубах и скачками уносится по коридору. Он уже не видит ее, но все еще слышит частый мягкий стук лап и глухие шлепки об пол мышиного тельца, которое она подбрасывает снова и снова. Он наблюдал за этой игрой уже много-много раз, и кошка всегда словно бы вопрошала о чем-то громким мявом, до неприятного похожим на человеческий голос.

Мистер Хэнкок возвращается к столу, тряся головой. Он мог бы поклясться, что сейчас там был Генри, спускался по лестнице. Воображение уже нарисовало ясную картину: высокий худой сын, в белых чулках, с каштановыми кудрями, на миг остановившийся за дверью, чтобы с широкой улыбкой войти к нему, в облаке золотой пыли. Подобные видения являлись ему не часто, но всякий раз повергали в смятение, ибо Генри Хэнкок умер при рождении. Мистер Хэнкок человек незатейливый, но он так и не сумел смириться с мыслью, что в ту минуту, когда его жена изнеможенно откинулась на подушку после родов и испустила свой последний несчастный вздох, его жизнь навсегда отклонилась от нормального русла. Ему постоянно казалось, что тот, в ком он должен был продолжиться, совсем рядом и время от времени показывается, словно выглядывая из-за занавеса, который внезапно отодвигается и тотчас задвигается снова. В первый год своего вдовства, к примеру, однажды во время карточной игры он ощутил теплое живое давление на свое колено и ласково глянул вниз, ожидая увидеть крепкого карапуза, вцепившегося ему в ногу, чтобы встать. Почему он весь передернулся от отвращения, обнаружив, что это рука Молл Ренни, ползущая вверх по его бедру? В другой раз, на ярмарке, он вдруг впился взглядом в яркий игрушечный барабанчик и только на полпути домой сообразил, что у него нет сынишки, которому можно его подарить. Уже пятнадцать лет минуло, но до сих пор, в редкие минуты, когда бдительность притупляется, мистер Хэнкок по-прежнему слышит звонкий голос, долетающий с улицы, или чувствует, что кто-то дергает его за рукав, и думает «это Генри», как если бы у него всегда был сын.

Жена Мэри никогда ему не является таким образом, хотя она была для него истинным благословением. Она скончалась в возрасте тридцати трех лет, славная тихая женщина, которая много чего повидала в этом мире и была вполне готова к переходу в мир иной. Мистер Хэнкок точно знает, где она сейчас, и не сомневается, что рано или поздно воссоединится с ней там, и этого для него достаточно. Он скорбит только по их сыну, который прошел путь от рождения до смерти столь быстро, обменяв одно забытье на другое, словно спящий, перевернувшийся с боку на бок.

Сверху доносится голос его сестры Эстер Липпард – она навещает его каждый первый четверг месяца, чтобы провести ревизию продуктовой кладовой и бельевого шкафа, громко ахая при виде того, что там обнаруживается. Вдовый брат – обременительное наследство, но сулящее выгоду ее детям: если сейчас миссис Липпард ради него забрала свою самую младшую дочь из школы и приставила к нему домработницей, она вправе рассчитывать на вознаграждение в будущем.

– Ну вот, видишь, в простынях завелась плесень! – возмущенно восклицает она. – Если бы ты хранила постельное белье, как я тебе наказывала… Ты записала мои наставления в блокнот?

В ответ слышится невнятное бормотание.

– Так записала или нет? Это ведь не для моего блага, Сюзанна, а для твоего.

Тишина. Мистер Хэнкок живо представляет себе несчастную Сьюки, мертвенно-бледную, с виновато понуренной головой.

– Честное слово, от тебя больше неприятностей, чем пользы! Где твой красный шнурок? А? Опять потеряла? Ну и кто заплатит за новый, как по-твоему?

Мистер Хэнкок тяжело вздыхает и почесывается. Где дружная многодетная семья, которая заполнила бы все комнаты большого дома, построенного его дедом и тщательно обустроенного его отцом? Мертвые все здесь, вне всякого сомнения. Он чувствует их присутствие повсюду, в смоленых половицах и лестничном хребте, в колокольном звоне церкви Святого Павла, что перед домом, и церкви Святого Николая, что позади него. Руки корабельных плотников живут здесь в длинных, плавно изогнутых балках, вызывающих в воображении брюхо огромного корабля, в дверных и оконных перемычках, украшенных резными цветами и птицами, ангелочками и мечами, вековечными свидетельствами труда и фантазии давно умерших людей.

Но нет здесь детей, которые бы в свою очередь восхищались искусным мастерством дептфордских резчиков по дереву, не имеющих себе равных в мире; которые росли бы, глядя на корабли, что один за другим выходят из доков, чистенькие, нарядные, под завязку груженные, и возвращаются потрепанные, с изодранными парусами. Дети Джоны Хэнкока знали бы, как знает он сам, что значит вкладывать всю свою веру и огромные деньги в корабль и отправлять его в неизвестность. Они знали бы, что человек, ждущий свой корабль, как ждет сейчас мистер Хэнкок, не ведает покоя днем и не спит ночами, беспокойно ворочаясь в постели, ощущая горький вкус желчи во рту. Он раздражителен с близкими – или, наоборот, чрезмерно чувствителен. Сейчас он сидит, сгорбившись за столом, снова и снова царапая пером одни и те же цифры, складывая, вычитая и умножая. Он кусает ногти.

Зачем все эти знания, если они умрут вместе с Джоной Хэнкоком? Какой смысл во всех его радостях и печалях, если ему не с кем их разделить? Для чего это его лицо и этот его голос, если они обречены на бесследное исчезновение? Чего стоит все его состояние, если оно засыхает виноградной лозой и некому сорвать с нее плоды?

* * *

Но все же иногда есть что-то еще.

Все крупные предприятия начинаются одинаково: серьезные мужчины собираются в кофейном доме и, поскребывая подбородки, тщательно взвешивают все «за» и «против».

– Я, пожалуй, войду в дело, – наконец говорит один.

– И я.

– И я тоже.

Ибо в торговом мире ты никогда ничего не добьешься в одиночку. Внеси свою долю и получи из общего кошелька. Вот почему человек здравомыслящий никогда не связывается с пьяницами, шалопаями, игроками, ворами и всеми иными, обделенными милостью Всевышнего. Ты делаешь ставку на кого-то и разделяешь последствия чужих ошибок. А ведь маленькому суденышку так просто налететь на скалы. А ведь корабельному грузу так просто упокоиться на темной глубине пяти фатомов. Пускай легкие у моряков просолены и пальцы словно промаринованы в морской воде, но именно поэтому они и ограждены от несчастий дланью Господней.

Что говорит Бог мистеру Хэнкоку? Где «Каллиопа», капитан которой не прислал ни единой весточки за последние полтора года? Лето на исходе. С каждым днем градусник опускается все ниже. Если «Каллиопа» не вернется в самое ближайшее время, то никогда уже не вернется, и вина за это ляжет на него. Что такого он сделал, чтобы заслужить столь тяжкое наказание? Кто поставит на него впредь, если он прослывет невезучим? Где-то в океане меняется течение. Там, где от горизонта до горизонта лишь мерцающая водная зыбь, где волна набухает и со вздохом сворачивается, посылая соленый шепот мистеру Хэнкоку.

«Это плавание особое», – говорит шепот, странное трепыхание в самом сердце.

Оно все изменит.

И внезапно, в тишине своего рабочего кабинета, этот побитый жизнью человек, уткнувшийся лбом в ладони, вдруг испытывает детскую радость предвкушения.

Дождь ослабевает. Кошка с хрустом грызет мышиный череп. И когда она смачно облизывается, мистер Хэнкок наконец позволяет себе исполниться надежды.

Глава 2

Из-за дождя все птицы попрятались, но какая-то ворона только что спорхнула со стропил дома мистера Хэнкока и теперь распушает атласные черные перья, наклонив голову набок и озирая мир одним бледным придирчивым глазом. Если ворона расправит крылья, то уловит в них влажный ветер, налетающий порывами с улиц внизу и приносящий запахи горячей смолы, речного ила, едкую аммиачную вонь сыромятни. А если она спрыгнет с карниза и взмоет над крышами Юнион-стрит, то в два счета достигнет судоверфи, колыбели будущих кораблей, которые даже в своем младенчестве возвышаются над всеми окрестными зданиями. Иные из них, с просмоленными полированными бортами, трепещущими флагами и поблескивающими носовыми фигурами, уже готовы к спуску на воду. Другие – пока еще просто полые остовы из свежеструганного дерева – лежат в сухом доке, похожие на громадные белые скелеты китов.

Если же ворона устремится отсюда на северо-восток, следуя вдоль изгиба реки, и пролетит без остановки шесть миль… возможно ли вообще такое? Каковы привычки этих птиц? Насколько обширна территория их обитания? Но если ворона проделает такой путь в небе с отползающими к горизонту тучами, она доберется до Лондона, где оба берега реки сплошь изрезаны большими и малыми доками, среди которых есть и высокие желтокаменные, и низенькие дощатые, покосившиеся и почерневшие от времени.

Вода надежно заперта между длинными причалами и мостами, но после ливня она грозно вздувается и колышется. Белопарусные корабли идут по ней медленно, с трудом, а лодочники собираются с духом, чтобы вывести свои маленькие суденышки прочь от берега, борясь с течением. Когда солнце все же выглянет из-за туч, предполагаемая ворона пролетит над сверкающим стеклом саутворкских дынных теплиц, над зданием таможни, над ярусным шпилем церкви Святой Бригитты, над оживленной площадью Севен-Дайелс и в конце концов достигнет Сохо. Когда она станет спускаться к сточной канаве на Дин-стрит, ее тень проскользит по окну на втором этаже одного особого дома, мимолетно заслонив дневной свет, льющийся в комнату, и лицо Анжелики Нил на мгновение скроется в темноте.

Анжелика Нил, свежая и благоуханная, как заварной крем на розовой воде, сидит за туалетным столиком, лениво поедая тепличные фрукты из вазы, в то время как ее подруга, миссис Элиза Фрост, осторожно вытаскивает у нее из волос последнюю подпаленную папильотку. Она снова затянута в корсет, на плечи наброшена накидка для пудрения, но щеки у нее все еще пылают румянцем после ночных трудов, и взгляд невольно обращается, снова и снова, к прелестному отражению в зеркале, словно к лицу возлюбленного. Канарейка в клетке прыгает и свистит, зеркала вокруг сверкают. На столике – ленты, серьги, хрустальные флакончики. Каждый день женщины перетаскивают его из темной гардеробной в солнечную гостиную, чтобы сэкономить на свечах.

– Скоро необходимость в этом отпадет, – говорит Анжелика, окутанная облачком пудры для волос. – С началом сезона, когда спрос на развлечения вырастет и ко мне станут ходить чаще, мы заживем гораздо лучше.

Измятые треугольнички папильоток на полу испещрены словами уэслианской проповеди, ибо все до единой вырезаны были из душеспасительных брошюр, ежедневно раздаваемых продажным женщинам Дин-стрит.

– Хм-м… – произносит миссис Фрост, ловко скручивая золотистые волосы подруги в валик и укладывая пышной короной на макушке. Она вынимает зажатые в губах шпильки, чтобы ответить внятно. – Надеюсь, ты права.

Они живут в этих комнатах уже две недели, платя за них банкнотами из пачки, которая, хотя и бдительно оберегаемая миссис Фрост, с каждым днем становится все тоньше и тоньше.

– Все-таки у тебя на душе неспокойно, – вздыхает Анжелика.

– Да, кошки скребут. С деньгами у нас то густо, то пусто, то нет ничего. Что будет завтра – одному Богу ведомо…

– Это не моя вина.

Анжелика возмущенно распахивает глаза и дергает плечом, отчего сорочка у нее на груди сползает на дюйм ниже. Анжелика и впрямь не виновата: до прошлого месяца она находилась на содержании у пожилого герцога, который все три года сожительства души в ней не чаял, но забыл упомянуть в завещании.

– И ты уже дошла до того, что позволяешь мужчинам лишние вольности, – говорит миссис Фрост.

Серебряная щетка сверкает в солнечном свете. Миссис Фрост высокая и худая; лицо у нее ненакрашенное, с гладкой тугой кожей, напоминающей тончайшую лайку. Определить ее возраст затруднительно, поскольку внешность у нее под стать ее простому опрятному платью, которое она дочиста протирает губкой каждый вечер и старательно бережет от износа.

– Мужчинам, которые недурно платят, тем самым избавляя меня от дополнительной работы. Послушай, голубушка. Я знаю твое мнение на сей счет, но раз уж ты живешь на мои средства, я не обязана его выслушивать.

– Ты себя компрометируешь.

– А как еще мне обеспечивать нас? Это ведь ты у нас скрупулезно ведешь учет приходов-расходов, вот и ответь – как. Впрочем, нет, даже рта не раскрывай: я наперед знаю, что ты скажешь. Примешься выговаривать мне за расточительность. Но ни один мужчина не станет расплачиваться банкнотами с девицей, которая выглядит так, словно удовольствуется и шестипенсовиком. Я должна заботиться о своем внешнем виде.

– Ты ничего не смыслишь в финансах, – говорит миссис Фрост. – И даже не представляешь, как это усложняет мне жизнь.

Сквозь тело Анжелики пробегает слабый электрический разряд. Она хватается за ручки кресла и топает обеими ногами по полу, от чего папильотки подпрыгивают, шурша своими крылышками, испещренными черными типографскими буквами.

– У меня тоже жизнь не сахар, Элиза!

– Держи себя в руках.

Из пудреницы вылетает очередное облачко пудры.

– Все, довольно! – Анжелика легонько похлопывает ладонями по прическе. – Иначе натуральный цвет не будет виден. – Она очень дорожит своими густыми золотистыми волосами, когда-то сыгравшими решающую роль в ее судьбе. В нежной юности ей довелось служить помощницей и моделью у итальянского куафера, и (согласно легенде) именно у него толстушка Анжелика обучилась не только искусству ухода за собой, но и искусству любви.

Женщины молчат. Когда споры заходят в тупик, обе благоразумно предпочитают придержать язык: недовольно расходятся, как кулачные бойцы по углам площадки, оставаясь каждая при своем мнении. Миссис Фрост сгребает с пола бумажки и бросает в камин, а Анжелика снова тянется к фруктовой вазе и отщипывает одну за другой несколько виноградин, зажимая их в кулаке. Потом слизывает сок с тыльной стороны запястья. Косой солнечный луч, падающий в окно, приятно греет щеку. Анжелике двадцать семь лет, и она все еще очень хороша собой, чему причиной отчасти везение, отчасти жизненные обстоятельства, отчасти здравомыслие. Ярко-голубые глаза и чувственная улыбка подарены ей природой; тело и душа не отмечены тяготами, которые пришлось бы познать в супружестве; кожа у нее чистая и свежая, грот наслаждений благоуханен, и нос цел-целехонек благодаря мешочкам из бараньей кишки, которые она хранит в отдельной шкатулке перевязанными зелеными тесемками и тщательно моет после каждого использования.

– Умереть – лучшее, что он мог сделать, – наконец миролюбиво говорит Анжелика. – И успел как раз вовремя: к началу светского сезона.

Компаньонка по-прежнему хранит молчание.

Но Анжелику это не обескураживает.

– Теперь я совершенно независима.

– Это-то меня и тревожит. – Миссис Фрост неодобрительно поджимает губы, но снова подступает к креслу Анжелики.

– Ох и весело же я заживу, никому ничем не обязанная!

– Ну да, без всякой поддержки и помощи.

– Ах, Элиза! – Анжелика чувствует прикосновение прохладных пальцев к голове и поворачивается в кресле, чтобы взглянуть подруге в лицо. – Я целых три года ни с кем не виделась. Ни балов, ни приемов, ни развлечений. Сидела взаперти в унылой крохотной гостиной.

– Он щедро тебя обеспечивал.

– И я ему благодарна за это. Но я многим жертвовала, знаешь ли. Тот художник, выставлявший мой портрет в Академии художеств, – он нарисовал бы меня еще тыщу раз, кабы герцог не запретил. Разве не могу я теперь позволить себе немного сумасбродства?

– Сиди смирно, или я никогда не закончу.

Анжелика откидывается на спинку кресла.

– Я знавала и худшие дни. Я в четырнадцать лет осталась одна-одинешенька на всем белом свете.

– Да, да.

Миссис Фрост – до того как стала миссис Фрост – чистила камины в заведении миссис Элизабет Чаппел, знаменитом «Храме Венеры», где Анжелика Нил – до того как стала Анжеликой Нил – танцевала голая.

– Так чего волноваться-то? Если меня выбрал один мужчина, значит и другие выберут. Просто сейчас мне надо почаще бывать в обществе, вращаться в правильных кругах, повсюду показываться, чтобы снова приобрести известность, решительно нам необходимую. Ни одна из великих куртизанок особой красотой не отличалась, знаешь ли, во всяком случае, хорошеньких среди них – по пальцам счесть. А вот я настоящая красотка, верно?

– Ну да.

– А значит, – говорит Анжелика, – успех мне обеспечен.

Она впивается зубами в персик и снова откидывается в кресле, с удовольствием глядя на свое жующее и глотающее отражение.

– Я только не уверена… – начинает миссис Фрост.

– Думаю, мужчины найдут меня еще более привлекательной, чем раньше, – перебивает Анжелика. – Теперь мне не придется корысти ради лебезить перед всяким, кто меня возжелает. Мое положение позволяет мне самой выбирать.

– Но разве ты не…

– Синюю ленту в волосы, пожалуй.

С улицы доносится шум. Прыгая по булыжной мостовой, к дому подкатывает небесно-голубое ландо, с обеих сторон украшенное изображением золотого сфинкса с обнаженными женскими грудями. Анжелика вскакивает на ноги.

– Она приехала! Сними фартук! Впрочем, нет, не надо. Не хочу, чтобы ты выглядела одной из нас.

Анжелика подбегает к окну, на ходу сбрасывая с плеч запорошенную пудрой накидку.

Закатное солнце заливает улицу золотисто-медовым дымчатым светом. В ландо, среди юных барышень в белом муслине, восседает сама миссис Чаппел, настоятельница «Королевской обители». Телосложением она напоминает громоздкое кресло; платье на ней смотрится мебельной обивкой; необъятная грудь, с диванный валик размером, вздымается под бежевой тафтой с золотым позументом. Когда ландо останавливается, миссис Чаппел тяжело встает, растопырив руки в сверкающих перстнях. Два негра в лазоревых ливреях проворно спрыгивают с запяток, чтобы помочь ей сойти.

– Опять новые слуги, – говорит Анжелика, глядя, как негры подхватывают хозяйку под локти, а девушки оправляют фестоны, украшающие ее обширный зад. – Бедные простофили еще не знают, что она платит им вдвое меньше, чем они стоят на самом деле.

Ландо покачивается на упругих рессорах, когда миссис Чаппел грузно сходит на булыжную мостовую, шурша накрахмаленными кружевами. Несколько крохотных собачонок резво выскакивают из экипажа, девочки кидаются за ними, и все они вприпрыжку носятся взад-вперед, мелькая пушистыми хвостами и пушистыми шляпными перьями, в то время как миссис Чаппел, пошатываясь, стоит на месте, поддерживаемая под руки лакеями.

– Очень умно с ее стороны нанимать чернокожих, которые совсем недавно прибыли из Америки и еще не знают себе цену. Только подумай, Элиза! Освободиться из рабства, чтобы попасть в услужение к ней.

Эти блистательные гости Дин-стрит не остаются незамеченными. Какая-то прачка с тюком на спине раздраженно шипит сквозь зубы, но ее юная подсобница с убранными под чепец волосами стоит столбом, зачарованно глазея. Четверо мальчишек принимаются свистеть и улюлюкать; мужчины приветственно снимают картузы или опираются на ручки своих груженых тачек и ухмыляются. Девочки самодовольно улыбаются ямочками щек, плавно покачивают юбками, безостановочно обмахиваются веерами. Они грациозно изгибают шеи и изящно выворачивают кисти, как бы ненароком показывая белоснежную кожу предплечий. Анжелика поднимает окно и высовывается наружу, приложив ладонь щитком к глазам.

– Моя дорогая миссис Чаппел! – восклицает она, и все барышни разом вскидывают головы и начинают махать веерами еще живее; солнце сверкает золотом в волосах Анжелики. – Как мило с вашей стороны навестить меня!

– Полли! – рявкает миссис Чаппел. – Китти! Элинора!

Девочки замирают навытяжку, с возбужденно блестящими глазами.

– Элиза, нужно перенести столик! – шипит Анжелика.

Миссис Фрост торопливо сгребает на нем в кучу ленты, серьги и прочие украшения.

– Я совсем ненадолго, – громко сообщает миссис Чаппел, прижимая руку к могучей груди, рвущейся из корсажа.

– Ах, поднимайтесь же! Поднимайтесь! – кричит Анжелика, к которой теперь приковано внимание всей Дин-стрит. – Выпьете чашечку чаю. – Она отступает от окна. – Боже мой, Элиза! У нас хоть есть чай в доме?

Миссис Фрост смахивает с груди клочок розовой бумаги.

– У нас всегда есть чай.

– Ах, ты просто прелесть! Сущий ангел! Что бы я без тебя делала?

Анжелика подхватывает туалетный столик с одной стороны, миссис Фрост – с другой, и они тащат его, мелко шаркая ногами, как немощные старухи, чтобы ничего с него не уронить. Фрукты в вазе трясутся и подпрыгивают, зеркало дребезжит на подставке.

– Ты знаешь, зачем она явилась, – пыхтит Анжелика. – Здесь мы с тобой заодно, надеюсь?

– Я свое мнение ясно выразила. – Миссис Фрост пытается принять чопорный вид, но безуспешно, поскольку она нелепо семенит задом наперед, поглядывая через плечо, чтобы не наткнуться на стену.

– Дай мне немного времени, и я рассею твои тревоги. – В гардеробной они с трудом обносят столик вокруг узкой жесткой кровати миссис Фрост. – Скорее! Скорее! Ставь прямо тут, задвинем на место потом, когда они уйдут. А теперь беги, беги, встречай гостий. И не забудь хорошенько протереть блюдца, прежде чем раздать, Мария протирает из рук вон плохо, неряха такая.

Миссис Фрост исчезает вмиг, что болотный огонек, но Анжелика задерживается в темной гардеробной, оценивающе рассматривает себя в зеркале. С расстояния она выглядит очаровательно – маленькая, ладная, изящная. Она подходит ближе и наклоняется к зеркалу, упираясь рукой на столик. Холодное стекло на миг затуманивается от дыхания: словно крохотное облачко набегает на лицо в отражении и тотчас тает. Анжелика наблюдает, как расширяются и сужаются ее зрачки; изучает свои губы, все еще припухшие после недавней работы. Кожа вокруг глаз у нее белая и гладкая, как яичная скорлупа изнутри, но на обеих щеках – по крохотной морщинке, похожей на вмятинку от ногтя, и между бровями – еще одна, которая углубляется, когда Анжелика хмурится, приглядываясь к ней. Из коридора внизу слышится хихиканье девочек и грозные увещевания миссис Чаппел:

– Что за легкомыслие? Что за разнузданное поведение на улице? Разве такому я вас учила?

– Нет, миссис Чаппел.

Хрустнув пальцами, Анжелика возвращается в гостиную, удобно усаживается в кресло и тщательно расправляет юбки.

– Неужто вы станете гордиться собой, когда какой-нибудь умник пропечатает вас в газете? Когда в «Таун-энд-Кантри» напишут, что воспитанницы миссис Чаппел, цвет английского девичества, играли в чехарду посреди улицы, точно неотесанные дочери пивоваров? Ну и ну! Неслыханное дело! Дай-ка я обопрусь на тебя, Нелл, самой мне лестницу не одолеть.

Шумно пыхтя и отдуваясь, миссис Чаппел входит в комнаты Анжелики, поддерживаемая под локоть рыжеволосой Элинорой Бьюли.

– Ах, дорогая миссис Чаппел! – восклицает Анжелика. – Как приятно! До чего же я рада видеть вас! – Она нисколько не лукавит: миссис Чаппел в известном смысле заменяет Анжелике мать, и не стоит думать, что ремесло, которым они занимаются, исключает искреннюю привязанность друг к другу. В конце концов, содержательницы публичных домов не единственные мамаши, наживающиеся на своих дочерях.

– Усадите меня, голубушки, усадите скорее! – задышливо бормочет миссис Чаппел и вперевалку направляется к маленькому лакированному стулу; Анжелика и мисс Бьюли крепко хватают ее под руки, словно пытаясь удержать садовый тент на сильном ветру.

– Только не туда! – вскрикивает миссис Фрост, чей испуганный взгляд мечется между тучным телом миссис Чаппел и тонкими ножками стула.

– Вот, сюда! – пищит черноглазая квартеронка Полли, выволакивая из угла кресло и в самый последний момент подставляя его на пути настоятельницы.

Свои изрядные натуральные размеры Мамаша увеличивает огромным пробковым турнюром, издающим глухой стук и выбрасывающим облачко пыли при ударе о сиденье. С протяжным свистящим вздохом рухнув в кресло, миссис Чаппел тяжело переводит дыхание и похлопывает ладонью по левой ноге, которую Полли тотчас осторожно приподнимает и укладывает на подножную скамеечку.

– Моя дорогая, – немного отдышавшись, хрипит миссис Чаппел. Губы у нее лиловые. – Душенька Анжелика. Мы только что из Бата. Я сократила наше пребывание там – спешила удостовериться, что ты хорошо устроилась. Ночами не спала от тревоги за тебя – правда ведь, золотки мои? Даже вообразить не можешь, до чего я огорчилась, когда узнала, какие комнаты ты сняла!

– На очень короткое время, – указывает ей Анжелика. – Там вышло финансовое недоразумение.

Она бросает взгляд на девочек, которые сидят рядком на диване и с интересом наблюдают за разговором, чуть наклонив головы набок. Кожа у них чистая, без единого изъяна; их маленькие тела, тонкие и стройные, как манекены, прикрыты лишь воздушным белоснежным муслином платьев-шемиз.

– Я еще не представила тебя моей Китти, – говорит миссис Чаппел и протягивает руки к самой младшей из своих подопечных. – Ну-ка, встань.

Девочка делает заученный реверанс – долговязое создание с длинной шеей и огромными прозрачными глазами, бледно-серыми, как сыворотка из-под простокваши.

– Тощевата, – говорит Анжелика.

– Но изящно сложена, – отвечает миссис Чаппел. – Мы ее откармливаем. Я нашла ее на Биллингсгейте, всю облепленную рыбьей чешуей и воняющую, как помойка, – верно, детка? А ну, повернись-ка кругом. Дай миссис Нил рассмотреть тебя хорошенько.

Юбка легко шелестит, от текучих складок веет ароматом петигренового масла. Девочка двигается медленно и осторожно. Миссис Фрост разливает чай в углу. Мелодично звенит фарфор, и Полли с Элинорой разносят чашки, в то время как настоятельница продолжает говорить, затрудненно и прерывисто. Она дышит так, словно исполняет оперную партию: каждую фразу произносит на одном выдохе и набирает полную грудь воздуха, прежде чем произнести следующую.

– Мне сказали, она переболела оспой. Но оспа, видать, была совсем легкая: на ней ни единой рябинки не осталось. Отменного качества девочка. Смотри, как она держит спину. Я ее этому не учила: это природная осанка. Покажи свои щиколотки, Китти.

Китти приподнимает подол. У нее маленькие узкие ножки в серебряных туфельках.

– Она хоть умеет прилично изъясняться? – спрашивает Анжелика.

– Это наша следующая задача. Рот у нее тоже что помойка. Поэтому она его открывает только с моего разрешения.

Они умолкают, придирчиво разглядывая девочку, – во всяком случае, перестают разговаривать, ибо миссис Чаппел свистит легкими, как волынка, даже когда молчит.

– Над ней еще работать и работать, – наконец роняет Анжелика.

– А мне такие нравятся. Больше всего хлопот доставляют как раз девицы из среднего сословья. Которые учились в частной школе. Играют на фортепьянах. Имеют собственные понятия об изысканных манерах. Нет, я всегда отдам предпочтение уличной оборванке перед дочерью торговца. Тогда не приходится переделывать чужую работу.

– Я – дочь торговца.

– Ну и посмотри на себя! Ни богу свечка, ни черту огарыш. Увлекаешься каждой фантазией, которая взбредет в голову. Мне больно слышать, что у тебя каждую неделю все меняется: то замуж собираешься, то хороших клиентов обслуживаешь, а то, стыдно сказать, на панель выходишь… – Она шумно переводит дух, сурово глядя на Анжелику влажными заплывшими глазами. – Хотя я тебя совсем не к этому готовила.

– Никогда я такого не делала, – возражает Анжелика.

– Я слышу то, что слышу.

– Ну, возможно, изредка мне и случалось выходить на панель. Но кого из нас нужда не заставляла?

– Мои девушки до такого не опускаются. Ты хоть понимаешь, как твоя репутация отражается на моей? – Миссис Чаппел шумно откашливается и переходит к делу. – Так вот, миссис Нил, я знаю, что ты оказалась в бедственных обстоятельствах не по своей вине и что многие лучшие наши клиенты очень высоко тебя ценят. С самого дня твоей тяжкой утраты они непрестанно спрашивают о тебе. «Где наша любимая маленькая беляночка? Где наша милая подружка с прелестным голосом?» Что мне им ответить? – Она берет руку Анжелики и прижимает к своей могучей груди, обтянутой тафтой.

– Можете сказать им мой адрес, – говорит Анжелика. – Вы же видите, я здесь хорошо устроилась. И совсем рядом с площадью, очень респектабельное место.

– Ах, Анжелика, но ты же совсем одна! Сердце рвется, на тебя глядючи, такую беззащитную. Душенька моя, в нашей обители есть для тебя комната – и всегда будет. Может, подумаешь о том, чтобы вернуться к нам?

Полли, Элинора и Китти воспитываются в такой суровой строгости, как мало кто в мире, но всякий раз, когда бдительное внимание наставницы от них отвлекается, они снова превращаются в сущих детей. Вот и сейчас девочки ерзают и подпрыгивают на диване, заражая друг друга возбуждением. Они совершенно очарованы Анжеликой и хотят, чтобы она, как старшая сестра, пела с ними дуэтом и учила делать новые прически. А поздно ночью, когда мужчины наконец забываются сном, она будет раздавать им чашки горячего шоколада и рассказывать истории из собственного своего порочного отрочества. Они смотрят во все глаза, как миссис Чаппел подается вперед и кладет ладонь Анжелике на руку.

– У меня просто гора с плеч свалится, если ты снова поселишься под моей крышей.

– И кошелек изрядно потяжелеет, когда вы станете продавать мои услуги. – Анжелика улыбается тончайшей из своих улыбок.

Миссис Чаппел большая мастерица вести задушевные разговоры, но только на своих условиях.

– Дело вовсе не в этом, – взволнованно частит она. – Я не об этом забочусь в первую очередь. Да и какая разница? Я предлагаю тебе прежде всего защиту и покровительство. Ну рассуди хорошенько, моя дорогая. Особый врач; постоянный поток приличных клиентов; всем сомнительным от ворот поворот. Никаких счетов. Никаких приставов. – Взгляд у нее цепкий, напряженный, как у кошки, следящей за мышью. – Мы живем в городе, полном опасностей. – Она похлопывает Анжелику по руке и весело продолжает: – А когда ты найдешь нового покровителя… ну, тут и говорить нечего. Ты тотчас же получишь увольнение.

Лицо миссис Фрост, стоящей в углу, выражает крайнюю степень отчаяния. Она пытается поймать взгляд Анжелики, но Анжелика не в силах на нее посмотреть.

«Я далеко не так молода, как эти девочки, – думает она. – У меня осталось лишь несколько сезонов, чтобы показать себя в полном блеске».

После долгой паузы она говорит:

– Я знала, что вы позовете меня обратно. И я безмерно благодарна вам, мадам, что помните обо мне. Вы истинный друг.

– Я просто хочу тебе помочь, голубонька.

Анжелика сглатывает, собираясь с духом.

– Тогда нельзя ли направить вашу помощь туда, где она всего нужнее?

На подобную просьбу редко какая мать с готовностью откликнется. Миссис Чаппел с сомнением хмыкает.

– Будучи практической деловой женщиной, – говорит Анжелика, – вы наверняка тщательно оценили мои способности и возможности. В каком случае, по вашему мнению, я достигну большего? Если останусь в вашем доме? Или если постараюсь подняться в обществе?

Она умолкает и наблюдает, как на толстой шее миссис Чаппел пульсирует жилка. Девочки, сытно накормленные и нарядно одетые, ни на миг не сводят с них глаз. Миссис Фрост минуту назад присела на табуретку у двери, и теперь Анжелика краем зрения видит, как она прижимает руку к груди – вернее, к потайному кармашку на корсаже, где хранится стремительно тающая пачка банкнот.

– Я предлагаю компромисс, – говорит Анжелика; все молчат. Следующий шаг чрезвычайно для нее важен, и она ждет три, четыре секунды, прежде чем медленно продолжить: – Я хочу торговать своими услугами самостоятельно. Сейчас самое время для этого, вы сами понимаете.

Миссис Чаппел задумывается. Ее язык – на удивление розовый, на удивление мокрый – пару раз мелькает между серыми губами, облизывая их. Она ничего не отвечает.

– В порядке дружеской услуги, – продолжает Анжелика, – я готова появляться в вашем доме. Вы сможете присылать за мной коляску в любой час, когда пожелают гости, но взамен мне нужна свобода. Я надеюсь, что следующие несколько лет моей жизни будут весьма успешными: я зарекомендовала себя образцовой сожительницей и смогу снова стать таковой для подходящего мужчины, если буду свободна от всяких обязательств.

– Ты полагаешь, что сумеешь выбиться наверх в одиночку?

– Не совсем в одиночку. Мне понадобится ваша помощь, мадам. Поскольку именно вы вывели меня на этот жизненный путь, не ваш ли долг сделать все, чтобы я продвинулась по нему возможно дальше? И чему я буду обязана своим успехом, если не вашему воспитанию?

Настоятельница улыбается далеко не сразу, но уж когда наконец улыбается, то во весь рот. Десны у нее бледные и широкие, зубы длинные и ровные, как клавиши клавесина.

– Да, я хорошо тебя воспитала, – самодовольно говорит она. – Ты не заурядная проститутка, а женщина с характером – превосходнейший из фрегатов, которые я когда-либо спускала со своих стапелей в плавание по Лондону. Именно такими я хочу видеть всех своих воспитанниц. Китти, Элинора, Полли – особенно ты, Полли, – мотайте на ус. У вас есть возможность подняться в обществе, девочки, и вы должны подняться. Честолюбие и еще раз честолюбие! У меня – никаких панельных девок.

Сердце Анжелики бешено колотится под корсетом. На несколько секунд все плывет у нее перед глазами: она никогда еще не осмеливалась столь дерзко разговаривать со своей наставницей. Когда миссис Чаппел с девочками отбывают, прощально махая руками и выкрикивая ласковые слова, Анжелика расслабленно падает на диван, исполненная ликования.

– Вот и подтверждение моей правоты, – говорит она миссис Фрост, которая, потупив голову, собирает на поднос чайную посуду резкими, отрывистыми движениями. – Мамаша не может себе позволить ссориться со мной. Она согласна на мои условия.

– Тебе не следовало ей отказывать, – коротко отвечает миссис Фрост сквозь зубы.

– Элиза? – Анжелика садится прямо и пытается заглянуть подруге в лицо, но та упорно отворачивается. – Ах, Элиза, ты на меня злишься!

– Ты могла бы о нашем благополучии подумать, – раздраженно бросает миссис Фрост.

– Так у нас все хорошо – ну или будет хорошо в самом ближайшем времени. Если я раньше и сомневалась, то теперь точно знаю. У Мамаши Чаппел тонкий нюх на успех. – Анжелике не нравится печать холодного гнева, лежащая на всем облике подруги. Она встает и идет за ней через комнату, жалобно упрашивая: – Милочка, голубушка, сядь, посиди со мной. Ну же, пожалуйста. – Она берет миссис Фрост за плечи и пытается развернуть к дивану, но миссис Фрост не поддается, вся будто деревянная под своей бумазеей и коломянкой. – Клянусь, я позабочусь о нашем благополучии и безопасности. Мы сейчас на подъеме, ты да я.

Однако – как если бы Анжелика была призраком, чей голос неслышен и прикосновение неосязаемо, – миссис Фрост не обращает на нее никакого внимания: завязывает фартук чуть туже, берет поднос с грязной посудой и направляется прочь из комнаты.

– О нет, нет! – стонет Анжелика. – Не уходи так! Пожалей меня.

Но шаги миссис Фрост удаляются, ни на миг не останавливаясь, и Анжелика мысленно одергивает себя: «Да она просто наслаждается происходящим. Я унижаюсь перед ней. Какая дикость!»

– Ну и черт с тобой! – сердито выпаливает она, потом подбегает к лестнице и кричит вниз: – Ты просто дура упрямая! Да-да!

Но миссис Фрост уже далеко.

Глава 3

Вечер мистер Хэнкок проводит дома у камина, в обществе племянницы Сьюки, как и всю последнюю неделю.

– Почему бы вам не сходить в пивную? – нетерпеливо спрашивает Сьюки, и ее можно понять: поведение мистера Хэнкока порядком действует на нервы.

Не в силах долго усидеть на месте, он каждые две-три минуты вскакивает с кресла, словно ужаленный осой, и принимается расхаживать по гостиной, бесцельно открывая и закрывая ящики, с содержимым которых он ознакомился уже раз пять за сегодняшний вечер. Он прислоняется к каминной полке и раскрывает книгу, но почти сразу кладет обратно, поскольку строчки пляшут перед глазами. Дважды он выходит на лестничную площадку и, желая удостовериться, что ни один посетитель не мог остаться неуслышанным, велит служанке Бригитте выйти на крыльцо и постучать дверным молотком.

– Да ничего такого не произойдет, если вы отлучитесь на пару часиков, – настаивает Сьюки, страстно думая о собственных своих планах на вечер, а именно: повольничать с дядюшкиной чайницей и снять несколько ложек сливок из миски с молоком, стоящей в кладовой.

– А вдруг кто явится с новостями о «Каллиопе» и не застанет меня дома?

– Хотелось бы посмотреть на человека, которому когда-либо удавалось спрятаться в нашем городке.

– Хм-м. – Мистер Хэнкок садится в кресло и подпирает кулаком подбородок. Потом снова встает. – Наверное, мне следовало остаться в Лондоне. В кофейном доме всегда узнаешь самые достоверные новости.

– Да какая разница, дядюшка? Даже если известие и придет нынче вечером – что вы сможете сделать до утра? – Рассудительностью Сьюки вся в мать и вздергивает бровь – в точности как она.

– Но я хотя бы буду знать, – говорит мистер Хэнкок. – Я не могу успокоиться, пока пребываю в неизвестности.

– И заражаете своим беспокойством всех вокруг. Сэр, возможно, мы еще долго ничего не узнаем…

– Нет-нет. Уже скоро, уже вот-вот. Я уверен.

И да, мистер Хэнкок действительно уверен. Каждый нерв в нем звенит туго натянутой струной. Он подходит к окну и выглядывает на улицу, где сгущаются сумерки.

– Да что за пустые бредни такие! – восклицает Сьюки голосом и тоном своей матери Эстер, и мистер Хэнкок невольно цепенеет, ибо при виде белого чепца и сурово поджатых губ девочки вдруг переносится на сорок лет назад, в далекое прошлое, где он – маленький мальчик, испуганно стоящий перед строгой старшей сестрой. Но Сьюки озорно улыбается. – Здорово я пошутила, а?

И мистер Хэнкок испытывает такое облегчение, что разражается смехом.

– Ах ты, маленькая нахалка! – говорит он. – Что, если я расскажу твоей матери, как ты ее передразниваешь?

– Тогда я расскажу, как вы таскаетесь по тавернам.

– Да нипочем не расскажешь!

Мистер Хэнкок признает, что присутствие юной племянницы в доме для него весьма благотворно. Ему радостно слышать, как они с Бригиттой визжат, гоняясь друг за другом по лестнице, и радостно видеть, как они под руку выходят на улицу, отправляясь по каким-нибудь поручениям. Он даже готов терпеть проделки со своим постельным бельем, когда простыня и пододеяльник связываются нижними концами так, что ноги не вытянуть, – ведь чего еще ожидать от четырнадцатилетней девчонки? Во всех прочих отношениях Сьюки – превосходная домработница, которая бесконечно предпочтительнее угрюмых наемниц, служивших у него прежде. Будь она его дочерью, он направил бы ее маленький острый ум на ведение своих счетных книг, ну а так следует исходить из предположения, что она докладывает своей матери решительно обо всем, что ей становится известно. Мистер Хэнкок предусмотрительно купил Сьюки нарядное шелковое платье, которое позволил носить в доме, дабы по громкому шелесту юбки следить за перемещениями девочки.

Сама же Сьюки втайне рада, что ее отослали к дяде: самая младшая дочь в семье, лишний рот, ни о чем большем и мечтать не может. Она с ужасом думает о том дне, когда жирная жена брата произведет на свет очередного ребенка и ее, Сьюки, призовут обратно, чтобы она драила пол в детской, меняла пеленки и подтирала слюни младенцу. Здесь у нее своя отдельная комната, и у них с Бригиттой полно свободного времени, поскольку этот скромный пожилой человек работой не загружает.

– Ну тогда, может, почитать вам вслух? – вздыхает она. – Нужно же как-то скоротать вечер.

– Прекрасная мысль! Эссе Поупа, если ты не против.

– Ой, тоска зеленая! Дядюшка, я решительно против. Нет, нет. Выберите что-нибудь другое.

Мистер Хэнкок вздыхает:

– Сдается мне, ты уже выбрала.

И в самом деле, Сьюки тотчас достает из-за кресла нарядный маленький томик, какие продаются повсюду на Флит-стрит.

– Вот хорошая книжка, – говорит она, наклоняясь поближе к огню и быстро листая страницы. – Я уже до середины дочитала, так что вам придется догадываться, какие приключения произошли раньше.

– Столько новых романов, – с задумчивым удивлением произносит мистер Хэнкок. – Целая толпа Эмилий, Матильд и Селин: вот уж не думал, что деяния молодых дам могут занимать такую уйму страниц печатного текста.

– Я обожаю романы, – восторженно говорит Сьюки.

– А я – нет. – (Но это неправда: мистер Хэнкок человек сентиментальный и к тому же любит, когда Сьюки читает вслух. У нее высокий звонкий голос, и она живо покачивает головой, исполняясь энергии повествования.)

– Этот вам понравится, дядюшка. Он страшно увлекательный. И чрезвычайно поучительный.

– Твоя мать права: я выдаю тебе слишком много карманных денег. Твоя библиотека уже больше моей.

Библиотека мистера Хэнкока насчитывает ровно восемнадцать книг, включая Библию, которую можно отнести к разряду древних артефактов.

Наконец, поскольку племянница ему все-таки дороже Александра Поупа, он говорит:

– Ну так что? Будешь читать или нет?

Сьюки ерзает, устраиваясь поудобнее, и откашливается: кхе-кхе-гхм.

Ровно в этот момент раздается громкий, требовательный стук в дверь.

Мистер Хэнкок порывисто поднимается с кресла, роняя трубку и просыпая табак на свои туфли.

– Сядьте, дядюшка, – велит Сьюки, тоже вскочившая на ноги.

– Похоже, там что-то важное.

– Даже если и так, негоже знатному господину самому открывать дверь. Вам надобно нанять особого слугу, – говорит она, и пока мистер Хэнкок что-то невнятно мычит – сначала пытаясь сообразить, знатный он господин или все-таки не очень, потом прикидывая, в какие деньги обойдется ливрейный лакей, и, наконец, осознавая нелепость своих мыслей, – настойчивый стук повторяется.

– Оставайтесь здесь, – говорит Сьюки, подпуская в голос интонаций своей матери. – Бригитта откроет, это ее прямая обязанность.

Однако, не удержавшись, она скидывает туфельки и в одних чулках крадется через комнату. Приоткрывает дверь носком ноги и припадает лицом к щели: так ей хорошо видна входная дверь внизу у подножья лестницы.

– Ну, что там? – спрашивает мистер Хэнкок.

– Ничего. Бригитта! – шипит она в темноту.

Теперь в дверь уже не стучат, а колотят со всей силы: филенки дрожат, железная решетка на фрамуге тонко дребезжит.

– Откройте, сэр! – доносится голос снаружи. – Это я, Тайсо Джонс!

– Он самолично явился! Не посыльного прислал, а сам пришел. Проклятье! Определенно что-то неладное случилось.

Мистер Хэнкок отодвигает Сьюки в сторону и устремляется к лестнице. Там темно, как в преисподней, но он бегал вверх-вниз по этим ступенькам с того самого времени, как научился ходить, а мгновение спустя позади него уже трепещет слабый свет: племянница выскочила из комнаты с запаленной свечкой, чтобы зажечь канделябры.

– Нельзя, чтобы он застал нас сидящими в темном доме, при свете одного только камина, – бормочет она.

Мистер Хэнкок с грохотом скатывается по лестнице, грудь у него ходит ходуном.

– Что-то неладно, – задыхаясь, повторяет он. – Такое не в порядке вещей.

«И что же теперь делать? – проносится у него в уме. – Если корабль затонул, вместе с грузом… Ох, это будет страшный удар!» Сумеет ли он выстоять? И что насчет вкладчиков? Наверняка многие разочаруются в его предприятии. Торопливо шагая через прихожую, мистер Хэнкок подсчитывает в уме цифры. «Хвала Господу за кирпичи и штукатурку, – думает он. – В случае крайней надобности я продам свои наемные дома, и этот тоже – но не дай бог, не дай бог, чтобы именно мне пришлось продать отцовский дом!»

Он отпирает дверь трясущимися руками: сначала нужно отомкнуть замок большим ключом из связки, потом отодвинуть верхний и нижний засовы. Железные засовы тяжелы и неподатливы. Верхний вечно застревает, и мистер Хэнкок дергает раз, другой, третий… «Масло… Сьюки, принеси масла смазать дверь…» Наконец засов стремительно отъезжает в сторону, больно прищемляя мистеру Хэнкоку ребро ладони, и он чертыхается. За дверью слышится голос капитана Тайсо Джонса, который топает ногами на крыльце и сквозь зубы бранится по матери.

– Я здесь, здесь, минуточку! – кричит мистер Хэнкок, морщась и потирая поврежденную руку.

Сьюки уже зажигает последний канделябр, когда дверь наконец распахивается – и в неверном свечном свете взору мистера Хэнкока предстает капитан Тайсо Джонс.

Он все еще в своей моряцкой одежде; вылинявший от солнца и соли форменный камзол кажется голубовато-серым, изначальный синий цвет сохранился только под лацканами и обшлагами. Лицо его тоже носит следы долгого воздействия солнца и соленого ветра: красно-кирпичное, с огрубелой кожей, как на подошвах, с резкими белыми морщинами вокруг глаз и у рта. Щетина на щеках поблескивает, будто на них налет инея. Капитан держит в руках парусиновый куль и вид имеет весьма раздраженный.

– Лучше поздно, чем никогда, – отрывисто произносит он.

– Прошу прощения. Мне было никак не… не справиться с… – Мистер Хэнкок беспомощно указывает на дверь.

– Позвольте войти. Я шел пешком от самого Лаймхауса. – Он прижимает парусиновый куль к груди, как младенца. – Ноги отваливаются.

– Вы вернулись на «Каллиопе»?

– Нет. – Капитан Джонс проходит мимо него в прихожую. – Я же все объяснил в письме.

– Я не получал никакого письма… и вообще ни единой весточки от вас с прошлого января, когда вы отплыли из Лондона.

Капитан снимает фуражку. Ношу свою он без труда держит одной рукой: куль небольшой и явно легкий.

– Доброго вам вечера, юная барышня, – говорит он Сьюки.

Реверанс у девочки выходит не самый изящный, попросту неуклюжий, хотя она часто репетирует его перед старым зеркалом с облезшей амальгамой, которое висит над камином. Удрученная, она долго молчит, как несмышленое дитя, плотно сжав губы и широко раскрыв глаза. Потом наконец лепечет:

– Вам надобно выпить чаю.

– Пива, – поправляет мистер Хэнкок, чувствуя себя жестоким. – И вели Бригитте подать кусок говядины, да побольше.

Сьюки поспешно уходит в кухню, потупив голову.

«Если корабль затонул, – думает мистер Хэнкок, – значит ее отец потерял пятьсот фунтов, которые вложил в дело. Что скажет Эстер?»

Взмахом руки он приглашает капитана Джонса проследовать в кабинет и запоздало вспоминает, что свечи-то там потушены. Он очень хочет быть любезным хозяином, но в плотном, войлочном мраке кабинета у него перво-наперво вырывается вопрос:

– Где мой корабль?

– Провалиться мне на месте, если я знаю. Нельзя ли немного света?

Мистер Хэнкок дрожащими руками зажигает свечи на большом письменном столе.

– А что с грузом?

– Груза я не брал. – С протяжным стоном облегчения капитан Джонс опускается в кресло. – Я же сообщил вам в письме.

Но никакого письма не приходило! Мистер Хэнкок весь внутренне цепенеет – вероятно, и наружно тоже, ибо капитан Джонс настойчиво подсказывает:

– Письмо. Отправленное мной с «Розалией», отбывшей с Макао вскорости после моего прибытия туда.

– «Розалия» затонула, со всей командой.

– А. Значит, вы ничего не знаете.

С минуту они сидят молча, капитан Джонс набивает трубку. Когда он затягивается, вспыхивает красноватый огонек, в слабом свете которого все морщины и складки на его нахмуренном лице кажутся глубже и резче, залитые чернотой. В тишине слышно, как он причмокивает губами, посасывая черенок, как размеренно тикают часы, как поскрипывает и потрескивает старый дом, пытаясь устроиться поудобнее. Парусиновый куль лежит у капитана Джонса на коленях.

– Я продал ваш корабль, сэр, – наконец говорит он.

Внутренности у мистера Хэнкока враз словно разжижаются. На ладонях выступает холодный пот. «Я доверяю этому человеку, – напоминает он себе. – Он мой торговый агент. Он делит со мной прибыль. И действует только в моих интересах».

– По веской причине, – продолжает капитан Джонс. – Мне подвернулась редчайшая диковина, но у меня не хватало на нее денег. Вы всегда оставляли за мной право принимать решения самостоятельно.

– Да, но в пределах разумного! Приобрести рулон ткани, какую-нибудь новинку, чтобы проверить спрос на нее; если нужного товара не достать – заменить его другим, не более рискованным… Но продать корабль! Это же источник моего дохода!

– И моего тоже. – Капитан Джонс совершенно невозмутим. За время долгого путешествия он успел свыкнуться с новыми обстоятельствами, а кроме того, он всегда знал толк в настоящих редкостях. Он подается вперед в кресле и ухмыляется во весь рот. – Но заверяю вас, мы возместим наш убыток тысячекратно! Вы в жизни не видели ничего подобного тому, что я нашел для вас. Никто не видел.

– И что же это?

«Какая-нибудь дрянь, которую мне нипочем не продать, – думает мистер Хэнкок. – Двухголовый котенок, или новая разновидность яда, или набор непотребных гравюр, за которые меня упекут в тюрьму».

– Где девочка? Позовите ее сюда.

– Не надо устраивать зрелище из собственного безрассудства, – вздыхает мистер Хэнкок.

– Это зрелище нуждается в очевидцах! Позовите всех своих домочадцев. Зажгите все лампы!

Мистер Хэнкок слишком ошеломлен, чтобы протестовать дальше. Он тяжкой поступью выходит в прихожую, но кричать племянницу нет необходимости. Сьюки и Бригитта (которая, судя по мутноватым глазам и сбитому набекрень чепцу, опять вздремнула в судомойне) уже топчутся у двери. Поднос с пивом, чтоб не звенел, поставлен на пол. Лица девочек – два бледных овала, почти неотличимых во мраке один от другого, – вопросительно обращаются к нему.

– Вы слышали, – говорит он. – Зажгите лампы.

– Слушаюсь, сэр, – откликается Бригитта. Голос у нее дрожит и пресекается от возбуждения. Оловянные кружки звякают, и пиво из них расплескивается, когда она поднимает поднос и направляется к двери, бесшумно ступая по половицам.

– И наденьте обувь, – велит мистер Хэнкок. – А то можно подумать, что вы тут подслушивали.

Он сам вносит поднос в кабинет, и девочки, разобравшись в полутьме, где чьи туфельки, входят за ним следом. Капитан Джонс уже положил парусиновый куль на стол. По складкам ткани видно, что в нем находится какой-то твердый предмет. Не тяжелее курицы и достаточно маленький, чтобы мужчина мог спокойно его нести под мышкой. Да как это может стоить столько же, сколько двухмачтовое торговое судно вкупе со всем товаром, за которым оно было отправлено?

Мистер Хэнкок чувствует, как девочки позади него подвигаются поближе одна к другой: они вечно льнут, жмутся друг к дружке, точно котята, оставленные матерью. Он слышит осторожный шорох, – верно, Бригитта сжимает локоть Сьюки. Как жаль, что рядом с ним нет доброго друга, который бы ободряюще дотронулся до его руки. Мистер Хэнкок со вздохом расправляет плечи.

– Во время своих путешествий, – начинает капитан Джонс, – я видел великое множество странных вещей. Вы и близко вообразить не можете, милые барышни, до чего странных. Я видел коров с шеями, длинными, как высокое дерево. Видел китаянок обычного роста, но со ступнями не больше сдобных булочек. Видел…

– Довольно, – перебивает мистер Хэнкок.

– Это в мешке лежит, да? – спрашивает Сьюки.

– Вы чрезвычайно проницательны, юная барышня. – Капитан Джонс внимательно всматривается в лица своих зрителей и вздыхает. – Ну хорошо. Давайте перейдем к делу. Когда вы увидите диво дивное, что я вам привез, вы просто ахнете.

Он бережно стягивает парусиновый мешок со своего сокровища, и поначалу они не понимают, что за предмет такой перед ними. Нечто бурое и сморщенное, как забытое моченое яблоко на дне бочки; или как давно умершие крысы, каких мистер Хэнкок однажды обнаружил в полости кирпичной кухонной стены, – мумифицировавшиеся трупики, чья иссохшая кожа растрескивалась при нажатии пальцем.

Какое-то существо размером с младенца. И как у младенца, у него трогательно-узкая грудная клетка, большая голова и крохотные кулачки, поднесенные к подбородку. Но на этом сходство заканчивается.

Ибо ни у одного младенца на свете не может быть таких жутких когтей и такого злобного оскала, обнажающего острые клыки. И ни у одного младенца на свете не может быть рыбьего хвоста вместо ног.

– Я купил эту крошку у голландца, которого повстречал на Макао, – сообщает капитан Джонс. – А тот, в свою очередь, – у японских рыбаков, поймавших ее живьем. Жаль, что она не выжила.

– Злобная тварь, – говорит Сьюки.

– С чего ты взяла?

– Я же вижу.

Ко времени, когда Сьюки ляжет спать, она забудет, что существо – мертвое. В ее воображении оно уже корчится от ярости, скребет когтями по краю круглого аквариума, пытаясь выбраться, бешено хлещет по воде хвостом от бессилия. Она знает точно, как если бы видела собственными глазами, что в море у берегов Явы кишат тысячи таких вот созданий; она слышит их пронзительные, хриплые крики и чувствует их злобу.

– Ну, теперь-то она не опасна, – говорит капитан Джонс, но Сьюки неподвижно таращится на него. Он разводит ладони в стороны. – Я же перевез ее через весь океан, верно? Она не утянула меня под воду, как, по слухам, делают русалки, и даже не укусила, как делают обезьяны, в чем я имел случай убедиться на собственной шкуре. – Он посмеивается, но Сьюки по-прежнему робеет. – Подойдите ближе. Рассмотрите хорошенько.

Все подступают вплотную к столу. Девочки тихонько повизгивают. Они хотят внимательно разглядеть, потрогать русалку, но одновременно содрогаются от ужаса и отвращения. Она такая мертвая – мертвее не бывает!

– Не вижу на ней не единого стежка, – после долгой паузы говорит мистер Хэнкок. – Ни краски, ни следов клея. Как она сделана?

– Сделана? Вы думаете, она сделана? – Капитан Джонс глубоко оскорблен. – Как фокус-покус какой-нибудь? Нет, она вовсе не сделана. Она просто есть, и все. Если она и сотворена чьей-либо рукой, то только рукой Господней. – Он распаляется негодованием еще сильнее. – После всех моих усилий! После того, как я дважды пересек полмира! Что, в сущности, равно целому миру! Да разве я хоть раз привозил вам подделку, сэр?

– Нет, никогда, никогда. Конечно нет. Но вы же должны понимать, что русалка… нет, такое решительно невозможно.

– Не более невозможно, чем отыскать случайную травинку во всем сухом чае, что я когда-либо благополучно доставлял на ваши склады! – возмущенно восклицает капитан Джонс.

– Нет, нет. Я имел в виду другое…

– Это не игрушка. Не… не… пустяковина какая-нибудь. На ярмарке подобное не купишь. Это самая настоящая русалка.

– Да… вижу, вижу.

– Возьмите ее в руки, сэр. Осмотрите со всех сторон тщательнейшим образом. Уверяю вас, вы не будете разочарованы.

Русалка лежит на столе – иссохшая, яростная, с разверстым в вечном обезьяньем вопле ртом. Мистер Хэнкок невольно кладет пальцы на ее узкую грудь, проверяя, не бьется ли сердце.

– Ну же, давайте. Это ваша русалка. Возьмите ее.

Ничего не попишешь. Мистер Хэнкок осторожно берется обеими руками за рыбий хвост, и чешуйки шуршат под ладонями. Русалка такая сухая, такая хрупкая, что у него вдруг возникает острое желание швырнуть ее об пол. Но он этого не делает. – Надо же, вся цела-целехонька, вплоть до ногтей, – шепчет он. На голове у нее сохранились пучки черных шелковистых волос. Мистер Хэнкок не знает, что и думать: безусловно, это существо когда-то было живым.

– Но что мне с ней делать? – наконец спрашивает он. – Это ведь совсем не то, что я заказывал. Мне придется разочаровать своих вкладчиков.

– Любой вкладчик всегда должен быть готов к разочарованию. Такова уж природа торгового занятия.

– Но это же беспримерный случай! Капитан по собственному усмотрению продал мой корабль, чтобы на вырученные деньги приобрести – для меня – в высшей степени жуткую диковину? Кто отнесется к такому с пониманием? Кто когда-нибудь снова вложит деньги в мое предприятие, если я не могу обеспечить сохранность моего корабля?

Капитан Джонс потирает загривок.

– Об этом я как-то не подумал.

Мистер Хэнкок кипит гневом.

– Тайсо, Тайсо! У вас было полтора года, чтобы подумать! Но все проблемы вы оставили решать мне – как всегда! – Тихий хруст, с которым Сьюки грызет ноготь, заставляет вспомнить, что она и служанка все еще здесь. Мистер Хэнкок не против того, чтобы обсуждать свои дела в присутствии Бригитты, но что касается Сьюки… – Ступайте прочь, девочки, – говорит он, осторожно опуская русалку на стол.

– Но можно мы…

– У нас тут мужской разговор. А у вас есть работа по хозяйству, не так ли? – Он выпроваживает девочек из кабинета, не обращая внимания на протесты, запирает дверь на щеколду и возвращается к капитану Джонсу. – Ну с чего вы решили, что я буду рад такому приобретению? Я совершенно не разбираюсь в…

– Что значит «не разбираюсь»? – резко перебивает капитан Джонс. – Да во всем мире не отыщется знатока в этой области. Это настоящая русалка, и от вас никаких дополнительных усилий не потребуется. Только дурак может потерять деньги на русалке. – Он ерошит пятерней волосы. – Только дурак может расстраиваться, заполучив такую редкость в свою собственность!

– Но что мне с ней делать?

– Господи, да выставите ее для публичного обозрения!

– Я вам не балаганщик какой-нибудь, – сухо говорит мистер Хэнкок. – Я уведомлю Королевское общество. Русалка наверняка представляет большой интерес для науки, но я-то не ученый.

Капитан Джонс раздраженно машет рукой:

– Тогда как вы возместите свои издержки? Послушайте, ну обычный же здравый смысл. Найдите какой-нибудь кофейный дом, запросите по шиллингу за вход. Скажем, три сотни посетителей в день – а я беру самое малое… да ведь девяносто фунтов в неделю получается! – Увидев, что мистер Хэнкок трясет головой, он торопливо продолжает: – Вы можете ездить с ней по стране. Показывать на ярмарках. В провинции народ страшно охоч до подобных диковинок.

– Девяносто в неделю, однако? – бормочет мистер Хэнкок. Он сдает каждый из домов на Хэнкок-роу – своей скромной империи из шести коттеджей на Батт-лейн – за тридцать пять шиллингов в месяц и считает себя состоятельным человеком.

– Четыре тысячи в год. И повторяю: я беру самое малое.

От этой цифры у мистера Хэнкока перехватывает дыхание. Неужели столь незначительная вещь сулит такие немыслимые богатства?

– И все деньги – мои? – хрипло произносит он.

Он смотрит на лежащую на столе русалку, маленькую и хрупкую. Тянется к ней, чтобы снова взять, но тотчас отступает назад, не доверяя своим рукам.

– Ваши. Не ваших партнеров, не ваших вкладчиков. Только ваши.

Мистеру Хэнкоку не с кем посоветоваться. Его деловой партнер Гривз, с которым он делит обязанности и иногда затевает совместные предприятия, отправился на «Лоренцо» в бывшие британские колонии, ныне объединившиеся в независимое государство под названием Соединенные Штаты. Там остались старые фирмы, которые нужно спасти от разорения, и появились новые возможности, за которые нужно ухватиться, но сам мистер Хэнкок вести торговлю в Америке решительно не желает. С самой войны он воспринимает подобную готовность сотрудничать с изменниками очень лично и болезненно, а потому все дальше и дальше расходится с Гривзом в своей коммерческой деятельности. Да и даже будь он здесь – неужели не ясно, какой совет он дал бы?

Значит, остается Эстер. Что скажет она по поводу столь странного приобретения? «Хэнкоки никогда не держали цирк. – Голос сестры звучит в ушах так ясно, будто она стоит рядом. – Мы – уважаемые торговцы высокопробным товаром и на дешевку не размениваемся. Ты выставишь нас на посмешище».

С минуту мистер Хэнкок неподвижно смотрит на русалку.

– Сколько вы отдали за эту чертову мумию?

– Двенадцать сотен. Ну-ну, не делайте такое лицо… это, считай, даром.

– А корабль продали за?..

– Шесть тысяч. – Капитан Джонс, надо отдать ему должное, выказывает некоторые признаки страха. – Но у меня не было выбора! Видит бог, на моем месте вы бы тоже согласились на такую цену.

Мистер Хэнкок весь холодеет, словно кровь у него в жилах обращается в лед.

– «Каллиопа», с новехонькой грот-мачтой, стоила восемь тысяч, – с трудом выговаривает он.

Капитан Джонс виновато опускает голову:

– Знаю. Она была раскрасавица. Мне было жаль расставаться с ней.

Мистер Хэнкок прижимает ладонь ко лбу:

– Так почему же вы расстались?

Капитан Джонс достает из нагрудного кармана чековый счет, старательно его разглаживает и с примирительным видом показывает мистеру Хэнкоку.

– Вот, в банковском сейфе лежат ваши четыре тысячи восемьсот за вычетом суммы, потраченной на выплаты команде. Все до пенса, я человек честный. – Он вскидывает ладонь, останавливая мистера Хэнкока, уже набравшего в грудь воздуху, и продолжает настойчивым, ободрительным тоном: – Это покроет все вложения ваших партнеров. Вы не потеряете лицо.

– Но по вашей милости я потерял две тысячи из восьми плюс две тысячи в товаре, который вы должны были доставить. И по вашей милости я лишился корабля.

– Хэнкок, клянусь вам. Русалка… это не мешок волшебных бобов, знаете ли. Вы заработаете на ней огромные деньги, если решитесь рискнуть.

Мистер Хэнкок вздыхает:

– Я человек осторожный и практичный. Я не люблю рисковать.

– Ну, теперь ничего другого вам не остается. – Мистеру Хэнкоку очень хочется ударить капитана Джонса, настолько он бесит своим дурацким воодушевлением. – Провидение лишило вас корабля, но взамен подарило русалку!

– Это все ваших рук дело. – Мистер Хэнкок встает. – Пожалуй, вам пора. – Он отпирает дверь и первым выходит в коридор, где обнаруживает девочек, занимающихся хозяйственной работой с таким усердием, какого они обычно не проявляют и среди бела дня, а уж в столь поздний час – тем паче. Бригитта энергично протирает лестничную балясину, а Сьюки считает и пересчитывает свечи в канделябрах.

– Ну же, Хэнкок, – упорствует капитан Джонс. – Почему бы не попытаться? Ну просто попробовать, а? Возместите стоимость корабля – вдвойне возместите, – а потом продадите несчастную русалку. Это не займет много времени.

– Вы останетесь на ужин? – смело спрашивает Сьюки, отыгрываясь за свою прежнюю немоту. – А то, может, переночуете у нас? Я велю застелить кровать.

Гостевая кровать у них всегда застелена, как ей прекрасно известно; нужно только, чтобы Бригитта опрыскала затхловатые простыни лавандовой водой.

– Нет, спасибо. Мне не терпится поскорее обнять жену. – Капитан Джонс улыбается печальной, ласковой улыбкой. – Моему младшенькому было всего пять месяцев, когда я видел его в последний раз, а теперь он веселый карапуз, который умеет гонять мячик и считать до одиннадцати. Я сейчас же поспешу в Вулидж, если никто не возражает. – Он отодвигает засов и выходит в ночь. – И да, Хэнкок, подумайте хорошенько о том, что я говорил.

Мистер Хэнкок отводит глаза в сторону.

– Хорошо, – бурчит он. – Я подумаю.

– Нам непременно надобно отметить это дело! – Джонс заговорщицки улыбается. – Я думал снова наведаться в известный дом в Лондоне. На протяжении всего плавания меня согревало воспоминание о нескольких счастливых часах, проведенных в банях на Лонг-Экр. Разве бани не лучшее место, чтобы отметить приобретение русалки?

– Т-ш-ш! Здесь же девочки рядом!

– Доброй ночи, сэр! Доброй вам ночи!

Мистер Хэнкок запирает дверь на ключ и оба засова, потом возвращается в кабинет. Сьюки и Бригитта уже втиснулись вдвоем в большое кресло у стола – сидят, подперев подбородок руками, и таращатся на русалку. Бригитта широко зевает, но у Сьюки взгляд ясный и живой.

– Брысь отсюда, – говорит мистер Хэнкок. – Надоели уже. Вам спать пора.

– Что такое «бани»? – спрашивает Сьюки, вытягивая вперед ноги.

– Место, где мужчинам ставят банки. – Он сгоняет девочек с кресла. – Пускают кровь, готовят целебные ванны… и все такое прочее. Полезное для здоровья.

Сьюки тушит гасильником свечи в кабинете, пока Бригитта делает то же самое в прихожей. Мистер Хэнкок, с ночником в руке, закрывает ставни на щеколду.

– Мы хорошо заработаем на русалке, да? – продолжает Сьюки.

– Мы и без русалки хорошо зарабатываем.

– Капитан сказал – кучу денег.

– Тебе-то какая разница? Ты просто маленькая девочка, служащая в этом доме. Пока ты содержишь счета в порядке и платишь по ним своевременно, для тебя не имеет значения, много или мало денег осталось в кубышке.

– А мама говорит, что не подпускать женщин к финансам – значит выказывать страшное неуважение. Потому что, если им грозит разорение, они вправе знать об этом.

– Разорение никому не грозит, – ворчит мистер Хэнкок. – И ты не должна рассказывать матери о моем разговоре с капитаном.

– Но это все прямо касается нас. Папины вложения…

– Его вложения в целости и сохранности. А если даже и нет – он может сам обсудить все со мной. И довольно, ни слова больше на эту тему.

У самой последней свечи Сьюки оборачивается; половина ее лица освещена, половина в тени, в волосах переливчато сверкают отблески пламени. Она бросает взгляд на темный стол, на котором вырисовывается черный силуэт русалки со скрюченными пальцами.

– Мы что, оставим ее здесь на ночь?

– Она никуда не убежит.

Сьюки зябко передергивает плечами и прихлопывает гасильником язычок пламени.

Мистер Хэнкок, светя себе ночником, совершает ежевечерний обход дома: проходит через кухню, чтобы запереть там двери и ставни, пока Бригитта готовит ко сну свою узкую кровать в углу; потом поднимается по лестнице, чтобы и там обо всем позаботиться. Сьюки следует за ним по пятам, шурша юбками. Они не разговаривают, пока заглушают каминный огонь в гостиной и закладывают прочным засовом дверь на чердак, чтобы ни один вор, крадущийся в ночи по крышам, не воспользовался удобным случаем проникнуть в дом.

Когда все двери и окна заперты и все огни потушены, мистер Хэнкок удаляется в свою спальню на третьем этаже и задвигает дверную щеколду. Он вешает на спинку стула свои бриджи и чулки. Дом с облегченным вздохом погружается в тишину; балки кряхтят и постанывают, бесприютный ветер гудит в дымоходах. Раздвигая полог кровати, мистер Хэнкок вдруг слышит скрип ступенек и замирает на месте, навострив уши. Скрип повторяется, теперь чуть ближе – на лестничной площадке между первым и вторым этажом, похоже, где поручень перил немножко шатается в креплениях. Кто-то поднимается из темных комнат в самом низу.

Мистер Хэнкок, в одной сорочке до колен, подходит к двери и напряженно прислушивается.

Где-то под ним раздается тихий стук, потом поскребывание ногтей по дереву.

Сквозь пол до него доносится жалобное хныканье племянницы: она тоже услышала. Теперь девочка идет через комнату к двери. Мистера Хэнкока мороз продирает по коже. Конечно же, Сьюки не станет открывать! Его долг – оберегать и защищать ее, но он будто намертво прирастает к месту, когда слышит скрежет задвижки.

Шепот внизу: «Слава богу, ты не спишь!»

Это Бригитта, разумеется, – кто еще может бродить до дому в такой час?

– Ты меня до смерти напугала, – шипит Сьюки.

– А вообрази, каково мне! Я глаз не сомкну, когда эта жуткая тварь совсем рядом.

– Диковинная, правда?

– Бесовская, сразу видно. А вдруг нападет на нас среди ночи?

– Ложись со мной. Будем спать по очереди: пока одна спит, другая несет дозор. Тсс! Тише, тише, не то дядю разбудишь.

Щеколда с лязгом задвигается. Еще пару минут девочки возбужденно перешептываются, потом затихают. Закрыв глаза, мистер Хэнкок пытается вызвать в себе ощущение присутствия юного Генри или какого-нибудь участливого доброго друга, который бы остался с ним здесь, в темноте. Но у него ничего не получается. Он укладывается в постель один-одинешенек.

Глава 4

– Элиза!

Уже полдень, и Анжелика проснулась. Вчера, после ухода миссис Фрост, она до трех часов ночи превесело развлекала нескольких джентльменов. Анжелика сидит в постели, кипя раздражением и страстно мечтая о чашке чая.

– Элиза! – снова кричит она.

Никакого ответа.

Она встает с кровати, в измятой сорочке, скомканной вокруг бедер, и быстро направляется в гардеробную. Туалетный столик по-прежнему стоит наискось посреди комнаты; постель миссис Фрост, холодная и пустая, гладко застелена стеганым покрывалом.

– Не могла же она ночевать не дома, – бормочет Анжелика. – Пойти-то ей не к кому.

Она гонит прочь мысль, что, возможно, Элиза и не намерена возвращаться, но сердце у нее все равно тревожно трепещет. Она заходит в гостиную – после вчерашнего там беспорядок, диванные подушки раскиданы, липкие бокалы из-под миндального ликера брошены где попало, – и даже заглядывает в судомойню, жалобно вздыхая «Элиза… Элиза…», хотя уже понимает, что искать бесполезно. Такого никогда прежде не случалось – ни разу ничего подобного. Анжелика останавливается посреди большой комнаты и хрустит пальцами: скоро за ней заедет старая подруга Белла Фортескью, а у старых подруг глаз острый, острее не бывает. Вдобавок, в то время как знатный содержатель Анжелики стал кормом для червей, содержатель Беллы пышет здоровьем, процветает и смотрит на нее с таким же обожанием, как в первый день знакомства. «Не допущу, чтобы она меня жалела, – бормочет Анжелика. – Я ничем не хуже нее». Однако ей, покинутой в одиночестве, предстоит самой позаботиться о своем внешнем виде.

Завивка еще свежая, нужно только хорошенько взбить волосы, что вполне ей по силам. Анжелика обдумывает, в какой наряд она может облачиться без помощи миссис Фрост, чьи руки столь сноровисты и взгляд столь наметан. Господи, какое счастье, что у нее есть платье-шемиз! После того как она туго затягивает талию в розовый шелковый корсет, остается только расправить складки белого муслина и скрыть свои ошибки под широким голубым поясом. Женщины менее привлекательные побоялись бы надеть такое простое, непритязательное платье, но Анжелике, прекрасной лицом и станом, нет нужды украшать себя затейливыми нарядами. Она движется легко и вольно, как нимфа, в своем тонком, струистом одеянии.

– Ну вот, все оказалось гораздо проще, чем я предполагала, – поздравляет она себя, присев на корточки перед туалетным столиком, брошенным посреди гардеробной, и легкими касаниями пальцев нанося румяна на щеки. Она чрезвычайно собой довольна и нисколько не сожалеет об отсутствии компаньонки.

Белла Фортескью, когда Анжелика садится к ней в карету, лишь раз изумленно хмыкает при виде полупрозрачного платья.

– Ох, Джелли, какое… гм… откровенное… – неловко бормочет она, в любых обстоятельствах сохраняющая природную деликатность.

Она миниатюрная женщина с желтовато-карими глазами, уже десять или более лет прослужившая в войсках Киприды. У нее круглое лицо с острым подбородком, маленький приплюснутый нос, как у ребенка, и по-детски пухлые, опрятные ручки. Мужчин безудержно привлекает такая вот трогательная серьезность облика, но любой, кто близко познакомится с Беллой, ожидая, что и во всех прочих отношениях она сущее дитя, останется глубоко разочарован. Ибо даже в свои шестнадцать Белла умела себя поставить, а теперь, будучи взрослой женщиной, она вообще недосягаема для простого смертного. Высокоумный граф, обустроивший для нее дом и составивший для нее библиотеку, до сих пор робко испрашивает позволения лечь с ней в постель.

– Ты про платье? – Анжелика пощипывает белый муслин, держащийся на теле благодаря тонюсеньким шнуркам. – Самая практичная одежда, какую я носила когда-либо. Такая простая, такая легкая.

– Такая простая и легкая, что ее будто и нет вовсе.

– Я, бывало, и пооткровеннее одевалась.

– Но не для прогулки же по городу.

Анжелика вздергивает подбородок.

– Ах, дорогая моя, – сердечно говорит Белла Фортескью. – Я очень рада видеть, что ты стала собой прежней. – Пребывая в глубоком отчаянии после своей утраты, Анжелика однажды позволила себе горько расплакаться в присутствии подруги – и очень зря, потому что теперь Белла пристально в нее вглядывается, ища признаки горя на лице, и кладет ладонь ей на руку. – Ты уже оправилась от удара, надеюсь?

– О, полностью! – Ход у кареты гладкий, почти бесшумный; внутри она обита розовым шелком, и женщины в ней что жемчужины в устричной раковине; маленькие окошки занавешены, но Анжелика отодвигает шторку и выглядывает наружу, когда они катят мимо роскошных особняков Пиккадилли. – Кто сейчас в городе, Белла? Рассказывай. Мне не терпится поскорее восстановить связи со старыми знакомыми.

– Пока все тихо. Парламент еще не собрался; никто из особ, достойных внимания, не вернулся на светский сезон. Ты вполне могла бы провести побольше времени в уединении, если твои нервы…

Заботливость Беллы начинает раздражать не на шутку.

– Но я же здесь, верно? Возможно, мне и лучше показаться в городе прежде, чем народ повалит толпой; не люблю являться последней.

– Никто не стал бы тебя винить, если бы осталась в деревне, – упорствует Белла. – Мы же все понимаем.

– Тьфу! Да я бы просто умерла, если бы задержалась там еще хотя бы на день! Терпеть не могу деревню: слишком много всякой живности, и свет слишком яркий, нелестный для внешности.

– Но ты же прекрасно знаешь, что…

– А какие там потолки низкие! Нет, я страшно рада снова оказаться в гуще событий. Куда мы направляемся?

– На Беркли-Сквер. – Глаза Беллы сияют. – Везу тебя в кондитерскую Негри, чтобы до отвала накормить сластями.

– Ах, Белла! – Анжелика порывисто сжимает руки подруги.

– Я знаю, что ты любишь: желеи, силлабабы, пирожные. Полагаю, в деревне таких лакомств днем с огнем не сыщешь. Слушай, а к тебе миссис Чаппел еще не наведывалась?

– Ага! Вот мы и перешли к сути дела! А тебе зачем знать?

– Просто интересно. Будь я азартна, как раньше, я бы заключила двойное пари, что она снова запустит в тебя когти, как только ты станешь свободной женщиной.

Анжелика вздыхает:

– Она вчера приезжала.

– И ты?..

– Я отказалась возвращаться к ней.

Миссис Фортескью слишком благовоспитанна, чтобы разражаться смехом или чересчур широко улыбаться, но она поправляет оборку на плече Анжелики и со слабой усмешкой произносит:

– Хорошо.

Только сейчас Анжелика замечает, что подруга приятно изумлена.

– Ну сама подумай, Белла! – восклицает она. – В моем возрасте! С моей репутацией!

– Да, плохой выбор, – рассудительно кивает Белла. – Крайне унизительный.

– Она позволит мне самой назначать цены, я буду есть с ней за одним столом, заделаюсь лучшей подругой…

– …А потом она предъявит тебе счет на шесть пенсов за вазу апельсинов, которые поставила в твою комнату.

– Вот именно, и в качестве любезности прикажет своей горничной вывести пятно с моего платья…

– …Чтобы записать на твой счет полкроны.

– И будет отмечать в записной книжке каждый бокал шерри, мною выпитый.

– А свежее постельное белье! Ты помнишь?

– Да-да, чистые простыни каждый божий день! – Анжелике уже очень давно не представлялось возможности излить свое возмущение, и она радостно хватает подругу за руку. – Она закабалит меня одними только счетами из прачечной. Если бы герцог меня тогда не выкупил, я бы, наверное, в жизни от нее не вырвалась. Нет, Белла, я не могу возвратиться к ней. Не могу больше угодничать и раболепствовать. Разве я не правильно поступила? Разве не самый разумный выбор сделала?

– Да, да, конечно. Когда бы нам нравилась однообразная жизнь в четырех стенах, мы остались бы дома в своих деревнях, верно ведь? А кроме того… – Белла кидает быстрый взгляд на Анжелику. – Я начинаю подозревать, что Мамаша Чаппел теряет хватку.

Анжелика не улавливает, о чем речь.

– О нет. – Она трясет головой. – Нет, что ты! Миссис Чаппел – первая настоятельница в Лондоне.

– Была первой, – говорит Белла. – Теперь она старая женщина. Она уже не может понять желания и потребности общества, как понимала двадцать лет назад. В дело приходят молодые мадам, а она по-прежнему целиком зависит от своих старых, верных клиентов. – Милый детский облик подруги заметно оживляется: вот она сдвигает брови, вот морщит лоб, вот разводит ладони в стороны, словно взвешивая собственный довод. – Конечно, мамаша Чаппел по-прежнему знает толк в женской красоте, но в последнее время я замечаю, что она отдает предпочтение девушкам, которые станут делать только то, чему научены, и ничего больше. Они не уходят у нее из-под крыла, как бывало раньше – и как должно быть. Они самые благовоспитанные и образованные проститутки в Лондоне, но проститутка всегда остается проституткой, не так ли?

– Пожалуй, – соглашается Анжелика. – Но тогда зачем ей я?

– У тебя природный дар, которому не научишь, – отвечает Белла.

Анжелика ерзает на сиденье.

– Правда?

– Да. Вот почему ты – куртизанка, а не обычная шлюха. – Белла подается вперед. – Мамаша Чаппел больше не берет девушек с таким даром: боится, что не сладит с ними, не сумеет удержать в узде. Но она надеется, что твоя привязанность к ней сделает тебя послушной и сговорчивой, – именно поэтому тебе и нельзя возвращаться.

– О… – Анжелика на миг задумывается. – А Элиза говорит, что мне следует вернуться.

В глазах Беллы мелькает тень презрения.

– Ты по-прежнему держишь ее при себе?

– У нее никого больше нет. – Анжелика не упоминает о дезертирстве миссис Фрост, даже думать о нем не желает.

– Она страшная женщина, – шипит Белла, хватая подругу за запястье. – Она не дает тебе раскрыть свои способности в полной мере. В точности как миссис Чаппел. Вот в чем вечная беда с женщинами. Мужчины не боятся помогать друг другу на пути к успеху. А женщины видят главную свою силу в том, чтобы всячески вредить друг другу.

– Воистину, воистину так! Значит, мне понадобится твоя помощь. Чтобы сохранить независимость от миссис Чаппел, я должна обзавестись собственными связами.

– Я знаю одного джентльмена… Не в твоем вкусе, правда, – торопливо добавляет Белла. – Но он в совершенном восхищении от тебя и был бы счастлив провести несколько часов в твоем обществе. Театры уже открываются, да ведь? Так вот, у него ложа в «Друри-Лейн».

– Хорошая ложа? – подозрительно спрашивает Анжелика. – Вполне достойная меня?

– Ты никогда не спрашиваешь, вполне ли ты достойна той или иной ложи.

– Глупая! Я знаю, что любой достойна. Я достойна даже ложи самого принца Уэльского, если он соизволит меня пригласить.

– Мистер Дженнингс с радостью вывезет тебя в театр, – говорит Белла. – Он негодник, конечно, – но не такой уж и большой негодник; и если твоя цель просто оповестить общество о своем возвращении, мистер Дженнингс подойдет как нельзя лучше. Я напишу, чтобы он сегодня оставил для тебя место в ложе.

– Ах, Белла! – взвизгивает Анжелика. – Спасибо!

– Только веди себя прилично, не дай мне повода пожалеть о своей услуге. – Карета с грохотом останавливается на теневой стороне Беркли-Сквер, и лицо Беллы проясняется, как небо после дождя. – Ну, вот и приехали! Ты чего желаешь? Я пошлю лакея сделать заказ.

– Как? И лишиться удовольствия просмотреть весь сортимент! – Беркли-Сквер – что парадный плац, ожидающий, когда Анжелика на него ступит. – Я хочу войти туда.

– Ох, ради бога, не принуждай меня. Терпеть не могу, когда все вокруг на меня пялятся.

– Ну пожалуйста, Белла!

– Почему бы не взять все с собой и не съесть в карете?

– Потому что мы здесь не за этим. – Губы Анжелики упрямо сжимаются. Белла делает вид, будто не замечает, но проигнорировать руку подруги, клещами сомкнувшуюся у нее на запястье, она никак не может; Анжелика набирает в грудь воздуха. – Меня так долго не было в городе, Белла. Мне это очень нужно.

– Ох, Джелли…

Когда они выходят из экипажа, люди оборачиваются и смотрят на них: благородные юные девицы легонько толкают друг дружку локтями, жены дергают мужей за рукав, призывая к приличию.

– Замечаешь? – шепчет Анжелика. – Мы давно удалились от мира, но нас здесь не забыли. Неужели тебе не приятно?

– Не особенно, – говорит миссис Фортескью. – Но меня хотя бы перестали открыто порицать и оскорблять, как Иезавель какую-нибудь, – и на том спасибо.

– А мне приятно.

Анжелика покачивает бедрами так, что белоснежная пена платья завихряется у нее вокруг ног, прикрытых лишь тончайшими чулками и двумя слоями полупрозрачного муслина. Какое счастье снова идти по Лондону – да еще в обществе дамы, вызывающей самые бурные пересуды в городе, – и ловить на себе взгляды, взгляды, взгляды! За пузырчатым стеклом витрины кондитерской стоят рядами высокие банки с леденцами всех оттенков рассвета, бесчисленные сахарные скульптуры, искрящиеся как лед, и целый дворец из желея, стеклянно-прозрачный, с крохотными воздушными пузырьками вокруг смородинок, абрикосов и виноградин, висящих внутри.

Зал кондитерской являет собой истинный храм сахара, где решительно ничего не свидетельствует о пролитом поте и усердном труде его создателей, которые неустанно что-то парят, варят, снимают накипь, тщательно отмеряют ингредиенты, колдуют над блюдами. Здесь прохладно, все вокруг блестит и сияет; знатные господа и дамы сидят кучками за мраморными столиками, мило беседуя. На длинных полках вдоль задней стены теснятся бутылки с ликерами и сиропами всевозможных цветов и ароматов – бергамотовыми и мускатными, ярко-красными и нежно-розовыми; на прохладных мраморных стойках выставлены бокалы силлабабов с пышными шапками пены; а из заднего помещения нескончаемой чередой выносятся все новые и новые изысканные лакомства. Посетителям подаются полосатые желеи, сверкающие шербеты, замороженные шоколадно-кремовые бомбочки, башенки, мышки и кошечки. На стеклянных подносах на прилавке высятся груды пирожных и прочих сладостей: крохотные янтарные карамельки, тарталетки с полупрозрачным заварным кремом, сдобные булочки из фруктового теста, искусно скрученные в «узлы верности». Больше всего Анжелика любит меренги с цукатами – хрусткие облачка с апельсиновым ароматом, обсыпанные карминовой пудрой, дробленым миндалем, ягодами годжи и измельченными листьями златоцвета.

– Прямо как драгоценные камни, – вздыхает она. – Восхитительно вкусные маленькие карбункулы. Я возьму домой немного.

По атмосфере, установившейся в зале, Анжелика догадывается, что все на нее смотрят и прислушиваются: теперь разговоры за столиками текут не столь оживленно, как в первую минуту ее появления, и когда она направляется к стойке с фруктами, то явственно слышит шорох платьев и шейных платков, владельцы которых слегка перемещаются на своих сиденьях, чтобы не потерять ее из виду. Кондитеры, чей главный талант состоит в умении соединить фрукты с алкоголем, сахаром и кремом, все же достаточно разумны и практичны, чтобы предлагать своим посетителям отборные дары лондонских садов и теплиц также и в натуральном виде: персики и сливы, чуть не лопающиеся от спелости; плотные гроздья красной смородины; блестящие налитые плоды клубники; сочные дыни, источающие волны терпкого, медового аромата; ананасы, затейливо обвитые виноградными лозами.

– Ах, ананасы! – взвизгивает Анжелика. – Белла! Хочу ананас!

– Так утоли свое желание.

Анжелика заливается румянцем (что придает прелести любой женщине, а обладательнице столь соблазнительных пышных форм – тем более) и понижает голос до жалобного шепота:

– Элиза не одобрит.

– Элиза тебе не указ, – шипит Белла. – Купи ананас.

– Она говорит, подобные покупки – деньги на ветер.

– Ну, такая у нее работа, вести счет деньгам. Если бы в свое время тебе не потребовалась помощница, она бы до сих пор шила простыни на чердаке.

– Ой, но Элиза страшный деспот во всем, что касается кошелька. Говорит, что в нашем… – Анжелика наконец-то произносит эти слова, – нынешнем положении мы должны отказаться от всяких излишеств.

– Ну и дура твоя Элиза. Ты можешь от многого отказаться, но только не от излишеств. Неужели она хочет, чтобы все видели и знали, что ты питаешься одной гороховой кашей? – Белла вздыхает. – Ладно, ничего не попишешь. Остается единственный способ заполучить ананас.

Губы Анжелики вздрагивают в озорной усмешке.

– Ты серьезно? Думаешь, получится? После столь-то долгого перерыва?

Анжелика незаметно озирается кругом, проверяя, привлечено ли к ней внимание присутствующих. Да, все до единого посетители украдкой поглядывают на нее, не только женщины, хрустящие миндальным печеньем, а и мужчины тоже, среди которых она замечает нескольких джентльменов высшей пробы.

Анжелика глубоко вздыхает.

– Обожаю ананасы! – восклицает она с очаровательным кокетством. Глаза Беллы лучатся смехом, и Анжелика продолжает с еще большим воодушевлением: – Превосходнейший из всех фруктов, по-моему! Ах, как бы мне хотелось ананас, чтобы всласть полакомиться дома!

– Пойдемте отсюда, миссис Нил! – громко требует Белла, гадливо передергиваясь. – Видеть не могу эти богомерзкие плоды! И не потерплю такой пакости в своей карете!

– Ах, да неужто же вы лишите меня удовольствия?

– Да, мадам, именно что лишу! Сегодня обойдетесь без ананаса. – Обе поворачиваются прочь от прилавка; миссис Фортескью вскидывает бровь и шепчет: – Отлично сыграно!

– Думаешь, сработает?

– Подожди – и увидишь.

Глава 5

За тридцать лет мистер Хэнкок изучил как свои пять пальцев все кофейные дома вокруг Биржи, а потому почти сразу принимает решение, в каком из них он выставит русалку. Это была любимая кофейня его отца, и для людей с долгой памятью и умеренным воображением она по-прежнему сохраняет репутацию заведения, где можно случайно подслушать серьезные беседы на различные биологические темы. Уровень дискуссий ныне уже не такой, каким был когда-то, ибо ведут их преимущественно пожилые торговцы, гордящиеся научным складом своего ума, – а какой более или менее состоятельный человек в наши дни не мнит себя ученым? Кофейня называется «Ананас».

– Такое название, – говорит хозяин, мистер Мюррей, – она получила потому, что была первым в Лондоне заведением, где можно было отведать сей экзотический фрукт. С тех пор мы показывали здесь великое множество разных диковин, ко всеобщему удовлетворению. У нас выставлялась и мисс Джерми, черная в белых пятнах, как корова. И паренек, у которого вместо ног руки, а вместо рук ноги, царствие ему небесное; и африканская маска, на которой лежит страшное проклятие; и маленькая белая лисичка… Погрызла стенные панели, – с сожалением добавляет он. – Я возьму с вас залог на случай порчи имущества.

– Не думаю, что это существо причинит вам подобные неприятности.

– Хм. Такое я уже не раз слышал. А чем оно питается? И какого размера бак для него нужен?

– Так оно же не живое.

Мистер Хэнкок запеленал русалку в индийскую шаль, некогда принадлежавшую его матери, и сейчас, в конторе кофейного дома, разворачивает ее не без торжественности. Вопреки его ожиданиям, мистер Мюррей не выказывает ни малейшего удивления. Он смотрит на русалку так, будто видит перед собой нечто не более необычное, чем ведро яблок, хотя из вежливости вытирает ладони о бриджи, прежде чем взять ее в руки.

– Ага, понятно, – произносит он. – Что-то вроде морского гоблина, да? Я бы это так назвал.

– Оно выглядит жутковато. Как вы полагаете, народ пойдет на него смотреть?

– Почему бы и нет? Чудо природы есть чудо природы. – Мистер Мюррей с рассудительным видом похлопывает пальцем себя по носу. – По моему разумению, чем уродливее, тем притягательнее. Люди не прочь немного попугаться, когда знают, что внизу смогут спокойно поесть пирога и посудачить.

– Значит, берете?

– Почему бы не взять? Назовем эту тварь русалкой, заманим народ. Двадцать процентов от выручки – мои.

Глава 6

Миссис Фортескью выбирает темно-розовый желей на основе «розолио». За столиком она проводит краем ложечки по глянцевой поверхности желея, прежде чем с медлительной решимостью его проткнуть. Она отправляет в рот маленький кусочек и задумчиво оценивает вкус. Анжелика, смакующая сладкое вино, скрытое под густой пеной силлабаба, тоже молчит. Ей хочется подольше посидеть здесь, в самой середине зала, где она со всех сторон открыта восхищенным взорам публики, но у Беллы уже иссякло терпение.

– Мне надо кое-что сказать тебе, – говорит она. – Ты только сохраняй полное спокойствие, прошу тебя. Не хочу привлекать лишнее внимание.

– Да?

Миссис Фортескью постукивает ложечкой по упругому желею.

– Возможно, я выйду замуж.

– Ах!..

– Тише, тише! Не повышай голос.

Анжелика опасливо озирается вокруг, а затем, подавшись к подруге, шепчет:

– За лорда?..

– Тсс! Никаких имен здесь! – Белла резко выпрямляется и делает страшные глаза. – Не желаю снова становиться предметом сплетен. – Она продолжает более мягким голосом, украдкой посматривая по сторонам. – Разумеется, за его светлость. Я же ни у кого больше не состояла на содержании в последние три года, верно? А графиня умерла минувшей весной, так что теперь никаких препятствий нет.

– А я вот вижу препятствия, – ворчит Анжелика. – Я вижу, кто он и кто ты.

– Я без труда стану тем, чем сочту нужным стать. Разве я не достигла уже очень и очень многого?

– Но, Белла! – Анжелика кладет ложечку на блюдце. – Чтобы ты – и вдруг такое!

– Как тебя понимать?

– Ужели ты не помнишь, что ты мне часто говорила? «Я никогда не выйду замуж, Джелли… – Изображая подругу, Анжелика хмурит брови и покачивает пальцем. – Для женщины супружество – это неволя, а я решительно против любой неволи».

Белла вздыхает и легонько постукивает ложечкой по нижней губе.

– Да, я была против неволи, но неволя оказалась не против меня. Я всю жизнь стремилась к свободе, но теперь думаю, что в нашем обществе подлинной свободы не достичь. А в таком случае не благоразумнее ли выбрать самое близкое ее подобие?

– Но ты ведь и так замечательно устроена, – говорит Анжелика. – Прекрасный дом, в полном твоем распоряжении дом; прекрасный экипаж, который возит тебя, куда пожелаешь. Граф даже позволил тебе поддерживать старые знакомства.

– Да, конечно. И я читаю все, что моей душе угодно; и он не запрещает мне общаться с мужчинами, беседы с которыми я нахожу интересными или полезными для моего образования.

– Так что же может быть лучше? Что тебе хочется изменить?

Белла сдвигает свои шоколадно-коричневые брови:

– Мне нужна уверенность в завтрашнем дне.

– Деньги – надежнейший залог такой уверенности.

– Но что со мной будет, когда я постарею, подурнею и он вышвырнет меня вон? У меня нет никакой собственности, записанной на мое имя. Вот у тебя есть какие-нибудь сбережения?

– Ни пенни!

– Ну и что с тобой станется дальше, а? Мы же не вечно будем молодыми и желанными. – Белла умоляюще разводит руками. – Джелли, он сделал мне предложение!

– И ты ответила «да».

Анжелика уязвлена, хотя сама толком не понимает почему. У нее такое чувство, будто Белла вдруг обратила в шутку некую клятву, которую они торжественно дали друг другу. Спохватившись, она беспокойно осматривается вокруг, ибо в чрезвычайном своем изумлении совсем забыла следить за своими движениями и выражением лица. Ей не хотелось бы выглядеть растерянной и расстроенной.

– Дорогая моя. Милая моя Джелли. – Белла глубоко вздыхает. – Я испробовала все способы торговли собой – так чем такой хуже? Это просто самый выгодный контракт из всех, что когда-либо заключались на моей памяти, и ведь он будет действовать до конца жизни.

– Твоей или его? – Анжелика хмурится, уставившись на комковатые творожистые сгустки в своем бокале с силлабабом.

– Откуда же мне знать?

– Твоей, если он тебя обрюхатит, – говорит Анжелика. – Твои узкие бедра не созданы для деторождения.

– Ну и пусть. Зато никто не скажет, что я проживаю жизнь впустую, без всякого исследования.

– Давай пойдем уже отсюда? Мне нужен свежий воздух.

– Да-да, конечно. Прогуляемся вокруг площади? – Голос у Беллы ласковый, почти заискивающий. – Поглазеем в витрины ювелирных лавок – что скажешь?

– Отличная мысль.

Они под руку выходят из кондитерской.

– Я страшно по тебе скучала, Джелли, – шепчет Белла. – Честное слово, хотя ты вечно злишься по малейшему поводу, но никогда в этом не признаёшься.

По возвращении домой Анжелика обнаруживает перед дверью огромный ананас и записку со свидетельствами глубокого почтения от мистера Такого-то, который «покорнейше просит прощения, но сегодня днем он случайно увидел… и посылает сей скромный дар в знак своего сердечного расположения… и так далее и тому подобное…», но миссис Фрост в апартаменте по-прежнему нет. Гостиная по-прежнему в беспорядке, портьеры на окнах по-прежнему задвинуты и грязная посуда по-прежнему не убрана. Увидев все это и с новой остротой ощутив свою покинутость, Анжелика едва не разражается слезами.

– На сердце кошки скребут, – говорит она вслух. – А вдруг с ней стряслась беда какая? Или она напилась до беспамятства? Может, она не осознает, что нужна мне. Безусловно, есть какой-то способ ее разыскать.

Но они с Элизой разлучаются крайне редко, и ничего подобного ни разу прежде не происходило. А кроме того, Анжелика никогда даже не задавалась вопросом, где проводит время компаньонка, когда уходит из дома. Через час Анжелика начинает волноваться не на шутку.

– Мне же в театр ехать вечером, – стонет она. – А для театра я сама нарядиться не сумею.

Она расхаживает по комнате, ломая руки, пока девушки, работающие на первом этаже, не стучат снизу шваброй, выражая протест против столь дурного обращения с половицами. Тогда Анжелика скидывает свое полупрозрачное платье – муслин гладко соскальзывает с тела и воздушным ворохом падает на пол, где и остается лежать, подобрать-то некому. Она начинает утягиваться в тяжелый парадный корсет, шумно пыхтя и резко дергая за ленточки, но корсет перекашивает сначала в одну сторону, потом в другую, а потом одна из ленточек с треском рвется – и Анжелика испускает яростный вопль.

В дверь тихонько стучат.

– Элиза! – с надеждой вскрикивает Анжелика.

Но это всего лишь служанка Мария, которая ночует у них в судомойне и питается объедками с их стола.

– Где миссис Фрост? – гневно осведомляется Анжелика.

– Она прислала меня к вам, мэм.

– Вижу. Она сказала, где будет?

– Не мое дело.

– Это мое дело. Где миссис Фрост, скажи мне. – Анжелика со значением вкладывает Марии в руку шестипенсовик, но девушка сует монетку в карман и не произносит ни слова. – Боже святый! – в отчаянии восклицает Анжелика. – Будь я твоей матерью, я бы утопила тебя при рождении! В таком случае тебе и затягивать меня в корсет. Только прежде вымой руки – да вытри хотя бы! – этот шелк стоит больше твоего годового жалованья.

Поскольку Мария слишком тупа и неуклюжа, чтобы помочь с переноской туалетного столика, приводить Анжелику в должный вид приходится в тесной гардеробной.

– Так, теперь смазывай аккуратно, – говорит Анжелика, открывая банку с помадой для волос. – Бери понемножку за раз. Справишься?

Но нет, ничего подобного. Марию сбивает с толку каждый предмет, попадающий к ней в руки: она просыпает на пол пудру и горестно взвывает Анжелике прямо в ухо. После ее попыток взбить и заколоть хозяйке волосы последняя выглядит как стог сена во время бури; она укалывает палец драгоценной шпилькой и пачкает кровью лучшие лайковые перчатки Анжелики.

– Нет, такое никуда не годится! – восклицает Анжелика. К глазам у нее подступают слезы, и она, чтобы только не расплакаться, выбирает впасть в ярость. – Никчемная, криворукая девица! – Мария роняет на ковер банку румян. – Сил моих нет! От тебя совершенно никакого проку! Лучше бы я сама все сделала!

– Или обратилась бы к услугам другой помощницы, – спокойно произносит миссис Фрост, которая стоит в дверях гардеробной, встряхивая свою шаль.

– Ах, Элиза! Элиза! Наконец-то! Как мне быть? – захлебывается Анжелика. – Белла условилась насчет моего выхода в театр сегодня вечером, а я… сама видишь! Ты должна мне помочь! – По мрачному лицу подруги она понимает, что еще не прощена.

«Ну и пускай себе злится, – думает Анжелика, – лишь бы не оставила меня в таком затруднении».

– Ступай вон, – велит миссис Фрост служанке, которая тотчас же удаляется резвым шагом. – Прическу еще можно спасти, – продолжает она, начиная ловко и сноровисто вбивать пудру в поруганные волосы Анжелики. Затем она красит ей лицо; подтягивает, подкалывает и схватывает стежками нижние и верхние юбки. Потом нагибается перед преображенной подругой, чтобы закрепить на ней яркий полосатый редингот: одной рукой придерживает ее за талию, а другой вгоняет одну булавку за другой сквозь плотный шелк в корсет.

– Ты все-таки вернулась, – говорит Анжелика, и миссис Фрост втыкает очередную булавку, прямо над нежным пупком: Анжелика чувствует, как острие упирается в пластину китового уса.

– А ты думала, я тебя брошу?

– О… нет, вовсе нет! Но… – Анжелика осмеливается хихикнуть. – Я думала, ты хочешь, чтобы я немного помучилась.

– Глупости какие! – Миссис Фрост по-прежнему несловоохотлива.

– Ты верный друг. Пускай между нами есть разногласия…

– Так, и последнее. – Миссис Фрост хватает с туалетного столика длинный костяной бюск и вгоняет его в корсет столь резким движением, что Анжелика пошатывается. – Ну вот. Теперь тебе не стыдно показаться на людях.

Анжелика довольно вздыхает, глядя на свое отражение.

– Ах, Элиза! Душечка моя! Ты знаешь, что без тебя я не могу выглядеть роскошно.

Миссис Фрост наконец-то снисходит до едва заметной улыбки.

Возвращается Анжелика перед самым рассветом. Мальчишка-факельщик, еле живой от усталости, уже не может бежать перед портшезом и плетется сбоку от него, положив угасающий факел на плечо, так что пламя шипит и плюется искрами в опасной близости от его великоватого по размеру парика, который свободно болтается на голове, перекашиваясь то на одну сторону, то на другую, а время от времени сползая на глаза. У своей двери Анжелика в приливе милосердия дает бедному ребенку шиллинг. «За это я отчитываться перед Элизой не стану, – не без злорадства думает она. – Ох и раздосадуется же она, обнаружив в своих счетных книгах расхождение на столь малую сумму».

В комнатах на первом этаже, если верить вывеске, располагается ателье по пошиву дамских платьев, но из глубины коридора явственно доносятся женские стоны и скрипы кровати, которые становятся все чаще, все резче и громче. «Кто-то скоро закончит свою работу», – поднимаясь по ступенькам, думает Анжелика, при каковой мысли испытывает глубокое удовлетворение – словно она является служительницей некоего великого благотворительного ордена. Трудовой день у проститутки заканчивается, когда у пекаря только начинается: всему свое время, и время всякой вещи под небом.

Сейчас самое время для примирения, и Анжелика прямиком направляется в гардеробную, где Элиза Фрост спит, лежа на спине, руки вдоль тела, ступни торчком. Простая белая сорочка, собранная в складки у шеи и у запястий, добавляет ей сходства с обряженным трупом. Она не вздрагивает и не стонет, когда просыпается: просто вдруг открывает глаза и спокойно поворачивает голову к двери.

– С добрым утром, засоня, – громко шепчет Анжелика. – Вот и я, одна. Пойдем, составь мне общество.

Миссис Фрост следует за ней в спальню, где Анжелика скидывает туфли и принимается стягивать чулки.

– Бог мой, ну и ночь, ну и ночь! Какое счастье, что ты меня так нарядила и прихорошила! Ложа мистера Дженнингса, судя по всему, была прекрасно видна из любой точки зрительного зала. И такое впечатление, что единственный интерес у всех зрителей вызывала я. – Пока миссис Фрост помогает ей снять полосатый редингот, Анжелика возбужденно тараторит: – Честное слово, одна дама весь вечер только и делала, что разглядывала в лорнет мою прическу и платье, а в третьем акте достала записную книжку – прямо там, в театре! – и занесла в нее пометку. Только вообрази! Так лестно, что даже почти чересчур! Вот мне ни разу не захотелось записать для себя что-нибудь, поскольку ни одна женщина среди публики не выглядела лучше меня.

– А как пьеса? – спрашивает миссис Фрост. – Ты хотя бы следила за сюжетом?

– О, к сожалению, я – зная, что приглашена всего на одно представление, – уделяла слишком много внимания происходящему на сцене. А мне стоило бы побольше смотреть по сторонам да прислушиваться; наверняка я пропустила мимо ушей какие-нибудь важные светские сплетни. Мне нужно найти джентльмена с хорошей ложей, Элиза, который приглашал бы меня каждый вечер. Тогда мне не придется внимательно следить за спектаклем – кроме как в случае, если больше смотреть совершенно не на что. – Анжелика шумно вздыхает. – По крайней мере, я довольна, что привлекла к себе интерес самого многообещающего свойства. Не сомневайся, теперь все знают о моем возвращении в город, и я нимало не удивлюсь, если в ближайшее время приглашения так и посыплются. Ну а тогда…

Сейчас на Анжелике только белая батистовая сорочка, под которой тенью вырисовывается ее тело, когда она наливает из кувшина воду в тазик. Миссис Фрост встряхивает, расправляя, платье и нижние юбки, тщательно проверяет, нет ли на них пятен или прорех, а потом откладывает в сторону, чтобы утром хорошенько протереть влажной губкой.

– Ах, а потом танцы, а после танцев мужчины играли в карты… я ставок не делала, не беспокойся; просто сидела рядом с мистером Дженнингсом в качестве живого талисмана, и благодаря мне он остался в неплохом прибытке. А я, в свою очередь, осталась в прибытке благодаря мистеру Дженнингсу. – Анжелика ставит ногу на табуреточку, и тонкий пушок у нее на бедрах блестит в свечном свете, пока она омывает свою кормилицу. – Вон мой ридикюль, на стуле. Думаю, сумма, которую ты там найдешь, тебя порадует.

Женщины забираются под одеяла. Анжелика сворачивается клубочком, как маленький зверек, но у миссис Фрост сна ни в одном глазу. Она перекатывается на бок и спрашивает, словно позавчерашний разговор и не прерывался:

– Так ты подумаешь?

– Что? Ох, Элиза, не сейчас. Дай мне поспать.

Но миссис Фрост отступать не намерена.

– Твое счастье, что миссис Чаппел по-прежнему готова тебя принять.

– Я не вернусь в бордель.

– Не рядовой бордель, – просительным голосом указывает миссис Фрост.

– В темноте все кошки серые. В конечном счете везде все сводится к одному. – От несказанного удовольствия лежать в собственной постели, в сладких объятиях дремоты, Анжелика душевно размякает; она придвигается поближе к подруге и сонно лепечет: – Я знаю, что ты полагаешь это благоразумным; но если я вернусь, то, скорее всего, уже никогда оттуда не выберусь. Во всяком случае, пока не стану старой, сморщенной, потрепанной – вот тогда Мамаша вышвырнет меня вон, как ненужный мусор.

– Ты потребуешь более высокую плату за свои услуги, – упорствует миссис Фрост, в то время как подруга обнимает ее одной рукой. – И очень скоро выкупишь свою независимость.

– Она ни за что меня не отпустит.

– Но почему бы все-таки не подумать?

Раздосадованная, Анжелика приподнимается с подушек:

– Я уже жалею, что позвала тебя. Сейчас очень непростой момент в моей жизни, и миссис Чаппел прекрасно это понимает. Передо мной стоит выбор: вернуться в бордель или держаться за свободу. После сегодняшней ночи я еще сильнее уверилась, что все у меня будет расчудесно.

– Я беспокоюсь по поводу арендной платы.

Анжелика наконец дают волю своему раздражению.

– Ну так ступай на улицу и начинай сама зарабатывать. Давай-давай. Такая чистенькая, опрятная женщина, с грамотной речью, – возможно, ты сумеешь заработать пару шиллингов до завтрака.

Миссис Фрост бледнеет. Анжелика широко распахивает небесно-голубые глаза.

– Что? Не по душе такая мысль?

– Это не выход, – бормочет миссис Фрост.

– Почему? Как раз таки отличный выход. А если тебе не нравится…

Миссис Фрост опускает голову.

– Да-да, дорогая. Можешь вернуться к своему мужу. – Анжелика прищуривается. – Ах, прощу прощения! Ведь сначала тебе нужно его разыскать.

– Я не намерена терпеть такое. – Миссис Фрост выскакивает из кровати и направляется к двери.

– Но терпишь же, – насмешливо говорит Анжелика. – Всегда терпишь. Ты старательно делаешь вид, что презираешь такую жизнь, но всегда к ней возвращаешься. Ну и какой вывод отсюда напрашивается, а?

Теперь Анжелика вполне удовлетворена, и в самом скором времени она засыпает, ни о чем больше не думая.

Глава 7

Мистер Хэнкок размещает объявления в газетах и расклеивает афиши по городу. Следуя совету мистера Мюррея, он покупает высокий стеклянный колпак, под которым они устанавливают русалку стоймя. «Надо, чтобы она смотрела прямо в глаза посетителям», – с удовольствием поясняет мистер Мюррей. Колпак они помещают на маленьком столике в верхней комнате, достаточно просторной, чтобы посетители могли обойти диковинное существо кругом и удостовериться в его подлинности, прежде чем выйти прочь тем же путем, каким пришли. «Никаких дополнительных украшений здесь не требуется», – говорит Мюррей, но тем не менее мистер Хэнкок заказывает у ближайшего рисовальщика картинку с изображением драматической сцены, когда японские рыбаки вылавливают сетью русалку. Вздыбленные волны; рыбаки в соломенных треугольных шляпах; лес пагод на заднем плане. Русалка держит стиснутые кулаки у подбородка и будто бы пронзительно верещит самым устрашающим образом; а ее сородичи, бешено извиваясь, расплываются в разные стороны. Мистер Хэнкок, премного довольный приобретением, вешает одну копию на стену и заказывает сотню цветных эстампов с рисунка, чтобы продавать в качестве сувениров.

Ну вот, теперь они готовы открыться.

– В вашем присутствии здесь нет никакой необходимости, – говорит Мюррей. – Я обо всем позабочусь.

Но мистер Хэнкок хочет своими глазами увидеть, какое впечатление произведет его странная протеже на людей, а вдобавок Сьюки возбуждена до крайности.

– Вы могли бы взять меня с собой, – шепчет она, становясь с ним рядом для утренней молитвы.

– Все-таки первое появление вашей русалки в обществе, – значительно говорит она, подавая на стол свежую ковригу.

– Неплохо бы посвятить ей целый день, – упорствует она, следуя за ним до дороги, когда он отправляется по делам в город.

Но мистер Хэнкок согласился бы и без особых уговоров: он не меньше племянницы любит шербет, что продается с лотка на Севен-Дайелс, и ему приятно, что его новое предприятие вызывает у нее не просто любопытство, а жгучий интерес.

Он отпускает Сьюки к матери в Уоппинг и разрешает целых три дня провести там, перерывая шкафы Ребби в поисках подобающего случаю наряда и шепотом обмениваясь с ней всеми секретами, которые накапливаются у сестер за время разлуки. Посему мистеру Хэнкоку некого винить, кроме себя самого, когда утром в день дебюта русалки он просыпается от запаха жженой гвоздики и обнаруживает в гостиной незнакомую молодую даму, весьма сноровисто чернящую брови перед зеркалом.

– Батюшки-светы! Сьюки! Это еще что такое!

Она оборачивается, улыбаясь во весь свой накрашенный рот, и выглядит страшно довольной собой, хотя мистер Хэнкок, хоть убей, не понимает, почему. Он ожидал, что племянница выберет какое-нибудь пышное платье из ярко-желтой тафты или набивного шелка, что-нибудь броское и одновременно очаровательное, со всевозможными рюшами и фестонами, которые столь к лицу ясноглазой юной девушке. Но Сьюки выбрала костюм, смущающий мистера Хэнкока своей изысканной простотой: белый стеганый жакетик с лаконичным узором из черных веточек, прямые узкие рукава которого даже не украшены гофрированными манжетками и который заканчивается на талии единственной оборкой, словно практичный жакет для верховой езды. И мистер Хэнкок при всем своем желании не может выразить недовольство слишком глубоким вырезом, поскольку грудь у Сьюки прикрыта муслиновой косынкой, обвязанной вокруг шеи и заправленной под лацканы.

– Ну как? – спрашивает племянница, слегка растягивая в стороны добротную синюю юбку, которая, без кринолина под ней, кажется мистеру Хэнкоку просто ужасной.

– Тебе не стоило так себя ограничивать, – говорит он. – Я бы не пожалел денег на наряд пороскошнее.

Подчерненные брови Сьюки сдвигаются к переносице.

– Лучше и быть не может, – говорит она. – Мы с Ребби разрезали ее постельное покрывало, чтобы пошить из него юбку. Я-то знаю, как следует одеваться для подобного случая. – Хмуря брови, она разглядывает его несколько потертый камзол с набивными плечами.

– Хорошо-хорошо. Я в этом ничего не смыслю, разумеется.

Но и в экипаже мистер Хэнкок поминутно краешком глаза поглядывает на свою спутницу: стройную, изящную, модную даму. И испытывает потрясение всякий раз, когда поворачивает к ней голову, дабы удостовериться, что это всего лишь его юная племянница в элегантном жакете и широкополой шляпе с пером – она сидит рядом, уткнувшись носом в книгу, по-прежнему сердитая на него. Еще сильнейшее потрясение мистер Хэнкок испытывает, когда они выходят около Биржи, ибо здесь, в Лондоне, становится совершенно очевидно, что Сьюки и впрямь одета по самой последней моде. Он боится потерять ее среди взрослых дам, которые, привлекая восхищенные взоры, неспешно прогуливаются по тротуарам, в фасонных белых платьях или рединготах в обтяг, с белыми шарфами вокруг шеи. По внезапному порыву он хватает и крепко сжимает руку Сьюки.

– Ты умница, что поехала со мной, – говорит мистер Хэнкок. – И ты выглядишь просто превосходно.

– Экий вы чувствительный старик. – Сьюки берет мистера Хэнкока под руку; ее шляпные перья мягко покачиваются у них над головой.

Они идут бок о бок по тротуару, и девочка жадно глазеет по сторонам, поскольку для человека, нечасто бывающего в городе, прохожие представляют огромный интерес: курчавые португальские евреи, турки-магометане в чудных балахонах и тюрбанах, не говоря уже о пестро разодетых итальянцах, шумно тараторящих на своем наречии, и надменных французах – все они прибыли сюда по торговым делам или для изысканного отдыха. С не меньшим любопытством рассматривает девочка и встречных дам: их наряды из яркого чинца, их шляпы, драгоценные украшения и пышные парики.

– Как думаете, они все здесь, чтобы посмотреть нашу русалку? – шепчет Сьюки, стискивая запястье мистера Хэнкока.

– Ну, поскольку они все-таки идут в противоположном от нее направлении, следует предположить, что нет.

Он уже ведет племянницу прямиком к кофейне «Ананас» на углу, когда к нему подскакивает уличная торговка – старуха с бородавкой на верхней губе – и выставляет вперед тростниковую корзину с разномастными цветами, собранными у придорожных канав Степни.

– Букетик для вашей дамы? – хрипит она.

– Благодарю, не надо. – Мистер Хэнкок решительно отстраняет торговку.

– Да разве ж она не заслуживает, а? Цветочки для вашей возлюбленной? Такая милашка хоть чего-нибудь да заслуживает за тяжкие свои труды.

Сьюки сейчас завороженно смотрит через плечо на разряженную в пух и прах купчиху, которую проносят мимо в портшезе, разрисованном алыми розами. Она, похоже, ничего не услышала, но мистер Хэнкок расстраивается до чрезвычайности.

– Да как такое в голову прийти может! – гневно восклицает он. – Она же совсем ребенок! – И он тянет Сьюки за собой, уже в прескверном настроении.

– Грядут большие перемены! – кричит старуха вслед, и мистер Хэнкок чувствует, как у него напрягаются мускулы вдоль хребта – будь он псом, у него там вздыбилась бы шерсть.

– Что?

– Чую, что-то непредвиденное уже случилось с вами, разве нет? Причем совсем недавно.

Мистер Хэнкок шагает дальше, стараясь не выдавать своего смятения, но Сьюки дергает его за рукав.

– Ваша русалка! – шепчет она. – Откуда она знает?

– Ну кому в этом городе не выпадала неожиданная удача? – отрывисто произносит он.

– Перемена в части общественного положения! И в части денежного тоже! – упорствует старая карга, ковыляя следом за ними со своей корзиной, из которой вяло свешиваются цветы. Платье у нее латаное-перелатаное; из широких рукавов торчат тощие как палки руки. – Меня посетило видение, – кричит она, – и духи нашептывают мне новости про вас! Ежели вам интересно узнать больше, это будет стоить всего лишь…

– Убирайся! – Мистер Хэнкок резко поворачивается и отталкивает старуху.

На спине у него выступает холодный пот. Он тащит Сьюки в проулок, и девочка взвизгивает, поскальзываясь на слякоти.

– Перемена в вашем денежном положении, – бормочет она. – Вы слышали, дядюшка? Непредвиденная перемена! Мне кажется, нынешний день будет поистине благоприятным. – Когда они выходят на свет, Сьюки приподнимает подол юбки и выставляет из-под него ногу, рассматривая так и эдак безнадежно испачканную туфельку; чулок у нее тоже заляпан сзади грязными брызгами. – Фу! – Она недовольно кривит губы, потом вскидывает глаза. – Мы уже пришли?

– Да.

Они стоят перед кофейным домом «Ананас», в окне которого красуется афиша с объявлением о русалке, но который во всех прочих отношениях выглядит в точности как всегда.

У Сьюки вытягивается лицо.

– Но здесь же никого, – говорит она. – Никаких очередей, никаких толп.

– А ты ожидала давки?

Сьюки поправляет свою нелепую шляпку.

– Может, внутри получше?

Когда он распахивает перед ней дверь, несколько мужчин среднего возраста и среднего достатка, в скромных суконных камзолах, на миг поднимают глаза от своих газет, но все они явно не горят желанием увидеть чудо природы, выставленное наверху. Наибольшее оживление наблюдается среди посетителей, которые кучками сидят на длинных скамьях, приглушенно переговариваясь: «Ну и как вы это истолковали? „Ричард“ уже отбыл из Кента? А что у вас? Или вы… гм… хотите выведать все наши новости, не желая делиться своими?» Но даже и они шевелят губами очень сдержанно.

Мистер Хэнкок любит бывать здесь и только здесь отдыхает душою, но юная Сьюки глубоко разочарована, что и понятно. В воздухе витает аромат жареных кофейных зерен, атмосфера тихая и уютная, никто ни с кем не должен обмениваться сплетнями и домыслами в такой вот приятной мужской тишине. Но мистер Мюррей все-таки вкладывается не в кофе, а в различные диковины.

– Так здесь же никого, – говорит Сьюки, сдвигая начерненные брови.

– Что значит «никого»? Видишь всех этих джентльменов?

Мужчины, сидящие за его любимым столом – простым и основательным, как он сам, – призывно машут руками.

– Хэнкок! – кричат они, и он подходит к ним, хотя и чувствует, что Сьюки, идущая следом, страшно раздосадована. – Хэнкок, что за странная история с русалкой?

– Ну, я приобрел русалку.

– Но вы лишились корабля, не так ли?

– Да. Корабля больше нет. – Мистер Хэнкок делает паузу. – Корабля нет, зато есть русалка.

– Рискованный обмен, а?

Он пожимает плечами:

– Вы можете сами решить, рискованный или нет. За шиллинг. Она наверху, готова к показу.

– О! Заметьте, господа, он уже заделался настоящим балаганщиком: никаких скидок для старых друзей. Значит, теперь вы решили держать цирк, да? Честная торговля вам прискучила?

Мистер Хэнкок смеется вместе с ними, но у него потеют ладони и противно щемит под ложечкой. На верхней лестничной площадке, перед дверью в комнату с русалкой, Сьюки говорит:

– Они вам завидуют, – и он с благодарностью поворачивается к ней.

– Ты думаешь?

– Конечно! Вообразите, как они расстроятся, когда получат очередную партию своего товара и это, по обыкновению, будет какая-нибудь паршивая тапиока – а вот Джоне Хэнкоку посчастливилось заиметь самую настоящую русалку! – Девочка весело встряхивает юбками. – Я знаю, что права.

На лестничной площадке нет ни души, кроме сына мистера Мюррея, Даниэля, который сидит с жестяной коробкой для денег, вытянув ноги и лениво ковыряя в зубах маленьким ножичком. Он едва удостаивает мистера Хэнкока и Сьюки взглядом. Никого нет и в комнате, где выставлена русалка. Сьюки оставляет дверь открытой и обходит вокруг столика, гулко стуча каблучками по дощатому полу.

– Ну, для наплыва посетителей еще рано, – говорит она. – Что будем делать?

Они сидят на лестничной площадке более часа. Никто так и не появляется. Даниэль сворачивает свою куртку, подкладывает под голову вместо подушки и погружается в дремоту. Мистер Хэнкок грызет ногти, потом случайно срывает заусеницу, и ранка начинает кровить. Палец дергает, боль не унимается. Сьюки читает книгу; время от времени она со вздохом встает и заходит в комнатку, чтобы еще раз взглянуть на русалку.

– Чего ты все бегаешь туда? – спрашивает дядя, промокая носовым платком кровь с пальца. – Там ничего не изменилось.

– Откуда вы знаете? Вы же не смотрели.

В одиннадцать часов они слышат внизу шарканье шагов и голоса.

– Сюда, наверх, – говорит женщина. – Смотри под ножки, золотко.

Наконец из-за поворота лестницы показывается хорошо одетая мамочка, а следом за ней няня. Каждая женщина крепко держит за ручку маленького ребенка. Дети, один из которых совсем еще кроха, совершенно лысый под своим картузиком, медленно, шаг за шагом, взбираются по ступенькам: становятся на каждую обеими ногами, прежде чем вскарабкаться на следующую, шумно пыхтя и высунув язык от натуги.

– Наши первые посетители, – шепчет Сьюки, взволнованно стискивая руки.

Она и мистер Хэнкок с приветливой улыбкой наблюдают, как малыши неуклюже, с трудом поднимаются по лестнице.

– Вы русалку посмотреть? – спрашивает сын мистера Мюррея, вставая со стула.

– Ну конечно! – Женщины легонько дергают детишек за руку, пытаясь возбудить в них воодушевление. – Русалка! Гарри! Кэсси! Вы только подумайте! – Они снисходительно улыбаются мистеру Хэнкоку. – Наши крохи со вчерашнего дня ни о чем другом говорить не могут, знаете ли. Мы сгораем от любопытства, правда, мои маленькие? – Дети испуганно таращатся, не издавая ни звука.

– Замечательно! – восклицает мистер Хэнкок. – Это чрезвычайно приятно. – Не удержавшись, он добавляет: – Ибо я – владелец русалки.

– Да неужели?! – Мамочка захлебывается от возбуждения. – Вы сами ее поймали? Вы видели ее живой?

– Она умерла вскоре после того, как была поймана, – уклончиво отвечает мистер Хэнкок. – Бедное создание.

– Ах, нам не терпится ее увидеть! Ну что, маленькие мои, зайдем туда, а? Зайдем и посмотрим русалку? Да, вам очень хочется, я знаю! – Женщины бросают в жестянку монеты и заводят малышей в полутемную комнату, прикрывая за собой дверь.

Первые несколько мгновений там стоит полная тишина. Потом слышится вопросительный возглас одной из дам; а потом – громкий, заливистый рев. Детские вопли гулко доносятся сквозь дощатую стену, и уже в следующую минуту женщины вылетают из комнаты, держа на руках побагровевших, безутешно рыдающих малышей.

– Вы чудовище! – взвизгивает мамочка. У крохи в картузике слезы так и брызжут из глаз, капая на пол; сопли и слюни стекают с подбородка.

– Чтобы так расстраивать невинных детей! – гневно подхватывает няня, и они спускаются по лестнице гораздо быстрее, чем поднимались; дети по-прежнему плачут навзрыд, а женщины во всеуслышание выражают свое недовольство и разочарование:

– Мерзкий маленький бесенок!

– День напрочь испорчен!

Мистер Хэнкок бросается за ними следом, в отчаянии взывая:

– Милые дамы! Как мне извиниться перед вами? Нельзя ли как-нибудь уладить это прискорбное недоразумение?

Но женщины вздергивают нос и делают вид, будто не слышат. Мистер Хэнкок слышит, как на улице внизу они продолжают делиться с прохожими своим возмущением.

– Малютки испугались до полусмерти! Поистине жуткое существо! Сущий кошмар и непотребство!

Мистер Хэнкок возвращается наверх. Сьюки стоит посреди лестничной площадки, в ужасе прижимая ладонь ко рту. Он садится, снимает парик и устало потирает обеими руками щетинистый череп.

– Ах, девочка моя! – бормочет он, прикрывая лицо локтями. – Все кончено, даже не успев начаться.

Сьюки плюхается с ним рядом, сцепляет пальцы на коленях, и какое-то время оба сидят в унылом молчании.

– Может, дело не так уж плохо, – наконец произносит девочка. – Это всего лишь два посетителя.

– Но они пошли отсюда рассказывать страсти по всему городу. Чертов Джонс! Его склонность к безрассудным поступкам нас погубит. Да и я ничем не лучше, легковерный болван.

Больше Сьюки не произносит ни слова, хотя ей очень неловко за дядюшку, всем своим видом выражающего крайнее отчаяние при сыне мистера Мюррея, который бесстрастно смотрит на них, почти издевательски позвякивая жестянкой – пустой, если не считать двух шиллингов.

Глава 8

Впрочем, вскоре мистер Хэнкок несколько овладевает собой. Прискорбно, конечно, что он потерял годовой доход и его деловая репутация серьезно пострадала – однако, пускай он превзошел самого себя в недальновидной глупости, разве не утешительна мысль, что есть и куда более ужасные способы понести подобный урон? В конце концов, ни один корабль не затонул, ни один человек не лишился жизни. А если его гордость жестоко унижена, так следует помнить, что гордость – это грех.

Вот бедная Сьюки, которая сейчас смотрит на его позор ясными детскими глазами, пострадала здесь гораздо сильнее, хотя еще не догадывается об этом, и мистер Хэнкок мучительно терзается мыслью о приданом племянницы. Ибо он не раз видел, как страсть погасает во взоре молодого человека при виде единственного столбца цифр, и в воображении у него проносятся картины одна другой ужаснее: Сьюки на своем первом балу, и застенчивое возбуждение в ней сменяется жгучим стыдом, когда недавний обожатель мельком взглядывает на нее, но не подходит, а прочие юные барышни перешептываются и хихикают, прикрываясь веерами; Сьюки, повзрослевшая и похудевшая, неподвижно сидит у окна гостиной, высматривая на дороге возлюбленного, забывшего о своих обещаниях; Сьюки лежит одна в своей безрадостной супружеской постели, уставившись на расползающееся по стене пятно сырости, в то время как ее малые дети плачут от голода, а муж пьет горькую, чтобы забыться от житейских забот. Ах, милая Сьюки, на что я обрек тебя своим безрассудством!

– Пусть это станет для нас уроком! – собравшись с духом, произносит мистер Хэнкок. – Я куплю на обед пирог с кроличьим мясом – ты как на это смотришь?

– О, мы еще никуда не уходим, – отвечает Сьюки. – Неужели вы опустите руки из-за одной-единственной неудачи?

– Я…

– Нам нужно заработать на корабль! – резко говорит она. – И у нас есть диковина, чтобы показывать за деньги. Только глупец пошел бы на попятный в таких обстоятельствах!

– Да никому наша диковина не интересна, – горестно вздыхает мистер Хэнкок.

Их разговор прерывают голоса, доносящиеся снизу:

– Мы посмотреть русалку – нам сюда?

– О боже! – Мистер Хэнкок страдальчески закрывает глаза. – Еще раз мне такого не вынести.

Он начинает вставать, но Сьюки хватает его за рукав и усаживает обратно.

– Вы куда это, а? – строго спрашивает она. – Хотите спрятаться за занавеской и не высовываться, покуда они не уйдут? Нет уж, сэр, оставайтесь здесь со мной. Посмотрим, как оно пойдет дальше. Недолго, – уже мягче добавляет она. – Но мы должны проверить.

По лестнице поднимается пара молодых клерков, опрятных и щеголеватых. Мистер Хэнкок с тупым ужасом наблюдает, как они кидают монеты в жестянку и заходят в комнату с русалкой. Но никаких воплей оттуда не раздается. Какое-то время там совершенно тихо, а потом, напряженно прислушиваясь, он улавливает смех, свидетельствующий – не мерещится ли ему? – о подлинном удовольствии. Мужчины неторопливо выходят, ухмыляясь во весь рот.

– В жизни не видал ничего подобного! Она ведь настоящая, да?

– Самая что ни на есть, – торопливо заверяет мистер Хэнкок.

– Поразительно! Даже не знаю, что и думать об этом! – Розовощекий клерк энергично трясет ему руку. – Вы просто счастливец! Это самая необычная диковина во всем городе, вне всяких сомнений!

– Спасибо, – растерянно бормочет мистер Хэнкок, а потом, уже обретая уверенность, добавляет: – Вы уж распространите слух о ней, пожалуйста. Расскажите своим друзьям и знакомым.

– Да я ни о чем другом и говорить не буду! Только подумать, что я первый ее увидел!

Засим мужчины удаляются, бурно переговариваясь и изумленно восклицая.

Уже через самое короткое время посетители начинают валить валом. Чопорные старые девы и состоятельные господа, пирожники и цветочные торговки, городские клерки и чужеземные гости, чьи каблуки стучат вверх и вниз по ступенькам, чьи голоса звучат все возбужденнее. Все они горят желанием узреть кошмарное существо, при виде которого малых детей хватила истерика, а их мать грянулась в обморок; а с одним иезуитским священником сделался жестокий припадок, от которого он (говорят) и посейчас еще не оправился. После полудня на лестничную площадку приносят стулья для знатных господ и дам. Какую-то тучную старуху, сгорающую от желания увидеть русалку, чуть ли не несут вверх по лестнице четыре ее дочери во всем белом; а ближе к вечеру приходят, держась за руки, влюбленные пары – девушки испуганно взвизгивают, тогда как их кавалеры похваляются перед ними своим научным складом ума. Очередь уже начинает скапливаться на улице, когда мистер Мюррей раздает всем в ней костяные жетончики, приглашая отведать кушаний, что подаются у него в нижнем зале, – каковой шаг приводит в раздражение его постоянных посетителей, но вызывает живейший интерес у дам, давно питающих самые темные подозрения насчет заведений, где их мужья проводят время.

Дело уже к ночи, а люди по-прежнему валят чередой в маленькую комнату, где только и могут что обойти русалку кругом, вовсю на нее таращась да вскрикивая при виде ее яростно выпученных глаз. Является какой-то рисовальщик, с карандашами и альбомом, и принимается набрасывать рисунки, чтобы безотлагательно напечатать эстампы с них; немного погодя к нему присоединяется другой рисовальщик, от некоего научного сообщества, члены которого передают мистеру Хэнкоку сердечный поклон и выражают надежду, что он согласится прочитать ряд лекций о своем необычном морском существе. Прибывают торговцы-разносчики – сначала один, потом целая толпа, – чтобы обнести фруктами, горячими пирожками и пивом всех в зале кофейни и на лестнице. Жестяная коробка раз за разом наполняется с невероятной скоростью, но Сьюки никому не позволяет к ней притрагиваться и хмуро косится на молодого Даниэля Мюррея, когда пересыпает монеты в переносной сейф мистера Хэнкока. Сам мистер Мюррей торопливо выписывает входные билеты на последующие даты.

– Вы не могли бы заказать еще несколько русалок? – спрашивает он мистера Хэнкока. – Одной на всех явно недостаточно.

К концу вечера у торговца и его племянницы ноги гудят от беспрестанных хождений взад-вперед и лицевые мышцы ноют от беспрестанных улыбок. Оба все еще не могут до конца поверить в счастливую перемену своей судьбы: такое ощущение, будто с сегодняшнего утра прошло лет сорок, настолько мало общего оно имеет с теперешними обстоятельствами. Уже десять часов, а очередь все не уменьшается.

– Что будем делать? – спрашивает Сьюки. – Скажем, чтобы приходили завтра?

– Я не отважусь, – говорит мистер Мюррей, которому трудно скрывать свой восторг. – Они взбунтуются, точно. Покуда есть желающие посмотреть русалку сегодня, я буду их впускать. – При мысли о своих двадцати процентах он напрочь забывает об усталости. – Вы можете отправляться домой, если вам угодно. Девочка вон уже с ног валится.

Мистер Хэнкок поворачивается к Сьюки:

– Ты устала?

Она трет глаза:

– Немножко. Только позвольте мне сначала подсчитать нашу выручку.

У мистера Хэнкока слегка сжимается сердце: ведь теперь Сьюки хорошо осведомлена о его финансовых делах и если сообщит матери о неожиданном крупном доходе… но Эстер так или иначе узнает, удрученно думает он; возможно, уже прознала. По недолгом раздумье мистер Хэнкок решает, что, поскольку племянница приняла самое деятельное участие в его новом предприятии, особого вреда не будет, если она и дальше продолжит. Посему он помогает ей перенести сейф в контору мистера Мюррея. В течение всего дня Сьюки записывала шиллинги и пенсы в столбцы на большом листе бумаги, и теперь начинает проверять, сходится ли общая сумма выручки с ее записями.

– Вам нужна новая счетная книга, полностью посвященная русалке, – говорит она. – Чтобы ежедневно заносить туда приходы и расходы. И отдельная книга для учета каждой полученной монеты. Еще вам понадобится журнал, тоже отдельный, чтобы отмечать в нем всю корреспонденцию и все дела, связанные с русалкой. Также надо завести папку для хранения газетных заметок и статей о ней. И наконец, большую книгу, чтобы копировать туда записи из остальных книг.

– Вижу, ты все продумала, – говорит мистер Хэнкок, весьма впечатленный.

– Обычный здравый смысл. – Сьюки складывает в шаткие столбики обрезанные фартинги и не поднимает на него глаз.

– Нет-нет, ты очень способная девочка. Из тебя получится жена редких достоинств.

– Вполне возможно.

Сьюки втайне мечтает выйти замуж за джентльмена, имеющего доходное дело и слабое здоровье, который умрет вскоре после рождения детей и предоставит ее самой себе. При таких обстоятельствах никто не скажет о ней дурного слова, если она возьмет предприятие в свои руки и заживет припеваючи.

– Ну вот. – Девочка хмурится. – Нужно, чтобы вы пересчитали все еще раз. Меня внимание подводит, видимо: сумма получается какая-то странная.

Мистер Хэнкок подгребает монеты к себе и принимается пересчитывать заново, а Сьюки встает и прохаживается по комнате, уперев ладони в поясницу. Позаимствованный у Ребби корсет сильно жмет и сидит на ней не так, как ей привычно. Монеты звякают, губы мистера Хэнкока беззвучно шевелятся. Наконец он откидывается на спинку кресла.

– Ну? – нетерпеливо спрашивает Сьюки. – Сколько у вас вышло?

Вид у него слегка ошеломленный.

– Тридцать восемь фунтов, четыре шиллинга и шесть пенсов.

– Значит, все верно. По крайней мере, по моим подсчетам, именно столько мы сегодня и выручили.

Девочка тихонько взвизгивает, и мистер Хэнкок встает, чтобы заключить ее в объятия.

– Милая моя племянница! Возможно, все еще уладится! Боже, ну и авантюра!

Сьюки чуть не прыгает от радости.

– Это больше, чем предполагал ваш капитан!

– Если так пойдет дальше, мы… нам… – Мистеру Хэнкоку даже не вообразить, что и как тогда будет. – Нет. Нет, лучше считать, что нам просто выпал один невероятно удачный день.

– Ну и давайте закончим на сегодня, пока удача благоволит нам. – Сьюки зевает.

– О, вот он опять, твой здравый смысл!

* * *

Мы занимаем их воображение, даже когда находимся далеко-далеко от них. Они видят нас умственным взором, даже когда не видят плотским зрением. Они передают из уст в уста истории про нас.

Истории про мужчин, которые однажды, шагая берегом, вдруг слышат вдали благозвучные голоса, различают в волнах нежную белую спину и – уже не замечая наползающих туч и крепчающего шторма – забывают о теплых ручонках своих детей и о постукивании вязальных спиц своих жен, забывают обо всем на свете ради прекрасного лица, полускрытого длинными зеленоватыми волосами, разметанными порывистым ветром. Иные бросаются в глубокую воду, и рубашка надувается пузырем вокруг тела; иные неуклюже бредут через отмели, спотыкаясь о скользкие от водорослей камни, и ноги у них покрываются гусиной кожей. Многие так и не возвращаются.

Те же, кто возвращается, – как объясняют они свое безумство? Что говорят в свое оправдание? Они внезапно испытали некое могучее, всепоглощающее чувство, невыразимое словами; они услышали в сладостном пении таинственной гостьи нечто столь же совершенное в своей первозданной чистоте, как вечный высокогорный лед, и теперь готовы отринуть все самое дорогое в жизни, лишь бы только услышать его вновь. Морские девы, обитающие по другую сторону реальности, безнаказанно идут на поводу у своего вожделения; они никогда не ждут смиренно, когда к ним приблизятся, но, уверенные в своей неотразимой прелести, властно призывают: «Я хочу тебя! Я хочу тебя! Иди ко мне!»

Есть истории и про стойких мужчин, которые решительно отворачиваются прочь и остаются на берегу, невзирая на обольстительные голоса, звенящие в ушах, и на бешеный стук своего сердца.

Что еще? Ходят истории и про отвергнутых русалок, которые предают огню церкви, насылают немоту на мужчин и делают так, чтобы ваша колыбель навек осталась пустой. Обидчивы и жестоки эти женщины, и очень, очень мстительны.

Рассказывают в народе и про отважнейших из мужчин, которые подкрадываются столь тихо, что морская дева, беседующая с волнами и ветром или поднимающая серебристые руки, чтобы выжать мокрые волосы, ничего не замечает, покуда ее не схватят. По слухам, из таких вот русалок, однажды покорившихся чужой воле, получаются чудесные, скромные жены и заботливые матери, каких поискать. Разве только у них своеобразное чувство юмора, и они часто закатываются смехом при виде самых обычных вещей – вроде старика, жадно копящего деньги, или ведра с молоком, прокисшим во время грозы. Хотя что здесь смешного, спрашивается?

Ну и потом, морскую жену нельзя оставлять в одиночестве. Потому что тогда она впадает в смутную тревогу и беспокойно расхаживает взад-вперед по комнатам – будто до сих пор слышит грозный зов моря. В конце концов она выходит на берег и неподвижно стоит там. Вспененные волны набегают на ее новообретенные ноги, лицо блестит от слез. Сейчас, вдали от людских глаз, она достает из кармана лоскуток чешуйчатой рыбьей кожи, которая слезла с нее, когда она противно своей воле оказалась на суше. Будь у нее возможность вернуться в море, она бы без малейших колебаний разорвала узы материнства и забыла брачные клятвы. Она бы навсегда скрылась в бурной пучине, словно все это ничего для нее не значило. Ибо русалки самые противоестественные из всех творений природы, и в сердцах их нет места любви.

Глава 9

Таким образом все продолжается следующие десять дней. Мистер Хэнкок совсем забрасывает свою контору и постоянно болтается в кофейном доме, дивясь на толпы народа, которые он завлек сюда. Первые посетители прибывают вскоре после рассвета, и люди продолжают идти нескончаемым потоком даже после того, как колокола церкви Святого Эдмунда отбивают полночь; они шли бы и всю ночь напролет, если бы мистер Мюррей не запирал двери своего заведения. Является группа католических священников, дабы помолиться о жутком существе и изгнать из него бесов, но сколько они ни лопочут на своей латыни, русалка не шевелит ни единым плавником. Приходят пьяные студенты из Оксфорда, которые вытаскивают русалку из-под стеклянного колпака с намерением поиграть ею в «лови-бросай». После этого случая мистер Мюррей вооружается свинцовой дубинкой. Наведывается ученый муж из Королевского общества, чтобы пристально обследовать диковину; он не признается, что сбит с толку, но выражение его лица красноречивее любых слов.

– Ага! – торжествующе восклицает он после многочасового изучения русалки, в ходе которого приходил во все большее возбуждение. – На ней швы! А вот здесь – признак проволочного каркаса внутри!

– Ну а как еще ее можно было сохранить? – раздраженно вопрошает мистер Мюррей. – В конце концов, она всего лишь смертная тварь, чье тело подвержено разложению не меньше, чем тело любого земного существа; и нам повезло, что ее посадили на каркас и аккуратнейше набили опилками, чтобы сохранить первозданный облик. Будь она искусственной имитацией, подобного вмешательства не потребовалось бы. Может ли быть более убедительное доказательство подлинности русалки, нежели тот факт, что после смерти плоть ее начала разрушаться? Вы же признали существование кенгуру – верно? – хотя вам привезли одну только дубленую шкуру.

– Но это животное видели живым, – упорствует господин из Королевского общества.

– Так и нашу русалку видели живой, полагаю. В Англии не найдется ни одной рыбацкой деревни, которую хоть раз да не посещали бы морские люди.

– Капитан Кук видел кенгуру! Джентльмен! Его слова не подлежат сомнению!

– Ну, слова – это просто слова. Любой джентльмен может солгать; любой низкородный мерзавец может сказать правду.

– Множество очевидцев! – Довод звучит неубедительно. В глазах ученого мужа появляется неподдельный ужас.

– И все участники одного плавания, – задумчиво произносит мистер Мюррей. – То есть не независимые наблюдатели.

– Да откуда же взяться независимым наблюдателям, если никто больше не бывал там прежде?

– Очень удобно, ага. Сэр, я вижу противоречие в том, что на основании столь малодостоверного свидетельства вы признаете существование кенгуру, о котором никогда доселе и слыхом не слыхивали, но отрицаете русалок, хотя слышали без счету рассказов про них и знаете, сколько моряков сообщает о своих встречах с ними. В летописях разных веков… – мистер Мюррей широко поводит рукою перед собой, как бы предлагая вообразить протяженность человеческой истории, – содержатся многочисленные свидетельства, удовлетворительно доказывающие существование морских дев, но нет ни единого упоминания о созданиях, населяющих равнины обширного материка, который никто не посещает и который – надо ли напоминать вам? – не имеет иного имени, кроме как Terra Incognita.

Ученый муж колеблется.

– Посмотрите на нее хорошенько! – убеждает Мюррей. – И подумайте, возможно ли измыслить такую тварь. – Он похлопывает его по плечу. – Вы сами знаете, где правда, сэр.

Ученый муж удаляется, бормоча что-то насчет строения станового столба и невозможности подобного сращения позвонков; мастерство, потребовавшееся для изготовления такого существа, безусловно превосходит всякое человеческое умение. Однажды он уже попал впросак – когда заявил, что львята появляются на свет в виде дождевых грибов, – и очень не хотел бы снова сделаться предметом насмешек.

Каждый день выручка составляет не менее двадцати фунтов. Мистер Хэнкок пребывает в состоянии своего рода радостной беспомощности: события несут его вперед, хочет он этого или нет, и он с благодарностью отдается Провидению. В нем нет расчетливой осмотрительности, необходимой, чтобы управлять обстоятельствами, и он с облегчением говорит себе: передо мной простирается область неведомого.

На одиннадцатый день, когда он проходит через нижний зал «Ананаса», к нему с улыбкой приближается высокая, миловидная девушка-мулатка.

– Вы хозяин русалки? – спрашивает она.

– Э… да, можно и так сказать.

– То есть существо, которое мы сейчас видели наверху, является вашей собственностью?

– Совершенно верно.

Цвет ее кожи не особенно удивляет мистера Хэнкока, не раз встречавшего в здании Биржи и куда более экзотических персонажей; но он задается вопросом о происхождении девушки. Возможно, она – гордость лондонского торговца из вольноотпущенников и его кентской жены; или прощальный дар моряка Уоппингу; или обожаемая внебрачная дочь богатого джентльмена. По ее изысканным манерам понятно, что она не из тех несчастных горемык, которых освободили из оков, дабы теперь они голодали не в рабьих хижинах Виргинии, а в знаменитых английских мансардах. А если даже она когда-то и была закована в цепи, то память об этом не оставила никакого отпечатка на ее облике. Она одета в превосходное белое платье, пускай и самого простого кроя (что за тяга у современных девушек к простым платьям? по мнению мистера Хэнкока, красивое лицо становится еще краше, если к нему прилагается красивый наряд; да и вообще, зачем приличной даме одеваться как доярка?), и вся она источает здоровое сияние, как человек, который хорошо питается и много отдыхает. Зубы у нее белоснежные, все свои собственные; волосы завитые и напудренные; взгляд дружелюбный и умный. Она смотрит на мистера Хэнкока без тени робости.

– Меня зовут Полли, – говорит она, протягивая руку с уверенностью герцогини. – Мисс Полли Кэмпбелл. Меня попросили пригласить вас вон к тому столу, если вы не против.

Она кивком указывает на стол поодаль, где сидит подагрическая пожилая дама в окружении юных девушек в белом муслине, которые пьют кофе из маленьких чашечек, недовольно морщась. Они являют собой необычное зрелище здесь, среди замшелых старых джентльменов, искоса поглядывающих на них со смешанным чувством раздражения и любопытства, молодых клерков, бросающих на них плотоядные взоры, и молодых барышень со своими дуэньями, которые пристально смотрят, кривят губы и снова пристально смотрят.

– Нам неловко отнимать у вас время, – говорит мисс Полли Кэмпбелл, – но моя госпожа хотела бы кое-что обсудить с вами.

– У меня есть пара свободных минут, – отвечает мистер Хэнкок, решив, что в его жизни вряд ли может произойти что-то более странное, чем уже произошло.

– Доброго вам вечера, – произносит пожилая дама, когда он приближается.

На ней вычурное платье из зеленого шелка, сверкающего холодным огнем; дышит она затрудненно, с присвистом, и при каждом вдохе ткань туго натягивается на обширной, плотно упакованной груди. На голове ее красуется напудренный парик необъятных размеров, и у нее практически нет шеи, хотя в жировой складке на том месте, где таковая, видимо, была раньше, поблескивает золотой крест с драгоценными камнями. Женщина протягивает руку в вязаной зеленой митенке, из которой торчат неожиданно изящные пальцы: розовые, пухлые, остроконечные, напоминающие опрятные пальчики какого-нибудь мелкого грызуна. Возможно, когда-то она была красавицей.

– Прошу вас, садитесь, – приглашает она.

Мистер Хэнкок молча садится под хмурыми взглядами своих товарищей.

– Вы знаете, кто я? – спрашивает дама.

– Нет. – Но хотя мистер Хэнкок видит ее впервые в жизни, он не раз встречал женщин подобного толка и может с уверенностью предположить, каким ремеслом она занимается.

– Меня зовут Бет Чаппел. Я держу… гм… закрытый клуб… своего рода… – Кольца на правой руке у нее тихонько звякают друг о друга, когда она обводит пальцами завитушки узора на скатерти. – В районе Сент-Джеймс. – Она внимательно следит за выражением лица мистера Хэнкока. – «Королевская обитель».

– Неподалеку от дворца?

– О, так близко, что мы натягиваем бельевые веревки между ним и нашими окнами. – Она сипло хихикает, довольная своей шуткой. – А прежде я много лет владела кофейней – не очень похожей на эту, надо признать, – так что развлечением и увеселением людей я занимаюсь уже давно. – Девушки, сидящие со сложенными на коленях руками, дружно кивают. – У меня к вам деловое предложение, мистер Хэнкок. Ваша русалка – истинное чудо. Мы от нее в полном восторге – правда, милочки?

– О да, – хором подтверждают они. – Мы никогда не видели ничего подобного. Ни разу в жизни.

– Но… – Миссис Чаппел вскидывает ладонь. – Для нее необходим эффектный антураж, подчеркивающий ее достоинства. А я вижу, что вы не приложили никаких усилий в этом направлении.

Мистер Хэнкок возражает, что эффектный антураж здесь едва ли требуется, ибо достоинства русалки и так вполне очевидны; но в глубине души он и впрямь не очень доволен, что его сокровище выставлено в пустой комнатушке с голыми стенами, к которой ведет простая деревянная лестница, ничем не убранная. И если красивая женщина нуждается в красивом платье – разве чудесное существо не нуждается в чудесном окружении?

– Послушайте, – говорит миссис Чаппел. – Я понимаю вашу, так сказать, стратегию. Вы выставляете русалку в таком вот средней руки заведении, куда придет наибольшее количество желающих на нее посмотреть. Каждый заплатит по шиллингу, и в конечном счете вы разбогатеете… может быть.

Мистер Хэнкок молча ждет, что последует дальше. Новая знакомая держится столь же уверенно и внушительно, как его сестра Эстер, обладающая практичным, мужским складом ума, но если у Эстер нет ни средств, ни возможностей, то совершенно очевидно, что миссис Чаппел таковыми располагает. И вот после долгой паузы она снова заговаривает:

– Но вам приходится впускать всех без разбора, мистер Хэнкок, и, по всему похоже, у вас нет продуманного плана, как привлечь посетителей. Вы просто надеетесь, что слухи будут распространяться и интерес публики к вашей диковине будет сам собой поддерживаться. Но сколько еще времени, по-вашему, так будет продолжаться?

Мистеру Хэнкоку невольно вспоминаются слова капитана Джонса: «Четыре тысячи в год, и я беру самое малое». Чего он ожидал, собственно говоря? Что подобная популярность – навсегда? Он же не рассчитывает, скажем, что чайные сервизы, поставляемые им в Англию, будут вечно пользоваться спросом, – а чем русалка лучше?

– Да, действительно, – медленно произносит он, – если я хочу, чтобы интерес к моей русалке и впредь не угасал, дело нельзя пускать на самотек.

– Вот именно! И, по моему мнению, к ней нужно привлекать не огромные толпы людей разного рода и звания, но немногих представителей высшего сословья. Не стану ходить вокруг да около. Я хочу взять вашу русалку в аренду.

– Вот как? – Мистер Хэнкок уже знает, что даст согласие.

– Развлекать простой народ – дело, конечно, хорошее, – продолжает миссис Чаппел, – но зачем лезть из кожи вон, чтобы снискать благосклонность публики? Не говоря уже о том, чтобы удержать интерес к вашей диковине? Вы войдете в самые влиятельные круги общества, если примете мое предложение, ибо я представлю вашу русалку не многим, но избранным.

Мистер Хэнкок понимает, что последние слова не только сейчас пришли ей в голову, а тщательно подобраны заранее. Значит, это не минутная прихоть. Миссис Чаппел все взвешивала и обдумывала с первого дня, как увидела русалку.

– А какая в этом выгода для вас? – спрашивает он.

Она улыбается.

– В нашем деле, знаете ли, конкуренция гораздо выше, чем в любом другом. Всегда требуются какие-нибудь новшества. А русалки ни у кого больше нет.

Мистер Хэнкок вполне удовлетворен ответом.

– Что именно вы предлагаете?

Миссис Чаппел складывает вместе кончики пальцев – кольца звякают друг о друга – и подносит руки к губам, будто бы сосредоточенно размышляя.

– Неделя увеселительных мероприятий. Званые вечера, торжественные показы. Роскошь и изыск, каких вы и вообразить не можете. Разумеется, к нам наведаются все важные персоны города. Возможно даже, члены королевской семьи. О моих приемах пишут во всех журналах. – Она говорит небрежным тоном, но ее маленькие, заплывшие жиром глазки возбужденно блестят. – В первый вечер мои девушки покажут специально подготовленное представление, для которого я самолично сочиню костюмы. Детали я пока еще не продумала.

– И вы будете взимать плату за вход?

Миссис Чаппел хлопает по руке девушку, осмелившуюся почесать затылок.

– Нет, нет. Ни в коем случае. Я же не выставляю русалку, а просто показываю друзьям. Будет строгий список приглашенных. Никаких билетов на продажу.

Мистер Хэнкок озадачен.

– Но я…

– Конечно, конечно! – Миссис Чаппел порывисто стискивает свои изящные крысиные ручки. – Вы передаете мне русалку не бесплатно. Я ее у вас арендую.

И что дальше? Откуда он узнает, справедлива ли сумма, которую она предлагает? В повседневной работе у него острый нюх на выгодные сделки: стоимость любого товара он нутром чует, недаром же рос в семье потомственного торговца. Можно с полным основанием предположить, что еще в материнской утробе он – каждый вечер, когда родители ложились вместе в постель, – слышал разговоры своего отца о фарфоровой посуде и денежных вложениях, благоприятных ветрах и многообещающих сделках.

Но вот о русалках отец явно никогда речей не вел.

– Две сотни фунтов, – говорит миссис Чаппел. – За неделю. Даты можете сами выбрать. Я в любом случае попрошу время на подготовку.

Следует долгое молчание.

– У меня есть вопрос, – наконец произносит мистер Хэнкок.

– Пожалуйста. – Она обнажает в улыбке зубы цвета старой слоновьей кости, которые не мешало бы хорошенько протереть лимонным соком. – Задавайте.

– Поскольку в подобных вещах всегда нужна ясность… – Он барабанит пальцами по столу. – Вы – сводня?

– Да, – не моргнув глазом отвечает миссис Чаппел. Девушки сидят неподвижно, как сидели.

– И содержите так называемый дом разврата?

– Мое заведение никто так не называет.

Мистер Хэнкок лихорадочно соображает: ведь сейчас он далеко не в том положении, в каком находился две недели назад.

– Это и был ваш вопрос?

– Нет, у меня есть еще один. – Мистер Хэнкок прищуривается. Он наслышан о всевозможных хитрых приемах эльфов и ведьм, а эта женщина – хотя она определенно принадлежит земному миру, ибо какой иной такую потерпит? – производит впечатление особы, одаренной способностью втягивать людей в сомнительные сделки. – По истечении вашей недели русалка возвратится в мою собственность и вы не станете предъявлять права на нее?

– Именно так. Двести фунтов.

Прекрасно понимая, что едва ли еще кто-нибудь в городе предоставит ей в пользование настоящую русалку, мистер Хэнкок без малейшего колебания говорит:

– Триста.

Она резко вздыхает с хриплым присвистом – то ли от удивления, то ли по причине естественного спазма легких.

– Триста фунтов. Хорошо, я согласна.

– О нет, – печально вздыхает он. – Я работаю только с гинеями.

Несколько мгновений она буравит мистера Хэнкока пронзительным взглядом, потом широко ухмыляется.

– Мы отлично понимаем друг друга, вы да я. Мы с вами слеплены из одного теста.

«Всею душой надеюсь, что нет, – думает мистер Хэнкок. – Это вы приняли решение. А я всего лишь пользуюсь случаем, предоставленным мне судьбой».

Но он улыбается и сердечно жмет ей руку.

Глава 10

Миссис Чаппел ежедневно вывозит своих подопечных на прогулку вокруг парка – «это полезно для здоровья и поучительно; а если это еще и послужит рекламой для вас, так вообще замечательно». В последнее время она взяла за обыкновение каждый день после прогулки наведываться к Анжелике, дабы выяснить, какие еще безрассудства она совершила.

– Вот, просто проезжала мимо и решила заглянуть, – говорит настоятельница, когда девушки усаживают ее в кресло в гостиной.

– Ну да, если «проезжать мимо» означает «сделать огромный крюк», – презрительно фыркает Анжелика.

Ее доставили домой из «Пантеона» всего пять часов назад, со стертыми от танцев ногами и охрипшим от смеха голосом; и сейчас она полулежит на кушетке в своей турецкой шали, раздраженно изучая страницу с разделом «Тет-а-Тет» в журнале «Таун-энд-Кантри». На столике греется бульотка с шоколадом; комод тесно заставлен вазами с пионами и тюльпанами. Сильные ароматы – один земной, другой воздушный – отчасти заглушают кисловатый запах мочи, исходящий от золоченой клетки с белыми мышами, которые спят кучей, закрыв красные глазки-бусинки, подергивая лапками и попискивая в своих мышиных снах. День сегодня опять солнечный. По стенам мелькают тени голубей, и за открытым окном ветер шелестит в кронах деревьев на Сохо-Сквер.

Анжелика, бледная и помятая, воспринимает все болезненно: свет чересчур яркий, девушки чересчур оживленные.

– Ну как я могу достичь хоть мало-мальского успеха в обществе, если вы не даете мне толком выспаться? – Она снова заглядывает в журнал. – О, здесь наша Белла, посмотрите! – Она разглаживает смазанное изображение миссис Фортескью и ее высокородного любовника. – Не дай нам бог хоть на миг забыть о ней! Удивительно, не правда ли, что вся пресса страшно возмущена этой историей, но по-прежнему посвящает ей целые страницы.

– Да, Белла сумела хорошо устроиться, – кивает миссис Чаппел.

– Так и я устроюсь не хуже, – довольно резко отвечает Анжелика.

Самая черная, самая мохнатая и самая толстая из всех собачонок, которая до сих пор мирно лежала, уткнувшись носом в лапы, вскакивает и грозно тявкает.

– Ну-ну, потише. Фоксику не нравится твой тон, – говорит настоятельница, поднимая песика к себе на колени и почесывая его косматую морду. – Я вовсе не хотела тебя задеть. На самом деле у меня к тебе предложение, весьма для тебя выгодное.

Девушки, всегда спящие по целых восемь часов в сутки и по благоразумию своему никогда не прикладывающиеся к мадере, которую ежедневно разливают своим посетителям, не ведают сонливой вялости – и сейчас они смотрят во все глаза, подталкивают друг дружку локтями и возбужденно шепчут:

– Ах, расскажите ей! Расскажите! Расскажите!

Анжелика лениво потягивается. Кончики пальцев у нее розово светятся на солнце.

– И что же вы хотите мне рассказать?

– Я заполучила в свое распоряжение самую поразительную диковину в Лондоне – она неделю будет выставляться только в нашем заведении. Самое странное извращение природы из всех, что мне доводилось видеть прежде.

– Хотя вы в свое время сношались с Честерфилдом.

– Возможно, вы слышали, – говорит Полли. – Настоящая редкость. О ней пишут все газеты.

– О, верно, речь о свинье, знающей счет.

– Свинья может показывать какие угодно чудеса в чтении мыслей, но, пока она не научится управлять своим кишечником, я больше не позволю ей разгуливать по своему каррарскому мрамору, – отвечает миссис Чаппел. – Мы все очень разочарованы.

– Попробуйте еще раз, – нетерпеливо предлагает Элинора.

– Да откуда мне знать? – Анжелика со стоном вздыхает и трет глаза кулаками, но девушки выжидательно смотрят на нее. – Ну хорошо. Полагаю, это какое-то существо.

– Да! – радостно восклицают они хором, а Китти молча подпрыгивает от восторга.

– Ох, зачем так шуметь-то? – Анжелика перекатывается на бок и утыкается лицом в прохладные атласные подушки. – Неужели нельзя оставить меня в покое и посидеть тихо?

– Но вы уже почти угадали, – весело настаивает Элинора. В прежней жизни, до своего падения, она была упрямой и своенравной младшей сестренкой, и детские повадки возвращаются к ней при малейшем побуждении. – Ну вообразите себе необычное существо. Волшебное существо.

– Значит, единорог, – мычит Анжелика в подушку.

– Чушь! – резко произносит миссис Чаппел. – Как будто кто-нибудь отправится на другой край света за существом, которое водится в нашей стране. Тебе даже не стыдно своего невежества!

– Я вот ни разу не видела единорога в наших краях, – возражает Анжелика.

– Потому что они благоволят к девственницам. А нигде ближе Кента ни одной девственницы давно не осталось.

Китти больше не в силах сдерживаться, хотя ей запрещено открывать рот. Возглас вылетает у нее как пробка из бутылки:

– Это русалка, мисс!

Миссис Чаппел ударяет Китти веером по лицу с такой яростью, что, наверное, отшибла бы ей нос, если бы девочка, в совершенстве владеющая искусством уворачиваться от ударов, не успела отпрянуть.

– Русалка? – переспрашивает Анжелика.

– Да!

– Жуткая тварь! – восторженно восклицает Полли. – Мы ее видели!

– И совсем не такая, какой представляешь себе русалку!

– Ну она ведь еще младенец.

– Уродливый младенец, – добавляет Китти и испуганно зажимает рот рукой под гневным взглядом миссис Чаппел.

– Так и ты была не лучше, Китти, но мы уверены, что ты превратишься в красавицу.

– Зубы острые, как у котенка!

– Вся иссохшая. Коричневая. Мертвая!

– Мертвая!

Девушки держат свои чашки с чаем аккуратно, но глаза у них возбужденно блестят, и они тараторят быстрее, чем успевает шевелиться язык, то все хором, то перебивая друг друга. Собачонки, заразившись их волнением, выскакивают у них из-под юбок и принимаются носиться вокруг кушетки, клацая когтями по полу.

– Довольно! – сурово приказывает миссис Чаппел. – Вижу, вы еще недостаточно воспитанны, чтобы брать вас с собой в гости. Впредь буду оставлять вас дома: пускай мадам Парментьер дает вам дополнительные уроки хороших манер.

Девушки разом умолкают.

– По описанию совсем не похоже на русалок, о которых мне приводилось слышать, – говорит Анжелика.

Ибо в раннем детстве, прошедшем на Портси, она однажды сидела на теплых коленях в таверне, где пили, пели и плясали моряки, счастливые, что возвратились домой. Та крохотная Анжелика сосала большой палец и таращила глазенки, блестевшие в свете камина, когда голоса возвысились, дабы поведать о прекрасной морской деве, завлекающей в пучину хороших людей.

То была самая разудалая из всех песен, но…

– Ах, только не эту! – вскрикнула обладательница теплых коленей, щекоча дыханием младенческую щеку Анжелики. – Только не в такую ненастную ночь! Это не к добру!

– Так мы же на берегу, милочка, – рассмеялись моряки. – Чего нам бояться?

– Но в море много других кораблей. И вам самим еще не раз идти в плавание.

Мужчины тотчас умолкли, однако уже на следующий день городская ребятня усвоила подслушанные слова и мотив. Дети ватагой маршировали по дамбе под хлестким ветром, с палками или куклами в своих покрытых цыпками руках, и горланили запрещенную песню про русалку. Серые волны с грохотом разбивались внизу, и дети возвышали голоса почти до крика: «…Три раза кругом повернулся и прямо ко дну, и прямо ко дну пошел наш отважный корабль…»

Детские воспоминания Анжелики зыбки, как видение или сон. Они приходят к ней обрывками, такие яркие и необычные, что кажутся воспоминаниями из жизни, прожитой кем-то другим.

– Я всегда хотела увидеть русалку, – говорит она.

– И увидишь. – Миссис Чаппел похлопывает ее по плечу. – Выглядит она, прямо скажем, совсем не так, как ожидаешь, но тем и убедительнее. Не следует смешивать Науку и Искусство.

– Где же вы раздобыли такую диковину? – спрашивает Анжелика.

– У одного ничтожного городского торговца, – встревает в разговор Элинора, – который выставляет ее в самом унылом и убогом антураже из всех мыслимых. Он понятия не имеет, каким сокровищем владеет.

– Ах, Нелл, ты не права. Не так уж он и плох.

– Да, я действительно не права, потому что он даже и не городской торговец. Он из Дептфорда, и он простофиля почище нашей Китти.

– Китти – хитрая маленькая паршивка, – говорит Полли. – А этот джентльмен кроткий как овечка – новоиспеченный джентльмен, следует заметить, поскольку он сродни грибу, выросшему за ночь. Сейчас у него состояние, какого еще неделю назад и в помине не было, и оно с каждым днем увеличивается.

Анжелика садится на кушетке:

– И как вы намерены поступить с ним?

– Возьму под свое покровительство, – отвечает миссис Чаппел. – Он простодушен, как малое дитя. – Фоксик три раза поворачивается кругом у нее на коленях, и она ласково теребит его ухо большим и указательным пальцем. – Ему повезло, что он меня встретил.

– Бедняга, – фыркает Анжелика. – Это ведь все ненадолго. На следующей неделе кто-нибудь привезет в город маленького черного дикаря или собаку, умеющую взбираться по стремянке, и его дурацкая безделица будет навсегда забыта.

– Но пока светит солнце, надо косить сено, – говорит миссис Чаппел. – Я собираюсь давать приемы и балы всю неделю.

– Не похоже на вас. В последнее время вы предпочитали более трезвый и разумный подход к делам.

– Настало время перемен. – Миссис Чаппел грозно щелкает пальцами в сторону Полли, которая кормит одну из собачонок из своей тарелки. – У нас респектабельное заведение.

Анжелика приходит в насмешливое настроение: она вспоминает слова Беллы – «Мамаша Чаппел теряет хватку» – и решает проверить, так ли это.

– Респектабельное? – дерзко переспрашивает она. – Или старомодное? – Для девушек Анжелика беззвучно, одними губами, произносит «деградирующее», но здесь она переоценивает свои возможности: слово сложное для понимания и юные гостьи просто тупо смотрят на нее.

– Следи за своим языком, дорогая. – Настоятельница тяжело ворочается в кресле. – Ты сначала продержи тридцать лет самое известное заведение в городе и вот потом ухмыляйся, сколько твоей душе угодно, но при существующих обстоятельствах твоя гадкая улыбочка не делает тебе чести. – Миссис Чаппел наконец устраивается поудобнее и сцепляет руки на груди. – Я свое дело знаю. Новшества никогда не помешают.

– Конкуренция сейчас ужасная.

– Но русалка будет только у меня. А уж какие развлечения мы устроим!

– А как отнесется этот ваш джентльмен к развлечениям такого рода?

Следовало ли Анжелике получше скрыть иронию? Миссис Фрост определенно так считает: она тревожно ерзает, скрипя своим тростниковым креслом. Но, по мнению Анжелики, наилучший способ добиться чего-то – это вести себя так, будто желаемое уже достигнуто, а потому она держится как признанная королева светского общества. Она стискивает руки и издевательски восклицает:

– Ах, матушка Чаппел, я как воочию вижу этого бедолагу, потерянно бродящего по вашим залам в поисках кружки пива или миски гороховой каши, в то время как знатные господа развлекаются вовсю. Можно только пожалеть несчастную, которую приставят к нему нянькой! – Она переводит взгляд на девушек. – Кто из вас это будет? Кому придется всю ночь держать его за вялую, бестолковую руку, пока все остальные веселятся?

– Миссис Нил, я хочу попросить тебя об одной услуге, – совершенно спокойно произносит настоятельница.

– О… – На лице Анжелики медленно проступает понимание. – О нет, мадам. Только не я.

Миссис Чаппел берет просительный тон:

– Этот джентльмен, как я упомянула, совсем новичок в свете. Мне нужно, душенька моя, чтобы ты уделила ему особое внимание, проявила свой замечательный дар гостеприимства. Среди моих воспитанниц нет равных тебе.

Анжелика скрещивает руки на груди:

– Обслуживать ваших клиентов в постели я не намерена.

– Конечно, само собой. Но ты же помнишь наш уговор?

– Это ниже моего достоинства. Неужели вы столь невысокого мнения обо мне?

– Это всего на одну ночь.

– Да хотя бы и на час! Моя репутация пострадает, даже если меня просто увидят с таким человеком. Я не игрушка для увеселения ваших унылых парвеню.

– Безусловно, дорогая, безусловно. Но позволь напомнить тебе, что вся знать ходит в мое заведение, а сюда не ходит никто из них. Я предоставляю тебе возможность показаться в самом блистательном собрании нынешнего сезона.

– Я должна быть приглашена в качестве почетной гостьи, – хмурится Анжелика.

– Нет, дорогая. Моя почетная гостья – миссис Фортескью.

Анжелика соображает, что бы еще сказать, но на ум ничего нейдет. Миссис Фрост встает с тростникового кресла столь резко, словно собирается покинуть гостиную, – Анжелика едва удерживается от того, чтобы схватить подругу за руку, – но на самом деле Элиза направляется к клетке со спящими мышами, чтобы вытряхнуть туда хлебные крошки. Анжелика мрачно поворачивается к миссис Чаппел.

– А что, если я не приму ваше великодушное приглашение?

– О, тогда мы окажемся в весьма затруднительном положении, – отвечает миссис Чаппел, которая в действительности выглядит так, будто никогда еще не находилась в положении более приятном. – С учетом всех обстоятельств, полагаю, мы никогда впредь не станем приглашать тебя.

Миссис Фрост выпрямляется и закрывает дверцу клетки на защелку.

– Мы с тобой договорились, – продолжает миссис Чаппел, – что ты будешь появляться в моем доме, когда мне нужно. Я тебе помогаю, верно? Я упоминаю о тебе своим важным клиентам; я устраиваю у себя твои встречи с ними…

– Нет надобности напоминать об этом.

– А потому ты должна в свою очередь помочь мне.

Анжелика погружается в раздумье. Все смотрят на нее: миссис Фрост – тревожно; миссис Чаппел – невозмутимо; девушки – вопросительно. Мыши в клетке копошатся и попискивают; собачонки ставят уши торчком; тени колеблются на стенах. Наконец Анжелика раздвигает губы в самой широкой улыбке из всех, какими улыбалась сегодня утром.

– Я выпью бокал вина с вашим джентльменом, причем с радостью. Я люблю русалок, и я люблю вечеринки. Ради вечеринки с русалкой я готова выдержать и гораздо большие трудности.

– Вот и славно! Вот и умница! Премного тебе благодарна, миссис Нил. Ты далеко пойдешь, я никогда в этом не сомневалась.

Глава 11

Октябрь 1785

Удивительное дело, но, несмотря на чрезвычайную популярность русалки, о которой говорят все горожане и пишут все городские газеты, от миссис Эстер Липпард до сих пор ни слуху ни духу. Иногда, в приливе оптимизма, мистер Хэнкок позволяет себе надеяться, что, возможно, новости о его странном приобретении вообще не дошли до сестры; однако куда более вероятно, что она испытывает чувства слишком бурные и разнообразные, чтобы доверять оные почтовой бумаге. К первому четвергу месяца – дню, когда Эстер обычно наведывается, – отсутствие писем от нее уже кажется зловещим, как затишье перед грозой.

Содрогаясь при мысли о предстоящем разговоре, мистер Хэнкок берет наемный экипаж от Кларкенуэлла до самого дома (каковая денежная трата страшно тяготит его совесть, невзирая на новообретенное богатство), и, поскольку на Стрэнде движение слабое, поездка занимает очень мало времени. Мистер Хэнкок непрерывно сплетает-расплетает пальцы и нервно постукивает ногами по дощатому полу, когда кэб – в котором он трясется и подпрыгивает, что горошина в шляпной картонке, – с грохотом катит по Батт-лейн через широкие нежно-зеленые поля. Недавно построенные здесь коттеджи восхищают своим изяществом; они стоят поодиночке или по два-три рядом, и из больших окон открывается вид на чудесные фруктовые сады, ухоженные огороды – и подернутый дымкой Лондон вдали. Мистер Хэнкок, хотя и взвинчен сверх всякой меры, все же невольно прищелкивает языком от удовольствия, когда проезжает мимо Хэнкок-роу, где ныне выгодно сдает внаем жилье благонадежным морским капитанам, корабельным плотникам и даже одному учителю танцев. «И я понастрою здесь еще коттеджей, – думает он. – Хэнкок-стрит! Самый престижный адрес в Дептфорде!»

Ближе к верфям дома становятся меньше и стоят плотнее: приземистые строения с бумажными окнами и неказистыми дощатыми фасадами. В каких-нибудь пятидесяти футах от улицы мистера Хэнкока, на перекрестке толпится кучка корабельщиков. Двое мужчин отделяются от нее, собираясь двинуться домой, где на стол уже подан хлеб с беконом и жены ждут, чтобы налить кружку пива. Однако оба медлят, покуда один из них досказывает какую-то историю и все дружно хохочут.

Кучер поднимает кнут, чтобы слегка подстегнуть лошадь, но тут мистер Хэнкок стучит в крышу и высовывается из окна.

– Придержите лошадь, пускай они пройдут! – кричит он.

– Так они не идут никуда, – откликается кучер. – И вообще должны посторониться передо мной.

– Только не здесь. Здесь они переходят через дорогу, когда захотят. – В Дептфорде любого рода повозки всегда уступают путь судостроителям – так в Индостане, по слухам, коровам разрешается бродить и лежать где угодно, даже в самых оживленных местах. – Судьбы мира зависят от быстрых, прочных кораблей, – весело говорит мистер Хэнкок; лошадь бьет копытом и всхрапывает в натянутой узде. – Мастерство этих славных людей кормит весь Лондон.

– Я лично сам себя кормлю, – ворчит кучер, но терпеливо ждет.

Наконец мужчины начинают расходиться один за другим, останавливаясь посреди дороги, чтобы прощально вскинуть руку.

– Благодарствуйте, – кивают они кучеру, проходя перед кэбом – без всякой, впрочем, спешки.

Мистер Хэнкок, высунувший в окошко локоть и голову, встречается взглядом с артельным старшиной, Джемом Торпом, чьим шедевром лет эдак двадцать назад стала рубка незабвенной «Каллиопы». Парик у него присыпан опилками, и он размахивает сеткой со стружками и щепками, подметенными с пола мастерской.

– Джем! – окликает старого знакомого мистер Хэнкок. Он ничего не может с собой поделать: мысль о Хэнкок-стрит слишком соблазнительна, чтобы держать в секрете. – Привет! Джем! Как дела – работа есть?

– Есть. – Мистер Торп приподнимает шляпу, защищая глаза от солнца. – Пока что.

– О, в кои-то веки.

Мистер Хэнкок не любит оставлять Эстер без надзора в своем доме, ибо она имеет обыкновение расхаживать по гостиной, хищно разглядывая его фарфор, его курительные принадлежности, корешки его книг. А вдруг она уже проникла в кабинет и просматривает записи в приходно-расходной книге, водя пальцем по страницам? Мистеру Хэнкоку до крайности неприятно, что сестра сейчас хозяйничает там у него, но одновременно он страшится встречи с ней. Надо бы, конечно, поспешить домой, но, возможно, такой вот солидный, мужской разговор укрепит в нем достоинство, прежде чем Эстер примется немилосердно унижать оное.

– Адмиралтейство исправно о вас заботится? – спрашивает мистер Хэнкок.

– Тц! Хуже, чем когда-либо! – Джем подступает ближе с заговорщицким видом. – Они постоянно финтят с жалованьем, льготами, рабочими часами. Мы самые искусные корабельщики в мире; никто лучше нас не сделает для них работу, но они не хотят платить нам столько, сколько мы заслуживаем.

– Так всегда было, – глубокомысленно кивает мистер Хэнкок.

– Нам следовало устроить забастовку еще десять лет назад, когда Вулиджская верфь закрылась.

Мистер Хэнкок содрогается при одном воспоминании.

– Скверное было время.

Стремление дептфордских корабельщиков объединиться в трудовой союз вызывает у него глубокую тревогу. Да, возможно, существующий порядок вещей не вполне удовлетворительный, но какой-никакой порядок все-таки должен поддерживаться. Иначе что будет?

– Ага, очень скверное, – соглашается Джем. – Чтобы притеснять честных граждан, прямо выражающих свое мнение, вместо того чтобы к ним прислушаться! – Он сплевывает себе под ноги. – Ведь все остается как есть не одними только стараниями важных шишек из верхов. Власть – это договор, заключенный между всеми сословиями. Народ еще взбунтуется, помяните мое слово.

– Ну… – Мистер Хэнкок барабанит пальцами по раме. – А поработать на суше вы не против?

Мистер Торп обдумывает вопрос.

– Дома строить, что ли? Для вас? Надо понимать, вы решили снова заняться доходным строительством?

– Именно так! У меня появились деньги, которых я совершенно не ожидал. – Он ждет, когда Джем Торп клюнет на приманку, но тот лишь улыбается и запускает пальцы под парик, чтобы почесать зудящую кожу. – В наше время выгоднее всего вкладываться в строительство, – напористо продолжает мистер Хэнкок. – Дома, в отличие от кораблей, вы всегда найдете там, где оставили. Вам и самому следует попробовать.

– Мне – и заделаться домовладельцем? Хм, это нужно обмозговать. – Лошадь всхрапывает и мотает головой. Джем изучает свои ногти. – Хорошо, сэр, когда я останусь совсем без работы – ждите меня.

– Приходите, когда вам будет угодно.

– А моя артель…

– Это я оставляю на ваше усмотрение.

Корабельщики – сплоченная братия: ни один из них не преуспеет без своих товарищей по ремеслу.

– Отлично. – Мистер Торп откашливается. – Спасибо вам, мистер Хэнкок. У меня прямо на душе полегчало.

– Не за что. Храни вас Бог, Джем Торп.

– И вас, сэр. Доброго вам дня. – Мистер Торп поворачивается и твердо шагает прочь, переступая через глубокие колеи в грязи и скользкие лужи, для равновесия размахивая сеткой со щепой.

– Теперь поехали! – Мистер Хэнкок стучит тростью в потолок кэба. – Да поскорее, я страшно тороплюсь. Поспешите же, сэр, ради всего святого!

И вот они уже катят по Юнион-стрит, которая до появления оштукатуренных дворцов на Батт-лейн считалась самым респектабельным адресом в Дептфорде. Каменные притолоки с резным лиственным узором и лепными херувимами выступают из единообразных кирпичных фасадов в самом приятном ритме, но извозчика эта красота оставляет равнодушным. В Лондоне несть числа улицам, сплошь застроенным зданиями таких вот гармонических пропорций, и в подобном квартале может жить любой простой ткач или засольщик.

– Два шиллинга и шесть пенсов, – отрывисто произносит он.

– И ваша услуга стоит каждого фартинга из названной суммы. Позвольте мне… – Порывшись в портфеле, мистер Хэнкок достает крохотные латунные весы, на которых можно точно взвесить и песчинку, не говоря уже об обрезанной монете. – Сейчас, минуточку… – Он сидит очень прямо, сдвинув брови и уставившись на весы столь напряженно, что глаза у него слегка скашиваются к носу.

– Да ладно, не надо, – говорит извозчик. – И такая сойдет.

– Это столько же для вашего блага, сколько и для моего, – отвечает торговец. – Вы заслужили полное вознаграждение за ваш труд, верно?

– Не стану с этим спорить.

Наконец монета взвешена и уплачена, к обоюдному удовлетворению сторон, после чего мистер Хэнкок покидает экипаж, а извозчик покидает Дептфорд, клянясь себе больше никогда в жизни не ездить за реку.

Войдя в дом, мистер Хэнкок слышит голос сестры еще прежде, чем ее видит.

– Русалка? – рявкает Эстер. Она стоит подбоченясь на повороте лестницы, в холщовом рабочем фартуке, повязанном поверх платья. – Русалка? Ты о чем вообще думал, а?

– Откуда ты узнала? – слабо блеет мистер Хэнкок.

– Как будто это могло пройти мимо меня! Мистер Липпард прочитал о ней в газете в первый же день. Прочитал и спрашивает: «Послушай, ты что-нибудь знала про это?» А я говорю: «Да нет, быть такого не может! Хэнкоки – уважаемое семейство…»

– Знаю, знаю, – вздыхает мистер Хэнкок. – Но это был не мой выбор, сестра.

За спиной Эстер возникает Сьюки, с карандашом в одной руке и пухлым блокнотом в другой. Волосы у нее убраны под чепец, плечи понуро сутулятся. Он пытается поймать взгляд племянницы, но она на него не смотрит, только уголки ее губ вздрагивают и опускаются еще ниже.

– И эта ничего мне не рассказала, – гневно продолжает Эстер, – хотя прекрасно понимает, что ее будущее целиком зависит от репутации нашей семьи.

– Она ничего не знала, – торопливо заверяет мистер Хэнкок. Глаза девочки испуганно округляются. – Я держал все в тайне от нее.

– Вранье! Ты заставил ее продавать билеты. И она сидела там у всех на виду, словно какая-нибудь девица из бродячего цирка. Миссис Уильямс самолично ее видела: спокойненько так пересчитывает денежки, сказала она мне, болтает да пересмеивается со всеми мужчинами в очереди. – (Сьюки заливается пунцовой краской и опускает голову.) – Что подумают о ней люди? А? Ты сам-то подумал о ее репутации?

– Нет, – горестно признается мистер Хэнкок. – Нет, не подумал.

Он с покаянным видом начинает подниматься к ним по ступенькам. Даже сейчас, когда оба они немолоды, душа его содрогается от страха перед Эстер так же, как содрогалось его тело, когда он был маленьким мальчиком, а она шестнадцатилетней девушкой: сестра всегда держала его за запястье слишком крепко и ходила слишком быстрым шагом, чтобы он мог поспеть за ней; она вытирала ему лицо, но никогда не целовала; она учила его молитвам и грамоте, но никогда не радовалась его успехам, а лишь облегченно вздыхала, выполнив свою ежедневную обязанность. Сейчас Эстер пятидесятипятилетняя женщина, прямая и холодная, как стальная булавка, мать десятерых прекрасных детей, в которых она видит послушные орудия своей воли.

– Да ты никогда не думаешь, – резко произносит Эстер. – Тебе на все наплевать. Всякое разное, что говорят про юную барышню, надолго остается у людей в памяти, но тебе наплевать…

– Ну-ну, успокойся, – вздыхает мистер Хэнкок.

– А мне, посвятившей жизнь этой семье, этим детям, – мне-то каково?

– Где Бригитта? – Он протискивается мимо сестры и направляется в гостиную. – Вели ей принести кипятку для чая. Ты, наверное, не прочь перекусить.

Миссис Липпард не одобряет полуденных чаепитий (возможно, и правильно, поскольку в основе их лежат праздность, сахар и сплетни), но они, как ничто другое, располагают к откровенным разговорам, а сейчас ей нужно сказать брату очень и очень многое. Гостиная мистера Хэнкока тесная и узкая, как и все прочие комнаты в доме; стены здесь обшиты панелью, предусмотрительно окрашенной в табачный цвет, чтобы на них не была видна копоть от камина с недостаточной тягой. Чайный столик – шаткий и старомодный. Чайный сервиз – старше любого из ныне живущих Хэнкоков; неряшливые синие мазки на тускло-белой глазури призваны вызывать в воображении китайские пейзажи. Даже если этот сервиз когда-то и был убедительной подделкой под тонкий фарфор, ныне поставляемый мистером Хэнкоком в страну большими партиями, его время давно прошло. Скол на ободке сахарницы обнажает грубую шероховатую глину.

Мистер Хэнкок украдкой наблюдает, как сестра окидывает комнату цепким взглядом. Она уже увидела – вне всяких сомнений – клочья паутины на крыльях мраморного ангела на лестничной площадке, до которых Бригитта может дотянуться, только встав на трехногий табурет. Увидела приоткрытую дверь кухни и за ней – настежь распахнутую дверь во двор, через которую в дом может проникнуть любая бродячая собака или беспризорный мальчишка в надежде чем-нибудь поживиться. Она увидела, что плинтусы не были тщательно вымыты перед последней покраской и теперь поверхность у них навсегда зернистая от комков пыли. Она увидела все, что сам он еще не видел и что увидит, с печалью и болью, после ее ухода.

В гостиную неровным шагом входит Бригитта с оловянным чайником кипятка. Мистер Хэнкок испытывает гордость при виде того, сколь хорошо она помнит свое место – ибо девочка, хотя и бросает несколько просительных взглядов на свою подругу Сьюки, не издает ни звука и своевременно удаляется.

– Тебе следует упорядочить свои заказы у мясника, – говорит Эстер. – Мясо должно доставляться каждую неделю. Сьюки, записывай. По вторникам – мясо.

– Ох, нет, – возражает мистер Хэнкок. – Это совершенно ни к чему. Лишние хлопоты. Нас здесь всего трое, включая служанку, а я мало бываю дома. Мы покупаем мясо по мере необходимости.

– Вот они, мужчины! – раздраженно фыркает Эстер. – Терпеть не могу твоей прискорбной безалаберности. Никогда не думаешь о разумном ведении хозяйства, никогда не знаешь, чем вы будете питаться завтра. Стыд и срам, честное слово!

– Но кто все это будет есть?

– Мне не важно кто – и будет ли вообще, – твердо отвечает Эстер. – Сьюки должна учиться домоводству. Это привнесет в вашу домашнюю жизнь порядок, которого в ней, к сожалению, не хватает в настоящее время. – Она тяжело вздыхает. – Я иногда не понимаю, кто из вас двоих меньше ценит мои старания. Вы поощряете друг друга в своей безответственности. Я точно знаю, что в недостатках Сьюки мое воспитание не виновато. Все прочие дочери – моя большая гордость, но эта… Когда я сегодня увидела, в каком состоянии у нее манжеты…

– Извини, пожалуйста, – быстро говорит мистер Хэнкок, хотя он едва ли должен отвечать за вопросы женской опрятности.

– Ну рассуди сам, – продолжает Эстер, – ведь белье прилегает непосредственно к коже – и что подумают люди при виде столь грязных манжет, какие были у нее нынче утром?

– Что я не успела переменить их после мытья лестницы, – бурчит Сьюки, упорно глядя в окно. – Вот что они подумают.

– А где была твоя голова, спрашивается? Чтобы мыть лестницу в хороших манжетах, которые я купила за целых три шиллинга на последней майской ярмарке и подобных которым ты точно никогда больше не увидишь, покуда не сможешь сама за них заплатить!

– Просто проверяла их на маркость, – шепчет Сьюки.

– Да, это достойно сожаления, – беспомощно мямлит мистер Хэнкок.

– Сожаления – еще мягко сказано. Иногда мне страшно стыдно, что я имею отношение к этому дому, и мне до чрезвычайности огорчительно, что через меня имя моего мужа Липпарда связывается с такой вот вопиющей неряшливостью.

Сьюки чуть вздрагивает, будто укушенная блохой.

– И посмотри, что ты отчебучил! – Эстер вспоминает про исходную причину своего негодования. – Обменял превосходный корабль на дурацкую диковину, которую показываешь за деньги по всему городу, словно какой-нибудь цыган-балаганщик!

– Ну а что я должен делать, по-твоему? Другой русалки у меня никогда не будет, – слабо бормочет мистер Хэнкок.

– Стыд и позор! Слава богу, наш бедный отец не дожил до этого времени!

Сейчас мистеру Хэнкоку следовало бы повысить на нее голос, ибо сестра не имеет права говорить такое. Однако он не находит в себе сил обращаться с ней так, как она заслуживает – пожилая женщина, уже никому особо не нужная, полностью зависящая от чужого благосостояния; мать десятерых сыновей и дочерей, которые прежде него должны заботиться о ее интересах. Мистер Хэнкок сжимает в ладонях свою чашку с чаем и оцепенело смотрит на Эстер, как кролик на удава. За зубами у нее поблескивает золотая проволока, и она все говорит, говорит без умолку – «немыслимая катастрофа», «просто оскорбление, если подумать», «безрассуднейший поступок» – и лишь на секунду прерывается после каждой второй фразы, чтобы осторожно подвигать челюстями, возвращая на место пластину зубного протеза.

– И бьюсь об заклад, ты ни пенни на этом не заработаешь, – наконец завершает она свою тираду.

– Уже заработал.

– Прошу прощения?

– Предприятие оказалось весьма прибыльным.

Эстер презрительно фыркает и наливает себе еще одну чашку чая – с энергией, несоразмерной столь простому делу.

Несколько капель падают на скатерть, и мистер Хэнкок смотрит, как они медленно впитываются в ткань.

– Ты никогда не покроешь свои потери, – говорит Эстер.

– Половину уже покрыл.

Сьюки кивает:

– Я видела счетные книги, мама. Это правда.

«Ну или почти», – соглашается она взглядом с дядюшкой, сидящим по другую сторону чайного столика: львиную долю прибыли пока что составляет денежный вклад миссис Чаппел.

– Но еще же и полных трех недель не прошло!

Мистер Хэнкок многозначительно постукивает пальцами по виску.

– Я наилучшим образом распорядился тем, что оказалось в моих руках. Я все-таки проницательный делец, не забывай.

– Я единственно надеюсь, что ты не забудешь о своем долге перед родней, – опять фыркает Эстер, пристальнее прежнего оглядывая комнату: дощатый пол, раскрашенную под мрамор каминную полку, часы на ней. – Или, может, теперь, когда тебе привалила удача, ты решил, что все семейство Хэнкок состоит из тебя одного?

– Я прекрасно знаю численность своего семейства, – устало говорит мистер Хэнкок.

Мужчина без жены и потомства, постоянно чего-то от него требующих, вечно вынужден удовлетворять мелкие нужды всех своих родственников. У него три сестры, у каждой из которых больше детей, чем она может вырастить и воспитать только на деньги своего супруга.

– Приданое для нашей Сьюки, – продолжает он, – чтобы она могла выбрать мужа себе по душе. И разве я не устроил в нашу контору ухажера Рейчел? Разве не выдал немалую сумму твоему Джонатану, чтобы он вложился в любое предприятие, какое захочет, и был свободен в выборе жены?

– Хм… – только и произносит Эстер.

– И я вкладываю деньги в землю, в недвижимость, – несколько увереннее говорит мистер Хэнкок, – чтобы сохранить все, мною заработанное. В море, в корабли вкладываться опасно.

– Но твой отец благополучно вкладывался, и его отец тоже, – отвечает сестра с уверенностью, поистине замечательной для женщины, избравшей себе в мужья простого пивовара.

– Я не хочу быть таким, как наш отец, – говорит мистер Хэнкок и лишь потом понимает, что именно так и есть. – Я хочу быть лучше. Нам настало время подняться. И сейчас мне представляется удобный случай, чтобы продвинуться.

– Чушь собачья! Куда это ты собираешься продвинуться?

– Не важно.

День за днем пелены спадают с его глаз, и теперь он ясно видит, что долгие, долгие годы провел на периферии событий: неизвестная планета, на чью слабую, непостоянную орбиту время от времени выходят сестры, племянницы, служанки, домработницы, каждая из которых вскоре ее покидает, влекомая притяжением собственной жизни. Нет, такое существование не пристало мужчине, по природе своей призванному занимать центральное место – как ось колеса.

– Раньше я жил будто в шорах, жизнь свою не исследуя, – говорит мистер Хэнкок. – А теперь мне показали широкую перспективу. Было бы глупо не возжелать для себя большего, чем я имею.

Больше всего сестру оскорбляет, что он посмел произнести такое вслух. Ведь Эстер Липпард с младых лет упорно трудилась, чтобы быть солнцем во вселенной своей жизни – могучей силой, принуждающей всех остальных вращаться вокруг себя. Она никогда прежде не замечала в брате подобного желания, и теперь у нее все холодеет внутри, как если бы она стояла на краю собственной могилы.

– Глупо забывать свое место в погоне за недостижимым, – резко говорит она. – Честолюбие до добра не доводит.

– Мы все однажды умрем. Я не хочу оставлять этот мир таким, каким он был, когда я в него пришел.

– Тем больше причин вести благоразумную жизнь и обеспечить тех, кто останется после тебя.

– Я никого пока еще не оставил, – говорит мистер Хэнкок. – Я здесь, и все вы рядом со мной. Я должен двигаться вперед.

Глава 12

В просторной гостиной «Королевской обители» склоняются над рукоделием Полли Кэмпбелл и Элинора Бьюли. Миссис Чаппел удалилась в свои покои для послеобеденного сна. Ее юным подопечным прислуживают лакеи в лазоревой форменной одежде, которые бесшумно входят и выходят, исполняя свои несложные, спокойные обязанности. У окна маленькая светлоглазая Китти корпит над детским молитвенником, врученным ей строгой мадам Парментьер.

– От-че наш… – по складам читает она, – с-сущ… су-щий на…

– Интересно, миссис Нил и впрямь снизойдет? – вслух размышляет Полли Кэмпбелл.

– Мм? – Элинора слюнит очередную нитку, чтобы продеть в иголку.

– Она ведь даже не видела этого джентльмена – если его можно назвать джентльменом, – а теперь должна будет обихаживать его весь вечер. Я не ожидала, что она так легко сдастся.

Элинора пожимает плечами:

– Да она не особо отличается от нас.

– О, отличается, очень даже. Она может отказать в просьбе любому, кому захочет.

– Она не так хорошо устроена, как ты думаешь. Она по-прежнему нуждается в благосклонности миссис Чаппел. А миссис Чаппел нуждается в благосклонности мистера Хэнкока, так что миссис Нил деваться некуда.

– Ах, Нелл, но он же простой торговец! Ты заметила, что парик у него поеден молью? А этот ужасный мешковатый камзол с залатанными локтями!

– Ну, деньги есть деньги.

– Женщина, занимающая такое положение, как она, должна быть выше этого. Я бы вот не стала ронять достоинство.

Полли трудится над замысловатой вышивкой с изображением птиц и извилистых стеблей плюща. В другой стране, в большом прохладном доме мать начала обучать ее рукоделию сразу, как только она смогла держать в пальцах иголку. В полях за решетчатыми ставнями пели работницы, и мать Полли тоже рассеянно мурлыкала себе под нос. Ее золотое кольцо поблескивало, и иголка мелькала, проворно ныряя в канву и выныривая обратно. Это все, что Полли помнит.

– Я хорошо разбираюсь в благородных джентльменах, – говорит она.

– Ой, да они все в долгах! Проигрываются в пух и прах, кутят безбожно, непотребничают всячески, и жены у них не лучше. Девоншир вон постоянно занимает, чтобы расплатиться с долгами своей благоверной, а она постоянно занимает у Принни, чтобы вернуть мужу деньги, которые, впрочем, редко до него доходят. Они настолько погрязли в этой ужасной трясине, что никогда уже из нее не выберутся.

– Да уж!

Элинора заправляет за ухо непослушную прядь и поднимает на подругу глаза, сияющие светом чудесных тайн.

– Мне сведущие люди много чего рассказывают по секрету, – шепчет она. – И похоже, эта глупая парочка задолжала в общей сложности около шестидесяти тысяч.

Полли тихо присвистывает, и мадам Парментьер тотчас поворачивает к ней голову.

– Меня удивляют твои вульгарные манеры, – строго говорит она, и Полли выразительно сжимает губы, прежде чем ухмыльнуться. – Чтобы я больше не слышала такого!

Девушки весело переглядываются. В силу своего возраста они уже не подлежат юрисдикции старой гувернантки, чем премного довольны, но все же обе послушно склоняются над работой и ждут, когда мадам Парментьер опять переведет свое внимание на Китти, с запинками читающую катехизис.

– Если они даже своих жен содержать не в состоянии, на что может рассчитывать любовница? Я стала заниматься нашим ремеслом, чтобы избежать срока во Флите. Вот угадай, есть ли долги у… хм, дай-ка подумать… у мистера Мозеса Каррарда, например?

– Еврея?!

– Ну, в данном случае национальность не имеет значения. С таким же успехом можешь взять любого скромного торговца, успешно ведущего дела. У них нет титулов, они унаследовали от своих родителей не больше земли, чем оставили бы нам наши… – Тут Полли прикусывает язык, ибо откуда Элиноре знать, какие земельные владения полагались ей по праву рождения? – Но что у них есть – и всегда будет, – так это безупречная репутация. Богатство знати – пленительная видимость, которую обеспечивают наши банки, но человек, всего добившийся своими силами, неуклонно заботится о том, чтобы каждый заработанный пенни откладывался у него на счете.

– Странно, что ты сама не хочешь заняться хозяином русалки.

– Что? Я? Да боже упаси, он же ходячая карикатура!

– Но очень богатая и влиятельная.

– Я сейчас говорю в общем смысле, не имея в виду никого в частности. Когда-то, знаешь ли, блудница и израильтянин жили жизнью скрытной и незаметной, а теперь первая может делить постель с принцем, а второй – получить звание пэра.

– В таком случае на что могу надеяться я? – Полли не собиралась говорить это вслух, у нее ненароком вырвалось.

– Ты? Проститутка-мулатка? Твое будущее покрыто мраком неизвестности.

Раньше Элинора Бьюли считала себя уродливой из-за рыжих волос и веснушек, но рядом с экзотичной темнокожей Полли, в чьих тугих негритянских кудрях играют медные отблески, она ощущает себя настоящей Мадонной с молочно-белой кожей.

– Да, пожалуй, – соглашается Полли и ненадолго задумывается. – Я бы с радостью сошлась с каким-нибудь португальским евреем. Они все замечательно учтивые и обходительные.

– Полагаю, ты напоминаешь им мавританок, за которыми они скучают, – говорит Элинора.

– По которым, – поправляет Китти с другого конца комнаты и откидывается на спинку кресла, чрезвычайно собой довольная.

– Можно подумать, они когда-нибудь встречают мавританок на Треднидл-стрит, – фыркает Полли. – Можно подумать, ты знаешь, как выглядят мавританки. Иногда ты ужасно невежественна, Элинора Бьюли.

– А ты иногда просто ужасна. – С виду Элинора спокойна и безмятежна, как рыжая телочка, но она прожила с Полли уже год и знает, как вывести ее из себя. – Как будто имеет значение, похожа ты в самом деле на мавританку или нет. Ты существо подневольное, а потому всегда будешь тем, чем тебе прикажут быть. – У нее нет никакого злого умысла, ей просто скучно, и она с трудом сдерживает довольную улыбку, когда смуглые щеки подруги багровеют, а глаза сердито сверкают.

В голове у Полли спор разворачивается быстрее, чем непосредственно в комнате, где он явно никому, кроме нее самой, не интересен.

– Мой отец был шотландец, – выпаливает она ровно в ту минуту, когда в гостиную возвращается миссис Чаппел после отдыха, – но ни один клиент ни разу не заставил меня отплясывать джигу. А вот вы… – Она отшвыривает прочь свое рукоделие и резко оборачивается к несколько опешившей настоятельнице. – Вы принуждаете меня в одну ночь изображать гурию, а в другую – готтентотку.

– Я стараюсь угодить всем вкусам, – успокоительным тоном говорит миссис Чаппел, – но за многие годы моей работы еще никто не заказывал джигу. Когда такое случится, я непременно порекомендую тебя, милая Пол.

Элинора заливается звонким смехом, а маленькая Китти широко ухмыляется, благоразумно не размыкая губ.

– Шотландская кровь или африканская – какая разница? – говорит Элинора. – Значит, у тебя дикие горцы по обеим линиям – ну и чем тут гордиться, скажи на милость?

Полли хватает свой сложенный веер и кидается вперед, норовя ударить им подругу по щеке.

– Я тебе покажу, негодница!

Элинора сотрясается от хохота, смаргивая слезы веселья, зажимая в кулаках складки своей юбки.

– О боже! – с трудом выдавливает она. – О боже, ну и прыжок! Ну и джига!

– Довольно! – сурово прикрикивает миссис Чаппел. – В вас, голубушки, сегодня словно бес вселился. – Она поворачивается к мадам Парментьер. – У них что, у обеих месячные крови на этой неделе? Что с ними творится такое?

– Она презирает торговцев, – говорит Элинора.

– Она унижает мое достоинство, – говорит Полли.

– Клянусь душой Магдалины, вы самые глупые из всех воспитанниц, что когда-либо у меня были. Забудьте о своем достоинстве. Вот когда разбогатеете, тогда о нем и вспомните. А что касается до презрения, то здесь таковому нет места. Общество возвышает людей трудолюбивых – и, если вы будете рассудительны и практичны, возвысит и вас тоже. Презрение! Достоинство! Пф-ф! В жизни не слышала столь пустого спора! Ну-ка, отвечайте, вы готовы отбросить свои дурацкие разногласия?

Полли и Элинора молчат, как пара упрямых мулов.

– Да или нет? Ибо я пришла, чтобы сообщить вам добрую новость. Наша русалка прибыла!

Китти стремительно вскакивает с кресла, не издавая ни звука, но всем своим видом выражая крайнюю степень возбуждения.

– Симеон! – громко зовет миссис Чаппел, и в гостиную скорым шагом входит более рослый из двух лакеев, несущий перед собой подушку, на которой покоится иссохший трупик.

Девушки, испуганно попискивая, подступают ближе, но здесь, в ухоженном, безопасном доме, русалка не внушает ужаса, а выглядит просто какой-то нелепой диковинкой. Полли легонько щелкает ее по носу дерзким пальцем и одновременно с подругами отпрядывает назад, сдавленно хихикая. В глаза Симеону она не смотрит, потому что он вызывает у нее безотчетное раздражение.

– Я помещу ее в маленькой комнате при гостиной зале, – говорит миссис Чаппел. – Устрою там подобие подводного грота, с затонувшими сокровищами и гирляндами жемчуга. А все вы, милые мои, наряженные сиренами, будете соблазнять гостей своим пением.

Несколько долгих мгновений девушки молчат, глядя на странное морское существо.

– А вам не кажется, – наконец спрашивает Элинора, – что это… ну, совсем другая русалка? Нисколько не похожая на тех, в каких вы собираетесь нас нарядить?

– Не из разряда соблазнительниц, – добавляет Полли.

– Я, слава богу, не слепая.

– Так и наши гости тоже не слепые. Они же увидят, что это просто гадость какая-то. Мерзкий бесенок.

– Ничего общего с нами.

Миссис Чаппел обводит своих воспитанниц суровым, пристальным взором.

– Ни одна из вас до сих пор не предложила мне сесть, – говорит она. – Чтобы в первую очередь подумать о моих страданиях – да никогда! Поухаживайте за мной, будьте так добры. – Девушки подхватывают настоятельницу под локти и усаживают на диван. – Не важно, как наша русалка выглядит. Но что люди ожидают увидеть? – вопрошает она, расправляя шаль на плечах. – Прекрасную сирену? Или маленькую злобную тварь?

Девушки молчат.

– Ответ вы сами знаете. Так что нам следует показать им? Подлинную русалку или такую, какая рисуется в их воображении?

– Но вы только посмотрите на нее! – говорит Полли.

Миссис Чаппел вынимает из-за корсажа крохотную жестянку с лавандовыми леденцами и кидает один в рот.

– Пообмахивай меня, – велит она, и Китти принимается усердно махать веером. – Люди всю жизнь видят вокруг себя разнообразное уродство. Но в моем заведении я такого не допущу. Это будет самый роскошный и необычный прием из всех, что я когда-либо устраивала. Полли, моя искусная чтица, не прочтешь ли ты мне последний сонет, который выучила наизусть?

– Итальянский или английский, мадам? Или французский?

– Английский, английский. У меня сегодня разлитие желчи, я не переварю ничего, кроме чистейшего Шекспира. А ты, Элинора, можешь поиграть для меня на фортепьяно, пока нам не принесут чай. Довольно махать веером, Китти. Теперь разотри мне ноги.

В дверях появляется Сэмюел, второй лакей.

– Мисс Полли, вас внизу ожидает посетитель, – докладывает он.

– Ф-фу! – Полли закатывает глаза. – Так рано опять! – Затем она обращается к женщинам: – Я прилично выгляжу?

– Ну-ка… поди сюда, – манит пальцем миссис Чаппел и плюет на свой носовой платок. Взяв Полли за подбородок, она начинает стирать грязное пятно с ее щеки; девушка наклоняется к ней, гибкая, как ивовый прутик. – Капитан Тремейн, да? Который всегда приходит по четвергам днем? Я бы пригласила его посидеть с нами немного, но очень сомневаюсь, что вы, голубушки, сегодня в состоянии вести себя благовоспитанно. Так, этот простой чепец не годится. Где твой тюрбан?

Полли хмурит брови:

– С ним возни много.

– А без него – какая из тебя карфагенская царица? Давай-ка бегом наверх. Надень платье, что выложено в гардеробной. И постарайся – очень постарайся – выпроводить капитана к шести: тебе понадобится время, чтобы переодеться.

– Чем скорее я начну, тем раньше закончу, – говорит Полли, отстраняясь от настоятельницы.

Когда она, шелестя юбками, проходит мимо фортепьяно, Элинора не сдерживается и шепчет:

– Ну и кто ты, а? Прекрасная сирена или маленькая злобная тварь?

А Полли не сдерживается и сильно ущипывает свою мучительницу за руку.

– Я так и думала, – торжествующе говорит Элинора.

Глава 13

– Вы куда идете? – спрашивает Сьюки, к удивлению мистера Хэнкока.

Сейчас середина дня, и он работает у себя в кабинете: посасывая трубку, подсчитывает общую стоимость задуманного строительства.

– Никуда. Видишь, я занят.

– Но вечером? Бригитта накрахмалила и отутюжила ваши парадные манжеты. Вы куда-то собираетесь.

Мистер Хэнкок передвигает черенок трубки из одного угла рта в другой и склоняется над счетными книгами. Сегодня русалка будет впервые показана в доме миссис Чаппел, о котором Сьюки даже знать не должна, не говоря уже о том, чтобы туда наведаться. Он не сказал ей, что русалка перевезена из таверны мистера Мюррея в другое место, но это только ухудшает дело, поскольку девочка не понимает, что происходит, и настойчиво пытается выяснить. Мистер Хэнкок сожалеет, что русалка выставляется в борделе, а не в каком-нибудь другом заведении, столь же приличном, сколь роскошном, куда он мог бы привести Сьюки, чтобы она посмотрела на изысканных господ и снискала всеобщее уважение как племянница владельца русалки. С каким восторгом она рассказывала бы об этом матери и сестрам! Как гордилась бы, что только ей, ей одной, выпало такое счастье! Вместо этого она торопливо спускается к нему по темной лестнице, вопросительно разглядывает его костюм, пристально наблюдает за его поведением, а потом задерживается на пороге кабинета.

– Почему вы скрытничаете? – осведомляется она, эта четырнадцатилетняя девочка, и вызывающе подбоченивается. – Я же хорошо вам помогала, разве нет? И могла бы снова пойти с вами.

– Кто хозяин в доме? – грозно рявкает мистер Хэнкок.

Она чуть отступает назад.

– О… я просто…

Он никогда прежде не повышал на нее голос: вид у Сьюки такой ошеломленный, словно он ее ударил.

– Ты суешь нос не в свои дела, – говорит мистер Хэнкок. – Это неприлично. И вообще, зачем тебе знать? Мое место – там. – Он взмахивает рукой, указывая через окно на доки поодаль. – А твое – здесь. Я ухожу, ты остаешься дома. Я выполняю свои обязанности, ты – свои; и тогда у нас полная гармония. Понятно тебе?

Лицо Сьюки темнеет от гнева. «Я избаловал ее до опасной степени, – осознает мистер Хэнкок. – Она слишком много о себе воображает».

– Сюзанна, – вслух говорит он, – если ты хочешь сохранить свое место в каком-либо доме, ты должна вести себя сообразно положению, которое занимаешь. Я больше не намерен терпеть твою дерзость.

У Сьюки начинает дрожать нижняя губа.

«Господи, только бы не расплакалась при мне!» – пугается мистер Хэнкок.

– Я сам веду свои дела, – несколько мягче продолжает он. – Тебя они не касаются.

Ответит ли девочка? Едва ли у него достанет сил и дальше говорить с ней в таком тоне.

– Ступай прочь, – совсем уже ласково велит мистер Хэнкок. – Приготовь мое батистовое белье и почисти мой лучший камзол. Меня ждут в Лондоне в девять вечера.

Сам мистер Хэнкок предпочитает удовлетворять свои плотские потребности в верхних комнатах какой-нибудь веселой таверны, где проститутки служат приятным дополнением к игорному столу – разухабистые, пышнотелые женщины, которые и выпить не прочь, и в карты срезаться. Даже если бы он постоянно посещал публичные дома (чего он не делал ни в первые черные годы после своей тяжелой утраты, ни сейчас, когда они остались далеко позади), обитель миссис Чаппел не похожа ни на одно известное ему заведение подобного толка. Здание располагается в длинном, узком дворе на Кинг-стрит и что снаружи, что внутри не уступает в великолепии любой герцогской резиденции (собственно, оно и могло бы служить таковой, если учесть, что от него рукой подать до королевского дворца). Дороги здесь не только мощеные, а еще и такие чистые, точно их отдраили с мылом. Люди, гуляющие пешком или верхом между парком и дворцом, выглядят красиво, как на картинке: дамы в расшитых золотом придворных платьях и их статные кавалеры, одетые в модные цвета, синий и бежевый. Все они держатся спокойно и непринужденно: дамы не подбирают юбки, опасаясь испачкать их в грязи сточных канав; мужчины не озираются настороженно по сторонам, высматривая уличных мальчишек, которые могут забросать их комьями земли или чего-нибудь похуже. Мистер Хэнкок, после цирюльни взявший портшез, дабы уберечь хороший костюм от различных отметин большого города, испытывает несказанное облегчение.

Он не первый гость, прибывший сегодня вечером в заведение миссис Чаппел. Переулок, ведущий к «Королевской обители», чрезвычайно узкий, и на улице при въезде в него образовалось шумное скопление экипажей: всхрапывают и ржут нетерпеливые лошади, перебраниваются кучера в ливреях, украшенных разнообразными гербами, определить принадлежность которых могут лишь представители знати. Пока мистер Хэнкок наблюдает из своего портшеза, из одной кареты выглядывает некий господин, чье лицо часто мелькает в газетах, и окликает по имени какого-то прохожего.

– Прямо на виду у всей улицы, – неодобрительно цокает языком мистер Хэнкок. – Даже не пытаются укрыться от посторонних взглядов – как будто гордятся своим поведением. – Он стучит в потолок портшеза и говорит носильщикам: – Нам не пробиться через эту давку. Высадите меня здесь.

Он входит во двор и направляется к прекрасному оштукатуренному зданию. По обеим сторонам широкого парадного крыльца ярко пылают факелы, а повсюду вокруг развешаны фонари в виде цельных стеклянных шаров. Мистер Хэнкок волнуется так, словно он шестнадцатилетний отрок, впервые посещающий жриц Венеры. «Это всего лишь более дорогая и изысканная разновидность обычного борделя, – успокаивает он себя. – За этим блистательным фасадом – просто приятный вечер в обществе милых женщин, который завершится точно так же, как завершился бы в любом другом заведении подобного рода».

У дверей гостя встречает лакей-негр, необычайно рослый и поразительно элегантный. Небесная голубизна его ливреи отрадна для взора, а когда он произносит: «Пожалуйте сюда, сэр», – голос его мелодичен, но сдержан, негромок, но выразителен. Выговор у него чище, чем у мистера Хэнкока, и он благоухает лилиями. Мистер Хэнкок со стыдом думает о потрепанных обшлагах своего лучшего камзола и белесых потертостях на нем, закрашенных черной краской. «Да кто там станет внимательно меня рассматривать?» – рассуждал он, когда одевался дома, не потрудившись зажечь свечи ради столь незначительного дела. Теперь он понимает, что зря не зажег, очень зря. На чулке у него – пятно от томатного соуса.

Полированный мраморный пол атриума блестит, что скованный льдом пруд. Инкрустированные столики почти не видны под пышными букетами ярких, как тропические птицы, цветов, среди которых мистер Хэнкок не находит ни одного знакомого. Кругом горят бесчисленные свечи, и огни многократно отражаются в зеркалах и хрустале роскошных люстр. Прямо над собой – там, где уходит во мрак круговая лестница, – он слышит перешептывания девушек и стук по паркету туфелек на пробковой подошве.

А вот и сама миссис Чаппел – спешит поприветствовать гостя: жирная жаба в белом муслине, которая торопливо ковыляет к нему по блестящему полу, простирая вперед короткие толстые руки и взбивая коленями юбки.

– Дорогой сэр! – восклицает она. – Рада видеть вас! Просто счастлива!

Мистер Хэнкок не любит сводней – женщин, которые сами промышляли развратом в молодости, а теперь обрекают на такую же участь следующее поколение, – но он доволен, что его русалку вводит в высшее общество особа знающая и опытная. Она обеспечила прекрасное будущее великому множеству своих подопечных и, вполне вероятно, сумеет сделать то же самое для его сморщенного уродца.

– Полагаю, вам понравится, как мы позаботились о нашей малютке, – говорит миссис Чаппел, похлопывая мистера Хэнкока по руке. – Она наверху, в салоне. Но сначала не желаете ли пропустить глоточек-другой? Мы тут немножко выпиваем, в моих личных комнатах. Просто славная, уютная компания, знаете ли, но в наше время редко бывает, чтобы столько знаменитостей собирались в одном месте.

– Произвела ли на них впечатление моя русалка?

– О, они большие охотники до всевозможных новинок. А это – самое необычное зрелище со времени полета мистера Лунарди на воздушном шаре. А до упомянутого представления у нас, на мой взгляд, не было ничего по-настоящему интересного со дня возвращения Кука из кругосветного плавания.

– Значит, вы считаете, что это существо принесет мне подлинный успех? – спрашивает мистер Хэнкок.

– Сэр, если высший свет в восторге от него и весь Лондон в восторге от него, то и весь мир будет от него в восторге. Тут и сомневаться нечего: русалка – это невероятная сенсация.

Мистер Хэнкок моргает.

– Я очень вам признателен, – только и может сказать он.

Миссис Чаппел треплет его по плечу и разражается хриплым, булькающим смехом, обнажая свои желтые зубы, похожие на ряд костяных бабок.

– Ну надо же, этот джентльмен очень мне признателен! Да это я признательна вам! Однако пойдемте со мной, сэр, пожалуйте сюда. Вот, возьмите бокал… – Перед мистером Хэнкоком невесть откуда возникает поднос. – Два возьмите, два.

Гостиная миссис Чаппел, к большому облегчению мистера Хэнкока, оказывается опрятной, приличной комнатой с паркетным полом и стенами, оклеенными обоями с зеленым растительным узором, который одобрила бы любая из его благочинных сестер. Сегодня она блещет роскошью в большой мере благодаря присутствующим здесь особам. В углу мистер Хэнкок видит двух юных воспитанниц миссис Чаппел: рыжеволосая девушка прилежно играет на клавесине, а креолка (или мулатка, или кем бы она ни была, ибо в современную эпоху повальной классификации наверняка существует отдельное название для любой помеси) – эта темнокожая красотка, что первой познакомилась с ним в таверне, хмуро переворачивает нотные страницы. Он слышал, что младшие девушки в подобных домах отрабатывают свое содержание, вычищая камины и перестилая постели, в каковом случае приглушенный лязг ведер и плеск воды за скрытой дверью в глубине гостиной свидетельствуют, что между служанкой и проституткой разница невелика.

Однако мистер Хэнкок не задерживает внимание на девушках, поскольку посреди комнаты, в мягком свете свечей под полупрозрачными колпаками, сидит группа богато одетых женщин, имеющих лениво-расслабленный вид олимпийских богинь. Они тихо беседовали между собой, но при виде нового гостя разом умолкают и без малейшего смущения смотрят прямо на него.

– Милые дамы, – говорит миссис Чаппел.

Женщины тотчас встают с кресел, плавно и бесшумно, как вздымается волна в море, и – с той же медлительной природной грацией – одновременно делают реверанс, шурша атласом и кружевом. От них исходит аромат портвейна и горького миндаля.

Они пристально глядят на мистера Хэнкока, помахивая веерами, и он осознает, что еще никогда в жизни не встречал женщин, на них похожих. Всего их пять, и каждая красива своей особенной зрелой красотой, не имеющей ничего общего со свежей миловидностью младших девушек, которых он видел раньше. Одна из них – высокая и стройная, веселая и чувственная. Другая – гладенькая, как зимородок, игривая и дерзкая. Третья – мягкая и добрая, с ласковой улыбкой, вызывающей в памяти образ обожаемой матери. Все лица кажутся мистеру Хэнкоку знакомыми и в то же время совершенно незнакомыми: безумно обворожительными и в высшей степени необычными. Он вдруг понимает, впервые в жизни, сколь развитые ум и вкус требуются, чтобы по достоинству оценить подлинную красоту, ибо эти восхитительные женщины явно очень и очень непросты. Миссис Чаппел называет их имена, и мистер Хэнкок поочередно целует каждой из них руку. Но для себя он уже решил, кто они такие: первая – придворная дама, волею несчастливых обстоятельств ставшая дамой полусвета; вторая – комическая актриса; третья – бывшая любовница самого принца. А вот и четвертая – миниатюрное создание с цепкими карими глазами и темными волосами, отливающими медью. «Миссис Фортескью», – произносит миссис Чаппел, и страусиные перья, украшающие прическу поименованной особы, чуть колеблются при легком кивке. Ну и наконец, пятая – которая, во-первых, очень малого роста, а во-вторых, вся будто светится: пышногрудая и румяная, с вольно рассыпанными по плечам волосами, золотистыми, как предзакатные облака.

– Вы?.. – хрипло вырывается у него.

– Прошу прощения, я не… Мы с вами встречались прежде?

– Нет, нет. – Жгучая краска заливает шею мистера Хэнкока, расползается по щекам и достигает ушей. Он уверен, что видел эту женщину раньше, лицо ну очень уж знакомое – но где и когда именно, хоть убей, не помнит.

– О, я знаю. Вы видели мой портрет в Академии.

Мистер Хэнкок не ходит на выставки Королевской академии художеств: там вечно толкотня, а у него нет желания подниматься на цыпочки и вытягивать шею, чтобы рассмотреть портрет какой-нибудь герцогини, с которой он все равно никогда не встретится, или пейзаж Лондона, настолько далекий от действительности, что кажется чистым вымыслом. Объять внутренним взором все исторические полотна, ему известные, он просто не в состоянии: тесное нагромождение нагих тел, запечатленных в движении.

Но потом наконец мистер Хэнкок вспоминает, где ее видел: на пожелтелой, захватанной пальцами газетной вырезке с завернутыми углами, пришпиленной к стене в одном кофейном доме. «Комическая муза» – гласила крупная надпись на ней, и изображена там была улыбающаяся девушка с острым подбородком, в точности как у Анжелики, и оголенным полным плечом, с которого соскользнул шифон, слегка обнажая грудь. Тогда мистеру Хэнкоку и мысли не приходило, что там представлена действительно существующая женщина, а не некий плод прихотливого художественного воображения. Но да, та женщина – именно она.

– Я видел ваш портрет, – говорит он.

Улыбка ее – что мерцание звезд, отраженных в воде.

– Значит, меня все еще узнают. Благодаря единственной картине. Я на какое-то время удалилась от общества, но меня не забыли. Вот вы знаете, кто я такая?

Мистер Хэнкок упирается взглядом в свои башмаки. Женщина звонко смеется, но он чувствует, что она пристально наблюдает за ним, оценивая и взвешивая.

– Я – миссис Нил, – говорит она. – А про вас я все знаю: вы мистер Хэнкок, владелец русалки.

Учитывая деревенскую неотесанность мистера Хэнкока, Анжелика нарядилась чем-то вроде утонченной пастушки: кремовый шелковый шлейф украшен по краям объемно вышитыми цветами, и такие же цветы теснятся у нее вокруг запястий и шеи, точно вдоль проселочной дороги. Румяная и ясноглазая, она сияет здоровьем и свежестью. Когда все усаживаются обратно на свои места и мистер Хэнкок опускается в глубокое кресло, она возникает с ним рядом, предлагая бокал миндального ликера. Ликер вязко плещется о стеклянные стенки сосуда и обжигает горло при первом глотке. Анжелика Нил придвигает свое плетеное кресло поближе к мистеру Хэнкоку.

– Все они мои воспитанницы, бывшие, – задышливо произносит миссис Чаппел в продолжение своих вступительных слов. – Я призвала их сюда ради этой важной ночи – вашей ночи, – и они без малейших колебаний явились. Они всегда остаются моими девочками, видите ли, хотя и идут разными жизненными путями.

– Одни из которых полезнее для здоровья, нежели другие, – добавляет актриса.

Среди женщин пробегает веселый смешок, но никто из них не пытается подхватить остроту.

– Чтобы не свернуть с избранной стези, требуется особый характер, – говорит миссис Чаппел. – Правда, наша маленькая Белла вскоре ее покинет, за что мы уже подняли бокалы.

– Ах, не говорите так! – просит миссис Фортескью. – Я всего лишь выхожу замуж.

Женщины по-прежнему сидят в непринужденных, расслабленных позах, но в воздухе разливается звенящее напряжение: мистер Хэнкок не может угадать, какими мыслями они обмениваются друг с другом, но он всегда чувствует, когда женщины начинают разговаривать между собою без слов. Миссис Фортескью определенно чувствует то же, что и он: уголки ее губ вздрагивают и приподнимаются в улыбке.

– Мистер Хэнкок, – обращается к нему любовница высокопоставленного вига, громче и выразительнее, чем это необходимо в столь небольшой комнате, – я весь вечер с нетерпением ждала случая поздравить вас с вашей русалкой.

– Удивительное создание! – в один голос соглашаются дамы, разом поворачиваясь к нему, точно компания добрых тетушек.

– Истинное чудо природы!

– Имеющее огромную ценность для науки, вне всякого сомнения.

– Нам необычайно повезло!

– Мистер Хэнкок, – настойчиво продолжает миссис Фортескью, в упор глядя на него и обворожительно улыбаясь, – вы согласны с тем, что женщины обречены на вечное подчинение?

Растерянная улыбка застывает на лице мистера Хэнкока, объятого внутренней паникой. Он не ожидал подобных вопросов, и в голове у него совершенно пусто. В обыденной жизни мистер Хэнкок не считает нужным или полезным ставить под сомнение существующий порядок вещей и избегает общества разных «умников» – то есть мужчин, которые постоянно размышляют над всевозможными «почему» и жаждут поделиться с окружающими своими соображениями. А к такому вот разговору с умной женщиной он и вовсе не готов. Надо прояснить, что именно она имеет в виду, прежде чем хотя бы попытаться ответить что-нибудь.

– П-подчинение?.. – мямлит он.

– Это вопрос философский, – весело говорит миссис Фортескью, но если она хотела успокоить мистера Хэнкока, то добивается ровно противоположного.

– Вы не обязаны ей отвечать, – подает голос Анжелика Нил, сидящая рядом с ним в облаке розового аромата. – Она вечно серьезничает. Здесь не место для подобных дискуссий. – Анжелика кладет ладонь на рукав мистера Хэнкока.

– Но мы все чему-то подчиняемся, – брякает он. – И мужчины тоже.

– Чему именно? – Белла Фортескью буравит мистера Хэнкока острыми темными глазами и загоняет беднягу все дальше в угол своими вопросами. – Вот вы, например, чему служите, сэр? Вы верите в свободу воли, мистер Хэнкок?

– Да придержи уже язык, Белла! – раздражается Анжелика. – Мы тут приятно проводим вечер – почему бы тебе просто не…

– Эта женщина немного не в себе, – явственно слышится в воздухе шепот любовницы высокопоставленного вига, и все дамы начинают приглушенно переговариваться.

– …Я уже давно говорю…

– …Так кичится своим умом…

– …Почему ее до сих пор вообще приглашают?

– Деньгам, – говорит мистер Хэнкок.

– Прошу прощения?

– Я служу деньгам. Если вы спрашиваете, волен ли я во всех своих действиях, я отвечаю «нет». Мною управляют деньги.

Он и сам не знает, честный это ответ или просто первый, который пришел в голову, когда он наконец уразумел смысл вопроса. Он запоздало соображает, что верный ответ был бы «Богу», и делает себе мысленную пометку: молиться чаще.

– И это вас не беспокоит? – спрашивает миссис Фортескью.

– Нимало. Так устроена жизнь.

– Да, да, – энергично кивают дамы. – Так и устроена жизнь.

Белла Фортескью по-прежнему хмурится, но миссис Чаппел решительно выпрямляется в своем кресле.

– А значит, все мы свободны, – твердо произносит она, словно ставя точку в разговоре. – Свободны в своем маленьком мире, созданном собственными усилиями сообразно собственным желаниям.

Она поворачивает голову к Анжелике, которая внезапно хватает мистера Хэнкока за руку и горячо восклицает:

– Ах, не могу больше ждать ни минуты! Хочу наконец увидеть вашу русалку! Ибо, поверите ли, мне еще не представилось такой возможности! Вы сопроводите меня? – Не дожидаясь ответа, она влечет его за собой, и золотистые кудри подпрыгивают у нее на плечах при каждом шаге.

Ладонь у Анжелики теплая, чуть влажная, и одного только ощущения, что ее изящные пальцы тесно смыкаются на его руке, достаточно для того, чтобы под бриджами у него начало понемногу разгораться пламя вожделения.

Анжелика приводит мистера Хэнкока на лестничную площадку второго этажа – очередное широкое пространство, увешанное красными камчатными занавесями и красивыми картинами с историческими сюжетами: живописно разорванные одеяния, вскинутые мечи, белоглазые лошади, взвившиеся на дыбы. Представленные здесь полотна производят на него не больше впечатления, чем все виденные ранее, но он прекрасно понимает, что это качественные копии, сделанные по особому заказу.

– Ох уж эта маленькая мегера, – говорит Анжелика. – Никогда не знаешь, чего от нее ожидать!

Мистер Хэнкок замешкивается с ответом.

– Эм-м… вы давно с ней знакомы?

– О да! Мы с ней воспитывались вместе здесь на протяжении нескольких лет. Разумеется, тогда она звалась не Беллой, а просто-напросто Генриеттой, и грудь у нее, прямо скажем, плоская.

Мистер Хэнкок видит перед собой двустворчатую дверь, из-за которой доносятся разнообразные звуки веселой вечеринки: струнный квартет, смех, звон бокалов. Другой негр, столь же статный и невозмутимый, как и предыдущий, распахивает перед ними двери и приглашает войти широким мановением рук в безупречно чистых лайковых перчатках. «Это новый способ устрашения», – мелькает в голове у мистера Хэнкока. Не громилы с квадратной челюстью, вынуждающие клиента держаться в рамках приличий, а чернокожие красавцы, при одном виде которых хочется виновато притихнуть.

– И она вечно вела разговоры в таком духе, – тараторит Анжелика. – «Договорное рабство», «узаконенная проституция» и прочее ля-ля-ля. Удивительно, как она достигла того, что имеет, – она ведь даже не особенно хороша собой?..

Последнюю фразу Анжелика произносит с вопросительной интонацией и смотрит на него через плечо своими большими ясными глазами; напудренные щеки у нее мягкие и нежные, как персик. Но мистер Хэнкок не в состоянии пошевелить языком, да и соображает туго, а потому не говорит того, что хотел бы сказать и что она от него ждет: «Не так хороша собой, как вы!»

Каждый раз, когда обстановка подавляет мистера Хэнкока избыточной роскошью, он принимается оглядывать все вокруг опытным глазом торговца. Поэтому, войдя в главную гостиную залу миссис Чаппел, он замечает не радужные отблески света, трепещущие на стенах, а хрустальные подвески на люстре, их отбрасывающие; не обнаженные шеи и груди девушек, а полупрозрачный муслин, облекающий стройные тела. Он видит вазы с разноцветными леденцами и думает: «Муранское стекло»; видит прелестные фарфоровые чаши, раскрашенные в розовый и зеленый, и думает: «Мануфактура Боу»; превосходная шелковая обивка кресел… он возмущенно фыркает. Ткань французская, вне всяких сомнений. Контрабандная. Ну и как это характеризует хозяйку дома, спрашивается? Мистер Хэнкок мысленно разбирает салон на многочисленные составные части – оконные шелковые занавеси, графины с хересом, портвейном и шрабом, леопардово-пятнистые столики из ядровой древесины, – старательно поименовывает каждый предмет и определяет его стоимость, как будто если он поймет, из чего именно складывается обстановка, то поймет и почему она на него так действует. Разумеется, он замечает и людей тоже, но и мужчины и женщины приводят его в замешательство. Все они не его круга – хотя, наверное, теперь мне надо постараться стать человеком их круга, думает мистер Хэнкок. Дамы одеты в великолепные платья незнакомых фасонов, и он старается покрепче запечатлеть в памяти особенности причесок и нарядов, чтобы впоследствии описать все Сьюки. Она всегда жадно допытывает дядюшку насчет городских мод, но он плохо в них разбирается. «Но какой именно шлейф?» – требовательно спрашивает Сьюки. Или: «А веер у нее был?» – и мистер Хэнкок понимает, что в очередной раз подвел племянницу.

– Заметьте, – говорит Анжелика, – парламентская сессия уже началась здесь, если не в палате.

И да, действительно: все мужчины вокруг – влиятельные общественные фигуры, чьи лица столь хорошо знакомы мистеру Хэнкоку, что у него возникает впечатление, будто он очутился среди оживших иллюстраций к памфлетам, которые ходят по рукам в кофейном доме Мюррея. Кроме того, иных из них он прежде видел и во плоти, где-нибудь на западном конце Оксфорд-стрит или на прекрасных зеленых площадях к северу от нее, куда порой наведывается по делам; а изредка встречал и среди вонючей вопящей толпы на петушиных боях или каком-нибудь уличном представлении. Но мистер Хэнкок ясно понимает, что все они не чета простому торговцу, который не вправе прикоснуться к ним или заговорить с ними, сколь бы близко от него они ни проходили.

– Неужели… неужели все они здесь из-за меня? – слабым голосом спрашивает он. – Из-за моей русалки?

– Да, о ней говорит весь город.

– То есть… они отложили все свои важные дела, чтобы прийти сюда?

– Чтобы увидеть вашу русалку.

У него просто в голове не укладывается. Члены парламента, титулованные особы с острейшим интеллектом и высочайшими амбициями, во множестве собрались здесь, влекомые интересом к диковине, которую он, мистер Хэнкок, выставил для публичного обозрения.

– Я не ожидал ничего подобного, – лепечет ошеломленный торговец, и Анжелика сжимает его руку, точно он малый ребенок, которого привели в зверинец, чтобы развлечь и порадовать.

– Теперь так и впредь будет, не сомневайтесь, – говорит она.

Впрочем, нельзя сказать, что высокопоставленные господа поразили мистера Хэнкока своим внешним великолепием. Их модные сине-коричневые костюмы кажутся слишком одинаковыми, чтобы он мог с легкостью отличить одного мужчину от другого, хотя среди них есть и стройные молодые, и тучные пожилые, и сгорбленные старые. Вдобавок все они неумыты и неопрятны: выглядят так, будто уже очень давно не спали, а от их несвежих мятых сорочек и распущенных шейных платков тянет едким запахом тел, настолько пропитанных алкоголем, что теперь он выделяется изо всех пор. Мистер Хэнкок невольно потирает подбородок, который у него явно гораздо глаже на ощупь, чем у многих из них, обросших трех-четырехдневной щетиной.

Все они обращают внимание на мистера Хэнкока, проходящего мимо (он чувствует на себе пристальные взгляды), но никто не понимает, кто же он такой. Ничтожный лавочник, ошибшийся дверью? Презренный пьяница, снедаемый страстью к одной из служительниц Венеры? Или, наоборот, разгневанный отец, явившийся сюда, дабы вернуть заблудшую дочь на стезю добродетели? Угадать они не могут, а заговаривать с ним не намерены – поэтому просто отворачиваются и возобновляют прерванную беседу.

– Пафлу-уфай, – манерно тянет один, – ну вавмо-о-вно ли было предфта-авить тако-ое?

– Нет, кане-ефно, – отвечает его друг. – До деву-уфки ведь и ни датра-агивався никто-о.

Разумеется, если мистеру Хэнкоку подобный выговор кажется дурацким, то это потому лишь, что он недостаточно образован и культурен; если он не признает в шепелявом лепете с искаженными гласными безоговорочное свидетельство благородного происхождения, то тем хуже для него. Поскольку сорок с лишним лет своей жизни он провел вне общества утонченных вигов, мистеру Хэнкоку можно извинить то, что их речь воспринимается им на слух как какофония комических чихов: каждый первый слог они произносят с чрезвычайной энергией, а остальные медленно растягивают, точно теряя уверенность в правильности выбранного слова. Мистер Хэнкок со стыдом осознает, что они вызывают у него отчетливую неприязнь. Сам он тори до мозга костей, каковым был и его отец. Это разумный, патриотичный, честный выбор. И до сей минуты он ни разу еще не испытывал неловкости из-за него.

В дальнем конце зала, у других двойных дверей, собралась толпа – пока мистер Хэнкок на нее смотрит, она слегка расступается и подается назад, а из дверей выходит молодая пара с сияющими, разрумянившимися лицами.

– Ну что? Какая она? – доносятся до мистера Хэнкока возгласы людей, ожидающих своей очереди, но возбужденную скороговорку пары на таком расстоянии не разобрать. Он слышит лишь прерывистое хихиканье девушки и видит, как она поднимает к щекам кулаки, изображая посмертную позу русалки; несколько мужчин и женщин пытаются заглянуть в дверную щель.

– Э, нет! В порядке очереди! – И внутрь заходят в обнимку три девушки. Почти сразу они хором взвизгивают и выбегают обратно, шумно выражая изумление и ужас.

– Все эти люди пришли посмотреть на вашу русалку, – говорит Анжелика. – Собрались здесь благодаря вам. – Она влечет мистера Хэнкока за собой сквозь толпу, оглядываясь на него и весело тараторя: – Девушки от нее в совершенном восторге, им страшно нравится пугаться до дрожи. Вы наверняка можете порассказать уйму невероятных историй!

Она на миг переводит взгляд на его губы, после чего быстро отворачивается и стучит в дверь кулаком.

– Эй, поторопитесь там! Мы поважнее вас будем! – Затем поворачивается обратно к мистеру Хэнкоку и в упор смотрит на него. – Мне вот интересно, нравится ли мужчинам, как Белла насмехается над положением женщин? Наверное, им приятно сознавать, что она сама выбрала такую жизнь.

Мистер Хэнкок опять не находит что сказать, помимо кроткого: «Да, пожалуй».

– И я сама выбрала, – негромко произносит Анжелика и придвигается к нему ближе – теплое облако шелка, цветов и собственного ее зрелого аромата. – Знаете почему?

Он мотает головой.

– Потому что я по-настоящему счастлива только в мужских объятиях. Для меня нет в жизни большего наслаждения.

Они двое стоят вплотную друг к другу. Анжелика прижимает ладони к двери позади себя и чуть запрокидывает голову, глядя мистеру Хэнкоку прямо в лицо. Он скользит застенчивым взглядом по ее шее, подбородку, губам, изо всех сил стараясь не смотреть на грудь, но все время видя ее краем зрения: белая и мягкая, она вздымается от глубокого дыхания, и бархатные цветы на ней плавно колеблются.

Когда дверь резко распахивается, Анжелика опрокидывается навзничь.

Из комнаты выходят трое молодых морских офицеров в темно-синих плисовых мундирах, и, когда Анжелика валится прямо на них, они в первое мгновение не на шутку пугаются, а затем разражаются буйным смехом.

– Вот те на! – восклицает один из них, с растрепанными черными волосами, а двое других в пьяном веселье хохочут так, что слезы из глаз брызжут. – Что с вами, милочка? Или вас ноги не держат?

Мистер Хэнкок стоит столбом, в полном смятении. Падение его спутницы – одно дело, но на него всегда накатывает невыразимая тоска при виде юношей в синих форменных камзолах. Он с молодости лелеял мечту, что его сын пойдет во флот, и вполне возможно, юный Генри сейчас кутит где-то на далеком, запредельном берегу, гардемарин со взлохмаченными кудрями – такой же, как вот эти ребята.

Поскольку он не двигается с места, чтобы помочь Анжелике, черноволосый лейтенант наклоняется к ней и протягивает руку.

– Не утруждайтесь, – шипит она, вся взъерошенная, как кошка, упавшая с забора.

– Прошу прощения, – спохватывается мистер Хэнкок, запоздало кидаясь ей на помощь.

Но она – в своих широких тяжелых юбках и жестком корсете, стесняющем движения, – беспомощно барахтается на полу и встать никак не может. Молодые мужчины стоят полукругом и, едва сдерживая смех, наблюдают, как она неуклюже ворочается и елозит ногами, а несчастный торговец, весь в поту, тянет ее за руку.

Через минуту-другую лейтенант снова вмешивается: «Нет, позвольте мне все-таки…» Он берет Анжелику за один локоть, мистер Хэнкок покрепче ухватывается за другой, и они одним плавным рывком поднимают ее на ноги.

– В добрый путь! – восклицает один из мужчин.

– Надо за это выпить! – говорит другой, и они удаляются прочь с громкими криками «ура!».

– Вы ушиблись? – спрашивает мистер Хэнкок, но Анжелика лишь яростно сверкает глазами, отряхивая юбку и взбивая волосы.

– Да закройте же дверь, бога ради! – резко произносит она. – Довольно уже всем на меня пялиться.

– Мне остаться или уйти? – осмеливается спросить он, но она слишком занята приведением себя в порядок, чтобы ответить.

– Кто их вообще пригласил, эту ужасную матросню? – раздраженно ворчит Анжелика. – Десять лет назад в этом заведении подобные вульгарные попойки не допускались ни при каких обстоятельствах. Теперь общество здесь совсем не такое, как раньше…

Тут она бросает на торговца столь злобный взгляд, что ответ на вопрос «остаться или уйти?» становится совершенно очевиден. С другой стороны, мистеру Хэнкоку страшно оказаться в людном зале одному, без сопровождения. После недолгого колебания он решает, что лучше все-таки попытать счастья с рассерженной женщиной, чем с надменной толпой, и закрывает дверь изнутри, даже запирает на щеколду. Они с Анжеликой остаются наедине в гроте русалки.

На самом деле здесь все устроено просто замечательно. Миссис Чаппел каким-то образом ухитрилась доставить сюда целый набор огромных аквариумов с позолоченным каркасом, полных зеленой воды и перламутровых рыбок. Все свечи накрыты синими и зелеными колпаками, отчего слабый свет, разлитый в воздухе, создает странное впечатление подводной прохлады. Стены задрапированы шелковой тканью и увешаны жемчужными нитями. Сама русалка установлена на постаменте, в окружении красных и белых коралловых веток, а трепещущий свет свечей порождает иллюзию движения: кораллы будто бы колеблются, русалка будто бы извивается. Где-то в глубине комнаты журчит фонтанчик.

И еще здесь звучит пение.

Мистер Хэнкок не видит в комнате девушек, но их высокие нежные голоса сплетаются вокруг него в мелодии без слов, как если бы обольстительные сирены пытались завлечь его на свои берега. Шум вечеринки тает и бесследно растворяется в дивных звуках.

– О! – говорит Анжелика. Она уже совладала с собой и теперь смотрит на маленькую скрюченную русалку. – Так вот, значит, какие они. – Очертания ее фигуры чуть расплываются в зыбкой полутьме.

Поймав на себе зачарованный взгляд мистера Хэнкока, она улыбается как ни в чем не бывало и спрашивает:

– Вам нравится?

– Да, – отвечает мистер Хэнкок, и Анжелика подходит к нему, шелестя шелками.

– Пойдемте, я хочу рассмотреть поближе. – Она берет его за руку и ведет к постаменту.

Мистер Хэнкок принимает серьезный и заинтересованный вид, но он разглядывал русалку слишком часто, чтобы вдруг обнаружить в ней что-то новое, и на самом деле таращится на нее невидящими глазами. Сейчас, когда Анжелика стоит совсем рядом, а потом придвигается еще ближе, он не может думать ни о чем другом, кроме как о ней. Каждый нерв в его пальцах горит и трепещет от ее ласковых прикосновений. Она слегка прижимается к нему плечом, и от тепла ее тела, от ощущения ее кожи у него голова идет кругом. Мелодия плавно повышается, и мистер Хэнкок думает: «То не русалки поют, а ангелы». Анжелика поднимает к нему лицо, очень серьезное и такое прелестное, что у него возникает желание прильнуть губами к крохотной морщинке между бровями. Но он не шевелится. Губы ее приоткрыты, глаза напряженно ловят его взгляд.

Мистеру Хэнкоку, взволнованному до умопомрачения, начинает казаться, что сейчас у него лопнет сердце, а в следующий миг Анжелика чуть поводит плечами, и корсет у нее немного сползает вниз. Либо она очень искушена в подобных приемах, либо в ее одежде есть какое-то хитроумное приспособление, которого нет у других женщин: она проделывает это одним быстрым движением, неотрывно глядя прямо в глаза мистеру Хэнкоку. Анжелика обнажает всего лишь еще дюйм своего тела, но ее груди, освобожденные от корсета, туго выпирают из декольте, украшенного синелевыми цветами. По комнате растекается душистый запах ванили и роз и еще какой-то благоуханный аромат – должно быть, ее собственный, решает мистер Хэнкок: что-то похожее на терпкий цветочный аромат, источаемый спелыми фруктами – сливами или персиками; напоенный солнцем аромат, своего рода обещание. Груди у нее без малейшего намека на рыхлость: налитые, белые, с двумя или тремя серебристыми полосками растяжек на них, едва заметно подрагивающими в такт сердцебиению.

Анжелика берет руку мистера Хэнкока и кладет себе на грудь.

– Вот так, – шепчет она.

Ощутив под ладонью голую кожу, он на минуту теряет всякое соображение. Подпертые корсетом груди чуть влажны от пота и упруго подаются у него под пальцами. Будь мистер Хэнкок посмелее, он бы огладил их, сжал, помял, наполнил ладони их тяжестью, но бедняга просто-напросто окаменел.

Он стоит столбом, точно мальчишка, пойманный на чем-то запретном, и не находит в себе сил отстраниться от Анжелики. Она мягкая, как… с чем бы сравнить? Мягкая не как бархат, или шелк, или овечья шерсть. А как человеческая плоть, вот и все: светлая теплая кожа, покрывающая нежный женский жирок, под которым сокрыты сухожилия и мышцы, горячая кровь и стучащее сердце.

– О господи… – выдыхает мистер Хэнкок, и поющие девичьи голоса вздрагивают, словно от подавленного смеха.

В зеленом текучем свете Анжелика смотрит на него со странным выражением: то ли лукавство, то ли обожание.

– Я хочу, чтобы вы меня… – шепчет она, и мистер Хэнкок наконец стряхивает оцепенение.

Они еще немного стоят, тесно обнявшись. Волосы Анжелики колышатся в потоках теплого воздуха от свечей, щекоча лица обоим. Русалка зловеще горбится под стеклянным колпаком, но им двоим нет до нее дела.

– Но ночь… еще только… начинается, – воркует Анжелика, покрывая лицо мистера Хэнкока мелкими влажными поцелуями. Поцелуи крепкие и нежные, как ее губы: при каждом он явственно ощущает круто изогнутую дугу верхней губы. – Мы слишком надолго заперлись здесь вдвоем: вон, люди колотят в дверь, чтобы мы не задерживали очередь. – Она берет его за руку. – Давайте вернемся в салон, вы не против?

Мистер Хэнкок хочет снова привлечь к себе Анжелику: кладет руки ей на талию, а потом, не удержавшись, скользит ладонями по спине и бедрам, по плечам и грудям. Есть в теле этой женщины – в его пропорциях, формах, плавных изгибах – что-то настолько притягательное, что мистеру Хэнкоку кажется, он мог бы ласкать и гладить его сутки напролет, не испытывая пресыщения.

– Пойдемте же. – Анжелика тянет его к двери; мужское естество мистера Хэнкока стоит торчком.

– Позвольте мне… – просительно бормочет он. – Прямо сейчас, пока мы наедине? Я могу быстро.

– Нимало не сомневаюсь. – В ее глазах мелькает странное, непонятное выражение; возможно, он сказал что-то не то, но у него всегда было впечатление, что подобного рода женщины только рады, если джентльмен управляется с делом быстро. Анжелика отстраняется от него с такой легкостью, будто ей это ничего не стоит. – Все-таки там прием в вашу честь. Миссис Чаппел подготовила множество увеселений, каких вы еще никогда не видели. И я хочу танцевать. – Она отодвигает щеколду, но, прежде чем отворить дверь, еще раз взглядывает на мистера Хэнкока широко распахнутыми глазами и говорит: – А когда вы предадитесь удовольствию со мной, сэр, уж постарайтесь не торопиться.

Он видит блеск ее белых зубов, закусивших губу. А уже в следующий миг Анжелика озорно улыбается.

– Пойдемте! – восклицает она. – Представление начинается!

Глава 14

По возвращении в большой зал мистер Хэнкок в первую очередь замечает, что все до единого музыканты маленького оркестра повернулись лицом к стене, спиной к собранию и играют с опущенными головами. Даже дирижер стоит, едва не касаясь носками туфель плинтуса, и всякий раз, когда начинает размахивать руками слишком увлеченно, задевает костяшками дубовую стеновую панель.

– Что здесь происходит? – недоуменно обращается к Анжелике мистер Хэнкок.

Гости освободили всю середину огромного помещения и сейчас стоят кольцом в три-четыре ряда. Некоторые мужчины по-прежнему полулежат на диванах; а несколько из них все еще принимают мягкие ласки девушек, но даже они нетерпеливо оглядывают зал, вытягивая шеи.

– Сейчас начнется представление, – говорит Анжелика.

В ту же минуту среди публики пробегает оживленный шепоток, и миссис Чаппел зычным учительским голосом объявляет:

– Танец! Сирены и моряки!

Лакеи распахивают двери настежь, и первыми в зал вступают восемь молодцеватых парней, обнаженных по пояс, в шейных платках и широких полотняных штанах белого цвета. Оркестр заводит зажигательную плясовую, и они принимаются отбивать ногами дробь, исполняя хорнпайп. Спины танцоров чуть поблескивают от пота, и сквозь слаженный топот явственно слышится ритмичное дыхание. У них чистые юные лица с легким пушком на щеках и гладкие безволосые тела.

– Да эти мальчишки ни разу не ходили в море! – презрительно фыркает мистер Хэнкок, когда толпа разражается рукоплесканиями, но Анжелика толкает его локтем в бок.

Парни застывают на месте: ноги широко расставлены, грудные клетки ходят ходуном в сверкающем свете люстр. Двери снова открываются, и в зал вливается мелодичное пение высоких женских голосов. По толпе прокатывается возбужденный гул. Мистеру Хэнкоку кажется, будто температура в зале повышается на пару градусов. И теперь куда ни глянь – повсюду жадные глаза: мужчины щурятся, моргают и зорко посматривают по сторонам в ожидании дальнейших событий. Отблески свечей мерцают крохотными звездочками на влажных веках.

И вот, они входят, продолжая петь: восемь прекрасных девушек, лучших из питомника миссис Чаппел. Каждая держит в одной руке гребень, в другой – зеркальце; волосы у всех вольно рассыпаны по спине; и все они почитай что голые. На шеях у них ожерелья из мелкого жемчуга, волосы переплетены жемчужными же бусами и украшены веточками кораллов, но ни одна не пытается прикрыть свои нагие груди и живот. Длинные шифоновые ленты цвета морской волны, обвитые вокруг запястий, струятся в воздухе; талию у всех охватывает широкий пояс, затейливо составленный из нитей перламутровых раковин, которые мерцают, переливаются и рассыпчато перестукивают при каждом движении бедер. А спереди и сзади с пояса, прямо посередине, свисают длинные полосы тонкой ткани, призванные не столько скрывать что-то, сколько создавать видимость приличия: мистер Хэнкок совершенно ясно видит, что волосы на венериных холмиках у «русалок» выкрашены в зеленый цвет мха, что растет на прибрежных скалах.

– Ах! Они замечательно подготовились! – восклицает Анжелика, хлопая в ладоши.

– Ну да, если решили устроить себе мышьяковое отравление, – бормочет мистер Хэнкок, но очень тихо, чтобы никто не слышал. Погромче он добавляет: – Никогда не видел ничего подобного, – что звучит более дипломатично, но не менее искренне, ибо мнимые русалки поразили его почти так же, как в свое время поразила подлинная. И точно так же не вызвали у него ни малейшего восторга.

Среди девушек он узнает нескольких, которых видел раньше, – в частности, мулатку. Соски у нее темно-коричневые, как изюм, и она прикрывает глаза, начиная свой медленный, чувственный танец. Мистеру Хэнкоку неприятно смотреть на этих юных девушек, которые по-прежнему представляются ему заблудшими малолетними служанками или сбежавшими из родительского дома дочерьми. Спору нет, их тела восхитительны, но он не испытывает ничего, кроме отеческой обеспокоенности: плотское сношение зрелого мужчины с таким ребенком кажется непотребством и мерзостью.

«Но кто я такой, чтобы судить, – мысленно упрекает он себя. – Я же не законодатель вкусов. Это все предназначено для важных особ, здесь присутствующих».

Сирены выстраиваются в ряд напротив моряков, в двух ярдах от них, и под звуки оркестра заводят новый напев.

– Сейчас станут соблазнять, – шепчет Анжелика. И действительно, девушки призывно манят руками, продолжая петь, и моряки начинают медленно приближаться к ним; кокетливо глядя в зеркальца, девушки раз за разом вытягивают гребнями густые пряди волос в сторону, а потом дают локонам упасть обратно на плечи – причем делают все это точно согласованными движениями.

Внезапно мистер Хэнкок понимает, что влечение моряков к сиренам отнюдь не притворное. В штанах у всех до единого набух красноречивый бугор, который только увеличивается при каждом плавном взмахе гребней, захватывающих длинные пряди, при каждом обольстительном покачивании нагих бедер.

– Что происходит? – резко спрашивает он.

Атмосфера нетерпеливого предвкушения, царившая в зале еще до появления девушек, не рассеялась, а, напротив, ощутимо сгущается. Мужчины смотрят во все глаза, еще напряженнее прежнего; между ними курится потный пар, отовсюду слышится сдавленное, прерывистое дыхание. Кто-то тихо постанывает. Девушки танцуют, как подлинные речные нимфы с античных фресок; груди упруго подрагивают и колышутся в такт движениям. И у всех до единого мужчин, кроме мистера Хэнкока, одна рука запущена в бриджи.

– Да что же это такое? – шепчет он.

Сосед мистера Хэнкока, смачно причмокивая и прихлюпывая, целуется с одной из молодых дам, а она лихорадочно возится с пряжкой его ремня. Остальные жадно наблюдают за танцем и энергично двигают рукой в штанах, когда русалки томно падают в объятия моряков. А когда все восемь моряков одновременно перемещают ладонь к груди своих русалок и крутят между большим и указательным пальцем яркие соски, эти пожилые джентльмены начинают судорожно раздеваться: скидывают камзолы, сдергивают шейные платки. Русалки будто бы плывут, извиваясь всем телом, потираясь бедрами о бедра своих возлюбленных, и это очень, очень похоже на танец, но уже таковым не является.

Моряк в паре с мулаткой первым расстегивает ремень на штанах, и остальные семеро тотчас делают то же самое в быстрой хореографической последовательности.

– Кажется, они не намерены останавливаться, – говорит мистер Хэнкок.

Анжелика наблюдает за происходящим внимательно и критически – словно она в театре на новой пьесе.

– Останавливаться? – переспрашивает она. – Нет, конечно. Они еще только начали.

По всему залу, примерно на уровне пояса, происходит суетливое движение. Мужчины, в расстегнутых на волосатых животах сорочках, удовлетворяют себя без всякого смущения, как будто наедине с самими собой. Теперь мистер Хэнкок знает, какие именно ласки предпочитает каждый из одиннадцати членов парламента. Одни остаются на месте и плотоядно глазеют, другие уже переместились на кушетки и торопливо распускают шнурки на платьях своих дам – белые одеяния стекают с тел, точно морская пена, и прекрасные нимфы лестью и искусными ласками разжигают возбуждение в своих слабосильных пожилых любовниках.

Моряки разом спускают штаны. Их бушприты воинственно вскинуты.

– Всем зачехлиться! – гремит миссис Чаппел. – Если вы не купили защитное средство по пути сюда, то приобретите сейчас. Если я замечу, что кто-либо из мужчин ринулся в наступление без брони, будьте уверены, он больше не совершит здесь ни одной боевой вылазки.

В зал быстро входит живописно задрапированная в шелк служанка с большой мраморной чашей молока, в котором кондомы вымачиваются до совершенной мягкости. Миссис Чаппел выуживает один, хорошенько встряхивает и поднимает над головой, показывая толпе.

– Никаких отговорок!

Моряки хватают русалок за бедра, почтенные джентльмены в первом ряду обнажают свои детородные члены, и мистер Хэнкок, спотыкаясь, бросается к дверям. Он пробирается сквозь толпу распаленных похотью мужчин, похожих на гнусных павианов, стараясь не смотреть на них и еще больше стараясь к ним не прикасаться: он заслоняет лицо руками и яростно работает локтями, прокладывая себе путь.

Анжелика устремляется за ним.

– Куда вы? – спрашивает она, настигнув мистера Хэнкока на лестничной площадке.

Он хватает ртом воздух, как ныряльщик, всплывший на поверхность.

– Я ухожу.

– Разве вы не?.. – Анжелика кладет ладонь ему на руку. – Почему бы вам не остаться? – Сейчас она вся мед и сахар. – Если это вам не по вкусу, мы можем удалиться. Здесь наверху отдельные комнаты.

– Нет. Нет, нет.

Теперь она не возбуждает в нем ни малейшего желания. Все в ней кажется порочным – ее красота слишком броская, слишком назойливая, всем напоказ. В этой женщине нет никакой тайны, ничего сокровенного: мистер Хэнкок ясно понимает, что она всего лишь игрушка для развлечения старых сластолюбцев, и ничего больше. Уголки ее губ печально опускаются, между бровями снова прорезывается тонкая морщинка, но мистеру Хэнкоку нет дела до этих ее мимических упражнений.

– Я совершил ошибку, – коротко произносит он.

– Не уходите, – просит Анжелика тонким, нежным голосом. – Пойдемте, посидите со мной немного.

– Здесь не место человеку моего склада.

– Пойдемте, выпьем по бокалу хорошего вина.

Пресекая дальнейшие уговоры, мистер Хэнкок выдергивает у нее свою руку и кидается вниз по ступенькам. Анжелика подступает к балюстраде и смотрит, как лакей подает ему шляпу и плащ. Потом перегибается через перила и зовет:

– Дорогой мой!

Но он даже не поднимает взгляд. Единственным ответом Анжелике служит частый стук шагов по мраморному полу: мистер Хэнкок стремительно пересекает холл и выходит за дверь.

Глава 15

Вполне возможно, Анжелика искренне верит в то, что сказала мистеру Хэнкоку: мол, она по-настоящему счастлива только в мужских объятиях. Однако от того, что она верит, это не становится правдой. Она нередко вынуждена терпеть соития, которые ей совершенно не по нраву: слишком короткие или слишком долгие, слишком грубые или слишком робкие, противоестественные или невыносимо скучные. Она доставляла удовольствие мужчинам, от которых воняло давно немытым телом, тяжелым алкогольным перегаром, кислым подмышечным потом или галлонами прогорклого одеколона. Она позволяла клиентам извергаться себе на грудь, на живот, на ляжки, на волосы, на поясницу, на простыни, а также практически в любое естественное отверстие своего тела, куда они пожелают. Она надевала адмиральскую треуголку, изображала невинную школьницу, в дезабилье сбегала по черной лестнице в поисках какого-нибудь хлыста, веника или выбивалки для ковров, когда от нее требовалась особенная агрессивность. Она имела дело с извращенцами, которые – при отсутствии всякого умения – гордились своей способностью часами кряду обрабатывать ее интимное место губами, языком (и – спаси боже! – зубами), и сама она прикладывалась ртом к таким частям мужских тел, к которым никогда не притронулась бы по собственной воле.

Одним словом, ее опыт плотских сношений нельзя назвать сплошным наслаждением. Но заметьте, какое бы разочарование, скуку или страх она ни испытывала во время соитий, все это с лихвой искупается удовольствиями, сопутствующими ее ремеслу. Проституция полностью удовлетворяет очень и очень многие потребности Анжелики: ей нравится жить в тесном соседстве с другими женщинами и делиться с ними своими секретами; она любит петь, танцевать и выпивать; любит, чтобы ее баловали и чтобы на нее смотрели с восхищением.

А больше всего ей нравится быть желанной.

Анжелике лестно видеть, как мужчины тупеют, зачарованно на нее глядя, как млеют, размякают и лишаются ясного соображения. На самом деле это ее раззадоривает. Сознавать, что ее глаза, тело и повадки сводят мужчин с ума; ощущать влажность их ладоней, когда они стягивают перчатки, или замечать, как при ее приближении под бриджами у них непроизвольно подрагивает детородец; узнавать тайны закрытого мира торговли, в которой она искушена уж точно не меньше них, – все это вызывает в Анжелике сильнейшее возбуждение, и она умышленно распаляет в своих обожателях страсть до неистовства и ярости. Ей нравится, когда ее настойчиво преследуют, но она никогда не становится ничьей добычей, ибо только сама решает, отдаться или нет.

А потому сейчас Анжелика смущена и раздосадована. Такого с ней ни разу еще не случалось. Других планов на вечер у нее не было – ей же и в голову не приходило, что этот может расстроиться.

«Какой-то ничтожный торгаш! – с негодованием думает она, возвращаясь в большой зал, где оргия уже в разгаре. – Казалось бы, только пальцем помани – и он напрыгнет. Болван не знает, от чего отказался, и теперь никогда не узнает, поскольку ни при каких обстоятельствах больше не окажется со мной рядом».

Так, и что же ей делать дальше? Анжелика потеряла всякий интерес к происходящему, хотя в зале полно мужчин, с которыми можно попытать удачи: на протяжении последних трех лет она услаждала их взоры, скромно сидя в углу деревенской гостиной герцога, с простой прической и прикрытой кружевом грудью. А какой нормальный здоровый мужчина не вожделеет любовницу своего друга и какой предприимчивый человек не захочет заступить на освободившееся место ее покровителя? Сейчас самое время вновь воссиять яркой звездой: флиртовать, обольщать и оговаривать условия – ведь наверняка кто-то из мужчин, столь долго наблюдавших за ней, готов взять ее под свою опеку.

Но Анжелика вдруг понимает, что у нее нет такого желания.

Что именно вызвало у Хэнкока до того сильное отвращение, что он ушел без всяких колебаний? Просто сцена разврата? Или все же дело во мне? Может, что-то не так в моем поведении или в моей наружности?

Может, я уже слишком старая?

Анжелика старается держаться в тени и лишь улыбается в ответ на призывные крики своих поклонников, распаленных животной похотью. Она вдруг вспоминает черноволосого морского офицера: молодого, красивого, вероятно, чувствительного. Безусловно, взгляды, которыми они обменялись, когда он помогал ей встать, были не обычными. Да, вне всяких сомнений: оба послали друг другу какой-то мысленный сигнал – отчасти приветствие, отчасти вопрос. Конечно же, он тоже почувствовал это.

Но нет, нет. Она не станет его разыскивать. Если даже пожилой пузатый торговец не поддался ее чарам, то уж молодой повеса как пить дать попросту рассмеется ей в лицо.

Анжелика бредет наверх, к отдельным покоям. Там из скрытой двери ей навстречу выбегают служанки с охапками белья, подгоняемые миссис Чаппел:

– Что, голубая комната тоже занята? Ну, ничего не поделаешь, ничего поделаешь. Придется открыть мою собственную опочивальню.

Полли, с размазанной по бедрам зеленой краской, беспокойно приплясывает на месте, побрякивая своими «чешуйками».

– А куда мне вести адмирала, – сердито осведомляется она, – если эта… – яростный взгляд на Элинору, точно так же измазанную краской, – пойдет в вашу опочивальню?

– Господи! У нас уже битком. – Миссис Чаппел на миг прижимает кулаки к глазам, потом со спокойной решимостью разглаживает свой полупрозрачный фартук. – Хорошо. Люси и Кларинда, приготовьте комнаты прислуги для развлечения. Там матрасы продавлены, и лестница крутая, так что старичье туда не водите: наверх-то они еще как-нибудь вскарабкаются, а вот спуститься обратно силенок не хватит.

– Да ну, как же! – насмешливо фыркает одна из девушек, но миссис Чаппел отмахивается от нее и деловито продолжает:

– Потом перетащите на лестничную площадку кушетку из моих покоев – вот и еще одно место для плотских утех. А что касается до тебя… – Она поворачивается к Анжелике. – Если ты явилась в поисках кровати, тебе пока что придется разочаровать мистера Хэнкока. Во всем доме не осталось ни единого уголка, не отданного под греховные увеселения.

– Не бойтесь, я на кровать не претендую.

– Тогда зачем пришла, путаешься тут у меня ногами? Что-нибудь неладно? Джентльмен приятно проводит время в твоем обществе?

– О да… да, конечно.

– Ты должна всячески угождать мистеру Хэнкоку, мисс. Ни на шаг от него не отходить. Прием устроен в его честь, и я хочу, чтобы он остался всем доволен. Нам нужна наша русалка.

– Он полностью удовлетворен.

Миссис Чаппел прищуривается:

– Где он сейчас?

Анжелика колеблется. Но в следующий миг на площадку, пошатываясь, выходят девушки, с трудом несущие кушетку, – они случайно задевают и опрокидывают японскую ширму, раздается страшный треск, и одна лакированная панель раскалывается пополам.

– Мать честная! – гневно восклицает миссис Чаппел. – Что вы натворили, раззявы! – (Девушки бледнеют, одна тотчас принимается хныкать.) – Ступай прочь, – раздраженно велит миссис Чаппел Анжелике. – За чем бы ты ни явилась, мне сейчас не до тебя. Займись делом. Пригласи всех к столу. Старики уже выдохлись, полагаю. И сейчас просто слоняются там в надежде на угощение. Возможно, мы еще до полуночи отправим их по домам.

– И вот тогда начнется настоящее веселье, – живо подхватывает Элинора, которая жаждет выпить стаканчик-другой чего-нибудь покрепче, но не может, пока не выполнит свою работу.

Анжелика бросает последний взгляд по сторонам, нет ли где здесь морского офицера, а потом торопливо спускается по ступенькам и ударяет в китайский гонг, стоящий на площадке второго этажа.

– Закуски поданы! – громко объявляет она. – Просим всех вниз!

В просторном атриуме каким-то чудом успел появиться длинный стол на пятьдесят персон, уставленный блюдами с жареной дичью, пирогами и фруктовыми пирожными, желеями и замороженными десертами. Миссис Фортескью уже сидит за ним, одна. Ее тарелка пуста, но бокал наполнен до краев.

– Ага, призрак на пиру, – говорит Анжелика, усаживаясь рядом с подругой.

Белла медленно окидывает глазами толпу гостей разной степени раздетости, шествующих вниз по лестнице, и интересуется:

– Куда подевался хозяин русалки?

– Ушел.

Прямо перед Анжеликой высится гора глазированных ягод. Она берет одну и закидывает в рот. Сахарная оболочка лопается, и из нее брызжет сок. Анжелика берет вторую ягоду и облизывает пальцы.

– Не оценил зрелище похоти, – добавляет она, вновь обретая уверенность в себе.

– Оно и неудивительно.

– Мне лично плевать. – Анжелика говорит невнятно, потому что пытается снять языком с нёба липкую ягодную кожицу. – Я могу заполучить кого-нибудь получше старого скучного лавочника в подпаленном парике – и заполучу, сегодня же.

Белла Фортескью сохраняет серьезность, даже когда сплетничает.

– Тебе кто-нибудь приглянулся? – шепчет она. – Покажи – кто.

Два веера одновременно взлетают вверх. Прикрывшись таким образом, женщины шарят глазами вокруг.

– Вон там, около фортепьяно. – Анжелика улыбается так, чтобы с расстояния казалось, будто она просто обменивается с соседкой любезностями. – Военный моряк, черноволосый.

– Который разговаривает с мистером Уинстенли? – уточняет миссис Фортескью, деликатно отводя взгляд в другую сторону. – Я его знаю.

Анжелика испытывает легкий прилив возбуждения, но миссис Фортескью сдвигает брови и едва заметно трясет головой.

– Не годится. Нет денег.

– Ну и пусть. Надо же мне немного развлечься.

– Ты жадная и не умеешь себя сдерживать, – увещевательно говорит миссис Фортескью. – Всегда хватаешь самую большую булочку с блюда. Дорогая моя, в твоих обстоятельствах…

– Ах, мои обстоятельства! Вечно эти мои обстоятельства! И я вечно должна руководиться единственно здравым смыслом и холодным расчетом, дабы обеспечить себе благополучное будущее. Ты прямо как Элиза, честное слово! – Анжелика снова смотрит на гору глазированных ягод, выискивая самую аппетитную. У нее уже текут слюнки от предвкушения, как ягода лопнет и мягко растает на языке. – Я просто хочу развлечься, Белла! Ты хоть помнишь, что это значит? Просто отдаться удовольствию, бездумно, беспечно… ведь молодость дается лишь раз. – Анжелика снова бросает взгляд на чернокудрого офицера. – Ну и кто он такой?

Белла вздыхает и выразительно закатывает глаза.

– Рокингем. Джордж Рокингем.

– О, благородная фамилия.

– Да он только на имени и держится, он из обедневшей ветви рода. Я знакома с его дядей, который является его опекуном, и могу точно сказать: твой сегодняшний избранник живет на мизерное содержание и не получит доступа к наследству до своих двадцати пяти лет. – Белла наклоняется к уху подруги и шепчет: – И он моложе тебя.

– Лучше уж моложе, чем гораздо старше, – фыркает Анжелика. – Я давно уже не имела дела с мужчиной, полным жизни и силы. – Ухватившись за возможность продолжить доверительный разговор, она спрашивает: – Белла, неужели тебе не будет недоставать этого?

– Чего именно? Жизни и силы?

– Нет, нет! Вообще всего этого! Ты ведь многим жертвуешь, выходя замуж, мне кажется.

Миссис Фортескью медлительно озирается вокруг. По ее маленькому серьезному лицу невозможно понять, какие на самом деле чувства она испытывает: она всегда сохраняет полную невозмутимость, даже когда стирает свои чулки.

– Я со всем этим покончила, – произносит она.

– Но почему?!

Слова миссис Фортескью ложатся свинцовой тяжестью Анжелике на сердце. Она думает об утомительной работе юных питомиц миссис Чаппел, и на нее вдруг накатывает страшная слабость.

– Разве тебе непонятно? Я смотрю на все это и думаю… – Белла разводит ладони и расширяет глаза, словно в мольбе, – какой фарс! В каких пустых представлениях я принимала участие на протяжении десяти лет – а теперь я наконец свободна!

– Ты зря устроила сцену сегодня, – говорит Анжелика.

Миссис Фортескью смеется:

– Почему зря? Не могу же я мило улыбаться и делать вид, что мне все нравится.

– Но ты должна. Некоторые из нас счастливы здесь.

– Кто? Назови хоть одно имя.

– Ох, тебе лишь бы поспорить. – Анжелика всегда понимает, когда следует закончить разговор. – Я вот свободна настолько, насколько мне хочется, и свободнее любой жены.

– Ну конечно.

– Да-да! Например, сейчас я пойду и свободно выберу, с каким мужчиной мне предаться наслаждению, а такого ни одна жена не может себе позволить…

– …Но некоторые все же позволяют.

– Без последствий? Не думаю. Я свободна, как птица. – Анжелика порывисто встает, и стул опрокидывается за ней, поскольку она не очень трезва, да и юбка на ней широченная.

– А для тебя, полагаешь, никаких последствий не будет? – негромко спрашивает Белла, но подруга уже срывается с места.

Сияя от возбуждения, Анжелика лишь раз оглядывается через плечо.

– Смотри, как надо! – говорит она.

Глава 16

Людям добродетельным неведомо то особенное удовольствие, какое испытывают незнакомые мужчина и женщина, когда без всяких слов, одними только глазами, договариваются завершить вечер телесной близостью. Анжелике и Джорджу нет необходимости играть в любовные кошки-мышки. Они просто нашли друг друга. Когда Анжелика подходит и садится среди компании, они с ним обмениваются приветственными взглядами и больше внимания друг на друга не обращают. Она держит за руку свою старую подругу Люси Чедвик, в прошлом любовницу троих наследных принцев, и слегка флиртует с несколькими офицерами помоложе. Рокингем занят тем же самым с юной Китти, подобранной на рыбном рынке, которую скоро уведут спать в целомудренную постель, ибо она еще не созрела для исполнения развратных обязанностей, хотя ее время уже не за горами. Китти хранит безмолвие, как ей предписано, но молодой человек упорствует, проявляя поистине замечательное терпение. Анжелике кажется, будто в его карих глазах поблескивает озорной огонек, но она не пытается посмотреть в них. Это еще успеется. Кто-то из компании достает игральную кость, которая считается здесь контрабандным предметом с тех пор, как миссис Чаппел запретила азартные игры в своем заведении.

– Но безусловно, даже она не станет возражать против невинной игры в хайджинкс, – настаивает один из молодых офицеров. – Кто выкинет наименьшее число – выпивает.

Кубик передается по кругу и раз за разом катится по столу; игроки задерживают дыхание или радостно вскрикивают. Анжелика и Рокингем ни на миг не забывают о присутствии друг друга. Когда Анжелика заливается смехом, он не может сдержать улыбки, а когда он весело хлопает в ладоши, она непроизвольно складывает руки вместе.

Дайте людям игральную кость – и у них обязательно возникнет желание делать ставки. Они хватают лакомства с наполовину опустошенных блюд.

– Ставлю грецкий орех на то, что миссис Чедвик выкинет наименьшее число.

– Вишенку на то, что Картер выбросит четверку.

Они стучат ладонями по столу и плескают друг другу в бокалы спиртное, не заботясь о том, сочетается ли оно с предыдущим напитком. Все прочие группы гостей словно протекают сквозь них: кто-то присоединяется к компании, кто-то ее незаметно покидает, одни удаляются в комнаты отдыха, другие возвращаются освеженными. И вот эти незримые приливно-отливные течения подталкивают Анжелику и лейтенанта все ближе и ближе друг к другу, безо всяких усилий с их стороны. Юную Китти уводят прочь, невзирая на ее протесты. Люси Чедвик решает, что она достаточно долго украшала общество своим присутствием, вдобавок у нее двое маленьких детей в Хампстеде, которые через несколько часов проснутся и пожелают позавтракать с ней вместе, а посему она откланивается и направляется к своему экипажу. Ее место тотчас занимают бывшие русалки, Элинора Бьюли и Полли Кэмпбелл, чьи волосы теперь уложены в прически, а нагота прикрыта одинаковыми шелковыми одеяниями. Обе оживленно хихикают, предвкушая ночь бурного веселья и разгула, – слава богу, миссис Чаппел уже благополучно спит в своей постели, на чистых простынях. Сначала Анжелика сидит в пяти стульях от Рокингема, потом в трех, в двух, и, наконец, когда часы отбивают четверть пятого, они оказываются рядом среди поредевшей компании.

– Еще не слишком поздно для того, чтобы исправить ваше первое впечатление обо мне? – спрашивает Анжелика.

По лицу молодого человека расползается дружелюбнейшая улыбка.

– Но зачем? Мне понравилось. Еще ни одна женщина не падала мне в ноги прежде.

– Будьте уверены, и я никогда больше не упаду.

– Рокингем, – представляется он и коротко прикладывается к ее руке.

– Лейтенант Рокингем, – кивает Анжелика, скользнув глазами по его мундиру.

– Что? Ах, это! – Он смеется, бросая быстрый взгляд на свою одежду. – Нет! Я надел морскую форму только по случаю сегодняшнего приема – все-таки он в честь русалки. Я действительно раньше служил во флоте, но там не пожелали терпеть мой веселый нрав. – Он озорно ерошит пятерней волосы и улыбается ангельской улыбкой. – Сейчас я студент юридического факультета.

– О! Так вы будете юристом!

Но Рокингем смотрит на нее с таким недоумением, что Анжелика на миг пугается, уж не заговорила ли она, забывшись, на грубом провинциальном диалекте, как часто делала в юности, к своему глубокому стыду и к великому удивлению своих покровителей.

– Надеюсь, мне никогда не придется зарабатывать на жизнь ремеслом юриста. Просто джентльмену нужна профессия, которая позволит сохранить остроту ума, ну и, не исключено, поможет пройти в парламент.

«Ага, значит, Белла ошибается, – думает Анжелика. – Конечно же, у него есть средства. Благодарение небесам, ведь он такой красавец!»

Она обворожительно улыбается, а Рокингем продолжает:

– Разумеется, можно путешествовать, но это довольно скоро надоедает: бесконечная череда пейзажей и достопримечательностей. Я был страшно рад покинуть наконец Неаполь, скажу я вам. Толпы праздных зевак, любителей развлечений, жалких дилетантов, ни один из которых не в состоянии по-настоящему оценить этот прекрасный город.

– О, конечно… конечно.

Они одновременно кивают и сдвигают головы ближе, еще ближе, еще… и, очарованные друг другом, забывают о своих друзьях и прежних возлюбленных, обо всех своих горестях и тревогах, когда мир для них обоих сужается до малого пространства, где у него есть только она, а у нее – только он.

– Миссис Нил! – кричат вокруг. – Анжелика, ваша очередь!

Анжелика не слышит, и, только когда кто-то разжимает ей пальцы и вкладывает в ладонь кубик, она переводит внимание со своего чернокудрого собеседника на остальных.

– Что, снова я?

– Да! Бросайте! Бросайте кость!

– Хорошо, хорошо. – Анжелика неохотно отворачивается от Рокингема, всем своим видом словно говоря: «На самом деле я уже твоя» – но вместе с тем радуясь возможности показать азартную сторону своей натуры. Сжав губы и закрыв глаза, она трясет кость в сложенных ладонях и бросает на стол.

Кубик подпрыгивает раз, другой, третий…

И останавливается на самом краю стола, лишь чудом не упав с него на пол: на верхней грани кубика чернеет единственная точка. Компания испускает дружный вопль. Парики на мужчинах сидят криво, если вообще не сняты. До чего же странно видеть, как эти родовитые джентльмены вдруг превратились в сущих мальчишек: такие забавные стриженые головы, так и хочется погладить… эта пушистая, как щенячье брюшко, а вот эта что гнездо, свитое из рыжеватых кучеряшек…

– Пейте! – орут все хором. – Пейте!

– Ах нет, – возражает Анжелика. – С меня уже довольно. – Она пребывает в состоянии приятного опьянения и не желает затуманивать рассудок дальше, но товарищи по игре беспощадны.

– Правила есть правила! Пейте!

– А что за игра-то? – Анжелика умоляюще взглядывает на Рокингема.

– Хайджинкс! – весело вопят игроки. – И меньше выкинуть невозможно! Пейте! Пейте!

– Я не могу, – жалобно хнычет она. – Не заставляйте меня!

Рокингем, даром что не офицер вовсе, остается воплощением галантности. Он смело кладет ладонь Анжелике на локоть и произносит:

– Если дама не желает пить, принуждать ее не следует.

Его товарищи разражаются неодобрительными возгласами, а Анжелика обмахивается веером, ибо к щекам внезапно приливает жар. Рокингем убирает ладонь с ее руки.

– Однако правила есть правила, – продолжает он. – И все мы единодушно считаем, что тот, кто отказывается пить, должен заплатить штраф.

– Штраф! – ахает Анжелика и хлопает его веером по плечу, испытывая головокружение от своей дерзости. – Ну и каверзу вы мне подстроили!

– Какой штраф назначим, ребята? Дамы?

Элинора Бьюли и Полли Кэмпбелл быстро перешептываются и радостно взвизгивают.

– Я знаю! – говорит Элинора. – Она должна изобразить русалку.

– Прощу прощения?

– Если мы смогли, так и вы сможете, – говорит Полли; кончики пальцев у нее все еще зеленые от краски. – Вы должны выйти наружу…

– …В сад, – вставляет Элинора.

– …К фонтану…

– …И проплыть вокруг него три раза.

– Голая, – с удовлетворением завершает Полли.

– Совсем голая.

– Я не стану этого делать, – говорит Анжелика. – Да и не смогу просто. В фонтане глубина всего два фута, если не меньше.

– Русалку! – хором кричат девушки. – Ру-сал-ку! Ру-сал-ку!

– Да ведь октябрь на дворе, – протестует Анжелика, но они уже вскакивают из-за стола, и она устремляется к дверям вместе с ними, теперь заливаясь смехом. – Вот же глупые девчонки! Нижнюю сорочку я оставлю.

– Русалки не носят сорочек! – возражает Полли, и они вылетают в темный сад.

Мужчины замешкиваются в доме, громко требуя подать фонари, и только Рокингем выбегает вместе с ними тремя, не в силах отпустить Анжелику ни на шаг от себя.

– Ну я все-таки не русалка, – говорит она. – В воду я войду, ладно, но раздеваться догола не стану.

В других обстоятельствах она подобных сомнений не испытывала бы. Ей нравится представать обнаженной перед восхищенными взорами: она не раз танцевала на столах и каталась по усыпанным лепестками постелям в одних только подвязках, но теперь колеблется. Ей и хочется, и не хочется раздеться перед этим мужчиной. Возможность мельком показать свое нагое тело, пока он не может до него дотронуться и обнаружить свое вожделение, кажется чрезвычайно соблазнительной, но Анжелика рассчитывала продлить его сладко-томительное неведение. Сегодня она бы флиртовала с ним еще не один час, а потом завлекла в какой-нибудь темный уголок, и они бы долго целовались, дрожа от страсти. В теплой темноте спальни он бы сначала ласкал ее через тонкую сорочку, а потом раздел донага или не раздел – в зависимости от желания. Они бы познавали друг друга медленно, постепенно. Если она сейчас обнажится перед ним, они потеряют половину удовольствия, еще даже не начав.

– Нет, раздеваться догола я отказываюсь, – объявляет Анжелика.

Рокингем вручает ей бутылку бренди.

– Давайте, давайте. Я закрою глаза.

Из дома появляются мужчины с фонарями, желтый свет которых зыбко растекается по маленькому саду. В тишине безоблачной ночи голоса звучат особенно четко и отражаются звонким эхом от высоких стен. Воздух свеж и прохладен, но не настолько, чтобы нельзя было совершить требуемый подвиг.

Анжелика снимает туфельки, потом чулки. Каменные плиты под босыми ногами холодные, но в них все еще ощущается остаточное солнечное тепло.

– Не так уж и страшно, – говорит Анжелика. – Ну-ка, девочки, помогите мне.

Полли с Элинорой суетятся вокруг нее, вынимая булавки из корсажа, стаскивая верхние и нижние юбки, по которым обе они беззаботно топчутся, пока развязывают ленты на турнюре, обхватывающем бедра. Наконец Элинора торжествующе поднимает его над головой, эдакий атласный пудинг, и все покатываются со смеху.

– Смотрите не потеряйте, – строго говорит Анжелика, когда мужчины, восхищенные и ошеломленные, начинают перекидывать турнюр между собой. – И не повредите. Он изготовлен точно по моим меркам, и второго такого нет. Я сказала, второго такого нет, так что поосторожнее с ним. И это вам не головной убор.

Теперь на ней остался только корсет, надетый поверх тонкой сорочки, и девушки проворно распускают шнуровку на нем, раздвигают жесткие створки, выпуская из-под них замятые складки нижней рубашки, последнего предмета одежды, прикрывающего наготу Анжелики. Сорочка чуть ниже колен, с прямыми узкими рукавами, и Анжелика выглядит в ней невинно, как любая из новеньких воспитанниц миссис Чаппел. Полли с Элинорой пытаются стянуть с нее и сорочку тоже, но Анжелика взвизгивает и шлепает их по рукам.

– Ну а теперь – в воду! – говорит капитан Картер. – Сопротивление бесполезно: они превосходят вас численностью.

Фонтан в пятнадцати футах от них, большой мелкий бассейн в виде раковины с волнистыми краями. Водяные струи изливаются из пасти мраморного дельфина в центре, взбивая серебристую пену на черной поверхности водоема. По самому дну медленно перемещаются золотые рыбки, в своем сне подобные смутным призракам. Анжелика взбирается на бортик фонтана. Наклонные стенки мраморной чаши страшно холодные и очень скользкие от ила – прямо будто жиром намазанные.

– Брр! Так что, мне окунаться?

– Да! Да!

Легкий ветер шевелит волосы Анжелики. Брызги окатывают лицо, плечи и грудь; соски у нее твердеют, словно туго стянутые стежком.

– Ужас как холодно.

Она перекидывает ноги через бортик, и вот уже ее ступни в воде, потом щиколотки, потом голени.

– Ой, мамочки! – выдыхает она. От ледяного мрамора у нее немеют ягодицы.

А в следующий миг Анжелика соскальзывает в бассейн.

Холодно, холодно, жутко холодно. Холодно так, что грудная клетка сжимается, и Анжелика шумно, прерывисто выдыхает. Свинцовый холод заливает ее кормилицу, самое теплое местечко у любой женщины; расползается под грудями и по внутренней стороне ляжек, затекает в подмышки и подколенные сгибы. Она вскидывает руки:

– Вот, я в воде! Видите? Просили русалку – пожалуйста!

– Плывите! – кричат мужчины, поднимая над головой бутылки. – Три раза кругом фонтана! – Последние слова заставляют их вспомнить песню, запретную для всякого моряка, и они принимаются горланить разнобойным хором:

Три раза кругом,

Три раза кругом,

Три раза кругом повернулся

И прямо ко дну,

И прямо ко дну

Пошел наш отважный корабль.

Анжелика ощущает, как самые внутренности у нее дрожат. Плыть в мелком фонтане невозможно, и она переступает руками по дну: под ногти забивается песок, ладони скользят по илу, живот касается гальки, а сорочка раздувается в воде, как колокол медузы. Проснувшиеся рыбки мечутся вокруг, задевая холодными брюшками ее руки. Грохот падающей воды оглушает, струи колотят по плечам тяжелым градом, смывают пудру с прически, разметывают волосы. Зубы у Анжелики начинают стучать, но она делает еще один круг и переворачивается на спину, распевая во всю силу своих дрожащих легких:

Прекрасную деву увидели мы,

С зерцалом и гребнем в руках.

– Где мой гребень? – требует Анжелика, перегибаясь через край громадной раковины. – Где мое зерцало? – Но она уже промерзла до костей. – Ох, не могу больше! Ну не героиня ли я, а?

Она протягивает руки к своим служанкам, но обе тотчас отскакивают.

– Мой шелк! – вскрикивает Полли, опасливо подбирая свое великолепное одеяние. – На нем грязные пятна останутся – нипочем не выведешь!

– А тогда неприятностей не оберешься, – говорит Элинора. – Вы же сами знаете.

– Да знаю, знаю. Вы зарабатываете больше трех сотен в год, но не имеете собственных нарядов, – стонет Анжелика. – Прискорбно, когда состоятельная женщина не может испортить платье-другое. – Повернувшись к мужчинам, она кричит: – Ну, кто из вас не побоится подать руку сирене?

Кто же еще, если не Рокингем, который оказывается возле нее, едва она успевает договорить, с большим полотняным полотенцем и с высоко вздернутой бровью. Он хватает Анжелику за запястье и даже глазом не моргает, когда она кладет мокрые ладони ему на грудь, выбираясь на сушу.

– Уф-ф! – шумно выдыхает Анжелика, вся покрываясь гусиной кожей.

Рокингем держит перед ней развернутое полотенце так, чтобы заслонить от взоров честной компании, однако сам он прекрасно все видит. Прозрачная мокрая сорочка плотно облепляет ее тело, лишь между грудями и во впадине под ребрами остаются воздушные пузыри. Рокингем быстро окидывает Анжелику глазами, и она не испытывает ни стыда, ни разочарования, только головокружительный восторг от сознания, что это самая безумная выходка из всех, какие она когда-либо совершала. Она невольно расплывается в улыбке и чувствует, как у нее пылают уши. Он тоже широко улыбается помимо своего желания, хотя и опускает голову, чтобы скрыть улыбку, и несколько мгновений они стоят неподвижно, почти физически ощущая, как между ними протягиваются нити желания, радости и веселья. Потом Рокингем накидывает на нее полотенце и энергично проводит ладонями по плечам и спине, вытирая влагу грубой тканью.

– Пойдемте скорее, – говорит он. – Я раздобуду для вас чашку глинтвейна, чтобы согреться. Но теперь вам нечего надеть.

– Решительно нечего, – подтверждает Анжелика.

В настоящее время в доме миссис Чаппел проживают десять молодых женщин, в чьем распоряжении находится огромная гардеробная комната, до отказа заполненная всевозможными нарядами, дабы каждая из них могла переодеваться по три раза на дню, если не чаще. То есть Анжелика попросту врет.

– Ничего не попишешь. Придется уложить вас в постель.

– Какая жалость, – шепчет она. – Я так приятно проводила время.

Глава 17

Камвольные занавеси вокруг кровати мистера Хэнкока плотно задернуты, и если заря уже брезжит (а громкий птичий щебет наводит на такое предположение), то ни единый лучик света сквозь них не проникает. Мистер Хэнкок лежит в верхней рубашке – бриджи и манжеты валяются на полу – и держит глаза крепко закрытыми. Наверное, он не прочь откинуть одеяла и порасхаживать по комнате или зажечь свечу и почитать книгу. Он мог бы спуститься в кабинет или выйти прогуляться по пустынным улицам. Мог бы, но не осмеливается: в столь ранний час еще положено спать, и он покорно смиряется с такой необходимостью.

Но запретить себе думать он не может.

«Я совершил чудовищную ошибку. Чтобы отдать самое ценное, что у меня есть, в гнусное логово разврата! Связать свое имя с такой варварской дикостью!»

Он стонет в голос. Глаза его по-прежнему закрыты, и по краям темноты под веками клубятся разноцветные облака.

«Но что мне делать? Если я хочу, чтобы моя русалка снискала успех, мне нужно научиться вести себя должным образом в таком вот окружении».

– Мне необходимо возместить огромные потери, – горестно сообщает мистер Хэнкок своей камвольной конуре и неподвижно лежит, повторяя про себя эти ужасные слова, пока с одной стороны от него не начинают звонить колокола церкви Святого Николая, а с другой – колокола церкви Святого Павла, возвещающие, что пора вставать.

«А почему, собственно говоря, моя русалка непременно должна снискать успех? Разве нельзя просто выбросить ее, как трухлявое полено, и навсегда забыть об этом прискорбном эпизоде?»

Проходя мимо двери Сьюки, мистер Хэнкок коротко в нее стучит.

– Подъем! Подъем! – кричит он, нимало не беспокоясь, впрочем, встанет девочка или нет.

«Да из-за денег, конечно, – почему еще? Потому что моя сестра меня презирает, а моя племянница зависит от меня. Больше ничего примечательного в моей жизни нет, и раз уж на меня свалилась эта диковинная тварь, я должен извлечь из нее всю возможную выгоду». На самом деле какую-то выгоду он уже сумел извлечь: ведь вчера вечером одна из искуснейших жриц любви в Англии, одна из прелестнейших женщин на свете, изъявила готовность лечь с ним в постель. Разве человеку вроде него – простому торговцу, уроженцу Дептфорда – мог еще когда-нибудь представиться подобный случай? А он в ужасе шарахнулся от нее как последний дурак! «Я отверг ее, жестоко унизил. Но ведь это плохо говорит скорее обо мне, нежели о ней, верно? Не в том ли беда, что мне недостает искушенности, неизменно сопутствующей другому мужскому качеству?»

Мистер Хэнкок спускается вниз по лестнице. Бригитта уже на ногах, понимает он, когда мимо него пролетает порыв холодного сквозняка: негодница, по обыкновению, не заперла заднюю дверь, отправившись за водой к колонке. Он не раз выговаривал ей за это, но все без толку. «Лишняя возня», – отвечает она, глядя в пол, и мистер Хэнкок думает: «Хозяйка дома живо научила бы девчонку послушанию». Ставни в прихожей Бригитта еще не отворила, и первый утренний свет едва пробивается сквозь щели в них. Мистеру Хэнкоку приходится поднести связку ключей к самому носу, чтобы хотя бы просто разглядеть, и пока он, напрягая зрение, перебирает ключи в поисках нужного, от плинтуса отделяется сгусток темноты и обворачивается вокруг его щиколоток, бархатно-мягкий и настойчивый.

– Черт! – вскрикивает мистер Хэнкок, резво переступая ногами, точно толстая старая девочка, прыгающая через скакалку. Он отмыкает и распахивает переднюю дверь, впуская поток света и выпуская кошку.

– Ты что удумала, а? – сердится мистер Хэнкок, но выходит за ней на улицу и со скрежетом запирает замок.

За ночь густые испарения Дептфорда начали оседать, словно грязная взвесь в луже, но рассветные лучи снова их взбаламутили, и мистер Хэнкок грузно шагает сквозь волны знакомых запахов: пекущегося хлеба и гниющего ила, застарелой крови и свежих опилок. Кошка легко трусит за ним по пятам.

«Что же это за мир такой, – мысленно кипятится он, – в котором шлюха снисходит до честного человека?»

Подобные отклонения от естественного порядка вещей – запряженный в плуг человек, преследуемая зайцем лиса – предрекают конец смертного мира. И на могильных камнях тоже он не однажды видел зловещий знак: изображение перевернутого сердца.

Сегодня он не побеспокоит перевозчика и не станет втискиваться в дилижанс, чтобы дотрястись до центра города. Нет у него желания и идти по дороге вдоль вонючей реки, где каждый плотник на каждой верфи и каждый лодочник на каждом шагу знает его имя и род занятий. Мистер Хэнкок выбирает длинный путь – через широкие поля, в обход грязного людного Саутворка – и таким образом спустя время оказывается на Батт-лейн, где мальчишки из пекарни вприпрыжку носятся по мостовой, в выпущенных рубашках с развевающимися подолами. Перед одной из обшитых гонтом хибар высится груда сморщенных, побуревших апельсинов – самых дрянных апельсинов во всем христианском мире, у которых под кожурой наверняка ни капли сока, одни сухие волокна. Для продажи они никак не годятся, – впрочем, никто продавать их и не собирается. Порченые апельсины просто своего рода приманка: над ними раскачивается вывеска «Веселый моряк», а в самой хибаре, возможно, какая-нибудь измочаленная шлюха, последней закончившая ночную работу, простирывает свое белье, прежде чем рухнуть в постель, наконец-то одной. У мистера Хэнкока дергаются губы: ему так и хочется плюнуть на порог притона.

На участке по соседству работают корабельные плотники: с дружной песней тянут балки на верх недостроенного дома.

«Да, весь мир действительно перевернулся, – думает мистер Хэнкок, – начиная с моего родного города». Ибо здесь кораблестроители трудятся на суше, и для них не существует иерархии по общественному положению, только иерархия по мастерству, и не существует никаких иных сословий, помимо сложившихся внутри артели. Здесь простые рабочие владеют превосходным фарфором и богатыми библиотеками; здесь корабельные мачты возвышаются над церковными шпилями; здесь жены два года из каждых трех живут без мужей, ходящих в дальние плавания. И вот он сам, жалкий Джона Хэнкок: муж без жены, отец без сына, глава дома, которым заправляют девчонки-служанки; человек, многолетним честным трудом не заработавший и малой доли тех денег, которые может принести уродливый гоблин.

До заставы Нью-Кросс остается полмили, и движение на дороге уже довольно оживленное. Из беленой постовой будки выскакивает мальчишка, чтобы поднять шлагбаум. К заставе быстро приближается дуврский дилижанс, а позади ползет подвода, нагруженная тюками и ящиками, на которых восседают бледнолицые приезжие: хилый старик в балахоне из мучного мешка, жующий беззубым ртом; мать, под шалью прижимающая к груди младенца; и две хорошенькие деревенские девушки, сейчас развязывающие свои узелки и достающие из них монеты для оплаты проезда по последнему участку пути. Они взволнованно озираются по сторонам – «Никак мы уже в Лондоне?», – щиплют себе щеки, чтобы порозовели, и поправляют косынки. «Знатным дамам не надобны служанки, выглядящие болезненно, неказисто», – наставительно говорит одна другой, когда подвода тяжело трогается с места.

К западу простираются бурые сжатые нивы. Садовые деревья стоят раскидисто, уже не отягощенные плодами. Даже в ежевичных живых изгородях все ягоды осыпались, и спутанные колючие ветви, на которых они висели гроздьями, никнут к серой воде придорожных канав. Далеко к югу корабельных мачт на реке становится меньше, и они стоят небольшими скоплениями, со свернутыми парусами.

Мистеру Хэнкоку, широко шагающему по дороге, вдруг приходит в голову новая мысль. Черт с ними, со всеми прочими обстоятельствами. Но ведь вчера вечером очаровательная молодая женщина – невероятно очаровательная, просто само очарование – гладила его руку и смотрела ему в глаза. Она целовала его в губы, эта полногрудая красавица. Сейчас он мог бы нежиться в ее объятиях: простыни сбиты и скомканы, ее мягкая рука перекинута через его грудь. Она могла бы склониться над ним, рассыпая свои длинные волосы завесой вокруг них, и солнце загорелось бы в золотистых прядях. На самом деле у него была возможность лежать, тесно соприкасаясь кожей, переплетясь руками и ногами с живым, теплым телом, принимать чьи-то ласки, занимать чьи-то мысли. Вот от чего он отказался вчера. Не от шлюхи, не от вознаграждения, но от блаженных минут телесной близости с женщиной.

– Ч-черт! – выпаливает мистер Хэнкок, в сердцах пиная подвернувшийся под ногу камень и ввергая в смятение двух старых дев – сестер, похоже, – которые только что неспешно подошли к дороге от своего коттеджа посреди свекольного поля. – Прошу прощения, дамы, – извиняется он. – Я ужасно боюсь муравьев. Панический и совершенно необъяснимый страх.

В таком вот душном состоянии замешательства и гнева мистер Хэнкок быстро идет по усыпанной листвой Кентской дороге, где деловые люди вроде него спускаются с крылец своих красивых кирпичных домов к своим красивым экипажам. Коммерсант этой новой породы предпочитает жить за городом, чем тесниться с семьей в квартире над своей конторой. Его дети обучаются живописи и получают образование в частных школах, но ни один такой человек – даже после того, как наберется наглости добавлять к своему имени приставку «эскв.», – не одобрит безобразно разнузданного поведения, свидетелем которого стал вчера мистер Хэнкок.

«Увы, – думает он, – у нас с ними совсем разные понятия о нравственности. И кто прав – неизвестно». Он сожалеет о своей незыблемой провинциальной благопорядочности, ему досадно, что при воспоминании о вчерашних приапических моряках в душе у него поднимается волна ужаса и отвращения: ведь те люди, несомненно, гораздо счастливее, чем он.

К тому же (размышляет мистер Хэнкок, приближаясь к городской окраине, где поля сменяются узкими улочками с сумрачными дворами и застройка постепенно становится выше и теснее, а затем переходя через Лондонский мост на ноющих от усталости ногах и оказываясь среди торговой суеты Ломбард-стрит) – к тому же какими бы моральными принципами он ни руководствовался, его обхождение с Анжеликой Нил – грубый отказ от ее великодушного предложения на приеме, устроенном в его честь, – в любом случае заслуживает порицания. «Я должен добиться встречи с ней и извиниться за свое поведение, – говорит себе мистер Хэнкок. – Возможно, она поймет и простит мое замешательство». Да, так и следует поступить. Он старается не думать о том, что еще может произойти, если его допустят к ней в комнаты: если она – в интимной обстановке, когда слуги отпущены и окна зашторены, – опять положит его руку себе на грудь; если она вспомнит, какое дело вчера так и осталось несделанным.

Однако именно к этой мысли мистер Хэнкок возвращается снова и снова, пока – по заведенному еще двадцать лет назад обычаю – совершает утренний обход кофейных домов, мысленно отмечая каждую просмотренную газету и каждого знакомого, с которым перемолвился словечком. Покончив с этим рутинным делом, он направляется по узкой улочке за парком Грейз-Инн-Филдз в контору, где торговое предприятие мистера Хэнкока и его партнера мистера Гривза усердно обслуживают шесть клерков под строгим надзором горбатого Скримшоу.

Контора располагается в длинном краснокирпичном здании, построенном добрую сотню лет назад, – когда-то оно выглядело внушительно, но постепенно город подполз к нему со всех сторон, и теперь трехэтажная громада, зажатая в тесном дворе, напоминает носорога в кроличьей клетке. Хотя жилые дома с ним рядом не в пример добротнее наспех возведенных зданий, которые вырастают буквально за ночь в трущобных кварталах Сент-Мартин-лейн (и грозят обрушиться в тучах кирпичной пыли, если кто-нибудь из жильцов слишком резко перевернется с боку на бок в постели), никакого восхищения они не вызывают: унылые коробки безо всякого наружного декора, с тонкими стенами и подслеповатыми окнами. Здесь обитают скромные, непритязательные люди: две сестры в вязаных митенках, бывшие учительницы начальной частной школы, пришедшей в упадок; и торговец канцелярскими принадлежностями, непостижимым образом ухитрившийся разместить за узкой дверью свою лавку, свою жену, свою собаку и своих семерых детей. Трое из последних сейчас играют во дворе: двое мальчиков и маленькая девочка, которые стоят вокруг загадочных символов, нарисованных мелом на каменных плитах, и весьма энергично бросают по очереди веточки и камешки.

– Доброго дня, – говорит мистер Хэнкок, и они живо поворачиваются и кланяются.

– Доброго дня! Доброго вам дня! – весело кричат они, славные детишки в аккуратно залатанной одежде, и мистер Хэнкок невольно думает: «Будь у меня дети, я бы привел их сюда».

Он ощущает легкое волнение воздуха позади, как будто какие-то маленькие существа, разгоряченные игрой, стараются поспеть за ним. Сегодня с ним рядом не только Генри, но целая ватага воображаемых отпрысков, не появившихся на свет из-за его бездействия. Мистер Хэнкок, один-одинешенек, поднимается по ступеням и входит в здание.

После того как мистер Гривз отбыл по коммерческим делам в Америку, а его жена со всем потомством перебралась в деревню, здесь всегда стоит особая сухая тишина. Из верхних комнат теперь не доносится топот детей Гривза; размеренное течение рабочего дня не нарушают разные мелочи семейного толка – доставка сыра и молока, приход учителей музыки. В холле нет посетителей и нет кухонных ароматов. Сейчас здесь пахнет только побелкой, пергаментом и промокательным песком; сейчас здесь слышится только шорох бумаг, скрип перьев и непрерывное сопение Оливера, самого молодого из клерков.

Слева от холла находится гостиная, предназначенная для клиентов: полированный стол и пустые подсвечники выглядят мирно в своей заброшенности. Справа размещается сама контора, где Скриншоу Великий и Ужасный сутулится на своем троне, облаченный в черный костюм, пошитый еще в царствование предыдущего начальника, Джорджа, а подчиненные сидят перед ним на неудобных табуретах. Двое из них среднего возраста, и они с самого отрочества служат в этой компании, претерпевшей за двадцать лет множество преобразований (ибо Хэнкоки и Гривзы, как и все успешные коммерсанты, обязаны проявлять гибкость при осуществлении своих предприятий и выборе деловых партнеров). Остальные четверо – позднейшие пополнения в штате: серьезные и толковые молодые люди, среди которых всегда есть один или два племянника Хэнкока. Он предпочитает не брать на службу людей чересчур амбициозных, поскольку они имеют обыкновение делать лишнюю работу, но ему нравится наблюдать, как робкие, нерешительные пареньки превращаются в уверенных мужчин, нравится самому воспитывать из способных юных клерков блестящих коммерсантов.

При появлении мистера Хэнкока все мужчины встают.

– Доброго утра, сэр.

– Доброго утра.

Они выжидательно смотрят на него. Хотя прибытие русалки не имеет практического отношения к конторе (если не считать бумажной работы, связанной с потерей «Каллиопы» и предполагаемого груза), судьба морской диковины всех чрезвычайно интересует. Теперь они смотрят на мистера Хэнкока с вежливой настойчивостью хорошо выдрессированных псов, наблюдающих за своим хозяином, который уплетает бараньи котлеты.

– Какие новости? – скрипит Скримшоу, выковыривая застывшие капли воска из своего парика.

– Касательно?..

– Прошлого вечера, – подсказывает Оливер.

– Вы же ходили в «Королевскую обитель» – разве нет? – говорит Джонатан, племянник.

– Ходил.

– И?

Никто из здесь присутствующих никогда не посещал означенного заведения и вряд ли посетит когда-нибудь, если только каким-то чудом не поднимется в обществе до самых верхов. Впрочем, сейчас время самых неожиданных взлетов.

– И как оно? Как все прошло? Что скажете насчет женщин?

Мистер Хэнкок на минуту задумывается.

– Ну, прием удался на славу. Русалка вызвала всеобщее восхищение. Помещение, где она выставлена, убрано в театральной манере, но со вкусом.

Мужчины удовлетворенно кивают.

– Ну а женщины? Как они вам показались?

Угли в жаровне потрескивают и шуршат.

– Я… – Мистер Хэнкок вспоминает Анжелику, стоящую спиной к двери и в упор глядящую на него. К горлу внезапно подкатывает тошнота, и он вспыхивает раздражением. – Я счел это заведение в высшей степени безнравственным.

– Сквернословки? Пьянчужки?

– На дух не переношу пьющих женщин, – кивает клерк одного с ним возраста. – Порочные натуры. Низменные.

– Ничего подобного, – возражает мистер Хэнкок. – Они хорошие девушки.

– Все они хорошие, когда только начинают, – говорит клерк Браун, сочетавшийся браком со своей супругой в том же году, когда мистер Хэнкок женился на Мэри, и впоследствии произведший от нее двенадцать здоровых детей. – Я ни разу не встречал проститутку, которая с самого начала была бы порочной, но повидал немало шлюх, которые со временем такими стали. Воровство и прочее подобное.

Остальные мужчины кивают и поддакивают.

– А возьмите сводней, – говорит Скримшоу. – Вот уж на ком клейма ставить негде. Всю жизнь занимались презренным ремеслом, а теперь нет чтобы спасать своих сестер – вовлекают их в еще больший грех.

– Да, корень зла именно в своднях, – соглашается Браун. – Кто, как не они, воспитывает проституток? Шлюху я еще могу оправдать, у нее есть свои причины – но сводню? – Он цокает языком. – Никогда. Она думает только о своей выгоде. Наживается на нас, наживается на них. И ведь совершенно безнаказанно!

– Там во всем было излишество, – говорит мистер Хэнкок. – Мне не понравилось. – Заметив вопросительные взгляды своих служащих, он значительно добавляет: – Напоминало Рим периода упадка. Избыток вина и голых женщин.

– Богатеи! – ворчит мистер Скриншоу. – Люди со связями! Политики! У них мозги разжижаются от праздности и невоздержанности. Они живут в мире фантазий.

– Да, – кивает мистер Хэнкок. – Да, именно так.

– Здравомыслящему человеку там не место, – не без печали говорит юный Оливер.

– Нам лучше ничего не знать об их жизни.

– Да, – соглашается мистер Хэнкок, – я тоже так думаю. Я туда больше ни ногой. Мой камин растоплен?

– И весело горит, – заверяет Оливер, в чьи обязанности входит заботиться об удобствах в конторе.

– В таком случае приступлю к работе. Всего доброго, джентльмены.

Пройдя в смежный кабинет, который занимают они с компаньоном, и закрыв за собой дверь, мистер Хэнкок слышит, как клерки возбужденно перешептываются, обсуждая все услышанное от него и высказывая собственные соображения.

Мистер Хэнкок сожалеет, что Гривз сейчас в Бостоне, поскольку сегодня тишина действует на него гнетуще. Он садится за свой стол, под портретами своего отца и отца своей жены Мэри и напротив тонко прописанной миниатюры с изображением брата Филипа, который утонул в Дептфорд-Крик, возвращаясь ночью с веселой попойки. Он прикладывает к носу платок, изготовленный милой Сьюки, и думает: «Вот где самое место приличному, честному человеку. И как бы я ни разбогател, меняться я не намерен».

На столе лежат утренние письма, но мистер Хэнкок не спешит их читать. Сначала он с необычайным тщанием затачивает новое перо: срезает с него крохотные белые стружки, пока не убеждается, что линия из-под него будет выходить четкая и твердая. Затем кладет перед собой лист первосортной белой бумаги и пишет на нем следующее:

Уважаемая миссис Чаппел!

Я с сожалением понял, что должен забрать свой Экспонат из вашего Дома. Мы с вами вращаемся в совершенно разных Мирах, мадам, и после Событий вчерашней ночи я не могу допустить, чтобы мое имя связывалось с Вашим. Я отказываюсь от права на свою долю выручки и прошу вас вернуть мне мое Существо не позднее чем к завтрашнему утру.

Мистер Хэнкок просматривает письмо, потом достает другой лист бумаги и переписывает все слово в слово, за вычетом чувствительного «с сожалением» и с заменой «прошу вас» на «требую».

Ибо сословная принадлежность подобна пузырю, некой прозрачной пленке, окружающей тебя со всех сторон, – и даже если ты вырастешь там внутри и упрешься в нее со всей силы, тебе все равно нипочем не вырваться. И человек высокородный всегда остается таковым в душе, сколь бы низко ни пал. А человек низкородный всегда остается таковым в душе, сколь бы высоко ни поднялся.

Мистер Хэнкок подписывает свое имя, нажимая на перо с такой силой, что из-под него разлетаются чернильные брызги. Посыпает бумагу промокательным песком, чтобы чернила поскорее высохли, потом дует на нее, встряхивает хорошенько, складывает в несколько раз и запечатывает.

– Оливер, – говорит он, выходя из своего кабинета, – доставьте это Мамаше Чаппел. – И спешно ретируется обратно во избежание расспросов.

Он исправил свою ошибку, вот и все. Он станет собой прежним. Он не собирается развлекать праздную толпу ни часом долее.

Однако, раскладывая перед собой счетные книги и вскрывая первое из утренних писем, мистер Хэнкок все еще не может понять, доволен он своим решением или же, наоборот, удручен.

Глава 18

Какое счастье нежиться в постели с мужчиной, которого сама выбрала! Млеть и таять, когда он держит твое лицо в теплых ладонях, зачарованно смотрит, как расширяются твои зрачки, упивается розовой нежностью твоих губ, отогревает твои руки и ноги, осторожно растирая.

Какое счастье заметить крохотные морщинки, появляющиеся у его глаз при улыбке; и поцеловать полоску бледной и нежной, как у девушки, кожи между краешком румяных губ и легкой щетиной. И обнаружить у него на подбородке шрам, оставшийся после того, как он в шестилетнем возрасте упал с дерева; а на мизинце правой руки – небольшое искривление, оставшееся после того, как он в девятнадцатилетнем возрасте выпал из дверей клуба. Узнать такие вот милые маленькие секреты про него.

В первую ночь они спят в доме миссис Чаппел, в одной из спален, предназначенных для приема клиентов. Кровать там огромная, сама размером чуть ли не с комнату, и снабжена хитроумными пружинами собственного изобретения миссис Чаппел. Анжелика сразу же стягивает с себя мокрую сорочку и без раздумий бросает на пол. Если лейтенант и увидит ее нагую, прежде чем она зароется под одеяла, то лишь мельком: желание поскорее согреться преобладает в ней над всякими мыслями о соблазнении. Да и зачем, собственно, соблазнять-то? Их повлекло друг к другу с первого взгляда, и сейчас им просто не терпится стать еще ближе. Лейтенант раздевается в бледном свете зари, сочащемся в окна «Королевской обители», и Анжелика смотрит на него из-под одеяла одним глазом, уже начиная дремать. Он поджарый и длинноногий, с рельефными мускулистыми бедрами, поросшими темными волосками.

Когда он забирается под одеяло, Анжелика уже почти спит. Она сворачивается калачиком к нему спиной, уютно устраивается в объятиях, и они лежат голые, слившись телами, но ничего больше не происходит: оба просто наслаждаются ощущением своей наготы, вот и все; его пальцы легко перебирают ее спутанные густые волосы, а ее пальцы скользят по его бедру. Он придвигает лицо ближе к ней, касается носом ее уха, приникает губами к шее, и вскоре дыхание у обоих становится медленным и ровным.

В такой позе они засыпают и в ней же просыпаются. Казалось бы, больше на сей счет и сказать нечего, поскольку все любовники одинаковы и интересны только самим себе, но в данном случае вот что примечательно: Анжелика Нил никогда прежде не испытывала ничего подобного.

А если и испытывала, то давно забыла.

Она, зарабатывающая на жизнь тем, что дает вот так себя трогать, вот так на себя смотреть, и почти всегда получающая удовольствие от телесной близости, допрежь и не ведала, какое это счастье на самом деле. Сейчас у нее ощущение, будто вся она состоит из тягучего клейкого меда – или из магнитов, или из сухого хвороста, готового вспыхнуть от первой же искры, – и она потрясена, ошеломлена так, словно с ней такое впервые. Позже она прошепчет, что никогда больше не возжелает другого мужчину: столь силен любовный наркотик, который, оседая росой на веках, делает прошлое несущественным, будущее – определенным, а настоящее – блаженным.

Анжелика и Джордж (теперь просто Анжелика и Джордж друг для друга, ибо за ночь они покончили с церемониями) остаются в постели до полудня. Они слышат в отдалении веселый щебет девушек, выезжающих в экипаже на прогулку; слышат беготню служанок, которые снуют по коридору за стеной, наводя везде порядок после вчерашнего. Какая-то настойчивая собачонка скулит и скребется у них под дверью, когда они занимаются любовью в первый раз. Потом оба немного дремлют, прежде чем снова сплестись телами. Их уединение лишь единожды нарушает служанка, которая приносит горячий шоколад с булочками и торопливо удаляется.

– Пора уходить отсюда, – шепчет Анжелика, лежа лицом к лицу с ним и водя кончиками пальцев по его ладони.

– Не гони меня, а? – просит Джордж.

– И в мыслях нет. Просто не хочу, чтобы Мамаша Чаппел следила за мной. – С минуту оба молчат. Потом Анжелика спрашивает: – Какие у тебя планы? – Их пальцы тесно переплетаются.

– В ближайшие два дня – никаких, которые нельзя было бы отменить.

Она радостно оживляется:

– И у меня никаких. Поехали ко мне.

Джордж привлекает Анжелику к себе, его ладонь уютно ложится ей на поясницу, да и вообще все части его тела как влитые вписываются в изгибы ее тела. – Давай побудем здесь сколько возможно. Ни на миг не хочу от тебя отрываться.

– У меня свои комнаты, – говорит Анжелика. – Там нас никто не побеспокоит.

– Еще немного, – просит он. – Ну хоть чуть-чуть.

Когда они наконец встают и одеваются, время уже к вечеру: солнце ушло за крыши и двор погрузился в тень. Анжелика и Джордж выходят в город с таким чувством, будто очень, очень давно там не были; все вокруг кажется незнакомым и не имеющим никакого отношения к ним двоим. Они берут наемный экипаж и всю дорогу обнимаются, целуются и перешептываются, наблюдая, как за окнами проплывает новый, неведомый мир.

Глава 19

Меньше чем через два часа после отправки письма в «Королевскую обитель», уже находясь на бирже, мистер Хэнкок оборачивается на оклик по имени и видит одного из статных лакеев миссис Чаппел, быстро шагающего к нему сквозь толпу. Его ливрея сверкает голубизной, что девственное зимнее утро. Парик белоснежный, как крылья ангела. Лицо темное и гладкое.

– Мистер Хэнкок, – повторяет он, – сэр.

Толпа перед ним расступается. Этот человек – которого зовут Симеон Стенли, – не только единственный чернокожий в помещении, но и наверняка самый опрятный среди присутствующих. Самое необычное в нем – это запах. От него пахнет крахмалом. А также лавандовой водой, талловым мылом, влажной шерстью (поскольку туман осел росой на лоснящихся плечах плаща) и совсем чуть-чуть недорогим одеколоном. Но чем от него не пахнет, вообще нисколько, так это собственным мужским телом. Он благоухает такой невероятной чистотой и свежестью, будто прямо сейчас сошел с небес: ни слабейшего запаха подмышек, ни намека на луковый душок изо рта, ни малейшего признака, что он проделал спешный путь по улицам. Его непорочно голубые бриджи не иначе только что с иголочки, ведь мужские штаны быстро принимают поношенный вид из-за натертых, потных укромностей своих владельцев. Пускай Симеон Стенли и выглядит как человек из плоти и крови, но вот пахнет он так, словно весь – от жестко накрахмаленного галстука до кончиков чулок – сделан из новехонького ситца, туго набитого свежайшим пухом.

– Меня прислала миссис Чаппел, – говорит Стенли.

– Значит, она получила мое письмо?

– Да, и премного им обеспокоена. Она просит объяснить, почему вы передумали.

Мистер Хэнкок лихорадочно соображает, что ответить.

– Ну, вы же сами знаете природу вашего заведения.

– Безусловно, и я горжусь, что служу в нем, – отвечает Симеон. – Миссис Чаппел пользуется благосклонностью людей, которые…

– Ну да, которые много выше меня, – перебивает мистер Хэнкок. – Меня и вас. Я слышал это тыщу раз, но теперь не верю, что они действительно выше. Я ничем не хуже всех тех особ, которых вчера улицезрел в самых омерзительных, самых низменных позах.

Мистер Стенли упорно гнет свою линию:

– Может, вы считаете, что вас ввели в заблуждение? Моей госпоже было бы крайне огорчительно так думать. Если мы можем что-нибудь сделать… Что нужно сделать, чтобы исправить положение, мистер Хэнкок? Чего вы желаете?

– Ничего. Просто верните мне мою русалку.

Чернокожий мужчина выразительно возводит глаза горе.

– Миссис Чаппел единственно хочет, чтобы вы были довольны.

– Это легко устроить, – отвечает мистер Хэнкок. – А теперь оставьте меня, я человек занятой.

Симеон откашливается. Он не то чтобы крепко сложен, но очень высокий и теперь выпрямляется во весь рост, расправляя плечи. Он сжимает пальцы одной руки в кулак (костяшки у него мозолистые, все в шрамах, что никак не гармонирует с общей изысканностью облика) и вкладывает его в розовую ладонь другой руки. Потом легонько постукивает кулаком по ладони.

– Моя госпожа просит вас вспомнить о заключенной между вами договоренности, – спокойно произносит Симеон. – Согласно контракту, вами обоими подписанному, она берет у вас русалку на неделю и добросовестно выплачивает вам триста гиней.

– Не пытайтесь меня запугивать, – говорит мистер Хэнкок, глядя на сжатый кулак Симеона. – Я честный коммерсант и не имею дела с вышибалами.

Симеон заметно уязвлен.

– Вы назвали меня вышибалой, сэр?

– А как еще мне вас называть? Вы состоите на службе у содержательницы борделя, и в ваши обязанности входит вышвыривать за порог неугодных клиентов. Если вам известно более точное слово – прошу вас, мне бы очень хотелось его знать.

– Я профессионал, – угрюмо изрекает Симеон. – Ни в чем не уступаю любому из лакеев, служащих в лучших лондонских домах.

– Прекрасно. В таком случае оставьте всякие попытки угрожать мне. Я не имею обыкновения нарушать договоренности, но сейчас у меня нет другого выбора, вам так не кажется? Иногда, чтобы сохранить доброе имя, лучше нарушить соглашение, чем соблюсти.

– Она заплатит вам больше, – быстро говорит Симеон, получивший от миссис Чаппел подробные указания касательно возможного способа побудить торговца к сговорчивости. – На пятьдесят фунтов – что скажете?

– Мы с ней уславливались о выплате в гинеях…

– Значит, пятьдесят гиней.

– …Но это не важно. Я все равно отказываюсь.

– Сто.

Мистер Хэнкок отворачивается. Лакей внимательно смотрит на него, ожидая очередной реплики, но таковой не следует. Он склоняет голову набок и улыбается с мягким недоумением.

– Вас же это устраивает, сэр?

– Я желаю получить обратно свою русалку, – чеканит мистер Хэнкок и принимается решительно проталкиваться к выходу.

Лакей устремляется за ним, лавируя в толпе коммерсантов, и переходит к следующей части сценария.

– Если вам нужны хорошие связи, влияние в обществе, – чуть задыхаясь, говорит он, – так миссис Чаппел может вам посодействовать…

Мистер Хэнкок останавливается и взглядывает на него с новым интересом.

– А скажите-ка… – Он откашливается. – Вы ведь много перемещаетесь по городу, бываете в разных состоятельных домах, верно?

– Да, именно так. – Симеон несколько озадачен неожиданным поворотом разговора, но исполнен решимости во всем потакать собеседнику.

– Как по-вашему, какой район станет самым модным в ближайшее время? Если человек собирается строить жилье – если у него есть деньги, допустим, но он никогда прежде не занимался строительством в Лондоне, – какое место ему лучше выбрать?

Симеон едва удерживается от того, чтобы не рассмеяться в лицо этому неотесанному мужлану в потрепанном парике, но принимает самый благожелательный тон:

– Возможно, Сноу-Хилл, сэр. Или окрестности Майл-Энд-роуд: много морских капитанов и всякого рода торговцев не прочь обзавестись там большими домами.

Мистер Хэнкок раздраженно трясет головой:

– Нет, нет, нет. Я хочу строить дома для знати. Не для простых горожан, не для купеческого люда. Роскошные особняки.

– Прошу прощения. Модный район, говорите? Я бы сказал, Мэрилебон, к северо-западу отсюда. Чистый воздух. Почти пригород.

– То есть вы бы строили там?

– Ну, о таком я даже не мечтаю. – Симеон вздыхает полной грудью. – Но когда-нибудь у меня будет там собственная таверна, с божьей помощью. Вот где счастье-то.

– Мэрилебон, – повторяет мистер Хэнкок. – Весьма вам признателен. Весьма признателен. Мэрилебон, значит. – Он нахлобучивает шляпу. – Что же касается до русалки – увы, здесь вы зря тратите время. Я желаю получить ее обратно, и точка. Доложите вашей хозяйке…

– Миссис Нил! – в отчаянии выпаливает Симеон – и да, мистер Хэнкок замирает как вкопанный.

– Что – миссис Нил? – Он непроизвольно дотрагивается пальцами до нижней губы.

Это последний козырь Симеона, и он ясно это понимает. У Анжелики совсем другие способы убеждения, и, возможно, она сумеет добиться лучшего результата. Так или иначе, он рад переложить трудную задачу на кого-то другого.

– Она хочет увидеться с вами, – говорит он.

Мистер Хэнкок переступает ногами.

– Она?.. – Потом мотает головой. – Нет. Нет, не верю.

– О да! – уверяет Симеон. – Очень хочет. Не изволите ли посетить ее сегодня вечером?

– Нет, не могу.

– Сэр, известно ли вам, сколь часто миссис Нил изъявляет желание встретиться с тем или иным джентльменом? Да никогда практически! Обычно это они ищут встречи с ней. Но она с нетерпением ждет вас. Вы должны пойти к ней!

Мистер Хэнкок глубоко вздыхает:

– Да это все уловки вашей хозяйки, чтобы уговорить меня.

Симеон пожимает плечами. Игра честная, перегибать палку не стоит.

– Миссис Нил ждет вас. Идти или не идти, вам решать, но на всякий случай – вот где она сейчас проживает. – Он достает из внутреннего кармана карточку, на которой уже написан (почерком миссис Чаппел, хотя мистер Хэнкок этого не знает) адрес Анжеликиных комнат. – Пожалуйста, возьмите.

Мистер Хэнкок пристально смотрит на карточку.

– У меня важные дела…

– Возьмите, сэр! Возьмите! От вас же не убудет, верно? А засим я откланяюсь.

И действительно, есть ли у мистера Хэнкока выбор? С замиранием сердца он протягивает дрожащую руку и берет повестку от Анжелики Нил.

Глава 20

Когда мистер Хэнкок исчезает из виду, растворившись в толпе себе подобных, Симеон поворачивается и быстро шагает прочь от биржи. Он знает, что привлекает всеобщее внимание, ибо ливрея у него небесного цвета, а сам он на полголовы выше большинства мужчин вокруг – но это потому, что почти все они сутулятся. «Будь у них чувство собственного достоинства, – думает Симеон, – они бы на меня не пялились».

– Ваша светлость! Ваша светлость! – насмешливо кричит какой-то подмастерье. – Мистер Снежок! Осторожнее, башмачки не замарайте!

Да, здесь нужно очень внимательно смотреть под ноги, и Симеон с отвращением морщится, перешагивая через поток зловонной жижи, текущий посреди мостовой. Он проходит мимо здания Общества моряков, вдыхая запах близкой реки, и мимо проулков, в конце которых виднеются большие белые паруса. Мимо сапожных мастерских, мимо типографий около собора Святого Павла и фруктовых фургонов возле церкви Святого Клемента, и повсюду, где он проходит скорым легким шагом, с высоко поднятой головой, каждый и всякий встречный сразу видит, что он человек важный, и понимает по его великолепному наряду, что он привилегированный слуга из какого-нибудь влиятельного дома. Стряхнув хлопья сажи с плеча, Симеон продолжает путь.

Он минует стороной Сент-Джайлз, трущобный квартал, где можно ненароком напороться на нож. Стремительно проходит мимо старого уличного попрошайки-ласкара, который задирает штанину, чтобы показать огромную гнойную язву на тощей ноге, похожую на яичный желток. Старик в куртке на голое тело, сухая дряблая кожа болтается складками на впалой груди. Белки глаз у него желтые, будто вымоченные в чае, а губы бледные, с коростой в уголках. Сам Симеон никогда не служил моряком, но с уверенностью полагает, что этот человек свое отплавал. «Брат, – хрипит ласкар, протягивая миску. – Брат, подай, Христа ради», – но Симеон лишь морщит нос. Он воображает, как мог бы позже описать встречу с нищим своим друзьям – лакеям, бакалейщикам и краснодеревщикам одной с ним расы, в изящных суконных камзолах и расшитых жилетах, с напудренными волосами. Раздумывает, какие выражения употребил бы, но заведомо знает, что ничего рассказывать не станет. Ибо о чем тут говорить? Да и какая польза в подобных рассказах? Он шагает дальше, не оглядываясь, но воспоминание о ласкаре еще довольно долго остается с ним, неприятным холодком под ложечкой.

Однако не подумайте, что Симеон обнаруживает хоть малейшие признаки смятения. Он прибывает к дому на Дин-стрит бесстрастный, как фарфоровая собачка. За окном на втором этаже маячит в полутьме кислое лицо миссис Фрост. При виде Симеона она тотчас поднимает раму и высовывается наружу.

– У меня сообщение для миссис Нил, – говорит он.

– Зря потратил время. Она еще не вернулась из «Королевской обители».

– Меня прислали как раз оттуда. – Симеон указывает на свою ливрею (на случай, если та осталась незамеченной), но миссис Фрост и бровью не ведет. – Спуститесь, пожалуйста. Я не намерен орать на всю улицу.

Она мгновенно исчезает в глубине помещения и через считаные секунды появляется из передней двери, точно механическая фигурка в модных часах.

– Ну, что там у тебя? – резко осведомляется миссис Фрост. Она не считает нужным любезничать со слугами.

– Миссис Нил вчера вечером встречалась с одним джентльменом, – говорит Симеон, – которого моей хозяйке крайне желательно убедить кое в чем. Я пригласил его сюда от имени миссис Нил, дабы она расположила его к сговорчивости любезностями и лестью, чего сам я делать не умею.

– То есть нам следует ожидать посетителя?

– Да, и он должен чувствовать себя желанным гостем. Получить возможность свободно выговориться. Он обеспокоен кое-каким деловым соглашением, заключенным с моей хозяйкой.

Миссис Фрост фыркает:

– Миссис Нил нужно заботиться о своих собственных интересах. Сколько еще услуг ждет от нее миссис Чаппел?

– Это все одна услуга.

– Ну, она требует слишком много времени от миссис Нил.

Симеон разводит руками:

– Обсудите это с моей хозяйкой. Или с вашей.

– С моей «хозяйкой»? Какая наглость! Она мне не хозяйка, а подруга!

Симеон смеривает миссис Фрост взглядом.

– Много же вы выгадали от вашей дружбы, – язвительно говорит он и одаривает женщину самой очаровательной улыбкой.

Мистер Хэнкок человек чрезвычайно впечатлительный, что есть, то есть, но уже меньше чем через час он окончательно принимает решение посетить Анжелику Нил сегодня вечером. Он понятия не имеет, что будет говорить или делать «Но она ждет меня, – думает он, – я не могу унизить ее еще раз, презрительно отклонив приглашение. Безусловно, я не уступлю ни на йоту в вопросе с русалкой, но разве это не прекрасный повод снова увидеться с миссис Нил?» Мистер Хэнкок пришел к заключению, что, в каких бы презренных кругах она ни вращалась, он все же обязан проявить учтивость. «Хотя я занимаю не столь высокое общественное положение, я лучше и порядочнее этих господ. Я никогда не стану обращаться с девушкой, как они; никогда не стану предаваться низменным развлечениям на глазах у посторонних людей. В отличие от всех них, я ясно понимаю, что за любое удовольствие приходится платить».

Он старается идти возможно быстрее, но по всему Стрэнду девушки уже выходят на вечернюю работу: они сидят на порогах и подоконниках или стоят кучками на углах, по очереди прихлебывая из бутылки и игриво приподнимая цветастые юбки, чтобы показать оборчатое нижнее белье. Некоторые стоят по обочине тротуара (там, где тротуары имеются), зорко высматривая в людском потоке возможных клиентов, похожие в своем напряженном возбуждении на зверьков, шныряющих глазами по сторонам в поисках безопасного убежища. Они стараются поймать взгляд каждого мужчины, проходящего мимо, и каждый раз, когда им это удается, зазывно улыбаются. Мистер Хэнкок шагает с потупленной головой, но они все равно приближаются к нему и берут за рукав.

– Проводите меня домой, – просит одна.

– У меня есть то, что вам нужно, – доверительно сообщает другая.

Проституткам, вышедшим на свет дня, стыдиться решительно нечего (помимо очевидного): лица у них молодые и лишь слегка подкрашенные; платья во вполне сносном состоянии, на первый взгляд, да и на второй тоже. Уродливых же – беззубых, больных, старых и грязных – сейчас нигде не видно: они прячутся в кривых проулках или дожидаются в своих норах глубокой ночи, когда смогут вернуть свое давно утраченное очарование с помощью выпивки и темноты.

Едва мистер Хэнкок сворачивает на Хаф-Мун-стрит, к нему подходит совсем молоденькая проститутка. Она не особо хороша собой, но и некрасивой не назовешь: просто худенькая темноволосая деревенская девушка лет шестнадцати, с полинялой косынкой на шее и в заношенном до блеска корсаже. Она семенит с ним рядом, и когда он ускоряет шаг – тоже идет быстрее, покачивая кринолином, явно у кого-то позаимствованным.

– Сэр, – говорит она. – Не желаете ли немного развлечься?

– Спасибо, нет, – пыхтит мистер Хэнкок, который в попытке убежать от нее прилагает непривычные для него физические усилия. Однако она не отстает.

– Я знаю одну пивную неподалеку. Приличное заведение, где можно приятно провести часок. – Девушка с несчастным видом ломает пальцы. Она без перчаток, руки у нее бледные и костлявые, с траурной каймой под ногтями. – Там есть комната наверху.

– Отвяжись от меня, – ворчит мистер Хэнкок. – Ничего не выйдет.

Но маленькая шлюха упорно следует за ним.

– Шесть пенсов и стакан вина, больше мне ничего не надо, – говорит она. – Я обслужу вас в лучшем виде.

Мистер Хэнкок резко останавливается, и девушка чуть не падает, запутавшись в собственных ногах, – оно и неудивительно: туфли ей велики и ступни скользят в них взад-вперед при ходьбе. Он внимательно смотрит ей в лицо, совсем не накрашенное, с россыпью веснушек на носу.

– Ты на кого работаешь?

– Ни на кого.

– Это правда? У тебя нет ни сутенера, ни сводни?

– Нет, сэр. Я одна промышляю.

Мистер Хэнкок со вздохом шарит в кармане, достает шиллинг и показывает ей.

– Этого хватит на ужин и теплый ночлег. Возможно, еще на свечу останется. Я даю это только тебе, и никому больше, ты меня понимаешь?

Девушка не шевелится. Он в жизни не видел, чтобы кто-нибудь смотрел на монету столь напряженно.

– Вот, возьми и ступай с богом. – Она тупо уставляется на него. – Мне от тебя ничего не надо, кроме одного: чтобы я больше тебя не видел на улице сегодня ночью.

Девушка протягивает ладонь, и, когда он роняет в нее шиллинг, пальцы мгновенно стискиваются – точно ловушка захлопывается. Она прижимает кулак к груди.

– Спасибо вам, сэр.

Она делает реверанс и спешит прочь – мистер Хэнкок надеется, что в пирожную лавку, но не исключает, что и обратно на свое место на панели. «Как будто она потратит деньги на что-нибудь, кроме джина, – думает он, когда она исчезает в толпе. – Как будто жалкие двенадцать пенсов могут помочь этой девочке. Где ее родители и почему она к ним не возвращается? Черт возьми, приличному человеку уже не пройти по улице без того, чтобы к нему не пристали!»

Мистер Хэнкок идет дальше, в Сохо, раздраженный своим приступом слабодушия. На всем пути к Дин-стрит женщины подходят к нему одна за другой, берут за рукав и зазывают развлечься. Такое впечатление, что сейчас на городских улицах нет ни одной женщины, которая не раздвинула бы ноги при любой возможности, – безработные швеи шепчут: «У меня есть немного свободного времени»; театральные костюмерши, уволенные за ненадобностью, восклицают: «Сегодня редкий вечер, когда я не занята! Больше вам такого случая не представится!»

Однако повсюду вокруг продолжается обычная трудовая деятельность. Мистер Хэнкок видит типографских подмастерьев с перепачканными чернилами пальцами, кузнецов, пирожников, каменщиков и юристов. Доктора в туго завитых париках спешат по улицам; аптекари черпают мерными ложками из больших керамических сосудов; мебельные торговцы важно сидят за многостворчатыми окнами своих лавок. Но среди множества людей, подчиненных такому вот замечательному порядку, есть и отпавшие от него, точно винтики от отлаженного механизма. Среди тысячи ремесел в этом городе есть лишь одно, к которому снова и снова обращаются женщины, словно по природному призванию.

Мистер Хэнкок наконец добирается до дома Анжелики на Дин-стрит. Одно окно на втором этаже открыто, и за ним, опираясь локтем о подоконник, сидит сухощавая, опрятная дама.

– Доброго дня, – громко говорит он, приподнимая шляпу.

Она откликается не сразу. Сначала дописывает что-то в блокноте и только потом соизволяет взглянуть на мистера Хэнкока – раздраженный прищур придает ей сходство с Эстер.

– Чем могу вам помочь? – осведомляется дама.

– Я приглашен к миссис Нил! – кричит он, мучительно осознавая, что привлекает к себе внимание честных прачек и лавочников на улице, а также швей из дамского ателье на первом этаже, которые мигом собираются у своего окна прямо под окном миссис Нил и с любопытством глазеют, точно зрители из театральной ложи. К несчастью, мистер Хэнкок не знает, что всего два часа назад развеселая Анжелика вернулась домой, закутанная в шерстяной плед, во все еще влажном белье и в сопровождении мистера Рокингема.

– Полагаю, это и есть джентльмен, которого миссис Чаппел поручила тебе опекать на приеме, – сказала миссис Фрост, едва они с ней остались наедине в гардеробной.

– Не твое дело, – отрезала Анжелика. – Послушай, платье мне пришлось там оставить. Вот потеха-то! Нужно послать кого-нибудь узнать, нашлось ли оно.

– Но этот джентльмен…

– Ну да, да! Бога ради, Элиза! Да, я познакомилась с ним вчера на приеме у миссис Чаппел, и сегодня он останется у меня. Ты удовлетворена? А теперь оставь нас в покое.

Сейчас миссис Фрост поднимает оконную раму чуть выше, высовывается наружу и пристально оглядывает мистера Хэнкока.

– Что вам от нее нужно?

Она всегда тщательно оценивает посетителей. Пожилой мужчина, который стоит под окном, засунув большие пальцы в карманы камзола, не похож ни на джентльмена, ни на судебного пристава, но, если бы ей пришлось выбирать, она предположила бы в нем второго.

– Ну, я… Я хотел бы увидеться с ней. Поговорить, если можно. Я познакомился с миссис Нил вчера вечером.

– Едва ли это делает вас особенным. Ваше имя?

– Хэнкок. – Он снимает шляпу и крутит в руках. «Хозяин русалки», – чуть не добавляет он, но вовремя прикусывает язык, сообразив, что это прозвучит глупо.

– Никогда о вас не слышала. – Миссис Фрост отворачивает голову от окна; за закрытыми дверями своей спальни Анжелика нежится в теплом коконе любви, но непрошеный посетитель не может этого знать. – Она сейчас занята.

– Я познакомился с ней вчера вечером, – беспомощно повторяет мистер Хэнкок. – Я повел себя неподобающим образом и хотел бы…

– Не сегодня, – чеканит миссис Фрост. – Сегодня она никого не принимает.

У мистера Хэнкока складывается впечатление, что работницам ателье на первом этаже решительно нечем заняться: они поднимают оконную раму до упора и, навалившись локтями на подоконник, с жадным интересом наблюдают за разговором. Мистер Хэнкок, стоящий всего в двух ярдах от них, переступает с ноги на ногу и торопливо говорит:

– Но может быть, вы все-таки доложите ей…

– Если бы я бегала докладывать миссис Нил о каждой просьбе, с которой к ней обращаются, я бы уже стоптала ноги по колено, – холодно произносит миссис Фрост. – Сегодня не ваш день, сэр. Приходите в другой раз, коли вам надо.

Затем она закрывает окно, оставляя мистера Хэнкока в полной растерянности стоять на тротуаре.

– И что теперь, сэр? – спрашивает одна из швей. – Вы же не отправитесь восвояси после такого оскорбления?

Мистер Хэнкок одергивает камзол и ничего не отвечает, но они высовываются из окна еще дальше.

– Уж здесь вам не откажут, – говорит другая девушка.

– Прошу проще…

– Мы возьмем с вас по-божески.

– Заходите, заходите!

Они толкают друг дружку локтями, перешептываются и разражаются хохотом, когда мистер Хэнкок круто поворачивается и кидается прочь, весь красный от стыда и недоумения.

Часть II

Глава 1

– По твоей милости я лишилась русалки!

Подбородки миссис Чаппел трясутся от гнева, когда она грузно шагает по мраморному полу, в шали и тапках с кроличьим мехом. Вместо парика на голове у нее накрахмаленный белый чепец с оборками; очки спущены на кончик носа. Без румян и украшений она выглядит менее импозантно, но гораздо суровее. Ничто в ее одряблом лице с изрезанным морщинами лбом не говорит о слабости: на самом деле она никогда еще не выглядела столь властно и грозно.

– Вы поэтому за мной послали? – довольно раздраженно спрашивает Анжелика.

Всецело занятая мыслями о мистере Рокингеме, она долго колебалась, стоит ли откликаться на призыв настоятельницы, но в конце концов сказала себе: «Все-таки я обещала оказывать ей услуги. Вдобавок в этом всегда есть какая-нибудь выгода и для меня». После двух блаженных дней в объятиях Джорджа она полна энергии и горда собой: ей хочется веселиться в обществе друзей, упиваясь собственным очарованием. Если бы она вспомнила, что миссис Чаппел никогда не принимает гостей раньше двух часов пополудни – и первую половину дня неизменно посвящает сугубо хозяйственным делам, – возможно, она приготовилась бы к тому, что ей окажут не самый любезный прием в «Королевской обители», где совсем недавно устраивалось столь пышное празднество. Сейчас в доме необычайно тихо, как будто девушки и собачонки, вечно бегающие взад-вперед наверху, невесть почему присмирели. И в лакее, подошедшем к ней, чтобы взять плащ, нет привычной живости.

– О чем вы говорите? Вы лишились русалки по моей милости? Если так, боюсь, мне ничего про это не известно.

Сверху доносится шорох, и по лестнице начинает спускаться Элинора.

– Доброго утра! – громко говорит Анжелика. – Или сейчас уже за полдень?

Но миссис Чаппел бросает на девушку угрюмый, предостерегающий взгляд, и она тотчас поворачивается кругом и убегает обратно.

– Это не сулит ничего хорошего, – усмехается Анжелика, уже не однажды видевшая настоятельницу в подобном расположении духа.

С легким чувством вины она впервые думает о мистере Хэнкоке, хозяине русалки, который находился на ее попечении и расстался с ней (теперь припоминает она) не самым лучшим образом. Но все же, пока вина не доказана полностью, признавать себя виноватой нет оснований.

– В мою комнату, пожалуйста, – сухо произносит миссис Чаппел.

– Вы страшно раздражены, я вижу, – беззаботно замечает Анжелика, но без возражений следует за настоятельницей в гостиную с зелеными обоями.

Оконные портьеры там раздвинуты, и камин горит, но на столике нет ни чайных принадлежностей, ни мадеры, ни печенья, и миссис Чаппел не кричит подать чаю.

– По твоей милости я лишилась русалки, – повторяет она.

– Вы позволите мне присесть?

Настоятельница фыркает, и Анжелика устраивается в углу дивана: откидывается на подушки и наваливается локтем на подлокотник. В этой позе она внезапно осознает, что кормилица у нее болезненно ноет и бедра с внутренней стороны саднят. Вот что значит переусердствовать с любовными утехами. Анжелика невольно улыбается. Пожалуй, оно и к лучшему, что Рокингем на несколько дней вернулся к своим учебным занятиям: хотя она уже соскучилась и мысленно сочиняет первое письмо Джорджу, тело ее больше не вынесет ненасытного пыла любовника.

– Сядь прямо! – рявкает миссис Чаппел. – И убери с физиономии эту наглую ухмылочку. Я никогда еще так не злилась на тебя. Ни на одну из своих воспитанниц никогда так не злилась!

– Не могу больше выносить эту неопределенность! Мадам, чем именно вы недовольны?

Миссис Чаппел яростно наставляет на нее палец:

– По твоей мило…

– Нет, нет, не повторяйте! Вы выразились совершенно ясно. Я поставила вопрос неверно. Каким же это образом я причастна к происшедшему?

– Мистер Хэнкок забрал русалку из моего дома.

Анжелика вспомнила, как он в ужасе отшатнулся от нее, как лихорадочно пробивался сквозь толпу к дверям.

– Только не надо возлагать всю вину на меня, – хмурится она. – Ему много чего могло не понравиться здесь. В конце концов, это вы составляли программу праздничного вечера, а моя роль в ней была несущественной.

Миссис Чаппел прищуривается:

– С меня довольно твоей болтовни. Твоя дерзость сегодня превосходит все границы. Ты не позаботилась о мистере Хэнкоке, как я просила…

– Ему не понравилось представление. Что я должна была сделать?

– Все уладить, что еще! Если бы я думала, что все здесь придется ему по душе, я бы приставила к нему нашу дурочку Китти. Я выбрала тебя, поскольку считала, что в случае чего ты сумеешь поправить дело, к полному удовлетворению мистера Хэнкока.

– Но я…

– Ни один джентльмен не должен уходить из моего заведения разочарованным. Ты это прекрасно знаешь. А мистер Хэнкок остался крайне разочарован. Я послала его к тебе на следующий день, чтобы ты исправила положение, – и он, заметь, согласился с тобой встретиться, то есть половина дела была сделана за тебя. Но ты опять прогнала его прочь!

– Не прогоняла я никого!

– Неужели?

Анжелика роется в памяти, где хмельной туман, скомканные простыни и потные объятия.

– Я его даже не видела, – твердо говорит она. – Ничего о нем не слышала и понятия не имела, что он приходил.

– Элизе Фрост было строго-настрого велено впустить мистера Хэнкока.

– Вы с ней разговаривали?

– Не я, Симеон.

– Ну так на них двоих и лежит вина! Я ничего не знала!

Сейчас самое время мило улыбнуться и положить конец ссоре. «Недоразумение, – должна сказать одна из них. – Дурацкое недоразумение. Ничего, со всяким бывает». Но у обеих слова застревают в горле. Анжелика склоняет голову набок, своим видом выражая готовность принять извинения, но миссис Чаппел смотрит в сторону.

– Тебе следует быть построже с прислугой, – холодно произносит она. – В твоих интересах, чтобы подобные неувязки не повторялись.

Уязвленная гордость Анжелики берет верх над ее здравым смыслом.

– Скорее, в ваших, мадам!

– Я не нуждаюсь в тебе так, как ты нуждаешься во мне, – говорит миссис Чаппел ровным тоном, на который тем не менее необходимо обратить внимание. – Я пользовалась известностью в обществе еще до твоего рождения – и даже до рождения твоей матери, я уверена. У меня прекрасная репутация. Твоя же репутация зависит единственно от того, с какими людьми я тебя свожу. Тебе не стоит портить со мной отношения.

Однако Анжелика не обращает внимания на тон настоятельницы.

– Думайте что хотите. Но когда я только вернулась в Лондон, мы с вами сошлись во мнении, что я представляю для вас ценность. А теперь, когда обо мне говорит весь город, моя ценность лишь возросла. Да я смогу устроиться не хуже Беллы Фортескью, если захочу – так что поостерегитесь нападать на меня с несправедливыми обвинениями.

Расскажет ли она Джорджу об этом разговоре? Анжелика еще не решила. Возможно, говорить с ним на подобные темы неразумно: не хотелось бы показаться низкой продажной девкой. Нет, лучше ничего не рассказывать, а просто сделать так, чтобы он увидел, с каким уважением теперь вынуждена к ней относиться ее бывшая сводня.

– Сделку заключили вы, – с удовольствием заканчивает Анжелика. – Вы взяли в пользование русалку у джентльмена, и он забрал ее обратно. Меня ваши дела не касаются.

Миссис Чаппел хлопает в ладоши и усмехается – не столько потому, что ей действительно весело, сколько для того, чтобы вывести из себя свою бывшую протеже.

– Ах, ты хочешь сравняться с миссис Фортескью? Ну, для начала можешь перенять у нее скромные манеры, ибо знаешь ли, милочка, честолюбие без скромности до добра не доводит.

– Пф-ф! – Анжелика топает ногой, как тринадцатилетняя девчонка. В обществе мисс Чаппел она часто впадает в своего рода детскую ревность и даже сейчас, получив дельный совет, принимает обиженную позу и выпаливает старые как мир слова: – Вы всегда ее любили больше, чем меня! – Она вскакивает с дивана и, успешно выдавив из глаз несколько слезинок, продолжает: – Я из кожи вон лезу, чтобы вам угодить! А вам вечно мало, миссис Чаппел! Вечно мало!

– Прекрати, – сурово говорит настоятельница, за годы своей профессиональной деятельности воспитавшая не одну сотню девушек. – Сама она, может, так и не считает, но на самом деле Белла Фортескью достигла нынешнего своего завидного положения в немалой мере благодаря тому, что всегда без возражений следовала моим указаниям.

– Нет, это не так. Вы поставили ее на ноги, да, но потом она пошла своим путем. И сейчас уже не важно, с вами она или против вас.

Анжелика никогда не пыталась облечь в слова свои чувства на сей счет, но она и злится на Беллу, и страстно мечтает добиться того же, чего добилась она, а именно занять свое место в мире, снискать уважение и известность собственными своими достоинствами.

– Но ты не Белла, – говорит миссис Чаппел. – Ты Анжелика Нил. И до сих пор я была тебе очень полезна – разве нет?

Анжелика выпрямляется во весь рост:

– Я считаю, что и без вас прекрасно обхожусь. Я сразу сказала, что не нуждаюсь в вашей помощи.

– Так-таки не нуждаешься?

– Да. И я познакомилась с замечательным, добрым человеком, который обо мне позаботится. – Она суеверно скрещивает пальцы в складках юбки. – Вы забываете, миссис Чаппел, что я не наемница какая-нибудь, и я не намерена содействовать вам в делах, которые мне не по душе.

Миссис Чаппел подобные речи не в новинку, и она достаточно умна, чтобы не обращать на них особого внимания.

– Ну, в таком случае давай, иди своим путем, – говорит она. – Мои двери всегда открыты для тебя. Только знаешь, милочка, мы все наемницы, и от этого никуда не денешься.

– Но не я!

– Как раз ты в первую очередь. И тебе нужно быть самой расчетливой наемницей из всех нас. Каждое проявление доброты имеет свою цену, миссис Нил, и человеку, находящемуся в таком шатком положении, как ты, следует трезво оценивать свои возможности.

– Мое положение вовсе не шаткое, – сердито отвечает Анжелика. – Вы просто хотите меня расстроить.

– Ну что ж, держись, девочка моя. Держись.

Глава 2

И вот мистер Хэнкок наконец продает свою русалку.

Она была доставлена к нему в контору лично Симеоном и теперь стоит на комоде под своим стеклянным колпаком в ожидании переезда обратно в Дептфорд. Мистер Хэнкок уже заливает водой угли в камине, когда слышит громкий стук в переднюю дверь, произведенный, похоже, металлической рукоятью трости. Он берет пальто, собираясь покинуть кабинет, но немного медлит, услышав незнакомые голоса в конторе снаружи.

– Мистер Хэнкок, – говорит какой-то мужчина. – Владелец русалки. Где его можно найти?

Он не ожидает никаких посетителей, а потому решительно надевает пальто и открывает дверь кабинета.

– Я здесь. В чем дело?

В скромно обставленной конторе находятся четверо самых изысканных джентльменов. Они одеты не броско, но богато: рединготы сочного темно-синего цвета; тончайшие шейные платки ослепительной белизны; безупречно чистые парики, волосок к волоску. На рукаве у каждого из мужчин – значок в виде драгоценной короны, которую с обеих сторон поддерживают стоящие на задних лапах золотые звери.

– Господа, – учтиво произносит мистер Хэнкок, невзирая на чрезвычайное свое недоумение. – Чем могу служить?

«Уж не миссис ли Нил их прислала? – мелькает у него дурацкая мысль. – С приглашением наведаться к ней?»

– Мы к вам по делу, – отвечают они.

Клерки усердно скрипят перьями, но жадно ловят каждое слово: посетители из зажиточных сословий здесь не в диковину, но представители аристократии – не говоря уже о придворных чиновниках – никогда прежде не вступали в эту тихую контору. Мистер Хэнкок с легким беспокойством замечает, что Оливер Хэй царапает пером по бумаге, не сводя глаз с важных гостей.

– Мы можем побеседовать в моем кабинете, – говорит он, и мужчины гуськом проходят мимо него.

Закрыв дверь, он понятия не имеет, что делать дальше. Русалка смотрит на них с комода.

– Прошу вас, садитесь, – решается предложить он.

– О, мы не займем у вас много времени, – заверяет главный, самый чистовыбритый мужчина из всех, каких мистер Хэнкок видел когда-либо. Лицо у него идеально гладкое, как у безбородого юнца, хотя на вид ему лет сорок. – Мы хотим поговорить с вами о вашей русалке, недавно вывезенной из дома некой миссис Чаппел.

Мистер Хэнкок кивком указывает на русалку. Все четверо разом переводят на нее взгляд, обнаруживая признаки волнения, которое, впрочем, они тотчас подавляют.

– Я слушаю вас, – говорит он.

– Вы собираетесь ее продать?

Вопросы коммерческого характера редко застают мистера Хэнкока врасплох, и если история с русалкой поначалу напрочь отшибла у него всякое соображение, то впоследствии он пришел к новому, кристально ясному пониманию, что предел, до которого он сам считает свои требования разумными, следует далеко переступить.

– Смотря по обстоятельствам, – уклончиво отвечает мистер Хэнкок. Посетители сохраняют внешнюю невозмутимость. – Вы же понимаете, она приносит мне доход: я рассчитывал еще какое-то время зарабатывать на ней.

– За деньгами мы не постоим.

– Кто вас послал? – спрашивает он, хотя и сам вполне может догадаться по золотым значкам у них на рукаве. Однажды он договаривался о том, чтобы точно такую корону выгравировали на сотне перламутровых фишек.

– Некое заинтересованное лицо.

– И русалка отправится в частную коллекцию? В какую-нибудь кунсткамеру? Полагаю, она представляет немалый интерес для науки.

– О, она останется в свободной доступности для ученых.

Мистер Хэнкок едва не разражается смехом от облегчения. Скрюченные ручонки русалки привнесли сумятицу в маленький пузырь его жизни. Он вдруг осознает, что хочет навсегда от нее отделаться.

– Вы меня слышали, – говорит он. – Предложите вашу цену.

Главный из чиновников берет со стола листок бумаги.

– Вы позволите?

Он макает в чернильницу перо мистера Хэнкока и быстрыми, плавными движениями что-то пишет под неподвижным взором давно умерших мужчин, смотрящих со стены. Мистер Хэнкок кидает заговорщицкий взгляд на нарисованные лица своего отца и тестя. «Это самая странная сделка из всех, какие я заключал когда-либо, – мысленно говорит им он. – Ни один из вас просто не поверил бы в такое».

Посетитель вручает ему листок, и пару секунд мистер Хэнкок смотрит на цифру с таким ощущением, будто из комнаты вдруг разом высосало весь воздух: столь тихо становится в ней, столь медленно сжимается его сердце. Две тысячи фунтов. Гораздо больше того, во что обошлась русалка. Он смотрит на цифру еще раз.

– Прошу вас, – говорит чиновник. – Мы открыты для встречного предложения. Назовите вашу цену.

Осмелится ли он удвоить сумму? Или даже учетверить? Восемь тысяч позволят ему приобрести корабль, ни в чем не уступающий «Каллиопе». Снарядить новое торговое путешествие при желании. Обеспечить Сьюки хорошим приданым. Расширить свою скромную империю на дом или два. Он снова будет спокойно сидеть в конторе, а Тайсо Джонс будет ходить на его корабле, и все вернется на круги своя, словно чертовой русалки никогда и в помине не было.

Ох, сколько же запросить-то? Шесть тысяч? Восемь? Десять?

Мистер Хэнкок вспоминает, как сидел в домашнем кабинете вечером накануне прибытия русалки, одинокий и несчастный, страшно угнетенный своим бедственным положением.

Он подходит к столу и садится.

Берет свое перо, нагретое пальцами посетителя, и приписывает к цифре еще один ноль.

Затем передвигает лист бумаги обратно по столу, почти ничего не видя от волнения и страха.

Посетитель мельком взглядывает на исправленную сумму и коротко произносит:

– Идет.

Мистеру Хэнкоку приходится стиснуть зубы, чтобы челюсть не отпала. Он и не предполагал, что все окажется так просто. Он продал диковину капитана Джонса за двадцать тысяч! Этого достаточно, чтобы расплатиться со всеми долгами; достаточно, чтобы нанять кухарку на сто лет вперед; достаточно, чтобы стать совсем другим Джоной Хэнкоком.

– Ваш хозяин, – обращается он к главному, – кто бы он ни был…

– Да?

– Он… он видел мою русалку?

Все мужчины как один снова поворачиваются к комоду.

– Он слышал о ней восхищенные отзывы, – отвечает чиновник. – Так что какая разница?

– В ней ведь нет ничего привлекательного. Люди представляют себе русалок совсем иначе.

Посетитель слегка раздражается.

– Но это русалка, верно? Мой хозяин хотел заиметь русалку – и теперь заимел.

– Она же, с позволения сказать, просто уродливая.

– Зато настоящая. – Посетитель разглаживает лацканы редингота и смотрит на своих спутников. – Как она выглядит – не важно. Все хотят заполучить в собственность русалку, но только мой хозяин отныне таковой владеет. Мы уже можем идти, мистер Хэнкок? Или у вас есть еще какие-нибудь вопросы?

– Да-да, пожалуйста. Я более чем удовлетворен. – Заметив, что мужчины задерживают взгляд на русалке, он становится между ней и ними. – Вы заберете ее потом, когда заплатите.

– Конечно, конечно.

– Я провожу вас, с вашего разрешения.

Мистер Хэнкок ведет посетителей через контору, где клерки таращатся на них во все глаза. Во дворе дети канцелярского торговца играют в догонялки со своей черной собачкой: с визгом бегают взад-вперед по каменным плитам, а домашний питомец прыжками носится за ними. Важные господа идут через двор скованной, осторожной походкой, неуклюже отступая в сторону, когда кто-нибудь из ребятишек подбегает слишком близко. В конце концов самый младший мальчик налетает на ноги старшего чиновника, опрокидывается наземь и хватается за коленку. В следующий миг мистер Хэнкок закрывает и запирает дверь за своими благодетелями. Потом бессильно приваливается к ней и пытается отдышаться, чтобы не вызывать лишнего любопытства у своих клерков. Он не знает, что и думать. Поднимает перед собой руки – они дрожат.

Глава 3

Маленькие мальчишки, проходя мимо, барабанят пальцами в окно кабинета мистера Хэнкока. Мгновение спустя он слышит, как шалуны тарахтят своими палками по сточным решеткам в мостовой и что-то взахлеб обсуждают звонкими голосами. Если он повернется от стола, то увидит, как их фигуры вплывают в волнистую свиль оконного стекла, извиваются и искажаются в ней. Увидит блеск золотистых головенок и сморщенные чулки на ногах, когда дети припустят бегом и в два счета исчезнут за краем окна.

Сегодня воскресенье, день исхода, и дептфордские семьи приступают к своим редким развлечениям с удвоенной решимостью, поскольку день выдался не по сезону погожий – наверное, последний такой в нынешнем году. Женщины надевают яркие платья и капоры понаряднее, мужчины сажают малышей на плечи, и они выходят из домов со своими детьми и собачками, снаряженные мячами и битами, удочками и веерами, завернутым в чистую тряпицу хлебом и кошельками с тщательно пересчитанными монетами. Дородные матроны с девичьим удовольствием берут своих благоверных под руку; молодые поклонники оказывают робкие знаки внимания своим возлюбленным; доковые рабочие собираются компаниями и, расстегнув на груди рубахи, откупоривают свои первые утренние бутылки пива. Все они проходят дорогой вдоль реки, направляясь к увеселительным садам Воксхолла, или к зеленым холмам Гринвича, или к широким лугам Блэкхита, где гуляет вольный ветер и в небе пляшут разноцветные воздушные змеи. Они наполняют улицу топотом, смехом и криками, которые далеко разносятся над сверкающей рекой, пускай и вонючей. Женщины в гребных шлюпках взвизгивают и придерживают капоры; мальчишки без всякой опаски бегают между кормой и носом, ходящим ходуном вверх-вниз.

Мистер Хэнкок остается за столом в своем кабинете. Теперь он богат, но, как всякий человек с огромным опытом управления чужими деньгами, он ни минуты не испытывал лихорадочного желания тратить неожиданное богатство на излишества (разве что заказал новое шерстяное белье на случай холодов да пряных булочек с коринкой). Часть денег он отложил на приданое Сьюки и на обучение ее кузенов какому-нибудь ремеслу, но в остальном его планы не изменились, просто стали масштабнее. Он по-прежнему будет строить дома, конечно же, только теперь не с одной террасой, а с двумя, и не здесь. В конце концов, зачем строить в Дептфорде, если средства позволяют строить в Лондоне?

Так что сделать предстоит очень и очень многое, вот почему он сидит за работой в своем кабинете.

Да и не с кем ему гулять.

В детстве он бежал вприпрыжку впереди сестер, среди таких же топочущих ног, слыша за спиной предупредительные окрики Эстер, но их отец редко выходил с ними, а их мать давным-давно умерла. Девочки – Грейс, Дорри, Рейчел и Сюзанна – иногда тоже бежали, стараясь не отставать от него. Они неслись, как стайка щенков, задыхаясь от восторга до рези в груди, но Эстер строго звала их обратно к себе, и правильно делала.

– Держитесь рядом со мной, – шипела она, костлявая девушка, и в ту пору такая же строгая и опрятная, как сейчас. – Идите чинной походкой. Иначе люди подумают, что вы дурно воспитаны.

– Но они же бегают, – говорил он, указывая рукой на ребятишек, исчезающих за углом в облачках пыли.

– У них есть матери.

Тогда он, и Филип (чье тело разбухло чудовищным пузырем ко времени, когда его вынесло на берег реки, всего синего и обкусанного рыбами), и Рейчел (тайно сбежавшая с любовником в Бристоль, чтобы никогда не вернуться), и Грейс (умершая от кровотечения при рождении первенца), и Дорри, и Сюзанна, и даже сама Эстер притихали и брались за руки. Они все равно приплясывали на ходу, но теперь неуверенно, не чувствуя себя вправе прыгать и скакать столь же беспечно, как другие дети.

Сьюки ушла до вечера: к утренним молитвам она явилась уже в своем любимом крапчатом платке, повязанном вокруг плеч, и все время, пока мистер Хэнкок распевно читал, нетерпеливо перебирала ногами, томясь желанием поскорее побежать к заставе, чтобы встретиться там с сестрами. В последние дни племянница ведет себя строптиво, как рассерженная кошка, смотрит на него подозрительно, но ничего не говорит. Это все из-за продажи русалки, знает мистер Хэнкок.

– О, – сказала Сьюки, когда он сообщил ей новость.

– И только-то? Я думал, ты обрадуешься.

Она пожала плечами и принялась грызть ноготь большого пальца.

– Это большие деньги, – пояснил мистер Хэнкок, когда она уже направилась к двери.

Обернувшись, Сьюки выпалила обвинительным тоном:

– Я вам помогала.

– Да, конечно. Ты замечательная маленькая помощница. А теперь я выполнил свою часть работы. – (Но девочка уже скрылась за дверью.) – Русалка была моя – захотел и продал! – крикнул мистер Хэнкок ей вслед.

Он надеется, что выходной день поправит Сьюки настроение.

Откуда-то из глубины дома доносится странный короткий щебет. Мистер Хэнкок продолжает строчить письмо, но звук повторяется. Какое-то переливчатое бульканье, быстро подавленное. Он раздраженно откладывает перо. Когда он выходит из кабинета в коридор, бульканье превращается в хихиканье, причем многоголосое. В кухне темно и холодно, и темнота кажется густой по контрасту с залитым солнцем проемом задней двери, где спиной к мистеру Хэнкоку стоит Бригитта, опираясь на швабру. Ее кровать в углу все еще не убрана, скомканные одеяла откинуты с матраса, где осталась вмятина от тела. На столе – грязная посуда, хлебные крошки, лужица пролитого молока.

Мистер Хэнкок идет через кухню и останавливается всего в нескольких футах от двери, но Бригитта по-прежнему не замечает хозяина, увлеченная веселым разговором с кучкой девочек, собравшихся снаружи. Они распахнули на груди свои выходные шали, с виноватым удовольствием подставляясь теплому солнцу. Брови у них начернены самым карикатурным образом. Они все служанки, разумеется, но сейчас в меру своих скромных возможностей изображают городских дам, наряженные в старые вещи своих госпож, старательно, но не очень умело перешитые по фигуре. Мистер Хэнкок узнает синее муаровое платье покойной жены доктора; черно-красную отделку мантуи, в которой любила щеголять миссис Лоулор, пока не прожгла рукав свечой; юбку с цветочным узором, которую по очереди носили все четыре дочери старшего корабельного мастера. «Бедная Бригитта, – думает он. – Наверняка стыдится перед подругами своего затрапезного вида. Удивительно, что она до сих пор не сбежала от меня».

– Что тут происходит? – спрашивает мистер Хэнкок, и хихиканье прекращается.

Бригитта едва оборачивается, но маленькие актерки вытягивают шеи и смотрят на него поверх ее плеча.

– Доброе утро, сэр. – Девочки приседают: одна, вторая, третья.

– И утро поистине чудесное, – добавляет самая смелая.

– О да. Что привело вас сюда?

– Просто зашли поздороваться, – отвечает служанка миссис Лоулор, играя юбкой своей залатанной мантуи. – Мы направляемся в Гринвич.

Бригитта горько вздыхает.

– Воротимся к шести, сэр, – сообщает девочка в синем муаровом платье, которое морщит у нее на боках, где корсаж неумело ушит.

– Они все идут гулять, – говорит Бригитта. – Ихних хозяев нет дома, и они свободны до вечера.

Подруги живо кивают, и она обращает угрюмый взгляд на мистера Хэнкока.

– Но я-то дома, – указывает он. – Вдобавок ты отпрашивалась на весь день в четверг.

– Потому что матери понадобилась моя помощь, – протестует служанка. – Я не отдыхала.

– Свободное время, положенное тебе за неделю, ты уже использовала. Как именно ты его провела – не моя забота.

Девочки притихают.

– Но неужели мне нельзя?.. – Бригитта указывает на подруг, на нарядные платья, на солнце, словно привлекая внимание хозяина к тому, что иначе он не заметит.

Мистер Хэнкок отступает в сторону от двери, давая девочкам увидеть беспорядок в кухне.

– Вот, крошки на столе.

Он пытается принять веселый тон, но ему требуется известное усилие, чтобы подавить дрожь в голосе. Он определенно не в своей тарелке: вообще-то, его власть над Бригиттой должна осуществляться издалека, как власть Бога над человеком, через многочисленных посредников, избавляющих от необходимости сталкиваться лично. Но в этом доме никаких посредников нет, а посему мистер Хэнкок продолжает:

– И она еще даже постель за собой не убрала… Милые барышни, полагаю, никто из вас не оставил невыполненными свои обязанности, отправляясь на прогулку?

Служанки безмолвствуют, Бригитта тоже. От гнева на щеках у нее выступают красные пятна.

«Болван, – с колотящимся сердцем думает мистер Хэнкок. – Чтобы робеть перед какой-то девчонкой!»

Но он не может допустить мятеж. А при мысли о недовольстве Сьюки, в случае если Бригитта уволится, и о хлопотах с поиском новой служанки (ибо он не вхож в круг дептфордских дам, рекомендующих друг другу благонадежных девушек и дающих советы по муштровке неблагонадежных) – при одной этой мысли у мистера Хэнкока все внутри обрывается, и он идет на попятный.

– Ты обещаешь сделать всю свою работу, как только вернешься? – спрашивает он. – И навести в кухне такую чистоту, чтобы миссис Липпард осталась полностью удовлетворена, если появится здесь завтра?

Девочки радостно хихикают, но Бригитта лишь кивает, уже дергая тесемки своего фартука.

– Конечно, – роняет она и приставляет швабру к стене. Потом достает из-под деревянного кресла Сьюкин узорчатый жакет, свернутый в комок, встряхивает и просовывает руку в рукав.

– Ну? – говорит мистер Хэнкок, когда она завязывает поясок.

– Мм?

– Не хочешь поблагодарить меня за доброту?

Она бросает на него короткий насмешливый взгляд.

– Спасибо, спасибо, спасибо, премного вам признательна. – Голос Бригитты приглушается, когда она выходит за порог и закрывает дверь.

В кухне становится темно. Снаружи доносится взрыв смеха.

Мистер Хэнкок возвращается в кабинет, крайне собой недовольный.

Глава 4

Мистер Рокингем, разумеется, давно понял, что суровая миссис Фрост прониклась к нему неприязнью: об этом совершенно недвусмысленно свидетельствовал тон, которым она – наутро после третьей подряд ночи, проведенной им в Анжеликиной постели, – произнесла: «О, вы все еще здесь?»

Сейчас, неделю спустя, он удобно лежит на боку напротив своей возлюбленной, в то время как ее компаньонка тщетно стучит в дверь спальни.

Они играют в бирюльки на лакированном подносе, принесенном в постель нарочно для этой цели: находясь вместе, оба почему-то впадают в легкомысленное ребячество. Ладонь Джорджа покоится на бедре Анжелики, которая разыгрывает целое кокетливое представление, пытаясь извлечь палочку из кучки на подносе, но пока безуспешно, поскольку бирюльки сдвигаются с мест и рассыпаются во все стороны каждый раз, когда она хихикает.

Миссис Фрост опять настойчиво стучит.

– Ну что там? – наконец отзывается Анжелика.

– Мне нужно поговорить с тобой.

Анжелика издает протяжный стон.

– Прогони ее прочь, – шепчет Джордж, вкрадчиво запуская пальцы ей под сорочку.

– Погоди минутку. Вдруг у нее важное дело какое. – Она перекатывается на спину и кричит: – Чего тебе надо?

– Сказать кое-что. Выйди ко мне.

– У меня нет секретов от Джорджа, можешь говорить при нем.

Дверь чуть приоткрывается, и в щели показывается часть лисьего лица миссис Фрост.

Анжелика с любовником лежат расслабленно, как опьяненные солнцем тюлени на берегу; его ладонь наполовину засунута под ее сорочку. Миссис Фрост упирается взглядом в стену левее кровати и сообщает:

– Миссис Чаппел прислала за тобой портшез. Тебя ждут в «Королевской обители».

– Вот как! Интересно! – после паузы усмехается Анжелика.

Она не виделась с миссис Чаппел со дня ссоры, вышедшей у них из-за русалки, и гордость не позволяет ей оценить должным образом примирительный жест настоятельницы.

– Никуда я не поеду. – Она легонько постукивает указательным пальцем по нижней губе Джорджа. – Она меня не заслуживает.

– Ты уверена, что…

– Ступай вон!

Дверь резко закрывается. Миссис Фрост с минуту выжидает, потом громко говорит:

– Портшез уже здесь.

– Ох, бога ради! – Анжелика встает и заворачивается в шаль.

– Твоя очередь. – Она подталкивает поднос с бирюльками к Рокингему. – Надеюсь, ты не станешь жульничать. – Она босиком шлепает в коридор, где ждет миссис Фрост.

– Ты чего себе позволяешь? – шипит Анжелика.

– Просто напоминаю тебе о твоих обязанностях, – холодно ответствует миссис Фрост.

Анжелика хватает компаньонку за локоть и чуть ли не силком втаскивает в гостиную.

– Ты не имеешь права, – яростно шепчет она. – Я же ясно сказала: когда Джорджи здесь, ты отказываешь всем посетителям. Без всяких вопросов.

– Миссис Чаппел может посылать за тобой в любое угодное ей время.

– Даже после того, как она была возмутительно груба со мной? Не думаю.

– Не стоит ее сердить. Она дорожит тобой, и ты должна быть благодарна за это. Появляться в доме миссис Чаппел, проводить там встречи с клиентами – большая привилегия…

– В которой я не нуждаюсь, – перебивает Анжелика. – Мистер Рокингем отныне единственный предмет моего интереса. Отошли портшез обратно. И передай Мамаше Чаппел, что я больше не намерена плясать под ее дудку.

– А как мы будем кормиться? – осведомляется миссис Фрост.

– Ну начинается! Как мы будем кормиться! Разве мы с тобой когда-нибудь голодали?

– Возможно, еще придется.

– Не придется. Джордж о нас позаботится. И да, Элиза, я тебя насквозь вижу. Ты притворяешься, будто тебя беспокоит лишь денежный вопрос, и ах, какая ты умница-благоразумница, но дело ведь не в деньгах вовсе, правда? А в том, что он теперь занимает больше места в моей жизни, чем ты.

– Ничего подобного.

– Ты просто ревнуешь.

– Я стараюсь защитить тебя.

– Ты! Защитить меня! Здесь я защитница и покровительница. Я тебя одеваю-обуваю, предоставляю тебе стол и кров, почти ничего не требуя взамен, но ты только и делаешь, что перечишь мне во всем. По-моему, ты иногда забываешь, где бы ты была без меня.

– Ты отвергаешь полезные знакомства, – умоляюще говорит миссис Фрост.

– На помойке, – язвительно продолжает Анжелика. – Вот где ты была бы. На помойке, как ненужная старая тряпка.

Миссис Фрост не поддается на провокацию.

– Ты теряешь связи в обществе. А должна постоянно поддерживать интерес к себе, потому что, если ты замкнешься от всех и вся…

Анжелика стискивает кулаки, вонзая ногти в ладони. Лицо у нее пылает, в ушах звенит.

– Чего ты от меня вообще хочешь? – гневно требует она. – Еще недавно ты считала, что я торгую собой без разбора, как уличная девка какая-нибудь, и мне следует найти приличного содержателя, а теперь, когда я храню верность одному джентльмену, ты вдруг заявляешь, что мне надо быть менее разборчивой. Так первое или второе, а?

Миссис Фрост не выдает своего раздражения, но заметно бледнеет.

– Сколько раз на этой неделе ты выходила в общество?

– В среду выходила – и вернулась домой только на рассвете.

– Ну да, вместе с мистером Рокингемом. Теперь ты без него никуда. Отвергаешь приглашения, ничем не отплачиваешь миссис Чаппел за доброту, отказываешь во встречах мужчинам, которые могли бы действительно помочь тебе продвинуться вверх.

– Довольно уже. Я просто хочу быть счастливой.

– Ты не того человека выбрала для этого. Такое счастье ничего не стоит.

– Ох, отстань от меня, Элиза Фрост. Отстань! Как будто ты в этом что-нибудь понимаешь!

Анжелика стремительно бросается обратно в спальню, тряся волосами, утирая слезы рукавом сорочки. Рокингем рывком садится в кровати.

– Что случилось, душа моя? – тревожно спрашивает он, и она начинает плакать в голос, шумно и некрасиво всхлипывая. – Ах, иди ко мне, бедняжка! – И он раскрывает объятия.

Анжелика забирается коленями на кровать и бессильно приникает к нему.

– Она хочет, чтобы я с тобой рассталась, – выдавливает она сквозь рыдания.

– Прямо так и сказала?

– Ну… почти.

– А что ты ответила?

Анжелика отстраняется от него, вытирая глаза.

– Конечно, я ответила «нет». Само собой разумеется. Что мне моя жизнь, если в ней нет тебя?

Рокингем большим пальцем смахивает слезы с ее щеки, но они все льются и льются.

– Ну-ну, успокойся, – говорит он, промокая ей лицо краем простыни. – Почему она не хочет, чтобы мы были вместе?

– Ой, да потому что она не женщина, а лишь внешнее ее подобие, жалкое и ничего не разумеющее. – Анжелика опять громко всхлипывает. – А еще она тревожится насчет денег.

Рокингем хмурится:

– Почему?

– Ну, она считает… право, смешно даже… она считает, что, если бы не ты, я бы чаще встречалась с другими мужчинами, и мы… ну, были бы лучше обеспечены.

– А ты что, встречаешься с другими мужчинами? – На лице Рокингема отображается искреннее удивление.

Анжелика искоса взглядывает на него и пробует отшутиться:

– Да у меня нет на это времени! Если бы я развлекала других, ты бы знал.

– Но обычно ты с ними встречаешься? – Он отдергивает от нее руку, словно обжегшись о раскаленный уголь.

«А что еще мне остается делать? – думает Анжелика. – На какие, по его мнению, средства я живу?»

Вслух же она говорит:

– Нет-нет. Нет! – Не зная, чем занять руки, она накручивает на пальцы край простыни, влажный от слез. – Только когда мне нужны деньги.

– Я не… – Рокингем ошеломленно смотрит на нее. – Я понятия не имел…

«Вот так всегда, – думает Анжелика. – Если обращаешься с ними так, будто они пуп земли, любой из них без тени сомнения верит в свою единственность и неповторимость. Поистине сказочную жизнь ведут эти люди, если у них никогда не возникает потребности заглянуть за фасад вещей».

Зная, что следующим его чувством будет гнев, она лихорадочно соображает, что сказать дальше.

– Тут ничего не поделаешь, – пробует она. – Ты должен понимать мои обстоятельства. Конечно, я не получаю ни малейшего удовольствия от общения с другими мужчинами. Конечно, мне страшно тяжело, и сердце рвется на части оттого, что приходится уделять внимание кому-то, кроме тебя.

Это неправда. Анжелика совсем не прочь провести в обществе незнакомца вечер взаимной лести и в целом находит такое времяпрепровождение весьма приятным. Вдобавок она считает, что дорожить страстью одного мужчины вовсе не значит загасить страсть в сердцах остальных – вожделение ведь не предполагает обязательной взаимности, а потому нет ничего дурного в том, чтобы поощрять его везде, где оно возникает. Правда, она встречала мало мужчин, готовых согласиться с таким доводом.

– И чем же ты с ними занимаешься? – осведомляется Рокингем. – Ты… ты спишь с ними? Как со мной?

– Нет! – («А если даже и да – то что?») Анжелика скрещивает руки на полуобнаженной груди и холодно произносит: – Я не шлюха, сэр. Я не торгую своим телом. Прошу не оскорблять меня низкими подозрениями.

– Тогда чем? Чем ты занимаешься с ними, что они тебе столь щедро платят?

Она пожимает плечами:

– Они просто проводят со мной время, вот и все. Я играю на фортепьяно, я беседую с ними. Они сопровождают меня в театр и на вечеринки, если желают и если я не возражаю против того, чтобы появиться с ними в обществе.

А он-то думал, что она никогда никому не улыбалась так, как улыбается ему.

– Ну, ты вполне можешь и раздвигать ноги перед ними.

Анжелика снова принимается плакать: за годы работы она очень хорошо научилась давить на жалость.

– Ах, как ты можешь говорить такое? Джорджи, как ты можешь? Я просто позволяю им находиться рядом с собой, каковой привилегией ты пользуешься бесплатно. – Подняв залитые слезами глазами, она видит, что Рокингем неподвижно смотрит в окно. – А если они и дарят мне подарки, – продолжает она дрожащим голосом, – так это потому лишь, что они понимают, как трудно приходится женщине в этом городе, а вовсе не в расчете на какие-либо мои дополнительные услуги. Свое тело я дарю единственному мужчине, которого по-настоящему люблю. – Но слова ее остаются втуне. Рокингем встает с кровати, и Анжелика мельком видит его великолепные ягодицы, прежде чем он решительно надевает рубашку. – Вонючие старики, – продолжает она, опять переходя на жалобный тон, – без умолку болтающие о своей доблестной службе в кавалерии и пускающие ветры во сне! Думаешь, мне это нравится?

– Так не занимайся этим.

– У меня нет другой возможности содержать себя. – Анжелика вытирает глаза запястьем и добавляет полным ужаса шепотом: – У некоторых на носу волоски растут!

– Разве приличным женщинам вообще приходится содержать себя? – сухо спрашивает Джордж. – Самый факт, что ты вынуждена сама добывать средства к существованию, характеризует тебя не лучшим образом. Я ухожу.

– Куда? – Анжелика выскакивает из постели, не на шутку испуганная. – Подожди… – Она хватает свою одежду. – Подожди! Я с тобой!

– Нет. Не желаю, чтобы меня видели в твоем обществе.

Глава 5

Вечером, когда семьи возвращаются усталыми стайками, а влюбленные пары все еще прячутся где-то по кустам, у двери мистера Хэнкока появляется Джем Торп. Он кладет ладонь на косяк, другой рукой небрежно упирается в бок и выглядит так, как и должен выглядеть человек после дня отдыха: спокойный и улыбающийся, словно весь наполненный теплом солнечного света, впитанного через кожу.

– Я пришел, – говорит он. – Как вы и просили. Я готов строить ваши дома, и моим ребятам не терпится начать. – Он тянется вверх и похлопывает по животу одного из двух одинаковых херувимчиков, установленных по концам дверной перемычки его дедом и до сих пор парящих там с расправленными крылышками.

– О… – произносит мистер Хэнкок, который в отсутствие девочек был вынужден купить ужин в пирожной лавке и теперь виновато стряхивает с манжет крошки. – Мне это уже не понадобится.

Мистер Торп вопросительно смотрит на него в ожидании пояснений. Немного помолчав, он моргает и говорит:

– А почему, собственно?

Мистер Хэнкок пожимает плечами. Радостные херувимчики над ним, застывшие в вечном полете со свитками и компасами в раскинутых руках, всем своим видом выражают готовность составлять проекты грандиозных зданий, превосходящих всякое человеческое воображение.

– Если вы решили больше не строить дома, – продолжает мистер Торп, – я бы настойчиво посоветовал вам передумать. – Он шумно выдыхает, весь воодушевление. – Сейчас самое время, сэр. Очень и очень многие ныне хотят вести изысканный образ жизни, и вы в состоянии удовлетворить такую их потребность.

– Да, безусловно, – отвечает мистер Хэнкок, – но я приобрел прекрасный участок земли в Мэрилебоне, где и буду строить.

Мистер Торп убирает ладонь с херувима и кладет на свою макушку, прикрытую париком и шляпой.

– М-да, далековато отсюда.

– Вот именно, – кивает торговец. – Практически в самом Лондоне. Открытая живописная местность, и рукой подать до центральных площадей. Каждый джентльмен желает обзавестись загородным домом, и вы совершенно правы, сэр: сейчас самое время. Самое время!

Джем Торп цепляется за свое последнее соображение, как утопающий за соломинку.

– Далековато, чтобы моей артели добираться туда-обратно. Надо предполагать, вы?.. – Он силится найти слова, в которые может облечь свое предположение, но не находит. – То есть вы намерены вести дела с другими подрядчиками, – заключает он бесцветным голосом. – Вы не собираетесь нанимать моих людей.

– Боюсь, это было бы непрактично. – Мистер Хэнкок беспокойно думает о своем остывающем пироге с голубиным мясом, о подергивающемся пленкой соусе. – Очень жаль, конечно, но что поделать? А теперь прошу меня извинить…

– В Дептфорде столько всего нужно сделать, – говорит Джем Торп. – Разве вы не здесь родились? Да, именно здесь. Я знаю вас, знаю вашу семью, и ваш отец никогда не обошелся бы с моим отцом так, как вы сейчас обходитесь со мной.

При упоминании об отце мистер Хэнкок внутренне вздрагивает и беспомощно переминается с ноги на ногу, а корабельный плотник продолжает:

– Если бы каждый человек поступал так, как вы сейчас, от нашего города уже давно ничего не осталось бы. Сколачивайте богатство в Лондоне, сэр, никто не против, но только не вкладывайте деньги там же!

– Я же должен блюсти свои интересы.

– Ваши интересы состоят в соблюдении наших интересов. – Мистер Торп свирепо вытаращивает белки. – Во всяком случае, так должно быть! Сэр, зачем строить там, если можно строить здесь?

Мистер Хэнкок трясет головой. «Зачем заводить осла, если средства позволяют завести скаковую лошадь?»

– Там открываются большие возможности, – говорит он.

– У вас деньги. – Джем тычет в него пальцем. – А следовательно, вы и создаете возможности. – Он озирается кругом. – Заявляю вам, вы ничем не лучше чиновников из Адмиралтейства. Они жмутся обеспечить нас работой, на которую мы имеем полное право, а теперь и вы поступаете с нами точно так же.

Слова причиняют мистеру Хэнкоку боль, неожиданную для него самого.

– Я купил здесь землю, – протестует он. – Хорошую плодородную землю в Ледивелле. Я буду выращивать фрукты и овощи, мне потребуются рабочие руки…

– Сбор фруктов! – фыркает Торп. – Работа для детей! Работа для старух! Но не для моих ребят! Непревзойденных, сэр, поистине непревзойденных мастеров своего дела! Нет уж. Если мы не можем строить корабли, позвольте нам хотя бы строить дома.

– Нанять вас – значит просто-напросто сделать благотворительный жест, – говорит мистер Хэнкок.

– Жест единения со своими земляками. – Мистер Торп собирается поставить ногу на порог, но спохватывается: сдергивает шляпу с париком вместе и прижимает к груди. Голова у него совершенно лысая до самого темени, а дальше покрыта редким седоватым пухом. – Послушайте, сэр, – умоляюще говорит он, – нам не прожить без постоянной работы.

– Мне очень жаль, – отвечает мистер Хэнкок.

С минуту оба стоят в смятенных чувствах, не зная, что еще сказать. То есть Джем Торп наверняка знает, что хочет сказать (ибо один или два раза он набирает в грудь воздуху и переступает с ноги на ногу, словно намереваясь опять разразиться речью), но он сомневается, следует ли говорить такое, а потому в конечном счете сохраняет молчание.

Откуда-то издалека доносится голос – короткий звонкий крик, похожий на птичий и настолько отдаленный, что мистер Хэнкок вообще не обращает на него внимания. Однако Джем Торп, встрепенувшись, наклоняет голову набок и прислушивается. Крик повторяется, теперь чуть ближе:

– Папа-а!

– А, мои дети, – говорит корабельный плотник.

И они действительно там, в конце Юнион-стрит, – мальчик в белых чулках и девочка в белом фартучке, которые кричат во всю мочь, сгибаясь пополам от натуги.

– Иди домой! – зовут они, приставив ладони рупором ко рту. – Мама спрашивает, куда ты запропастился!

– Мои дети, – повторяет он. – О них вы не думаете. До них вам нет дела, разумеется. Иду, иду! – Он машет детям рукой. – Мне очевидно, что наши трудности вас не волнуют. Нисколько. Но это плохо говорит о вас, сэр, не о нас.

Мистера Хэнкока раздирают противоречивые чувства. Он постарался извлечь всю возможную выгоду из русалки, неожиданно оказавшейся в его собственности, уберечь свою репутацию от посмеяния и хоть немного подняться в обществе. Он ничего не загадывает наперед, но чрезвычайно воодушевлен новыми заманчивыми перспективами: строить жилье там, где его предки никогда не строили, причем для людей, которые много выше него по происхождению и общественному положению.

Но готов ли он заплатить за это столь дорогой ценой?

– Джем… – дрогнувшим голосом произносит мистер Хэнкок, когда мистер Торп уже двигается прочь. – Джем, погодите минутку. – Он спускается с крыльца и идет следом за корабельным плотником, который нерешительно замедляет шаг и наконец останавливается. – Вообще-то, у меня есть работа для вас.

– Да?

– Да. Я потерял корабль. – Мистер Хэнкок топчется на месте. Он еще толком не думал, чем заменить «Каллиопу», и теперь принимает решение почти бессознательно, точно под страхом смерти. – Мне нужен новый.

Несколько мгновений мистер Торп молчит. Прищуривает глаза, будто пытаясь решить хитрую задачу на вычисление, предложенную мистером Хэнкоком.

– И вы заплатите нам по справедливости?

– Да, конечно. И все отходы – вся щепа и стружка – тоже ваши.

– Как и должно быть.

– Как и должно быть.

Дети Джема Торпа вприпрыжку подбегают и подсовываются под отцовские локти с одной и другой стороны. Глаза у них возбужденно блестят, плечи вздымаются от частого дыхания. Мистер Торп кладет ладонь на затылок сына.

– Договорились, – кивает он. – Ну а теперь мне пора домой.

– Вы удовлетворены? – спрашивает мистер Хэнкок. Дети молча таращатся на него.

– Вполне, – отвечает Джем Торп. Он по-прежнему не улыбается, но лоб у него разглаживается и спина распрямляется. – Именно такая работа мне и нужна.

– Хорошо. И да, Джем, еще одно.

– Слушаю вас.

– Я замыслил новое предприятие, и для него мне необходим корабль немедленно. Что-нибудь скромное и годное для плавания: ходить придется только в Северном море, не дальше. У вас есть на примете приличная посудина?

Мистер Торп прищуривается:

– Северное море? Не ваша сфера, я бы сказал.

– Мы всегда должны быть готовы к переменам. Только так и выживаем.

– Да, пожалуй, я знаю, что вам подойдет. «Единорог», стоящий на стапелях в доке у Митчелла. На него покамест не нашлось покупателя. Сходите взгляните, коли интересно.

– Премного вам признателен.

Джем Торп стремительно направляется прочь; дети висят у него на руках, делая по несколько резвых прыжков на каждый его длинный шаг. Мистер Хэнкок прикрывает ладонью глаза от алого закатного солнца и смотрит им вслед, слыша доносящиеся с разных сторон крики невидимых женщин, которые выходят на порог и зовут домой единственных своих любимых. Колокола церкви Святого Павла и церкви Святого Николая начинают звонить, словно переговариваясь между собой, и в переулке за домом поднимается топот детских ног. Мистер Хэнкок возвращается к собственному своему порогу, где его не ждет ни жена с раскрытыми объятиями, ни дети, горящие желанием поделиться впечатлениями дня.

Ладно хоть кошка с нахальным мявом выскальзывает навстречу из тени.

Мистер Хэнкок наклоняется к ней, чтобы почесать за ухом, но она бьет лапой по руке и трусит прочь с выгнутой спиной и вскинутым трубой распушенным хвостом.

– Да и черт с тобой, – бормочет он. В одиночестве шагая через прихожую, обратно к своему холодному пирогу, он вдруг невесть почему вспоминает Анжелику Нил: такое ощущение, будто она сейчас вот прошелестела мимо него во мраке.

«Что меня держит здесь? Сколько еще мне терпеть? – думает мистер Хэнкок. – Господи боже, мне невыносимо мое одиночество!»

Он наконец облекает в слова мысль, уже давно в нем поселившуюся: «В Дептфорде нет ни единой женщины, способной составить мое счастье».

Глава 6

Анжелика сходит с ума от отчаяния; подобного с ней никогда еще не случалось. Два дня она бродит по своим комнатам, безостановочно плача. Горе демоном сидит у нее на груди по ночам и висит на плечах днем, заставляя разражаться слезами из-за каждого пустяка. В первый вечер, объятая паническим страхом, она написала Джорджу письмо и заплатила за доставку; она простояла у окна всю ночь до самого утра, но ответа так и не дождалась. От любой пищи во рту у нее остается мерзкий вкус золы. Ей тошно видеть миссис Фрост, которой не удается полностью скрыть свое удовлетворение от того, что мистер Рокингем убрался с глаз долой.

– Может, тебе куда-нибудь пойти развеяться, – говорит миссис Фрост самым ласковым тоном, на какой только способна. – В театр, например: ты же это любишь. Давай я напишу кому-нибудь из твоих знакомых, а? Не у одного, так у другого наверняка найдется для тебя место в ложе.

– Нет-нет. Никаких театров. Я должна ждать дома, на случай если он пришлет весточку.

– И в увеселительных садах, говорят, уже вовсю кипит жизнь: парламентская-то сессия открылась.

Из зажмуренных глаз Анжелики ручьями текут слезы.

– Я не могу, – говорит она. – Не могу показаться на людях в таком состоянии. Я не хочу никаких развлечений.

– Ну послушай, надо попробовать…

– Зачем? Какой в этом смысл? Тебе хорошо говорить! Ты ведь страшно рада, правда? Твое же сердце не разбито.

– Анжелика, ты с ним и двух недель не была знакома.

– Джульетта была знакома с Ромео три дня.

– А если бы ты смотрела пьесу с таким же вниманием, с каким разглядывала публику, ты бы знала, что ничего хорошего из этого не вышло. Ты ведешь себя глупо.

– Ты бесчувственная как камень.

– Я позову миссис Фортескью, – говорит миссис Фрост. – Она все-таки дама здравомыслящая.

– Нет! – в панике кричит Анжелика. – Только не Белла! Умоляю тебя, не сообщай Белле про мое несчастье! К тому же она теперь замужем, – ожесточенно добавляет она. – Эта ее пышная свадьба на Ганновер-сквер, стоившая безумных денег… да Белла меня и знать не желает теперь, когда вознеслась столь высоко.

– Ну, тогда, может…

– Отстань от меня! Я ничего не хочу! Хочу только ждать Джорджа.

Анжелика кидается в спальню.

Бедняжку можно понять. Если неожиданная вспышка любовной страсти стала для нее подлинным потрясением, то теперь Анжелика Нил просто не в силах до конца осознать, что она отвергнута предметом своего пылкого обожания. Любовь отнимает способность трезво мыслить даже у разумнейших людей, умудренных жизненным опытом, – на что же надеяться остальным?

Утром на третий день он возвращается.

Анжелика лежит в спальне за запертыми дверями. Глаза ее воспалены от слез и обведены черными кругами. Сорочка на ней грязная, пропахшая потом: она не меняла нижнее белье несколько дней и до сей минуты ни разу даже не подумала, что надо бы переодеться в свежее. Сейчас она отмечает этот факт с некоторым интересом: значит, ее страдания самые что ни на есть настоящие. Волосы у нее тоже в жутком беспорядке.

Когда она внезапно слышит приглушенный голос Рокингема снаружи, ей кажется, что сердце вот-вот выскочит из груди; кажется, что кровь стучит в венах с такой силой, что они лопаются одна за другой. Анжелика едва держится на ногах, вся сотрясаясь от крупной дрожи, но кое-как добредает до двери и различает голос миссис Фрост:

– В чрезвычайном расстройстве… сейчас не время… оставьте ее в покое.

Анжелика рывком распахивает дверь. Мистер Рокингем, стоящий в гостиной со шляпой в руках, выглядит ничем не лучше нее: лицо у него осунувшееся и страшно усталое.

– Доброго дня, сэр, – с трудом произносит Анжелика.

Ей мучительно смотреть на него: она не знает, принадлежит ли он ей, но точно знает, что просто не вынесет, если он пришел затем лишь, чтобы снова уйти, теперь уже навсегда.

Рокингем смотрит и смотрит на Анжелику, с беспомощно приоткрытым ртом. Ни на миг не отрывая от нее несчастных глаз, окруженных синевой бессонницы, он протягивает к ней руки и хрипло выдавливает:

– Я почти не спал с тех пор, как мы расстались.

– Ха! Ночами напролет сидели за игорным столом, не иначе, – язвительно замечает миссис Фрост.

– Уйди, Элиза, – шепчет Анжелика.

– Это понятно по запаху, от него идущему, – говорит подруга. – Он кутил, а не чах от тоски. Открой глаза, дорогая.

Не сводя немигающего взгляда со своего чернокудрого лейтенанта, Анжелика тяжело сглатывает.

– Уйди, я сказала.

Они лежат голые на животе, бок о бок, и мистер Рокингем нежно гладит спину Анжелики. Он проводит пальцами по ложбинке вдоль позвоночника, с наслаждением осязает мягкую теплую плоть по обеим сторонам от нее, до ребер, поясницы и ягодиц. Глаза Анжелики закрыты, в сгибе локтя, куда она уткнулась лицом, поблескивает пот. Волосы у нее крепко перехвачены лентой, но складки чепца безнадежно измяты. Она улыбается уголком губ.

– Зачем ты терпишь возле себя эту женщину, если вы с ней все время вздорите? – спрашивает Джордж.

Анжелика вздыхает, и веки ее трепещут.

– Обычно мы хорошо ладим, – шепчет она. – Элиза мой любимый друг.

Анжелика не первая женщина, путающая понятия «любимый» и «полезный».

– Ты слишком преданна.

– Нет, нет. – Она поворачивается к нему, подтягивает колени к груди и очаровательно щурится. – Мы с ней очень давно знакомы, с первых дней моей жизни в Лондоне.

Анжелика не станет рассказывать о временах, когда обе они работали служанками в доме мирового судьи: свою историю она предпочитает держать при себе. Прошлое есть прошлое, и в нем уже ничего поправишь: ворошить его она считает ненужным и неприличным. Поэтому она не расскажет, что именно миссис Фрост подбила ее устроиться сначала в «Храм Венеры», а потом в «Королевскую обитель». Анжелика всегда с необычайной теплотой вспоминает, как они совсем еще девчонками хохотали до изнеможения, заражаясь весельем друг друга, или лежали в обнимку на узкой кровати до самого рассвета, шепотом делясь секретами.

– Она была очень добра ко мне, когда я осталась одна-одинешенька на всем белом свете, – говорит она.

– Хм.

– Возможно, за минувшие годы она несколько ожесточилась… – Анжелика не хочет, чтобы Джордж подумал, будто она неосмотрительна в выборе подруг. – А потому ее хорошие качества для тебя не столь очевидны, как для меня. Ты не представляешь, как трудно приходится брошенной жене.

– Брошенной! – фыркает Рокингем. – Чушь собачья! Едва ли она нуждается в муже, когда ты о ней столь замечательно заботишься.

– Если бы я могла сделать для нее больше – обязательно сделала бы, – с гордостью говорит Анжелика. – Она могла бы пойти своим путем – верно ведь? – когда мой покровитель умер и я осталась без гроша. Но она меня не бросила. Она нашла для меня эти комнаты и постаралась устроить мой быт. – Она снова закрывает глаза и переплетает пальцы с пальцами Джорджа. – Она помогала мне решительно во всем. Ты даже вообразить не можешь.

Однако он упорствует.

– Но сейчас-то не помогает. – История нежной дружбы с миссис Фрост уязвляет его сильнее, чем упоминание о бывшем любовнике.

– Ну… может, и так.

– А кроме того… – Он привлекает Анжелику к себе и натягивает одеяло на голову обоим. – Теперь у тебя есть я. Я здесь, чтобы помочь тебе. Теперь я твой друг. И намерен стать также твоим содержателем.

Слова отзываются кипучим волнением в крови Анжелики.

– Правда?

– Истинная. – Он берет ее лицо в ладони. – Тебе больше не придется зарабатывать на жизнь. Не придется встречаться с другими мужчинами. Я буду оплачивать все твои счета.

– О!..

– Все, все, что пожелаешь. Скажи только слово.

Джордж стискивает ее запястья, и она чувствует, как он снова твердеет. Анжелика полностью растворена в нем; ее пальцы зарываются в его волосы; его дыхание обжигает ей щеку; их носы, губы, зубы, ресницы соприкасаются.

– Я обеспечу тебя всем, вплоть до самой ничтожной мелочи, – бормочет он.

– Ах, ты так добр! Любимый, любимый мой… – И так жарко, так больно у нее в груди, что она не знает, как с этим быть: она словно опутана колдовскими чарами.

– И ты будешь принадлежать только мне, – шепчет он, раздвигая коленом податливые ноги Анжелики, тесно обвивающей его руками. – Вся целиком, только мне одному.

Но тут в дверь стучит миссис Фрост.

– Анжелика! – требовательно зовет она. – Выйди. Ты нужна здесь.

Рокингем испускает стон и перекатывается на спину.

– Ох, опять эта женщина!

– Возможно, ты прав, – говорит Анжелика. – Элиза слишком много себе позволяет. – Она садится в постели. – Мне выйти к ней?

– Нет-нет, – уговаривает он. – Останься со мной.

– Думаю, лучше все-таки выйти, иначе она не успокоится. – Анжелика, в чем мать родила, встает с кровати и, не потрудившись прикрыть наготу, открывает дверь.

– Ну, Жердяйка, что теперь? – осведомляется она.

У нее восхитительное пышное тело классических пропорций (пускай ноги чуть коротковаты), и, хотя прошло уже немало лет со дня, когда она привлекла искушенный взор мистера Ромни в «Королевской обители», она по-прежнему остается свидетельством его тонкого художественного вкуса.

Миссис Фрост не смотрит на нее – упирается взглядом в дверную ручку.

– К тебе там мужчина пришел, просит принять.

Анжелика прислоняется к косяку, закидывая руку за голову. Полные груди слегка колышатся в такт безмятежному дыханию.

– Я уже принимаю мужчину. Даже не знаю, как еще объяснить тебе, что я занята.

– Он и раньше приходил, не один раз. Ты с ним знакома, похоже: он назвался владельцем русалки.

Анжелика смеется:

– Владелец русалки! Джорджи, ты слышал? Джентльмен, благодаря которому мы с тобой познакомились, – человек, раздобывший где-то гадкого морского эльфа, – желает со мной увидеться. Прежде он шарахался от меня как от чумы – интересно, что же изменилось? – Она прижимает ладонь к губам. – О! Видимо, он полагает, что теперь может себе позволить общение со мной! Русалка же продана, кажется, да? И он хочет обменять одну диковину на другую. Вот потеха-то! Ты его впустила, Элиза?

– Нет, он так и стоит на улице.

– Ну и прекрасно. Ибо что я могу сказать этому господину? Должна ли я ради моего дорогого Джорджа отказаться от встреч со всеми другими мужчинами? Или же должна внять твоему совету, Элиза, и сделаться доступной для каждого встречного, у кого есть пара фунтов в кармане? – Анжелика проходит мимо подруги, отпрядывающей от нее в сторону, и направляется в гостиную. Налитые ягодицы подрагивают при каждом шаге. – Кому же мне угодить? Или следует придумать какой-нибудь компромисс?

Анжелике до головокружения приятно расхаживать по комнате голой; на самом деле до того, как к ней начал наведываться ее возлюбленный лейтенант, она почти никогда не обнажалась здесь полностью. Мужчина, которому нравится возиться с бесчисленными булавками, раздевая женщину, – ну очень большая редкость.

По пути к открытому окну она накидывает на плечи шаль – «в конце концов, я вам не танцовщица с раздеванием» – и выглядывает наружу, крепко опираясь ладонями о подоконник. Толстый и непрезентабельный мистер Хэнкок выжидательно топчется внизу.

– Эхой! – кричит Анжелика. – Чудо морское! – Она позволяет шали соскользнуть с одного плеча и скрещивает руки под грудями.

– Я… гм… эхой!

– Бедняга не знает, куда себя девать, – насмешливо бросает Анжелика через плечо. В окно же она кричит: – Вы неудачно выбрали время: я сейчас занята! Что привело вас к моему порогу после столь долгого отсутствия?

– Я хотел повидаться с вами, – отвечает мистер Хэнкок. – У меня, знаете ли, много разного случилось, и я решил… то есть я подумал… я посмел надеяться…

– Вы просите о встрече?

Анжелика незаметным жестом подзывает Рокингема, и тот становится сбоку от окна, чтобы незаметно наблюдать за ее непривлекательным поклонником, теперь энергично кивающим.

– Да, – кричит мистер Хэнкок. – Да, совершенно верно. Вы в самую точку попали.

Анжелика печально накручивает на палец прядь волос и перекидывается взглядом с ухмыляющимся Джорджем, прежде чем продолжить:

– Ах, сэр. Мои расценки выросли с тех пор, как я предлагала вам свое общество бесплатно.

– И сколько же вы просите теперь? В смысле за то, чтобы… ну, просто посидеть побеседовать с вами.

– Вы богатый человек?

Мистер Хэнкок мнет шляпу в руках и смущенно озирается по сторонам. Вокруг полно людей, с любопытством на него глазеющих.

– Осмелюсь сказать, что… ну, да… да, полагаю, что богатый.

– Значит, деньги для вас не имеют значения? Впрочем, это не важно, поскольку мне нужны не деньги, а… – Анжелика постукивает указательным пальцем по нижней губе. – Так, дайте-ка подумать. Я хочу… хочу вашу русалку! – С трудом совладав со своей веселостью, она высовывается из окна на дюйм дальше. – Вы мне – русалку, я вам – час своего времени.

Даже с такого расстояния видно, как у торговца вытягивается физиономия.

– Что? – спрашивает Анжелика. – По-вашему, я не стою такой цены?

Мистер Хэнкок переминается с ноги на ногу, всем своим видом выражая смятение.

– Жалкий образчик человеческой породы, – шепчет лейтенант, чьи опасения теперь значительно умерились. – Конечно же, ты не подпустишь к себе такое ничтожество.

– Т-ш-ш! – чуть дергает головой Анжелика. Затем снова обращается к своему поклоннику: – Так что скажете, а?

– Дело в том, мадам, что я ее продал.

– Продали! Экая незадача! Видите ли, в настоящее время – в нынешних экономических условиях – я принимаю плату единственно русалками.

– Я могу предложить вам много всего другого, – выпаливает мистер Хэнкок. – Я ничем не хуже любого из ваших клиентов. – Тут Джордж презрительно фыркает, но ничего не подозревающий мистер Хэнкок добавляет: – Я вкладываю деньги в перспективное предприятие. – Он шумно выдыхает. Перед его внутренним взором мерцает замысленный строительный проект.

– Меня устроит только русалка, – твердо произносит Анжелика, и мистер Хэнкок смотрит на нее с усугубленным сомнением.

– Мне кажется, вы надо мной просто смеетесь.

– Вовсе нет! Спросите кого угодно! Заполучить меня в свое распоряжение весьма трудно.

Она плавно подается вперед: шаль соскальзывает с белоснежных плеч, золотистые волосы рассыпаются по подоконнику. Несколько долгих мгновений они пристально глядят друг на друга.

– Хорошо, я вас понял, – наконец говорит мистер Хэнкок. – А сейчас прошу прощения. У меня важное дело.

Он нахлобучивает шляпу и торопливо идет прочь сквозь толпу – причем, за недостатком природной ловкости и приобретенного умения, выглядит как неуклюжий утенок, спасающийся паническим бегством. Анжелика разражается хохотом.

– Ну вот! – восклицает она, поворачиваясь от окна. – Теперь, надеюсь, вы оба довольны? Я приняла предложение другого мужчины… – она кивает миссис Фрост, – но на условиях… – она подмигивает Рокингему, – совершенно невыполнимых! Вот и все! Принеси мне халат, Элиза, я вся продрогла.

– Не стоило так с ним обращаться, – говорит миссис Фрост. – Он приличный человек.

– Возможно, – соглашается Анжелика, просовывая руки в рукава подставленного халата, – но он мне не нужен. Джорджи хочет стать моим единственным покровителем – ну не чудесно ли?

– Действительно? – Миссис Фрост поворачивается к лейтенанту. – И каковы же условия вашего соглашения?

– Да я как-то еще не думал, – теряется он.

– А надо бы подумать. Мы можем сегодня же пригласить адвоката, чтобы составить контракт.

– Адвоката? – тупо повторяет Рокингем. – Я не… видите ли, я никогда еще… А это что, необходимо?

– Господи, нет, конечно же! – смеется Анжелика. – Элиза воспринимает все слишком серьезно, такая уж у нее натура. Мне не нужны никакие формальные соглашения: я знаю, что ты обо мне позаботишься. – Она прижимается к нему, подсунувшись под руку.

– Он либо выделяет деньги на тебя, либо не выделяет, – указывает подруге миссис Фрост. Лейтенанту же она сообщает: – Ей понадобится ежегодное содержание: две сотни будет достаточно для начала – но только для начала. Плюс денежные средства на туалеты дополнительно к названной сумме. Вы не можете ожидать, что миссис Нил будет принадлежать вам одному за меньшие деньги.

Глаза у молодого человека начинают лезть на лоб. Он вцепляется Анжелике в руку, движимый не столько любовью, сколько ужасом.

– Элиза, ты выставляешь меня страшно меркантильной особой! – восклицает Анжелика. – Я ему верю! Мы любим друг друга. Разве Джорджи не может просто оплачивать наши нужды?

– Конечно нет, – отрезает миссис Фрост. – Я не собираюсь униженно испрашивать у него позволения всякий раз, когда нам потребуется кружево для капоров. Он не имеет ни малейшего понятия о ведении домашнего хозяйства – так зачем посвящать его в подобные женские дела?

– Вообще-то, я все еще здесь, с вами рядом, – говорит лейтенант. – Предвидь я заранее столь неприятную сцену, я бы ничего и предложить вам не осмелился. Ну а так, вот… – Он роется в кармане. – Возьмите на свое домашнее хозяйство. – Он с величайшей небрежностью протягивает миссис Фрост комок мятых банкнот. – Для меня это несущественно. – Потом запускает руку в другой карман и извлекает оттуда целую пригоршню монет. – Мои выигрыши в «Альмаксе» весьма недурны. Если вам понадобится еще – просто скажите.

– Ну вот! – говорит Анжелика, пока миссис Фрост разглаживает банкноты – на общую сумму сто семь фунтов плюс один французский ливр. – Видишь? Почему тебе обязательно нужно поставить всех в неловкое положение?

– Я всего лишь проявляю благоразумие, – отвечает миссис Фрост, убирая деньги в карман.

– Ты доставляешь неприятности.

– Поверишь ли, я как раз хочу уберечь нас от любых неприятностей. Никто не знает, что нас ждет впереди.

– В таком случае странно, почему ты ведешь себя так, будто знаешь.

– А это тебе, моя дорогая, – говорит лейтенант, не обращая внимания на миссис Фрост. Он снова роется в кармане и достает черную кожаную коробочку с золотым тиснением.

– Ах, Джорджи, – воркует Анжелика. – Что это?

– Открой.

Крышечка плавно откидывается на петлях, являя взору маленькую брошь в виде стрелы Купидона, усыпанной по всей длине настоящими бриллиантами.

– О, Джордж!..

– Ибо Эрот пронзил меня стрелой, – шепчет Рокингем.

Миссис Фрост передергивает плечами.

– И у кого же вы это выиграли, интересно знать? – иронически осведомляется она.

Но Анжелика уже бросилась в объятия Джорджу и теперь увлекает его обратно в спальню, целуя и лепеча:

– Ах, ты такой щедрый… такой хороший… наша первая драгоценность… милый мой, единственный… настоящие бриллианты… Не фальшивые, Элиза! Не фальшивые!

Глава 7

В один из ближайших дней мистер Хэнкок задается целью разыскать капитана Тайсо Джонса. Особого труда это не составляет, поскольку капитан Джонс завсегдатай таверны «Пеликан» в Уоппинге и сегодня сидит – по давнему своему обыкновению – у большого эркерного окна, обращенного на реку. Он предпочитает это место, потому что отсюда прекрасно виден так называемый док смерти: капитан Джонс питает слабость к самым разнообразным общественным развлечениям, но превыше всего любит наблюдать за джигой, которая несколько раз в году исполняется на короткой висельной веревке там, на приливной береговой полосе. Слава богу, сейчас как раз прилив и виселицы почти полностью скрыты под водой, лишь самые верхушки торчат над поверхностью, подобные раздутым пальцам утопленников. Вокруг Тайсо Джонса теснятся лодочники в ярко-зеленых куртках: представители его бесчисленного братства, не отваживающиеся выходить в море, но все же внемлющие призывам неких мелких водяных божков и усердно исполняющие свое ремесло на реке. При виде мистера Хэнкока капитан удивленно встает.

– О, вы пришли! – кричит он. – Хотите поблагодарить меня за диковину, что я вам привез? Бьюсь об заклад, со времени нашей последней встречи вы поменяли свое мнение насчет прибыльности русалок!

– Ну да, – соглашается мистер Хэнкок, когда они двое покидают таверну и неспешным шагом направляются вдоль берега. – Она и впрямь послужила мне лучше, чем я ожидал.

Зима наползает на них со всех сторон: речная вода свинцового цвета, и небо такое же, и в воздухе свинцовая прохлада. Капитан Джонс издает сдавленный смешок и хватает друга за плечо.

– Разве я не говорил вам, а? В городе только и разговоров что о ней! Где бы я ни оказался – от Вулиджа до Ричмонда, – практически все видели нашу морскую тварь, а кто не видел, так жаждет увидеть. Я привез вам настоящее чудо природы, да-да!

– Что верно, то верно. – Мистер Хэнкок делает несколько шагов в молчании. – А теперь мне нужна еще одна.

– Русалка, что ли? – испуганно уточняет капитан Джонс.

– Именно так.

– Но вы же и первую не хотели!

Мистер Хэнкок пожимает плечами.

– «Тайсо, – передразнивает капитан. – Что я буду с ней делать? Я же не балаганщик, Тайсо!»

– Я передумал, – твердо говорит мистер Хэнкок. – Я хочу русалку.

– А вы понимаете… безусловно, вы знаете, что я и на первую-то наткнулся по редчайшей случайности, какая выпадает раз на миллион. Я не рассчитываю увидеть еще одну такую морскую тварь ни в этой жизни, ни в последующей.

– Сделанное однажды всегда можно повторить.

– Нет, нет. У меня теперь достаточно денег, чтобы уйти на покой и встретить старость в окружении детей.

– Что-то я их тут не вижу, – говорит мистер Хэнкок. – Послушайте, – добавляет он, хорошо зная деятельную натуру своего друга и нисколько не сомневаясь, что в нем живет желание снова отправиться в море: нужно только подвести капитана к этому открытию. – Я приобрел чудесный маленький корабль, «Единорог», полностью оснащенный и годный для плавания, готовый к новому путешествию – и кому, как не вам, стать капитаном на нем?

– Есть и другие моряки. – Капитан Джонс прибавляет шагу и быстро идет по панели: он уже почти поддался искушению.

Мистер Хэнкок меняет галс:

– Неужели вам не хочется в полной мере насладиться последним плаванием? Предыдущее сложилось для вас неладно: вам даже не досталось прощального подарка в виде возможности привести свой корабль обратно в порт. Разве так следует прощаться с работой, которой посвятил всю свою жизнь?

Друг ухмыляется и поднимает воротник от холодного ветра.

– У моей жены большие планы на наше будущее. Мы купим землю в сельской местности, построим дом по своему вкусу. Заведем пару коров, посадим малинник для детей. Я наконец-то займусь воспитанием своих отпрысков, ближе узнаю их характеры: ребенок все-таки должен видеть отца каждый божий день, а не раз в несколько лет.

Но мистер Хэнкок не сдается.

– Для всего этого у вас будет время после того, как вы раздобудете мне русалку.

– Нет, нет. Не могу. Я обещал жене, что больше не пойду в Макао. Еще два года жизни долой, Джона, вы же сами понимаете…

– В такую даль плыть не придется, – говорит мистер Хэнкок.

– То есть?

– Сдается мне, нет никакой необходимости идти за русалкой в Макао, когда великое множество исторических свидетельств указывает, что подобные существа водятся и в наших морях.

Мужчины направляются к краю причала и – поскольку оба уже далеко не молоды – усаживаются там, свесив ноги над водой, и принимаются набивать трубки. Капитан Джонс задумчиво крутит между большим и указательным пальцем черенок костяной белизны.

– Так чего вы от меня хотите? – медленно спрашивает он. – Чтобы я набрал команду и стал плавать взад-вперед вдоль берегов Англии в поисках русалки? – Он фыркает, позабавленный столь очевидной для него глупостью, но мистер Хэнкок сохраняет серьезность.

– Не только Англии, но также Шотландии и Ирландии. И вплоть до берегов Гренландии, если вам угодно. – Он делает паузу, внимательно вглядываясь в лицо друга, а затем продолжает: – Послушайте, это не такая уж безумная идея. После некоторых разысканий я составил список всех деревень на наших островах, где в сравнительно недавнее время люди видели русалок. Вам лишь остается ходить от одной к другой. – Мистер Хэнкок достает свои записи. – Вот, смотрите, я тут отметил те из них, где русалки, по слухам, появлялись не единожды и иногда даже выходили на сушу.

Капитан Джонс мотает головой:

– Нет, нет. Я не плавал в этих водах с самой своей юности.

– Так отыщите людей, знакомых с ними. У Гривза есть команды, которые ходят на запад и хорошо знают Северное море и даже Атлантический океан – если вдруг вас занесет столь далеко. – Мистер Хэнкок оглядывается вокруг. – Зайдите в любой кабак в нашем городке – и вы сразу найдете с десяток опытных моряков, жаждущих получить работу. Китобоев, в том числе.

– Ну и обратитесь к одному из них.

Мистер Хэнкок глубоко затягивается трубкой, и дым клубится вокруг его лица.

– Я хочу поручить задание именно вам, Тайсо. Да, оно необычное, я понимаю. Но я никому, кроме вас, не могу его доверить. Вы точно знаете, что делать. Вы раздобыли для меня одну русалку – раздобудете и другую.

– Да все не так просто. Вы думаете, я витаю в облаках, но в действительности я всегда ясно вижу, стоит игра свеч или нет – а в вашем случае, безусловно, не стоит.

– Откуда вам знать? Я хорошо заплачу. Я готов вложить в это предприятие три тысячи фунтов!

– Разрази меня гром! Три тысячи! Что за бес в вас вселился?

– Мне просто нужна русалка, – упрямо повторяет мистер Хэнкок, совсем по-детски насупясь.

– Вы что, с ума спятили? – говорит капитан. – Неужто ваша жизнь настолько лишена смысла? Неужто вы не можете придумать иного способа распорядиться вашим богатством, чем спускать деньги на поиски невероятных диковин? Я слышал о таком раньше – так поступают знатные господа, коллекционеры, находящие удовольствие в обладании разными редкостями, которыми забивают свои пыльные кабинеты. Вы к этому стремитесь, друг мой? Так вы решили расходовать свое состояние – заставляя людей бороздить моря-океаны во исполнение ваших дурацких прихотей?

– Нет! – Мистер Хэнкок больно уязвлен. – Нет-нет, я использую свои деньги самым практичным образом, – в конце концов, для того они и зарабатывались. Я вкладываюсь в жилое строительство. Я буду владеть половиной домов в Мэрилебоне.

– Значит, речь идет о какой-то другой разновидности безумия. – Капитан Джонс потирает подбородок и пристально вглядывается в лицо мистера Хэнкока. – Дело же не в женщине, правда?

Ответа не следует.

– В женщине? – Глаза капитана Джонса становятся круглыми, как бильярдные шары. Он хлопает мистера Хэнкока по спине с такой силой, что едва не сталкивает в воду. – Вот уж не ожидал! И кто же она? Не иначе какая-нибудь богатая вдовушка, недурная собой. Дама требовательная, судя по вашей готовности на подобное безрассудство, и достаточно умная, чтобы добиться от вас своего. Я прав?

– Ну да, требовательная. – Мистер Хэнкок прячет подбородок в воротник, не зная, что еще сказать.

«Я богатый человек, – думает он. – Я в полном праве владеть редкостями».

– Дружище! Но что вы получите взамен, если раздобудете для нее то, что она просит?

Мистер Хэнкок трясет головой. На самом деле ему не надо от миссис Нил ничего, кроме внимания. Господи, что за пресная у него жизнь! Удивительно ли (спрашивает он себя), что человеку, ничего в мире не значащему и не нужному никому на свете, помимо прислуги и родни, хочется обычного женского внимания? По всему городу мужчины сейчас удобно сидят в креслах, попыхивая трубками, рядом со своими супругами. Но мистер Хэнкок больше не мечтает о крепких семейных узах: мысль о браке с благоразумной вдовой или работящей немолодой женщиной в последнее время не греет душу. Мисис Нил не благоразумная и не работящая: она совсем другая.

– Три тысячи фунтов, значит, вкладываете в предприятие?

– Совершенно верно.

– Да, деньги немалые. – Капитан Джонс глубоко вздыхает. – Но снова покинуть семью и бороздить воды, мне незнакомые… слишком большие трудности ради чужой прихоти. Да еще опасности, которые я подразумевал, когда сказал, что не хочу браться за эту работу.

– Но подумайте все же! – Мистер Хэнкок чрезвычайно воодушевлен своим планом. – Ваша разлука с семьей продлится не более двух недель…

– Скорее, все три. А то и четыре…

– …И у вас не будет никаких коммерческих обязательств, никакой головной боли ни с грузом, который нужно доставить в сохранности, ни с провиантом, который необходимо растянуть на многие месяцы. – Мистер Хэнкок широко поводит трубкой перед собой. – Отнеситесь к этому как к приключению. Как к возможности приобрести новый опыт. Как к увлекательной задаче, никогда прежде не предпринимавшейся: разыскать и поймать русалку!

Капитан Джонс искоса взглядывает на друга. Затем вытягивает ноги над водой и с минуту изучает свои башмаки. Затем снова пыхает трубкой.

– Если я и соглашусь, то только за соразмерное вознаграждение, – наконец произносит он.

– Назовите же, назовите вашу сумму!

Где-то глубоко за глазами капитана быстро, как костяшки счетов, щелкают мысли.

– То есть вы от своего намерения не отступитесь?

– Ни за что!

– В таком случае – тысяча. Тысяча – и вы никогда впредь не станете уговаривать меня пойти в плавание.

Мистер Хэнкок протягивает руку, и капитан Джонс стискивает ее: хватка у него твердая, ладонь прохладная и шершавая, как сыромятная кожа. Друзья обмениваются крепким рукопожатием. А потом довольно долго сидят в молчании, глядя на блестящую студеную воду под своими свешенными ногами. Капитан Джонс в очередной раз затягивается трубкой и улыбается.

– Вот на что я поставлю с уверенностью, так это на то, что нынешней зимой на реке опять станет лед. Она течет медленнее обычного. – Он издает смешок. – Помните прошлый раз? Когда мы с вами дотопали по ней пешком до самого Лондонского моста, будто по сухопутной дороге?

– Тогда мы были молоды.

– Столько всего странного и непостижимого на белом свете, – задумчиво говорит капитан. – Русалки там в открытом море, конные повозки, раскатывающие вверх-вниз по вот этой самой реке. – Он трясет головой. – Господи, чего я только не повидал в жизни!

* * *

Мы потерянные для мира создания.

Мы носимся в море, стремительные и верткие, как мелкие рыбешки.

Люди на берегу порой мельком видят наши лица в волнах или вдруг смутно различают наши тела, скользящие под водой и исчезающие в глубине, и тогда настойчиво утверждают: Да! Там не животная тварь, но подлинное человеческое подобие! Ошибки быть не может: не зверь неразумный, не крупная рыба, не кусок льда, не спутанный комок канатов, не обломок кораблекрушения. Это существо позвало меня, говорят они, и помахало мне рукой, прежде чем скрыться в холодной пучине, погрузиться в бекрайнюю бездну, для нас невообразимую.

Наше дыхание зримо в мерном колебании океана черной ночью, качающего на плавных волнах своих яркие блестки лунного света. Мы искусительницы и подстрекательницы, белоснежная пена, что расхлестывается вширь и взмывает ввысь на гребнях волн: мы набегаем на прибрежные скалы и бесследно растворяемся в прибойных бурунах. Мы – протяжное соленое шипение отлива. Галька шуршит и оползает под нами, камни переворачиваются. Мы – летучий запах, ползучий рост и буйное цветение сиреневых водорослей. Мы скользкие, гладкие, отполированные морем. Мы хватаем и тянем, тянем, тянем все сильное и твердое. От нашего ласкового, бесконечно долгого прикосновения дерево размягчается, острые углы сглаживаются, самые надежные замки ржавеют.

Глава 8

Ноябрь 1785

Зимние холода крепчают изо дня в день, но Анжелику нимало не тревожат. Она счастлива и расточительна на ласки в объятиях своего милого Джорджа. Когда миссис Чаппел является к ней со своими воспитанницами, закутанными в теплые шерстяные плащи, влюбленные полулежат на диване в гостиной, переплетясь руками-ногами, и кормят друг друга ромовыми пирожными. Полли, Элинора и Китти не могут оторвать глаз от представшего зрелища: миссис Нил в домашнем халате, расшитом пальмами, и мистер – как его? – в широкой свободной рубахе, расшитой мартышками, со смехом слизывают друг у друга с пальцев заварной крем. Какое неприличие! Девушки ошеломленно таращатся, ведь видеть подобное до крайности неловко. Румянца стыда, выступившего у них на щеках, никто не замечает, поскольку в комнате натоплено так жарко, что и миссис Чаппел, которую уж точно нельзя заподозрить в излишней скромности, тоже краснеет лицом. Нашарив локоть миссис Фрост, помогающей ей разместиться в самом большом и самом уродливом кресле, настоятельница обменивается с ней взглядом – вернее, безуспешно пытается обменяться, ибо миссис Фрост скорбно потупляет очи долу, всем своим видом словно говоря: «Я здесь ни при чем».

Девушки топчутся в замешательстве.

– Сядьте уже, – приказывает миссис Чаппел, и они торопливо пристраиваются кто где: диван-то занят.

Рокингем разворачивает газету и, погрузившись в чтение, рассеянно берет руку Анжелики и поглаживает пальцы, один за другим.

Китти сильно подается вперед, упираясь локтями в колени, стискивая ладони, и смотрит во все глаза.

«Прекрати», – беззвучно, одними губами, произносит Полли, но Китти не замечает.

– Давненько я вас не видела, – говорит Анжелика, лаская пальцами ладонь мистера Рокингема, но пристально глядя прямо в лицо миссис Чаппел.

«Конечно же, Мамаша явилась, чтобы загладить свою вину», – нисколько не сомневается она.

– Вы надолго? – спрашивает Анжелика.

– А что? – отвечает настоятельница вопросом на вопрос. – У тебя назначена какая-то встреча?

Джордж отрывается от газеты, чтобы перекинуться взглядом с Анжеликой, и оба усмехаются.

– Нет.

– Мы тебя долго не задержим, – говорит миссис Чаппел. – Заглянули на минутку, просто напомнить тебе о нашем существовании.

– Очень мило с вашей стороны, очень мило.

Рука Рокингема, лежащая у Анжелики на талии, заметно напрягается, но глаза его снова обращаются к газете.

Анжелика одета в экзотическом турецком стиле, и шарф повязан у нее вокруг головы соответствующим образом. Прежде она никогда не носила такие цвета – кроваво-красный, горчичный, нефритовый, – и миссис Чаппел решает, что это не самый удачный выбор, особенно в сочетании с лихорадочным румянцем ее щек и губ, с возбужденным блеском глаз: все во внешности Анжелики сейчас кажется чересчур ярким, резким, сочным. «Нельзя же так нагло выставлять себя напоказ, – думает настоятельница. – Это все чересчур». Своих питомиц она предпочитает наряжать в простые белые платья. Дерзкие изыски в одежде – для женщин, которые вольны выбирать, какое впечатление произвести на окружающих.

Даже теперь Анжелика вся ощетинивается под оценивающим взглядом миссис Чаппел.

– Что такое? – раздраженно спрашивает она.

– Ничего, просто смотрю на тебя.

– Ха, «просто»! – Анжелика вытягивает вперед руку так, чтобы широкий рукав, изукрашенный завитками лиан и пальмовыми листьями, отороченный белоснежным пенным кружевом, живописными складками соскользнул к локтю. На пальцах ее сверкают драгоценные перстни. – Вы всегда говорите одно, а думаете другое, я же знаю, – говорит она. – Так и что вы сейчас думаете?

– Очень красивый халат.

– Джорджи мне купил.

Миссис Чаппел переводит взгляд на Рокингема. Тот сосредоточенно читает свою газету, но, услышав свое имя, проводит пальцем вокруг уха Анжелики: она чуть вздрагивает и тихонько взвизгивает.

– О, вот как! – говорит миссис Чаппел. – И все это – персидские ковры, цветные гравюры, кучи книг, лент, шалей, цветов – тоже на ваши деньги куплено?

– Она ни в чем не будет нуждаться, – роняет Рокингем, не поднимая глаз.

– Но мне нужен дом, Джорджи. – Анжелика выпячивает нижнюю губу. – Собственный дом, наш с тобой.

– Терпение, милая моя. – Он складывает газету и потрясает ею в сторону Полли, хотя до сей минуты словно бы вообще не замечал ее присутствия в комнате. – Что об этом думаете вы, а?

– О чем?

– О вопросе с чернокожими. Их слишком много в городе, и они не работают.

– Я ничего про это не знаю. – Она потупливается.

– У вас есть родители? Они, должно быть, люди небогатые, иначе вы вряд ли оказались бы в вашем положении…

– Я сирота, – бормочет девушка.

Элинора пытается поймать ее взгляд, но Полли прячет глаза, заливаясь жгучей краской от неприятного волнения, ей самой непонятного. Она старается сохранять спокойствие.

– В таком случае вам повезло, что вы хоть как-то устроились, – говорит Рокингем. – Ибо ваши собратья, ласкары и африканцы, не могут найти здесь работу и попрошайничают на улицах. Послушайте… – Он снова потряхивает газетой. – Тут объявлена общественная подписка в их пользу. Общественная подписка! Продукты, одеяла и все прочее, что им понадобится этой холодной зимой. Костюмы, если они потребуют. Некоторые утверждают, что они заслужили подобную благотворительную помощь, я же считаю…

– Конечно, заслужили, – смело перебивает Элинора. – Они сражались за нас в войне с Америкой, они водили наши корабли и были во многих отношениях полезны нам – нам, которые сначала обратили их в рабство, а потом привезли сюда. Да, мы дали им свободу, но что значит свобода, если она подразумевает нищету?

– Очаровательная речь, – усмехается Рокингем, – но вы сами не понимаете и половины вами сказанного.

– Мы должны обеспечить им достойное существование.

– Многие из них просто беглые, – говорит Рокингем. – Мы ничего им не должны. На самом деле они всегда нас обкрадывали. У моего дяди плантация на Ямайке, и он даже не может привезти с собой своего любимого раба, когда посещает Англию. Ведь что сделает малый, оказавшись здесь? Да сбежит при первой же возможности! Причем все мои соотечественники встанут на его защиту! У них нет верности, нет ни грана уважения к своим благодетелям: они могут всю жизнь содержаться в хорошей семье, которая их кормит, поит и одевает, дает образование и обеспечивает место в мире, – однако все это решительно ничего не значит для них, когда им представляется случай сбежать.

– Ни один человек на английской земле не может быть рабом, – чеканит Элинора.

Рокингем поворачивается к миссис Чаппел:

– Вы что, поощряете такое? Она слишком бойкая на язык; ни одному мужчине не нужна такая жена.

– Своих безропотных жен мужчины держат дома, – отвечает миссис Чаппел самым любезным тоном. – К нам они приходят совсем за другим. – Элиноре же она говорит: – Не спорь с ним, ему это не нравится.

– Я в любом случае обращался не к ней. – Рокингем указывает на Полли. – Я вот у нее спрашивал мнения насчет ее собратьев.

– Я ничего про это не знаю, – тихо повторяет девушка.

– Согнать дармоедов на корабль и отправить восвояси, вот мое решение вопроса. Если они не могут зарабатывать себе на жизнь, здесь им не место.

– Ну, тогда уж лучше собрать на вашем корабле вообще всех уличных попрошаек, – торжествующе говорит Элинора. – И белокожих тоже, и всех нищих матерей, которых мы не в состоянии прокормить, и слепцов, и слабоумных, и калек, которые передаются от одного церковного прихода к другому, покуда не умрут, тем самым вызвав новые споры касательно того, кому же оплачивать похороны. Неудобства и расходы, знаете ли, причиняют не одни только чернокожие.

– С чего это вам взбрело, будто вы что-нибудь в этом разумеете? – раздраженно вопрошает Рокингем. – А, понял! Вы любимица какого-то аболициониста, да? И он в постели нашептывает вам прекрасные слова о свободе и равенстве?

Это ближе к истине, чем Элиноре хочется признать: она действительно недавно привлекла к себе особое внимание мужчины, постоянно пишущего в газеты на эту тему.

– Я читаю, – говорит она. – И я вижу, что творится в окружающем мире. – (Это, надо отдать ей должное, чистая правда.)

До сих пор Анжелика почти не прислушивалась к разговору, но теперь, при упоминании о чьей-то еще постели, она оживляется и подает голос:

– Мы хотим обзавестись домом. Но нам препятствуют дурацкие обстоятельства – представляете, Джорджи не может вступить во владение наследством до своих двадцати пяти лет! Просто зло берет, как подумаешь, что он лишен причитающегося ему по праву и вынужден жить на содержание, словно ребенок малый. Ты давно уже не ребенок, – сердито обращается она к Джорджу, – никто не может запрещать тебе пользоваться твоим собственным состоянием.

– Наверное, финансовые опекуны хорошо знают, как мистер Рокингем распорядится деньгами, если получит к ним доступ, – замечает миссис Чаппел.

– Что вы имеете в виду?

– Да ладно тебе! Когда у всех молодых людей на уме одни женщины да гулянки? Опекуны поступают очень разумно.

– Я – особый случай. Если бы только они познакомились со мной…

На это миссис Чаппел может лишь рассмеяться – громким лающим смехом, после которого с трудом переводит дыхание.

– Я вот считаю, что нам надо познакомиться, – настойчиво продолжает Анжелика. – Джорджи рассказал своему дяде, да и вообще всем родственникам, о настоящем семейном счастье, нами обретенном, – правда, Джорджи? – но они наотрез отказываются встретиться со мной.

– Наотрез отказываются, – подтверждает Рокингем, с наслаждением позволяя Анжелике ворошить пальцами его волосы под украдчивыми взглядами девушек.

– И единственная тому причина – несчастливые обстоятельства моего рождения! Ужели я должна всю жизнь страдать из-за того, что мой отец не имел положения в обществе?

– Не должна, – лепечет одуревший от любви Рокингем. – Умом, душевной чувствительностью и красотой ты ничуть не уступаешь самым богатым и знатным наследницам.

– Благодарю за комплимент, – улыбается миссис Чаппел. – Она была своенравной ученицей.

– Ах, нет, мадам, вы меня неправильно поняли. Она – истинная дочь природы, тогда как всем прочим приходится прибегать к ухищрениям искусства. Ее совершенство исходит из самой ее натуры.

Анжелика горделиво вздергивает подбородок.

– Вот видите? Он меня понимает. И мы всерьез намерены пожениться, между прочим. Да, дядя относится к нему, как к несмышленому мальчишке, который сам не ведает, чего хочет. Но я без колебаний заявляю вам, мадам: мы с Джорджи сочетаемся браком независимо от воли этого человека.

Девушки возбужденно шевелятся, исполненные то ли восхищения, то ли ужаса: они и сами не понимают.

– Ну… – неуверенно начинает мистер Рокингем. – Возможно, если…

Анжелика быстро зажимает ему рот ладонью, надавливая пальцами на щеку.

– Молчи, молчи! – шепчет она. Их носы соприкасаются, их губы разделяет лишь ее ладонь. Рокингем зачарованно смотрит на возлюбленную, как волхвы смотрят на непорочную деву. – Молчи, молчи! – распевно воркует Анжелика. – Ничего не говори! – Затем она поворачивается к гостьям и продолжает: – В любом случае Джорджи достигнет нужного возраста через каких-нибудь два года и тогда получит полную независимость. Так что мы будем смеяться последними. Ах, Элиза! Душечка моя, пожалуйста, принеси мне еще этих божественных пирожных!

– У нас больше не осталось, – устало отвечает миссис Фрост.

Анжелика по-щенячьи скулит.

– Ой, а мне так хочется! – Она перекатывается по дивану и свешивается через подлокотник, чтобы увидеть свою компаньонку. Полы халата, закрученные у нее вокруг ног, вздергиваются, обнажая голые полные голени. – А что еще у нас есть? Кекс какой-нибудь?

– Нет, – говорит миссис Фрост. – Есть яблоки. Немного сыра. Ну или я могу…

– Нет, нет, нет! Хочу кекс! Такой маленький каштановый… ты же их любишь, Джорджи, верно? Элиза, Джорджи голоден! Будь добра, сбегай за…

– Где твоя служанка? – резко спрашивает миссис Чаппел.

– Мария? О, от нее так мало проку, что хоть вообще увольняй.

– Я велела Марии приходить только по утрам и вечерам, – говорит миссис Фрост; Анжелика оживленно перешептывается со своим любовником, а миссис Фрост за ее спиной выразительно потирает большой и указательный палец. – Поэтому все поручения теперь исполняю я.

– А если какой-нибудь посетитель…

– Никаких посетителей, – перебивает Анжелика. – Я больше не принимаю посетителей – правда, Джорджи? – Она оглядывается через спинку дивана, выворачивая шею. – Элиза? Ты все еще здесь?

Миссис Фрост смотрит в окно на холодную улицу и берет свой плащ.

– Мы, пожалуй, пойдем, – говорит миссис Чаппел. – Девочки!

Она приподнимает локти, и воспитанницы тянут ее из кресла, вонзив пальцы в подмышки; лицо у нее раздувается и багровеет, дыхание учащается. Когда она громко кряхтит от натуги, Рокингем беззвучно прыскает, а Анжелика, взглянув на него, прикрывает рот ладошкой и премило хихикает.

Девушки в своих широких плащах заполняют собой всю лестничную площадку – шуршащая, шелестящая толпа вокруг миссис Чаппел, оставляющая после себя аромат лаванды и роз. Миссис Фрост сопровождает медленное, затрудненное сошествие гостий с лестницы. В самом низу миссис Чаппел, совершенно обессиленная, судорожно хватается обеими руками за стойку перил, подобная потерпевшему кораблекрушение моряку, который чудом достиг вожделенного берега. Дыхание у нее такое частое и поверхностное, что слышать жутко, а когда она заговаривает, в глубине гортани клокочет мокрота.

– Скажите, Фрост, – хрипит миссис Чаппел, – каким именно образом этот жалкий прыщ содержит миссис Нил?

– Ведать не ведаю, – отвечает миссис Фрост. – Но я ему не доверяю, мадам. Он говорит, что мы можем полностью на него положиться, но на самом деле не имеет ни малейшего понятия…

– А в письменной форме какой-то договор заключен?

Миссис Фрост не хочется сообщать о безрассудстве своей подруги, которое тотчас же будет осуждено.

– Ну, какое-то соглашение они непременно составят, – говорит она. – Анжелика же не дуреха какая-нибудь.

– Полагаю, вы получаете от него регулярное денежное вспомоществование. Условленную сумму, в условленные дни. Раз в месяц? Раз в три месяца?

Молчание миссис Фрост красноречивее любых слов, и миссис Чаппел испускает протяжный стон.

– Ну, во всякой галантерее у нас нет недостатка, – слабо заступается за Рокингема миссис Фрост. – В сладостях, лентах, платьях и прочем, что ее душе угодно. Он покупает все, что она попросит, но она же никогда не попросит булавок или прикладной тесьмы.

– Нелепый порядок дел, – с сочувствием произносит миссис Чаппел. – Да какой там порядок – беспорядок самого возмутительного свойства!

– Он даже не представляет, как быстро чулки изнашиваются до дыр. – Перейдя к болезненной для нее теме, миссис Фрост постепенно распаляется, ибо в ней накопилось много обид, излить которые прежде было некому. – А она не позволяет мне штопать – нет, говорит, надо купить новые, чулки должны быть только новые, никакой штопки. – Голос у нее возвышается, лицо идет красными пятнами. – А когда я прошу у него очередные чулки, он каждый раз обвиняет меня в мошенстве. «Да вы продаете их через служанку, а деньги себе в карман, – говорит. – Две женщины столько сносить не могут». – Миссис Фрост приподнимает подол, показывая аккуратные штопальные стежки на одном чулке и свежую прореху на другом. – Поэтому Анжелика всегда в новых чулках, а я за ней донашиваю рваные.

– Да уж, стыдоба просто, – сочувственно поддакивает миссис Чаппел.

– Я больше не могу испрашивать у него разрешения на каждую покупку – как будто он лучше меня знает, что нам нужно в доме.

– Да он понятия не имеет, разумеется.

– Не хлеб, а пирожные, – жалуется миссис Фрост, теперь совсем уже расстроенная; она едва не заикается от негодования. – Не пиво, а сухое вино, не обычные булавки, а непременно с жемчужными головками. И еще нужно оплатить счет за уголь, а у них камин вовсю пылает день и ночь. Лучше бы они надевали побольше одежды, честное слово!

– Вы замечательная женщина. Ставить вас в такие тяжелые условия – значит попросту не уважать ваш труд.

– Я управляюсь, как могу, – говорит миссис Фрост. – Но у меня постоянно кошки на сердце скребут из-за неоплаченных счетов, из-за стирки, из-за служанки – ну как мне вести хозяйство дальше, если они считают, что для этого достаточно фартинга, и смеются надо мной, когда я прошу больше?

– Сколько вам нужно? – спрашивает миссис Чаппел, перебирая складки своего широкого плаща, покуда не отыскивает в них карман, который крепко прихватывает пухлыми заостренными пальчиками.

– Прошу прощения?

– Негоже вам унижаться перед ним. Какая сумма покроет ваши нынешние нужды? Десять фунтов? Двадцать?

– Вы… уверены? – Миссис Фрост подносит ладонь к горлу.

Что скажет Анжелика, если вдруг узнает, что она обсуждала ее финансовое положение с настоятельницей? И что тайно взяла у нее деньги?

– Я… – Она мотает головой. – Нет, не могу. Вводить ее в долги перед вами… это как-то не…

– Чепуха. Она никогда не узнает. Пускай это будет мой вам подарок – чтобы у вас на душе полегчало.

– Мне стыдно, – бормочет миссис Фрост.

– Стыдиться тут совершенно нечего! Я же знаю, как оно бывает. В этом мире у нас нет никого, кроме друг друга. Я просто хочу защитить Анжелику, ради нашей общей репутации.

Миссис Фрост с минуту колеблется, но наконец финансовые соображения берут верх над соображениями чести.

– Ее репутация сильнее пострадает от отсутствия денег, – медленно произносит она. – Если счета останутся неоплаченными.

– Вот именно! Нет ничего постыднее женщины, которая не в состоянии содержать свой дом. Вы приняли правильное решение. А Анжелике знать об этом необязательно.

– Все же мне как-то не по себе… – Миссис Фрост бросает взгляд наверх, словно ожидая увидеть Анжелику, подсматривающую сквозь потолочные балки, и заворачивает нижнюю губу под верхнюю.

– Вот, и не переживайте больше. – Миссис Чаппел вкладывает в ладонь миссис Фрост позвякивающий кошелек. – Только молитесь о том, чтобы со временем этот молодой джентльмен стал распоряжаться своими средствами более разумно.

Сжав в руке кошелек, миссис Фрост заметно веселеет, чуть ли даже не хихикает:

– Или чтобы навсегда исчез из нашей жизни.

– Хм. Боюсь, это-то неизбежно.

– Нижайше благодарю вас. – Миссис Фрост разглядывает кошелек, потом крепко прижимает к груди. Она чувствует укол совести, но для души нет ничего целительнее избавления от бремени нужды. – Благодарю вас, мадам, ввек не забуду вашу доброту. Мы вернем вам долг, едва только…

– Т-ш-ш! Не думайте об этом сейчас. Просто продолжайте трудиться в полную меру своих сил – колесо Фортуны еще повернется иначе, оно всегда поворачивается.

Глава 9

Миссис Чаппел сияет любезнейшими улыбками, покуда не выходит за порог, однако, забравшись с помощью своих подопечных в экипаж, она позволяет себе выразить раздражение.

– Невменяемы оба, – ворчит она девушкам, которые втискиваются на сиденье напротив, поблескивая глазами из-под низко надвинутых капюшонов. – Совершенно невменяемы в своей безрассудной страсти.

– У них же любовь, – говорит Элинор, на которую Рокингем, невзирая на вышедший между ними спор, произвел известное впечатление: по сравнению со многими ее клиентами он настоящий homme comme-il-faut[1], такой молодой и красивый.

– У них игра в любовь, – фыркает настоятельница, неловко ерзая на месте. – Ох, не стоило мне пить столько чаю! Не дотерплю до дома. Остановите карету, девочки, остановите… Пол, подай сосуд.

Бурдалю миссис Чаппел изготовлено из тонкого белого фарфора и расписано вздыбленными драконами. На настоятельнице столько юбок, что отыскать под ними ноги дело непростое. Ляжки над подвязками у нее жирные, рыхлые, синюшного оттенка.

– Каждый из них жаждал сердечного приключения, и они нашли друг друга не случайно. – Миссис Чаппел тяжело пыхтит, приподнимаясь и пристраивая над судном свое жесткое седое гнездо. Она потверже упирается в пол расставленными ногами, вся дрожа от напряжения, поддергивает к коленям свои многочисленные юбки, и карету наполняет шум мощной струи.

Элинора деликатно смотрит в окно, но Полли брезгливо морщит нос, натягивает капюшон пониже и хмурится. Китти же, совсем недавно вытащенная с Биллингсгейта, ничего не имеет против и пользуется случаем принять участие в разговоре.

– Прямо чудо, как они подходят друг другу, – сдуру брякает она.

– Чушь! – раздражается миссис Чаппел. Резкий металлический запах мочи назойливо лезет в ноздри. Струя слабеет и прерывается, потом брызжет с новой силой. – Они оба молоды и красивы. Чего тут чудесного? Они всячески подстрекают друг друга к сумасбродству, вот и все; наделяют друг друга правом отказаться от здравого смысла. На, держи. – Она протягивает горшок Полли, которая несколько долгих мгновений смотрит на него с самым высокомерным видом. – Ну же? – Настоятельница нетерпеливо встряхивает сосуд, и янтарное содержимое всплескивается в нем, едва не переливаясь через край.

Полли опускает глаза и берет бурдалю. Его округлые фарфоровые бока обжигают ладони теплом, что в такую холодную погоду очень даже кстати, однако в груди у Полли закипает гнев.

– И что мне с этим делать? – ледяным тоном осведомляется она.

– Выплесни в окно, – говорит Элинора. – Ну-ка, дай сюда. Я выплесну.

– Вот еще придумала! – восклицает миссис Чаппел, промокая между ног подолом сорочки и оправляя юбки. – Ни в коем случае! Посреди оживленной улицы, из моего личного экипажа! Чтобы кто-нибудь заметил и растрезвонил по всему городу? Нет, Пол, нам недалеко осталось – подержи в руках, пока не высадимся.

– Вот сами бы и держали, – шипит Полли, но очень тихо.

Элинора понимает, что подруга в бешенстве.

– Мы уже почти приехали, – утешительно говорит она и накрывает оскорбительный сосуд крышкой. – А там оставишь бурдалю под сиденьем, чтоб слуги вынесли. – Полли поджимает губы и ничего не отвечает. Она крепко придерживает крышку, но чувствует, как при каждом толчке кареты моча плещется и бултыхается в мелкой посудине. Теплая струйка вытекает наружу и щекотно ползет по пальцам.

Элинора возвращается к прерванному разговору.

– По крайней мере, мистер Рокингем позаботится, чтобы миссис Нил была хорошо обеспечена, – говорит она, – а это предел мечтаний любой из нас.

– Нет! Ты что, вообще не слушала? Он не может себе позволить такую женщину! Всегда держи ушки на макушке, голубонька: люди говорят не для того, чтобы просто размять челюсти. И научись с толком распоряжаться всем, что тебе посчастливилось услышать. – Она сцепляет пальцы на животе и вздыхает. – Нет, Нел, просто устроиться на содержание недостаточно. Ибо как долго это продлится? Пока она не надоест ему или он – ей? Пожизненное обеспечение, вот что вам требуется. Положение в обществе. Своего рода… как бы выразиться… печать качества.

– А как же любовь? – спрашивает Элинора.

– Любовь – удел слабых и глупых. Детей, собак, выживших из ума стариков. А что нужно вам, милочки мои, так это респектабельный джентльмен, который видит ваши редкие достоинства. Обожающий вас, разумеется, поскольку ваше единственное предназначение в жизни состоит в том, чтобы вызывать обожание. Но спросите себя: «Знает ли этот джентльмен мою истинную цену?» Он должен ценить вас, как ценит свой севрский фарфор, свой антиквариат, своих породистых борзых. Вам нужен человек, который точно знает, что́ он нашел в вас, и ясно понимает свои обязательства перед вами. Вы – женщины редчайшего разбора, не такие, как все.

– А разве Рокингем не?.. – начинает Китти.

– О, он не в состоянии ничего оценить. Безмозглый мальчишка! Мягкие титьки и мокрая щелка имеются у любой деревенской потаскухи – а ему больше ничего и не надо, понимает он это или нет. Миссис Нил не представляет для него ни малейшей ценности; и я очень сильно удивлюсь, если этот роман обернется к выгоде обеих сторон. Вот увидите, девочки, они погубят друг друга.

Карета останавливается возле дома, и они одна за другой выходят из нее с разной степенью ловкости. Последней внутри остается Полли. Лакей Симеон, под ногами у которого вертятся собачки, спешит к ней на помощь, и при виде него настроение у девушки портится еще больше.

– Тут моча, – буркает она, протягивая бурдалю Симеону, в то время как остальные уже скрываются в доме. – Сделай милость, вылей куда-нибудь.

Он смотрит на посудину, потом поднимает глаза на Полли и говорит:

– Я пришлю служанку.

Полли фыркает:

– Что, слишком хорош для такой работы?

– Это не входит в мои обязанности.

– И в мои не входит – однако чертова перечница Чаппел заставила меня держать горшок всю дорогу, и вот я здесь перед вами, по-прежнему с ним в руках.

Рядом с Симеоном она всегда испытывает злость и раздражение: возможно, все дело в ливрее – в том, в какой чистоте он содержит свою форменное платье и как раздувается от важности под ним. Вдобавок Полли страшно возмутили слова Рокингема – «ваши собратья». Можно подумать, у нее есть хоть что-то общее с африканцами, рабами и нищими, заполонившими город.

Выражение ее лица не предвещает ничего хорошего, и она сжимает судно с такой ненавистью, что Симеону становится не по себе.

– Пожалуйста, поставьте это на пол, – говорит он. – Я не скажу хозяйке, как вы ее обозвали. Ну же, позвольте мне помочь вам выйти.

Однако возмущенная Полли сидит на месте, держа перед собой судно, как оружие какое-нибудь.

– Мамаша не должна так обращаться со мной, – говорит она. – Она сунула эту гадость не Элиноре, не Китти, а именно мне. Как будто я чем-то хуже, хотя в действительности за меня платят вдвое больше, чем за них.

Симеон имеет доступ к книгам заказов: за Полли и впрямь платят больше, но ее гораздо реже выбирают.

– У вас хорошая работа, – говорит он. – Будьте за нее благодарны.

– Ты говоришь так, словно я служанка какая-нибудь.

– Вовсе нет. Просто вам предоставлена редкая возможность выбиться в люди. – Симеон так и эдак поворачивает руки перед собой, проверяя, нет ли какого пятнышка на белоснежных перчатках. – Я всего лишь хочу быть вашим другом.

– Советую отказаться от этого желания.

– Просто таких, как мы, здесь не так уж много.

– Таких, как мы? – От раздражения у Полли раздуваются ноздри. Она трясет головой и плотнее запахивает плащ, как если бы собираясь выпрыгнуть из кареты. – Нет, нет, любезный, – сердито говорит она, в то время как Симеон подается к ней, протягивая руку. – У нас с тобой нет ничего общего.

Следующий свой поступок Полли и сама объяснить не может. Еще секунду назад она крепко сжимала в ладонях бурдалю, стоящее у нее на коленях, а сейчас вдруг резко разводит руки в стороны, и сосуд опрокидывается вперед. Сначала с него соскальзывает крышка, потом выхлестывается янтарное содержимое.

Симеон ахает и отпрыгивает, но увернуться невозможно: моча широко расплескивается по тротуару, забрызгивая лакею не только чулки, но и бриджи. Перепуганные собачонки уносятся прочь, оставляя за собой мокрые следы. Достается даже самой Полли, сидящей в экипаже: несколько брызг попадает на край плаща и подол юбки. Фарфоровая посудина разбивается вдребезги, как сырое яйцо, скатившееся со стола.

– Вы что такое творите? – кричит Симеон, приплясывая на месте от ужаса; мелкие капли разлетаются в стороны с его голеней.

Заметив брызги и на перчатках тоже, он издает сдавленный возглас отвращения и яростно трясет одной рукой, потом другой. Осколки бурдалю разбросаны в дымящейся луже на тротуаре.

– Ох и достанется же вам от миссис Чаппел, – наконец произносит лакей, скорее укоризненно, чем гневно.

– Плевать. – Полли наконец спрыгивает из экипажа и, проворно обогнув лужу, направляется мимо Симеона к дому.

Оставшись один, Симеон поддевает большим пальцем отворот левой перчатки, с величайшей осторожностью стягивает ее и брезгливо бросает на тротуар. Затем проделывает то же самое с правой. Он сокрушенно цокает языком и трогает перчатки носком башмака. После чего поворачивается кругом и обнаруживает, что Полли не зашла в дом, а стоит у перил крыльца, наблюдая за ним. У нее странное, напряженное выражение лица – точно она вот-вот сорвется с места и побежит вперед.

– Идите уже, – говорит Симеон и испытывает огромное облегчение, когда девушка неохотно двигается к двери. – Ступайте в дом. Вам нельзя торчать здесь на улице – не усугубляйте свое положение.

Глава 10

Декабрь 1785

– Не понимаю, почему тебе обязательно ехать сейчас, – расстроенно говорит Анжелика, выходя в гостиную следом за Рокингемом. – Ведь Рождество уже на носу. Весь свет нынче в городе, все до единого. Столько веселья будет! Столько праздничных приемов!

Еще бы ей не расстраиваться: это первый светский сезон, который она проводит в Лондоне после трехлетней отлучки. Появились новые танцы, которые нужно разучить; новые лица, которые нужно узнать; новые развлечения на каждом шагу. И потом, она скучает по своему прежнему кругу: добрые отношения с миссис Чаппел так и не восстановлены, а к собственным своим друзьям Рокингем ее не подпускает. «Один в один моя жизнь с герцогом», – раздраженно думает Анжелика, но тут же гонит прочь эту мысль. Нет, сейчас все иначе.

– У меня нет выбора, – отрывисто отвечает Рокингем. Он одет в дорожное платье, поскольку накануне получил нелюбезное письмо от своего дяди, который самым беспрекословным тоном велел незамедлительно к нему явиться. – Просто ума не приложу, кто же столь подробно написал старику о моей связи с тобой, – продолжает он, широким шагом обходя гостиную в поисках своих часов, своего носового платка, своей записной книжки. – Какой-то недоброжелатель влил яду ему в ухо.

– Но кто может желать нам зла? – спрашивает Анжелика. Она только что встала с постели и кутается от холода в шаль; волосы у нее убраны под ночной чепец.

– Вероятно, какой-нибудь твой бывший поклонник? Пытается устранить меня с пути?

– Нет-нет! – Анжелика подходит и прижимается к нему, зарываясь лицом в складки дорожного плаща.

От Рокингема пахнет сукном и лошадьми, сухарями и вяленым мясом – необходимыми атрибутами долгого путешествия. Небо за окнами, низкое и хмурое, сочится скудным свинцово-серым светом, навевающим уныние.

– Хм. – Он кладет подбородок ей на макушку. – Чертовски неприятная история. Старый болван совершенно уверился, что ты на меня дурно влияешь, а расхлебывать все придется мне. Кто же все-таки мог написать ему?

– Должно быть, какой-нибудь его давний друг из парламента. Брр… – Анжелика зябко ежится, прижимаясь к нему теснее и обхватывая обеими руками под плащом. – Холоднее, чем в Гренландии. Как же я буду согреваться одна в своей постели?

Возбужденный этими словами, Рокингем сжимает ее талию, скользит ладонями вверх, к грудям.

– Проклятье! – вздыхает он. – Мне так же не хочется уезжать, как тебе не хочется отпускать меня – но иного выхода нет. При личной встрече я сумею убедить дядюшку в чем угодно. Возможно даже, оно и к лучшему: я уговорю его увеличить мое содержание…

– …И мы купим собственный дом?

– Да, разумеется. – Он чмокает Анжелику в кончик носа.

– Ну наконец-то!

Все три ее комнаты на Дин-стрит забиты разнообразными предметами роскоши. На окнах висят тяжелые парчовые портьеры с огромным бахромчатым ламбрекеном, обильно расшитые цветами и птицами. В серванте теснится явно избыточное количество бокалов с тонкими ножками в затейливой стеклянной оплетке кружевной тонкости; кубков с выгравированными розами; хрустальных креманок, на которые налипает пушистая пыль и копоть. На всех стульях и креслах брошены шали, словно раз надетые и больше ненужные. Махагоновый ларец переполнен искусно расписанными стеклышками для «волшебного фонаря», которые, впрочем, не используются из-за трещин и пятен на них. Клавикорды завалены нотными тетрадями со всякого рода музыкой. Стены сплошь увешаны пейзажами с видами Греции и Италии. Повсюду стоят увядшие букеты, валяются сломанные веера. Любовь мистера Рокингема измеряется также в бесчисленных безделушках, жестянках леденцов, флаконах духов – Анжелика рассовывает подарки по всем углам и требует еще.

– Тебе придется потерпеть, – говорит он. – К таким деликатным вопросам следует подходить исподволь. Меня не будет пару недель, возможно, месяц.

– Месяц?! О господи… – Анжелика снова тесно приникает к нему, потрясенная мыслью о столь долгой разлуке. – То есть на Рождество я останусь одна!

– Мы с тобой весело проведем весь год – что нам Рождество?

– Ну, просто это лучшие дни года!

Рокингем берет ее за подбородок и заглядывает в глаза.

– Доверься мне, ангел мой. Потерпи ради меня.

– Я буду тосковать по тебе, – шепчет она.

– А я по тебе, бедняжка. Но подумай, как изменится наша жизнь после моей поездки! – Он ведет Анжелику к окну. – И посмотри, что я оставляю тебе на время своего отсутствия.

Там, на морозной улице, стоит желтовато-зеленая лакированная карета с нарисованными на дверцах ангелами. Она запряжена парой великолепных мышастых лошадей, перебирающих ногами и вздрагивающих от холода.

– О, Джорджи!..

– Будешь пользоваться экипажем, если он тебе нравится. – Рокингем повелительно взмахивает рукой, и кучер щелкает кнутом; карета трогается с места. – Не могу же я оставить тебя без средства передвижения в такую холодную зиму. Больше ты не будешь разъезжать в портшезах.

– В жизни не видела экипажа лучше! – При покойном герцоге Анжелика ездила в каретах и пороскошнее, но сообщать об этом совершенно ни к чему. – Ах, смогу ли я тебя отблагодарить?

– Но у меня есть условия, – говорит Рокингем.

Несколько мгновений Анжелика изучает свои ногти, потом произносит:

– Хорошо. Какие именно?

– Ты можешь выезжать, куда пожелаешь, но только не в увеселительные сады…

– Увеселительные сады? Посреди-то зимы?

– В таком случае не в «Пантеон», языкастая ты моя, и не на какие-либо вечеринки. Я запрещаю тебе посещать любые места, где пьют, играют в азартные игры и танцуют.

– Как, и потанцевать уже нельзя? Джорджи, милый, ну позволь мне хоть немножко развлечься – неужели тебе жалко, если я проведу вечер-другой в обществе? Неужели все рождественские праздники, включая Двенадцатую ночь, я должна томиться скукой?

– Не желаю, чтобы ты привлекала взгляды других мужчин. Сейчас самое безнравственное время года.

– Но я-то ни на кого и смотреть не стану, когда все мои мысли о тебе одном.

Рокингем остается непреклонен – это понятно по жесткой складке его губ.

– За экипаж плачу я, а значит, он мой. Следовательно, мне и решать, куда тебе можно выезжать, а куда – нет.

Анжелика вздыхает:

– Все понятно. Никаких танцев, никакого веселья. Но хоть с кем-то общаться мне дозволено? Могу я навещать своих подруг, ездить по делам?

– Сколько твоей душе угодно. Я хочу, чтобы ты была счастлива. – Рокингем берет ее руки и легонько поглаживает пальцы, как обычно. – Просто я хорошо помню, при каких обстоятельствах впервые с тобой встретился.

Анжелика хмурит брови, но на губах ее играет улыбка.

– Я тоже помню. – Она крепче сжимает свои пальцы, переплетенные с пальцами Рокингема. – А потому не следует ли и мне поставить кое-какие условия касательно твоего поведения?

Он тихо смеется:

– Ах ты шутница! – Потом снова серьезнеет, притягивает ее к себе и шепчет: – Не забывай меня.

– Никогда!

Последнее прощальное объятие и несколько слезинок, пророненных обеими сторонами, а засим Рокингем отбывает, оставляя Анжелику одну в загроможденной вещами гостиной. С минуту она потерянно стоит, сцепляя и расцепляя руки: она уже и забыла, каково это – быть предоставленной самой себе. Грядущие часы, дни и недели кажутся бесконечно долгими. Чем же, чем их заполнить? Анжелика почти не следит за временем, когда не находится рядом с Джорджем, или не ждет встречи с ним, или не успокаивается после его ухода. Теперь она принимается расхаживать взад-вперед по комнате (застарелая нервная привычка), а немного погодя подбрасывает в камин угля, кусок за куском, садится на корточки и наблюдает, как на них постепенно разгораются алые огненные прожилки. Небо за окнами густое, зеленовато-черное – и с каждой секундой словно бы опускается все ниже и ниже над городом, точно некая тяжелая крышка. Скоро непогода полностью поглотит весь зримый мир, и Анжелика испытывает несказанное облегчение, когда миссис Фрост, бегавшая по каким-то таинственным хозяйственным делам, возвращается домой, с раскрасневшимся от мороза лицом и спутанными ветром волосами под широким капюшоном.

– Он уехал, – трагически говорит Анжелика и пошатывается, будто в предобморочном состоянии.

– И слава богу, – откликается миссис Фрост, проворно подхватывая ее под локоть. – Когда мы узнаем, что да как?

– Я просто не вынесу! Без него, целую вечность! Что, что мне делать? Сердце мое рвется на части!

– Он сообщит нам письмом о своих новых денежных договоренностях? – гнет свою линию миссис Фрост, подступая к камину и протягивая к огню озябшие руки. – Ох ты ж… – вздыхает она, сжимая и разжимая пальцы в волнах тепла, от него плывущих. – Вся кровь в руках застыла, больно-то как.

– Вот же корыстная ты душа! Джорджи пускается в долгое путешествие, ради нас, чтобы уладить все к полному нашему благополучию, а от тебя лишь одно слышно: «Когда мы узнаем да когда мы узнаем?» У меня просто нет слов, Элиза! Он покинул мой дом всего пятнадцать минут назад. Где твоя благодарность за то, что он вообще уехал?

– От моей благодарности денег у нас не прибавится.

– Так я ведь и не утверждаю обратное. Джордж оставил нам двадцать фунтов – там, под фруктовой вазой.

– Ну и что нам толку с них? – Элиза тем не менее хватает банкноту и прячет за корсаж. – Еще неизвестно, когда он вернется.

– Всего через месяц, – твердо говорит Анжелика, но внутренне содрогается от страха. – Если мы будем тихо-смирно сидеть дома и тратиться разумно, двадцати фунтов нам хватит на время и в два раза большее. Мария у нас получает меньше десяти фунтов в год.

– Хотелось бы посмотреть, как ты проживешь на такие деньги.

– Мне ничего не надо, покуда у меня есть он. Давай покажем Джорджу, как мы преданно его ждем. Купи мне каких-нибудь журналов и книг, Элиза. Мы скроим новое платье, если ты мне поможешь, и нам не придется платить портнихе.

Небо в рваных тучах. Теперь хлопьями валит снег, шуршит по оконному стеклу. Сегодня дом не покинуть даже при желании.

– Ужасная зима, – говорит миссис Фрост и плотно задергивает портьеры.

Глава 11

Полли сидит в мансардной комнатушке, которую делит с Элинорой и которая в любом другом доме служила бы комнатой для прислуги. Здесь две опрятные узкие кровати, и из-под своей она вытащила сундучок, где хранит свое скудное имущество. В сундучке нет ни единой монетки, ни единого драгоценного камушка (миссис Чаппел мигом прознала бы, появись в нем что-нибудь подобное), но содержится множество предметов необъяснимой ценности. Две книжки с романами и три туго скатанные широкие ленты, хорошо пригодные для обмена или подкупа в женском мире «Королевской обители». Ее собственная коробка булавок и собственные ножницы в шагреневом футляре, ее очки и карандаш. А еще пара засаленных лайковых перчаток, свернутых в комок, – каждый раз, открывая сундучок, Полли при виде них раздраженно морщится, но выбрасывать не выбрасывает. Она считала эти перчатки поистине превосходными в тот далекий день, когда прибыла в дом миссис Чаппел; они – самый красноречивый символ ее глупости, своего рода тотем, и обладают слишком большой магической силой, чтобы с ними расстаться. Также в сундучке лежит маленький молитвенник, завернутый в крапчатую косынку. Полли уже очень давно его не открывала, но на титульной странице там старательно выведено имя ее матери. Она пыталась писать легким петлистым почерком знатной дамы, но общее впечатление портят крохотные кляксы там, где перо дрогнуло на верхнем завитке «L», на овальных изгибах «C» и «Y».

В дверь стучат.

– Я занята, – говорит Полли.

Еще только шесть часов, и она надеялась побыть одна немного дольше, прежде чем ее снова потребуют вниз.

В дверь заглядывает Симеон.

– Не уделите мне минутку?

– Тебе запрещено здесь находиться.

– Всего одну минутку.

Он входит в комнату, и она сердито смотрит на незваного гостя. Симеон опасливо оглядывается на лестничную площадку, потом закрывает за собой дверь, и девушка вся сжимается, когда защелка тихо лязгает.

– Что тебе угодно? – резко осведомляется она.

Все фибры ее существа дрожат и трепещут оттого, что она с ним наедине в комнате. При щелчке замка у нее возникает ощущение, будто чья-то незримая рука хватает ее за запястье и крепко держит.

– Вчера, – начинает Симеон, не подозревающий о нервическом состоянии девушки. – У кареты. Когда вы…

– Ну да, моча, – говорит Полли, и при упоминании о моче лакей непроизвольно отряхивает ливрею, словно на ней по-прежнему остаются капли гадкой жидкости. Девушка выпрямляет спину. – И что?

– У вас было такое лицо… – Он понижает голос до шепота. – Если вы когда-нибудь думали о том, чтобы покинуть заведение…

– Зачем ты говоришь мне это? – Сундучок по-прежнему стоит у Полли на коленях. Она стискивает в пальцах шершавый футляр ножниц и настойчиво повторяет: – Тебе запрещено здесь находиться.

– Я знаю полезных людей, – говорит Симеон, доставая из жилетного кармана клочок бумаги. – Вот. Адреса. Если вы хотите уйти отсюда, они вам помогут.

Он протягивает ей бумажку, но Полли не встает, чтобы взять.

– Да как ты смеешь? – говорит она. – Явиться сюда, вопреки запрету! Вести со мной подобные речи!

Симеон вскидывает руки; бумажка зажата у него между пальцами.

– Ты с самого своего появления здесь вообразил, будто между нами есть некое сродство, – скажу прямо, любезный, это меня оскорбляет. А эти твои люди, содействующие рабам, беглецам… с чего ты решил, что они мне помогут?

– Они помогают чернокожим беднякам, нашим собратьям…

– Опять это слово! У меня нет никаких братьев! И я вовсе не бедная.

Симеон смотрит на нее, прижимающую сундучок к груди.

– Полагаю, в нем вы храните все ваши сбережения? Послушайте, ну разве это не разновидность рабства? Вы здесь, безо всякого жалованья, безо всякой надежды вырваться отсюда…

– А Нелл, и Китти, и других девушек ты тоже называешь рабынями? Им тоже пригодятся твои адреса?

Симеон трясет головой:

– Ладно, я сделал для вас все возможное.

Она даже не представляет, чего ему стоило прийти к ней с подобным разговором. Симеон знает, что он гораздо ниже нее по происхождению, ибо он в первый же день, как увидел Полли, сразу догадался, кто она такая: дочь какой-то избранной черной рабыни, взятой с плантации в дом, чтобы делить постель с хозяином, носить платья, отвечающие его вкусу, и рожать от него детей, которые будут расти в любви и заботе независимо от цвета своей кожи и отец которых будет дарить им золотые украшения, дорогое кружево и книги, постоянно сокрушаясь, что не может сделать для них большего. Сам Симеон в Каролине был простым домашним рабом, которого ценили, но вниманием не баловали.

Он пробует еще раз:

– Лондон – прекрасное место для нас.

– «Для нас»! – передразнивает Полли и выразительно закатывает темные глаза, не замечая, как трудно Симеону сохранять спокойный тон.

– Неплохие условия жизни, уважительное отношение. У меня есть друзья, которые, если вы с ними познакомитесь…

– Я не собираюсь с ними знакомиться, – отрезает Полли. – Если ты своей жизнью недоволен – ради бога, пускайся на поиски лучшей доли. Кто я такая, чтобы удерживать тебя, если тебе хочется присоединиться к огромному множеству своих соплеменников и жить исключительно среди них. Не вижу, в чем здесь преимущество. Я желаю общаться с самыми разными людьми…

– …Белыми людьми…

– …И чтобы они обо мне судили только по моим личным достоинствам. Чтобы они беседовали со мной, узнавали меня ближе и проникались ко мне уважением благодаря свойствам моей натуры, а не по какой-то иной причине.

– Но вы навсегда останетесь для них просто диковиной.

– Это лучше, чем примкнуть к толпе. Спасибо за великодушное предложение, сэр, но один горемыка другому не помощник. В противном случае все мы – девушки, здесь работающие, – вели бы совсем иную жизнь.

– В нас силен дух товарищества, – возражает Симеон. – Общение с людьми, понимающими наш жизненный опыт, немалого стоит.

– Но никто ничего не понимает, – твердо отвечает Полли. – Какие обстоятельства твоей жизни сравнимы с обстоятельствами моей, скажи на милость? Если ты считаешь, что цвет нашей кожи – или общие предки, от которых мы, по твоему мнению, происходим, – каким-то образом нас с тобой связывает, значит ты еще глупее, чем я думала. – Она снова склоняется над сундучком со своими скудными пожитками и водружает на нос очки, после чего бесстрастно взглядывает на лакея. – Благодарю тебя, Симеон, можешь идти.

Он пристально смотрит девушке в глаза и подчеркнутым движением кладет бумажку на умывальный столик.

– Спасибо, что уделили мне время.

Полли сидит совершенно неподвижно, пока он выходит из комнаты. Когда он начинает спускаться по ступенькам, она прижимает руку к бьющемуся сердцу. Убедившись же, что Симеон ушел, она встает и накрепко запирает дверь.

* * *

Горе мне!

Когда-то я была – мы. В темной морской пучине, недосягаемой для солнечного света, каждая из нас слышала призывные крики сестер – и тогда понимала, что жива. Далеки, безмерно далеки были мы друг от друга, словно разделенные вечностью, но поющие наши голоса сливались и сплетались, вольно разносясь вокруг. Каждая наша мысль облекалась в свою особую хоровую гармонию: всякое изречение встречало понимание и получало ответ; все услышанное порождало сердечный отклик. Какие бы пространства ни лежали между нами, мы были единое целое и наши голоса текли слаженным многоструйным потоком, достигая слуха утонувших моряков. Мы завладевали всем, что опускалось на дно. Мы устремлялись ко всякой жертве моря, и пение наше нежно обволакивало трупы, чьи руки простирались вверх, будто все еще пытаясь ухватиться за что-то; мы вплывали в пробоины кораблей и вместе с рыбками-прилипалами медленно скользили над захваченными трофеями.

Мы тщательно обследовали все, что нам досталось, и перешептывались через водную толщу:

…здесь человек, завернутый в парусину

…здесь разбитый корабль

…здесь цепь, несомая течением

…здесь тела детей, жестоко испоротых

…здесь кровь повсюду клубится

И мы знали обо всем, решительно обо всем, что творится в царстве воды.

А ныне я одна. Совсем одна. Как такое случилось? Я заперта в какой-то тесной глухой камере. Я кричу, и крик мой не разносится, но тотчас возвращается ко мне. Он замкнут здесь со мной, и посредством него я исследую пространство, где нахожусь, но на самом деле и пространства-то никакого нет. Я будто в непроницаемом пузыре, или прочно заколоченном ящике, или наглухо закрытом трюме, куда звуки извне не проникают. Я вообще ничего не слышу и не могу спросить своих сестер, что происходит и как мне быть. Ибо они не знают, где я, и я здесь одна-одинешенька.

Я кричу, но в ответ тишина.

Я кричу – и слышу лишь собственный голос.

Глава 12

Январь 1786

Полли и Нелл, вызванные отмечать Двенадцатую ночь в огромный особняк на Портленд-сквер, прибывают туда после полудня в самом веселом и словоохотливом настроении. Волосы у них еще утром были уложены в затейливые прически под надзором миссис Чаппел, и девушек чрезвычайно забавляет хруст и шуршание коричневой бумаги, в которую они целиком завернулись перед выходом, дабы нарядные платья не пострадали во время поездки. Молодые люди, общим числом четырнадцать – шумные, восхищенные прекрасными юными дамами, но пока еще даже и не помышляющие до них дотронуться, – высыпают в холл поприветствовать гостий, подобные в своем благопристойном возбуждении своре хорошо выдрессированных охотничьих псов. По безотчетному побуждению Элинора порывается тотчас же присоединиться к компании: она высовывается из экипажа, и ее радостное «Эгей!» звонко разносится в морозном воздухе. Но Полли кладет ладонь подруге на руку и говорит кучеру: «Мы не станем выходить здесь, на виду у всей улицы. Нам надобно сначала проследовать в наши комнаты». Она ясно помнит наставления миссис Чаппел: «Не старайтесь выполнять каждую прихоть заказчиков: вы не служанки и не шлюхи. Сразу же откажите им в какой-нибудь малости: это поставит их на место».

– Дайте нам немного времени, чтобы привести себя в порядок, – кричит Элинора, когда экипаж проплывает мимо окна, за которым теснятся лица родовитых господ, – а потом вы получите наше безраздельное внимание!

И они катят дальше, во двор за особняком.

Дом, куда девушек проводят через заднюю дверь и пустой служебный холл, ничуть не уступает в роскоши заведению миссис Чаппел.

– Даже лучше, пожалуй, – замечает Полли. – Во всем здесь безошибочно чувствуется уточненный художественный вкус, – под каковыми словами она подразумевает, что псевдоантичные статуи, украшающие особняк на Портленд-сквер, высечены из настоящего мрамора, с точным соблюдением всех пропорций.

В доме пахнет гвоздикой, апельсинами, жарящимся мясом и смолистыми ветками, украшающими стены. Из одной из великолепных передних гостиных доносятся возгласы мужчин и взрывы смеха.

– Живее, Нелл, чтобы никто нас не застал в таком виде, – шепчет Полли; и действительно, их бумажные покровы выглядят не только странно, но и весьма непривлекательно.

К ужасу лакеев, которые пыхтя тащат за ними их сундук, девушки с удвоенной скоростью взбегают по широкой лестнице на верхний этаж, где находят две смежные комнаты, для них предназначенные.

– Мне нравится, что здесь есть тихий уголок, где можно уединиться, – говорит Полли, стаскивая с себя бумажное облачение и взбивая прическу.

Лакеи, обливаясь потом, ставят сундук на пол и удаляются.

– А мне вообще все нравится, – откликается Элинора, проверяя матрас на упругость. – Думаешь, уединяться придется часто?

– Да ну тебя – нет, конечно! – Девушки дружно прыскают. – И смотри-ка, Нелл, у нас тут собственная сонетка.

– А зачем? Неужели и вправду для нас?

– Ну разумеется. Мы же званые гостьи. Позвонить, что ли, велеть принести что-нибудь? – Обе приплясывают от возбуждения. – Ой, я не посмею. Лакеи ведь только-только ушли.

– Давай, не трусь!

Полли со всей силы дергает шнурок звонка и отскакивает, прижимая ладонь ко рту.

– Вот, позвонила! Ах, а что сказать-то? Что сказать, а?

– Кто-то идет! – вскрикивает Элинора.

– Уже? Так скоро? Говори ты, у меня не получится. – На лестнице отчетливо слышны шаги. – Я спрячусь! – шепчет Полли. – Просто помру со смеху, если увижу.

Она кидается в соседнюю комнату, и из-за дверного косяка торчит лишь хохолок ее напудренных волос, когда лакей появляется вновь, изрядно запыхавшийся после второго восхождения на верхний этаж.

– Вы вызывали меня, мадам?

– Да. – Голос Элиноры предательски подрагивает – удастся ли ей сохранить серьезность? – Мы голодны с дороги, и в горле пересохло. Будьте любезны, принесите нам немного португальского вина – самого лучшего, я в винах разбираюсь, – и вазу апельсинов. Большую вазу.

Из-за двери, где прячется Полли, доносится сдавленный писк. Если лицевые мышцы у Элиноры и дергаются, то лишь на краткое мгновение. Она премило улыбается слуге и наклоняет голову в знак признательности.

– Слушаюсь, – говорит он. – Не прикажете ли еще чего-нибудь? Чтобы вам не пришлось звонить вторично?

– Грецких орехов. Да, грецких орехов и… и дневную газету.

– Какую именно?

Элинора на секунду задумывается.

– Все, какие есть. – Голос у нее заметно дрожит, и ей приходится тараторить, чтобы поскорее завершить разговор, не теряя серьезного вида. – А также чашку горячего шоколада, вот и все, пожалуй, благодарю вас и всего доброго.

Элинора захлопывает за лакеем дверь и бессильно прислоняется к ней, утирая безудержные слезы веселья. Полли, пошатываясь, выходит из смежной комнаты, вся красная. Она там затыкала себе рот кулаком, чтобы не выть от смеха, но сейчас девушки приваливаются друг к другу и хохочут до полного изнеможения.

– Грецкие орехи! – задыхаясь, восклицает Полли. – Грецкие орехи и газеты!

– Люблю грецкие орехи, – выдавливает сквозь смех Элинора.

Атмосфера дня веселая и праздничная. Когда слуги приносят еду и питье, на полированных подносах с толстыми полотняными салфетками, девушки (которым теперь даже становится немного стыдно за свое озорство) сбрасывают туфли, аккуратно усаживаются на кровать Элиноры, расправляя юбки, приглаживая прически, и принимаются колоть орехи и по очереди читать вслух газеты. Они крайне редко бывают предоставлены сами себе и где-то с час от души наслаждаются полной своей свободой.

– Здесь с нами так уважительно обходятся, Нелл, – вздыхает Полли. – Может, нам и не стоит возвращаться.

Каковым словам Элинора – знай она что-нибудь наперед – придала бы особое значение. Но за отсутствием дара предвидения она просто неопределенно мычит в ответ и раскалывает очередной орех.

Глава 13

Канун Двенадцатой ночи. Рокингем уже две недели как уехал, и Анжелика страшно тоскует. Они с миссис Фрост действительно взялись выкраивать платье, для чего раздвинули к стенам всю мебель в гостиной. На полу расстелены куски кремово-белого дамаска, и миссис Фрост стоит над ними на коленях: клац-клац, лязгают стальные ножницы, рассекая блестящие волокна ткани, клац-клац-клац. С улицы доносится смех – и аромат горячего бренди, и запах коричного кекса. Ночью они слышали шум веселья, но послушно сидели дома. Сейчас Анжелика встает, раздраженно убирая волосы с глаз.

– Сколько еще нам корячиться?

– Пока не закончим, – бормочет миссис Фрост.

– Да мы кроим это чертово платье уже целую вечность! А дело словно и не начиналось!

– Погоди, пока не сметаем.

– Вот ты этим и занимайся. А с меня довольно.

– Ты ведь хотела пожить благопристойной жизнью. Ну вот и живи. Разве твой Джордж не порадовался бы, увидев твое хозяйственное усердие?

– Женщины с положением не шьют сами себе платья. – Анжелика швыряет ножницы на пол. – Господи, чем же мне заняться?

– Почитай книгу.

– Да я уже все перечитала.

– Возьми журнал.

– Мне прискучил вздор, который там пишут. Я хочу общения, Элиза!

– Подожди немного, и я снова сыграю с тобой в бабки.

– Ай! – взвизгивает Анжелика с комическим ужасом. – Нет, нет, надоело до смерти! Чем еще можно заняться?

– Он же не запрещал тебе кататься в парке, верно?

– Брр, слишком холодно. А в театр я пойти не могу, не попросив место в ложе у кого-нибудь из знакомых джентльменов. Ну почему Джордж не нанял ложу для меня?

– Не желает, чтобы на тебя глазели. Мы можем посетить какую-нибудь новую выставку. В зверинце, например. Или в Академии.

Анжелика испускает стон.

– Да какой смысл? Собираться и тащиться куда-то по морозу для того лишь, чтобы сразу вернуться. Мне все скучно, когда рядом нет Джорджи. – Она печально подходит к окну, раздергивает портьеры и смотрит на пустынную улицу. – В этом городе столько всяких развлечений, а ты мне предлагаешь поиграть в бабки.

– Эхой! – слабо долетает откуда-то снизу.

– Кто это там? – Анжелика оглядывает улицу и видит резво шагающего по тротуару мистера Джону Хэнкока; на нем темно-зеленый плащ, изо рта вырываются морозные облачка пара. – О, хозяин русалки! Давненько не наведывался! – Она поднимает раму и высовывается наружу. – Эгей! Чего вам дома не сидится в такой собачий холод?

– Анжелика, нет! – говорит в глубине комнаты миссис Фрост. – О чем ты думаешь?

– Я был по делам тут неподалеку, – отвечает мистер Хэнкок. – И, проходя мимо, решил справиться, как вы поживаете.

– По каким еще делам? Никто же не работает последние недели. – Она высовывается дальше – господи, ну до чего приятно видеть дружелюбное лицо! – Ну и где моя русалка?

– Анжелика! – резко восклицает миссис Фрост.

Анжелика бросает взгляд через плечо: все в комнате мрачно и уныло. Она сознает, что должна поддерживать желание в своем поклоннике, но, скорее всего, его пылкие чувства возместят недостаток таковых в ней.

– Вы заняты сейчас? – спрашивает она.

Мистер Хэнкок едва не подпрыгивает от радости.

– Нет! Нет! Я совершенно свободен.

– Просто в голове не укладывается! – Миссис Фрост неодобрительно цокает языком. – Ты решительно не знаешь, что для тебя хорошо, а что плохо.

– Я знаю, что умру от тоски зеленой, если все и дальше будет продолжаться в подобном духе, – шипит Анжелика. Снова высунувшись из окна, она кричит: – Я не совсем готова принимать гостей сейчас. Но если вы вернетесь через двадцать минут, я буду вполне расположена к общению. И мы будем только разговаривать, вам понятно? Вы подниметесь сюда, чтобы развлечь меня беседой, и удалитесь по первому моему слову.

Анжелика опускает раму, и мистер Хэнкок пружинисто шагает прочь, гордый как петух. Со времени их последней встречи он неоднократно с надеждой проходил здесь, но всякий раз окно либо было темным, либо в нем маячило суровое лицо миссис Фрост, чьей благосклонности он искать больше не осмеливается. С самой миссис Нил он соприкасался столь мало, что даже не знает, что у нее есть содержатель. Об этом судачат по всему городу, но мистер Хэнкок, не подозревая об общих знакомствах, ходит по тавернам и кофейным домам, всегда готовый упомянуть в разговоре какой-нибудь корабль или страховой договор, но только не имя Анжелики Нил. У него и мысли не возникает, что, если он хочет узнать новости о ней, надо лишь спросить, и с полдюжины разных людей тотчас все расскажут. Но нет: он полагает Анжелику своей сокровенной тайной.

Любой разумный человек засомневался бы, стал бы задаваться вопросами, но сейчас мистер Хэнкок представляет собой гораздо больше, чем в первый день знакомства с ней; он так же состоятелен, как всякий знатный джентльмен, а посему в полном праве рассчитывать на любезное внимание знаменитой куртизанки. Кроме того, перед его глазами по-прежнему неотступно стоит полуобнаженная грудь Анжелики, склонившейся над подоконником, и он постоянно вспоминает, как пальцы Анжелики сжимали его руку там, в русалочьем «гроте», где они с ней едва было не…

Тем не менее, когда мистер Хэнкок, после пятнадцатиминутной прогулки по Сохо-Сквер, возвращается и поднимается на второй этаж в сопровождении мрачно молчащей компаньонки миссис Нил, он нерешительно останавливается на пороге и не без робости спрашивает:

– Вы готовы принять меня?

– Да! – откликается Анжелика из гостиной. Она в белоснежном домашнем платье, и волосы у нее золотисто блестят, ниспадая из-под туго накрахмаленного чепца с аккуратнейшими оборками. – Идите сюда, сядьте рядом.

Мистер Хэнкок приближается неуверенным шагом. Комната, где он никогда прежде не был, выглядит довольно странно: она замечательных пропорций, с большими окнами и очень теплая, но производит впечатление захламленной, ибо по всем углам в ней распиханы всевозможные предметы роскоши.

– Какая у вас чудесная обстановка, – говорит мистер Хэнкок.

Он заметил кремово-белые ниточки, налипшие там и сям на турецком ковре, но даже помыслить не может, что всего десять минут назад на нем лежали раскроенные детали платья, сейчас сваленные кучей в Анжеликиной спальне дальше по коридору.

– Мне нравится. – Она выжидательно смотрит на него; мистер Хэнкок усаживается в кресло напротив и складывает руки на коленях, одну на другую. – Ну, здравствуйте.

В тишине комнаты голос Анжелики звучит мягко и невыразимо очаровательно. Сбоку от нее стоит маленький круглый столик с чайными принадлежностями, и она подается к нему, чтобы налить кипятку в заварник. Ее опущенные ресницы премило трепещут.

– Почему вы меня впустили?

– Мне не с кем поговорить. – Анжелика вскидывает на него глаза и улыбается. – Кроме того, мне хочется получше узнать вас. Нам с вами все не удавалось пообщаться толком: со времени возвращения в Лондон я постоянно в делах. – Она наполняет чашку и протягивает ее мистеру Хэнкоку, который сидит на почтительном расстоянии от хозяйки и вынужден встать, чтобы взять свой чай. – Полагаю, вы весело отметили Рождество.

– О нет, – отвечает мистер Хэнкок.

В Рождество он, как никогда остро, ощущает себя беспризорным псом, а празднование с каждым годом затягивается все дольше: бесконечная череда младенцев, которых нужно подержать на руках, умильно ахая; юные влюбленные, целующиеся под омелой; пожилые супруги, притерпевшиеся друг к другу и состарившиеся вместе.

– Я возил племянницу в дом ее матери, где она провела время наиприятнейшим образом, чего не скажешь обо мне.

Анжелика не встречала Рождество с родней с тех пор, как была тринадцатилетней девочкой. В зрелости же своей она каждый год приезжала по приглашению туда, где была желанной гостьей, и становилась такой же частью праздника, как позолоченный имбирный пряник или развеселая песня. Вот почему она по-прежнему смотрит на рождественские торжества в известном смысле глазами ребенка: для нее это дымящиеся миски фрументи, сливовый пирог, каштаны с обугленной кожурой, жмурки и игра «найди наперсток»; непрестанный смех и беззаботное настроение; и ярко горящие свечи по всему дому, и танцы до упаду, и ни единой печальной мысли, даже мимолетной.

Поэтому она ничего не отвечает.

– Ах да… – спохватывается мистер Хэнкок и достает пакет маленьких фруктовых пирожных. – Это вам.

Анжелика хихикает, но не насмешливо – скорее, благодарно, как ему кажется.

– Премного вам признательна. Я постоянно испытываю недостаток в таких вот лакомствах. Не подадите ли мне тарелку? – Она машет рукой в сторону серванта, и мистер Хэнкок проворно вскакивает с кресла.

Все тарелки у нее несуразно красивые – Нью-Холлской мануфактуры, разрисованные алыми розами, из дорогого фарфора, не костяного, но весьма близкого по качеству, – однако не особо чистые, в засохших разводах воды, не вытертой с должным тщанием.

– Кстати, я хотел сообщить вам, что заказал для вас русалку, – нарочито небрежно говорит мистер Хэнкок, вручая Анжелике тарелку, на которую она начинает выкладывать пирожные, одно за другим, осторожно беря каждое большим и указательным пальцем.

С самого дня, как Тайсо Джонс отбыл из Лондона, мистер Хэнкок мучился вопросом: есть ли шансы на успех? Затея обречена на провал, к бабке не ходи: второе такое существо ему в жизни не раздобыть. Но сейчас, наконец-то оказавшись в обществе этой восхитительной женщины, да еще в столь необычной обстановке, он поддается желанию похвастаться и испытывает неописуемое удовольствие, когда Анжелика мило усмехается.

– Жду не дождусь, – говорит она, переводя взгляд на каминную полку. – Я помещу ее вон туда, чтобы можно было запросто взять и передавать из рук в руки, восхищенно ахая. – Она умолкает и смотрит прямо в лицо мистеру Хэнкоку; глаза у нее странно мерцают. – Я буду в долгу перед вами, полагаю.

Он открывает рот, собираясь ответить, но Анжелика резко подается назад, словно отшатываясь от него, и поднимается на ноги.

– Тогда я начну собирать коллекцию, пожалуй, – продолжает она и направляется к камину, шелестя струистыми складками полупрозрачного платья. Она что, дразнит его? В ее глазах играют лукавые искорки. – Какие еще диковины вы сможете раздобыть для меня?

– Ну, не все сразу, – говорит мистер Хэнкок.

– Нет-нет, – живо возражает Анжелика, и он видит, как колышется ее грудь, мягкая и нежная, как заварной крем. – Именно все – и сразу! Значит, так, вот что мне нужно. Эльфийские стрелы, окованные серебром для безопасности. Слон, чтобы на нем кататься. Мантикора, центикора, грифон.

– Увы, – отвечает мистер Хэнкок. – В краях, куда я посылаю свои корабли, подобные существа не водятся.

– Так раскиньте вашу сеть пошире, сэр. – Анжелика наклоняет голову набок, точно яркая маленькая птичка.

– О нет. – Начав хвастать, он уже не может остановиться. – Я намерен покончить с торговлей в ближайшие несколько лет. У меня достаточно большой доход от моих вложений, чтобы наслаждаться праздностью до конца жизни.

– Вам можно позавидовать.

– Настолько большой, что я сделал крупное пожертвование на нужды бесплатной школы, и я собираюсь строить дома призрения.

Мистер Хэнкок занимается благотворительностью со всем усердием человека, преданного своему приходу: отсутствие у него потомства никак не сказывается на размере вспомоществования, выделяемого им дептфордским церквям и вдовам; на подарках детям из бедных семей ко Дню святого Валентина; на щедрых суммах, выплачиваемых плотникам, чьи инструменты были украдены, или молодоженам, чей дом сгорел.

– О, вот как? – Анжелика с интересом взглядывает на него. – То есть вы не бережете свои деньги для себя одного?

– Нет, конечно.

Мистер Хэнкок искренне не понимает, зачем вообще богатство без таких вот благотворительных жестов, которые, по твердому его убеждению, являются не столько показателем денежной состоятельности, сколько просто обязанностью любого приличного человека. Сам он сызмалу всегда стремился поделиться с ближним каждым фартингом, у него оказавшимся, просто потому, что любые деньги предназначены именно для того, чтобы ими делиться.

– У меня нет детей, нет жены. На что еще мне тратиться?

Анжелика пожимает плечами:

– Наверняка у вас есть какие-то желания, потребности.

– Да нет. Нет, я полностью всем удовлетворен. – Круговым движением кисти мистер Хэнкок взбалтывает остатки чая в своей чашке. – Хотя в моем доме нет таких дорогих вещей, как здесь у вас.

Анжелика осушает свою чашку.

– Так с этого-то самое приятное и начинается, – говорит она, слизывая влагу с губ. – С покупки дорогих вещей.

Мистер Хэнкок обводит взглядом комнату. Количество вещей в ней просто не поддается оценке: буйное разнообразие текстур и красок, смесь хорошего и дурного вкуса, и все, вместе взятое, поражает воображение, но одновременно словно говорит сердцу опытного торговца: да, здесь обитает богатство – пока что. Женщина, уверенная в своем постоянном доходе, может каждый сезон покупать новый чайный сервиз, но покупка трех сразу безусловно свидетельствует о подспудной тревоге, порожденной мыслями о возможных грядущих потерях, убытках, переменах судьбы.

– Я вижу, вы не даете своим деньгам лежать без дела, – замечает мистер Хэнкок.

– О, они тратятся наилучшим образом. Ведь неизвестно, что готовит нам завтрашний день. Вы можете разориться и навсегда лишиться радостей, которые у вас могли бы быть.

– Всех нас ждут вечные радости в мире ином, – говорит он, каковое заявление для него самого сродни некоему призраку, который наиболее достоверным кажется тогда, когда в него не всматриваешься.

– По мнению людей, сведущих в этом вопросе, меня не ждут, – твердо отвечает Анжелика, чем крайне обескураживает мистера Хэнкока.

– Но ведь раскаяться никогда не поздно, – отваживается указать он.

– Да, конечно, – только как же мне себя обеспечивать в таком случае? Вдобавок женщина, сама зарабатывающая на жизнь, неизбежно будет нуждаться. Моя мать всегда добывала средства к существованию самым приличным трудом и до сих пор страшно стыдится своего положения.

– А почему вашей матери пришлось работать?

Анжелика очаровательно хмурится, будто бы колеблясь, сказать или нет.

– Мой отец… – произносит она, а потом протяжно выдыхает, и два эти слова одиноко повисают в воздухе на несколько мгновений. Потом она продолжает: – Отправился в американские колонии, чтобы обогатиться.

– И оставил вас без всякой поддержки.

– Он отсутствовал дольше, чем рассчитывал. Море, вы же понимаете. – И мистер Хэнкок сочувственно кивает, чего она от него и ждет. – Ну и мы вынуждены были искать приличную работу – шитье и все такое подобное. А когда заработков с нее оказалось недостаточно, мать попыталась устроиться учительницей в школу. Но жителям нашего городка это не понравилось. «Да как вы можете бесчестить имя своего мужа таким вот образом? – возмущались они. – Как можете говорить во всеуслышание, что он бросил вас на произвол судьбы? Где ваша преданность?»

Мистер Хэнкок смотрит на нее с новым интересом. Анжелика вдруг становится до боли похожей на его сестер и племянниц. Он-то думал, что она женщина совсем другой породы и мерки к ней должно применять совсем другие – но нет, по всему судя.

– Ваш отец поступил недостойно, – говорит он.

– О, он был настоящим авантюристом, – не без гордости отвечает Анжелика. – У него были цели, лежащие за пределами нашего разумения.

– И все же порядочный человек никогда не забудет о тех, кто от него зависит.

Сейчас Анжелика кажется очень хрупкой в своем белом платье; лицо ее лишь слегка тронуто пудрой, золотистые волосы вольно рассыпаются по плечам. И выглядит она самой обычной женщиной: такая же кожа, такие же ресницы, такие же движения, как у любой другой. Мистер Хэнкок запросто может вообразить, как она идет по дептфордской улице, среди женщин его круга.

– А ваши дядья, деды? – спрашивает он. – Они же должны были позаботиться о вашей матери.

Анжелика трясет головой:

– Никогошеньки. – А потом продолжает, немного сбивчиво и с таким видом, словно сама удивлена, что говорит такое; но голос ее при этом звучит очень настойчиво и взволнованно: – А когда ты бедна и беззащитна, ты уже считай что шлюха, даже если твое падение пока не свершилось. Едва в твоей жизни что-то идет неладно, у тебя непременно возникает искушение зарабатывать торговлей собой. Все знают, что такой день рано или поздно наступит. Сколь бы добропорядочной ты ни была, пятно бесчестья уже лежит на тебе. И в конце концов ты осознаешь, что у тебя нет иного выбора.

Чем больше Анжелика говорит, тем понятнее она становится для мистера Хэнкока.

– А ваш отец вернулся? – спрашивает он.

Анжелика сжимает губы и смотрит в окно. В холодном свете дня ее голубые глаза кажутся прозрачно-серыми.

– Сколько времени должна была я дожидаться, чтобы узнать? Я отправилась в Лондон на поиски своего счастья.

Господи, как же он рад, что все его сестры замужем и племянницы надежно защищены паутиной родственных связей и семейной собственности. Неужели Сьюки, останься она одна, стала бы?.. Нет, нет, она девочка благоразумная, убеждает себя мистер Хэнкок; ее образование и способности помогли бы ей… Но с другой стороны, он не раз слышал, как хороших девочек обманывают, одурманивают, насильничают.

– Ой, только не делайте такую печальную мину! – просит Анжелика. – Свой путь я выбрала сама, руководясь соображениями выгоды. Кем мне, вынужденной самой о себе заботиться, лучше быть: неимущей женщиной, стыдящейся своего положения, или состоятельной, не стыдящейся оного?

Возможно, здесь соглашаться с ней глупо, но такая черта в женщине, как практицизм, не может не восхищать любого коммерсанта, а посему мистер Хэнкок, к некоторому своему удивлению, одобрительно кивает.

– Мне думается, вы поступили весьма рассудительно. И добродетель – не единственное женское достоинство, – великодушно добавляет он.

– Но все же главное.

– Женщины вообще ограничены в своей свободе, – говорит он, осторожно взвешивая каждое слово и стараясь понять, согласна ли Анжелика с такой мыслью. – Многих достойных женщин обстоятельства вынуждают к поведению, противному их природе. Но я искренне верю, что раскаяние возможно.

– Вот когда я выйду замуж… – Анжелика чуть приподнимает уголки губ в загадочной улыбке. – Тогда, наверное, оно станет для меня возможным. Раскаяние, знаете ли, дается гораздо легче, когда живешь в достатке. Ну а пока… – Она обводит рукой гостиную, забитую всякой дорогой всячиной. – Я наслаждаюсь нехитрыми земными радостями. Однако, сэр, час чаепития уже закончился.

Мистер Хэнкок покорно надевает шляпу и плащ. Потом неловко роется в кармане и достает банкноту – своего рода символ нынешнего его общественного статуса.

– Куда мне это положить? – спрашивает он.

– Обратно в карман, сэр.

– Но…

– Я ничего от вас не требовала.

– Да, конечно.

На самом деле мистер Хэнкок и не ожидал, что Анжелика возьмет с него плату: но если теперь он достиг такого положения, что может посетить и развлечь беседой знаменитую на весь город куртизанку, значит он должен и показать, что в состоянии себе это позволить.

– Просто подарок, – говорит он.

– Нет, не надо. – Несколько мгновений они молча стоят друг напротив друга. Глаза Анжелики потуплены, уголки рта опущены. – Я не требую вознаграждения за каждую обычную встречу.

– Позвольте мне… – Он берет ее руку. – Я предлагаю вам самую теплую дружбу.

Анжелика вздыхает:

– Даже самая теплая дружба подразумевает какие-то условия. – Однако, пожимая пальцы мистера Хэнкока, она светлеет лицом и говорит: – Вы можете навестить меня еще как-нибудь. Я буду рада.

Глава 14

В особняке на Портленд-Сквер для гостей приготовлена огромная чаша пряного рождественского пунша, в котором плавают яблоки, и звучит музыка в исполнении скрипки и волынки. Прибыли еще несколько девушек, из заведения миссис Роусон, в том числе мисс Кларк – сущая гномица, ростом в четыре фута, знаменитая своими крошечными ножками, – и прелестная черноокая малайка в шелковом тюрбане.

– О, мы замечательно повеселимся! – Элинора хватает Полли за руку и влечет за собой в просторную залу, где мужчины встречают их шумными приветственными возгласами. – Танцы! Танцы! – кричит Элинора, и они танцуют, пока в комнате не становится жарко, как в печи.

Наконец Полли падает на приоконный диванчик, задыхаясь и смеясь. К ней тотчас же подсаживается молодой джентльмен.

– Вы устали? – спрашивает он.

– Нет, просто жарко очень. – И действительно, лоб у нее мокрый от испарины. Полли достает платочек и начинает промокать лицо; потом вдруг замечает, что сосед наблюдает за ней с каким-то странным интересом. – В чем дело? – резко произносит она, но он мотает головой и быстро опускает взгляд на свои башмаки.

Полли возобновляет свое занятие, не сводя глаз с молодого человека, и мгновение спустя он украдкой косится на платочек, которым она утирается.

Девушка дотрагивается до своей щеки и показывает кончики пальцев:

– Это не краска, видите?

Он пунцовеет и по-прежнему избегает встречаться с ней взглядом.

– Просто женщину с таким цветом кожи не сыщешь нигде в городе.

– Вы не там ищете, – отвечает Полли.

– Мы очень рады, что заполучили вас на нашу вечеринку. – Он берет ее руку. – Ибо никто из нас ни разу прежде не пробовал с негритянкой.

Внезапно Полли ощущает себя подобием взболтанной бутылки шампанского, готовой взорваться. Чтобы сохранить самообладание, она находит глазами Элинору и кивком указывает на нее.

– А почему вы заказали мисс Бьюли?

– Вон ту рыженькую? – Он доверительно наклоняется к ней. – Говорят, рыжим женщинам свойственны самые противоестественные наклонности.

Полли громко смеется, но давление у нее в голове не ослабевает.

– То есть мы редкие экспонаты? Для пополнения вашей коллекции?

Увидев, что она не сердится, джентльмен с облегчением ухмыляется.

– Совершенно верно. Вы безусловно выбиваетесь из общего ряда, а мы желаем испробовать все сорта женщин, какие только есть на свете.

– Да уж, образование у вас будет завидное, – говорит Полли и поднимается на ноги.

Элинора, которую только что поймал в объятия молодой мистер Хаммонд, хозяин вечеринки, замечает подругу и кричит:

– Ты хочешь выйти на свежий воздух? Подожди, дорогая, я с тобой!

– Давайте все выйдем, – предлагает мистер Хаммонд. – Здесь чертовски жарко.

И все шумной толпой высыпают на террасу. Полли шарит глазами по сторонам в поисках Элинориной огненной головы. Ага, вон она! Но подруга стоит, прислонясь к балюстраде, поглощенная разговором с каким-то молодым аристократом, и на нее не смотрит. Полли обдумывает, не прогуляться ли немного для успокоения чувств, и обозревает темный сад с дорожками, обозначенными мерцающими фонарями. В самой середине сада виднеется крохотная круглая хижина с флюгером на крыше и очаровательной шпалерой, густо увитой плющом. Можно ли там немножко посидеть одной? Или место слишком уединенное? Не хотелось бы возбудить в ком-нибудь из джентльменов желание последовать за ней туда.

– Там летний домик, да? – спрашивает Полли у мужчин, стоящих вокруг, и они грохают хохотом.

– Это нужник! – говорят они сквозь смех. – Правда, искусно сделано? Нипочем не догадаешься!

– Да, оригинально, – соглашается Полли.

Молодой человек, первым с ней заговоривший и сейчас вновь оказавшийся рядом, вдруг хватает ее за запястье, заставив вздрогнуть от неожиданности. Настойчиво тиская ее пальцы, он спрашивает:

– Мадам, могу я попросить вас о большом одолжении?

– Думаю, вы сделаете это в любом случае, – отвечает Полли.

– Возвращаясь к нашему разговору… Мы все тут спорим между собой, кто первый уединится с вами. – Он бросает взгляд на мистера Хаммонда, который развлекает Элинору Бьюли какой-то забавной историей, вызывающей у нее безудержный смех. – А поскольку именно я подошел к вам первым…

– Сэр, – улыбается Полли. – Никаких первых-вторых-третьих не предполагается. Никакой очередности. Я не игрушка, чтобы меня передавать из рук в руки. Я редчайшая ценность, счастье обладать которой имели очень и очень немногие. Если вы меня желаете, вам придется заслужить меня. Прошу прощения… – Она указывает на маленький деревенский нужник. – Мне надобно посетить ваш летний домик.

Под пристальными взглядами мужчин Полли шагает по кирпичной дорожке, окаймленной бордюрными живыми изгородями, и огибает круглое строение в поисках двери. Внутри темно, единственный огарок свечи еле теплится, и из трех отверстий в дощатой скамье над земляным полом тянет сквозняком, не пахнущим вообще ничем, кроме свежих опилок и сухой лаванды. Полли, которой многочисленные юбки не позволили бы справить здесь нужду, даже будь у нее такая потребность, присаживается на краешек скамьи и взбивает пальцами волосы, на случай если прическа утратила пышность. «Господи, что́ нам приходится терпеть!» Она воображает, как позже расскажет про это подруге. «Тебе свойственны самые противоестественные наклонности», – передразнит она неприятного субъекта, и они с Элинорой, конечно же, посмеются вместе. Однако легче от этой мысли ей не становится.

Полли закрывает глаза. Она могла бы просидеть здесь всю ночь. Снаружи по-прежнему доносится шум веселья – мужчины бурно хохочут над чем-то, Элинора заливается истерическим смехом. «Не пора ли мне вернуться? – думает Полли. – Да, пора».

Она выходит и бочком двигается вдоль стенки, собираясь незаметно понаблюдать за происходящим на террасе, дабы настроиться на должный лад, прежде чем снова присоединиться к развеселой компании. Однако в следующую минуту, покосившись вправо, девушка вдруг кое-что замечает.

Дверь в высокой каменной ограде. Маленькая деревянная дверь, ровно такой ширины, чтобы пройти одному человеку – садовнику, например. И она приоткрыта.

А что за ней? Неизвестно.

Полли бросает быстрый взгляд на террасу, но все там хохочут и кричат, напрочь забыв о ней. Элинора выхватила что-то из руки у одного из джентльменов, и когда он порывается забрать отнятое обратно, она резво отпрыгивает и убегает в дом, держа добычу высоко над головой.

– За ней! – раздается дружный вопль. – Хватай дерзкую девчонку!

Несколько мужчин кидаются в погоню, и в дверях возникает давка. Никто не смотрит в темный сад. Полли мельком оглядывает свое белое платье. Если оно привлечет чье-нибудь внимание… впрочем, она знает, что тогда делать.

Полли подбирает юбки обеими руками и решительно устремляется по дорожке к маленькой двери. До нее не более десяти ярдов – и вот Полли уже за ней, в тесном проходе между высокими стенами. Чутье подсказывает ей повернуть направо, и теперь она все дальше удаляется от особняка, из которого улизнула. Она идет скорой поступью, с поднятой головой, но на бег не переходит. Кирпичное мощение сменяется мелким гравием; все запахи воспринимаются с преувеличенной остротой: влажный камень, сырой мох. Что находится за стенами этого узкого тоннеля, Полли не видит, но высоко в небе над ней плывет луна, чье серебристое сияние, полосой падающее на нее, сейчас прекраснее, чем когда-либо. Она выходит к конюшням и шагает вдоль них без всякого страха, даром что теперь вся как на ладони. Под ногами шуршит солома; лошади всхрапывают и выпускают газы во сне. Запах животных слышен столь отчетливо, что кажется, только руку протяни, и дотронешься до горячего бока – шелковистого, если ведешь по шерсти, и колючего, если против. Полли натягивает шаль на голову, заворачивается в нее плотнее и продолжает идти, не сбавляя шага. Холод пробирает до костей, на земле и стенах уже поблескивает иней, и воздух колкий, точно ледяные иглы. Не имеет значения.

Полли достигает большой мощеной площади, и здесь на нее накатывает страх. Но она говорит себе: «Не думай ни о чем. Потом подумаешь, коли надо», – глубоко вздыхает и решительно пускается вперед. Стук каблучков кажется оглушительно громким. Дома за оградами погружены во мрак. Слуги закрывают ставни, и из-за дверей слышится лязг задвигаемых засовов. Однако в некоторых домах – как и в особняке, откуда Полли сбежала, – царит шумное веселье: окна ярко горят, изнутри доносятся крики, смех, нестройное пение. Если кто-нибудь увидит ее сейчас, в праздничную ночь, заподозрит ли что-то неладное? Одинокая девушка, торопливо шагающая в темноте, причем девушка чернокожая. И явно не служанка, судя по роскошному платью. Что она скажет, если к ней подойдут с вопросами? Полли понятия не имеет. Она трясет головой и спешит дальше, словно преследуя некую цель чрезвычайной важности. Никем не замечаемая, она пересекает одну площадь за другой. Ночной сторож, заслышав частые шаги, поворачивается и поднимает фонарь, в лучах которого иней сверкает и искрится звездной россыпью.

Но Полли стремительно проходит мимо, глядя прямо перед собой.

Глава 15

На следующий день, поскольку улицы не заснежены и не покрыты сплошь коварной ледяной коркой, Анжелика решает воспользоваться наконец своим великолепным выездом. Когда экипаж подкатывает к дому – с нагретыми сиденьями, кучей теплых пледов и огромной перьевой подушкой для ног, – она тотчас в него садится и отправляется прямиком к Белле Фортескью (графине, если величать ее по вновь обретенному титулу, хотя мало кто так делает). Прибыв в столь ослепительном блеске, Анжелика почти готова закрыть глаза на внушительную каменную ограду перед домом подруги, на широкий парадный двор за воротами, на величественный портик с колоннами, где стоит в ожидании Белла. Ей не составляет большого труда сохранить безразличие при виде фигурно подстриженных лавров перед особняком и многочисленных ливрейных слуг, находящихся в распоряжении Беллы, ибо она совершенно уверена, что станет жить в такой же роскоши, едва только Рокингем войдет в права наследования. А потому она ощущает себя на равных с подругой, когда доверительно говорит:

– Деньги доставляют страшно много хлопот, ты не находишь? Джорджи вынужден крутиться как белка в колесе, чтобы всего лишь получить причитающееся по праву, – знаешь, иногда даже кажется, что оно того не стоит.

Графиня Белла приподнимает бровь:

– Надеюсь, он вступит во владение наследством в самом скором времени, ради твоего блага.

– Я бы выбрала Джорджи, даже не будь у него никакого дохода, – твердо говорит Анжелика. – Ты не представляешь, как мы счастливы вместе. Просто вообразить не можешь – никто не может, вот в чем дело. Любовь, подобная нашей, – большая редкость. У нас духовная близость, как у Беатриче и Данте, Ромео и Джульетты, Тристана и Изольды… – В силу малой начитанности здесь она обрывает перечисление. – Я не смогу быть ни с кем другим, как бы ни повернулась судьба.

– А он? У него есть кто-нибудь, кроме тебя?

– Нет, конечно!

– Откуда такая уверенность? Он же не связан с тобой никакими обязательствами. Мужчины устроены по-другому, знаешь ли.

– Только не Джорджи, – резко возражает Анжелика. – Я прощаю тебе твою недоверчивость, потому что на свете очень мало счастливцев, способных понять наши с ним взаимные чувства.

В саду на Беркли-Сквер Анжелика взбивает пальцами белый муслин, стекающий на лацканы редингота и, невзирая на холод, широко раскрывает ворот капюшона. Она заколола шарф на горле бриллиантовой стрелкой, подаренной Рокингемом, и хочет удостовериться, что брошь хорошо видна. Белла, взяв подругу под руку, настойчиво продолжает:

– Так он уже назначил тебе содержание?

– Ах, вечно одно и то же! Вот именно для того, чтобы решить вопрос полного моего обеспечения, он и уехал сейчас. Ужасно досадно, что Джорджи пришлось покинуть город в самый разгар празднеств. Ты ведь наверняка помнишь, Белла, как это раздражительно, когда ты востребована. Разумеется, стоило лишь мне остаться одной, без покровителя, все так и хлынули к моим дверям – и каждый из них взял бы меня под свое крыло, кабы мог.

– Действительно?

Самообладание – одна из сильных сторон Беллы. Что бы она там ни думала, на лице у нее не отражается ровным счетом ничего, когда Анжелика продолжает:

– Владелец русалки – помнишь такого? – он навестил меня на днях и теперь настойчиво просит о еще одной встрече, нынче вечером.

Подруга хмурится:

– Но ты же не допустила его до себя?

– Нет, конечно же! Он и пальцем ко мне не притронулся. И никогда даже не попытается!

Минуло уже несколько дней, но Анжелика по-прежнему остается в недоумении от того, каким образом завершилась встреча с мистером Хэнкоком. Деньги, предложенные торговцем, существенно поправили бы ее положение, однако она отказалась от них без раздумий. Поступи она так из верности Рокингему, она возгордилась бы своей добродетелью, но, поскольку Анжелика отказалась от денег ради себя самой и ради мистера Хэнкока, она испытывает легкий трепет вины. Она снизошла до разговора с человеком, стоящим значительно ниже Рокингема на общественной лестнице, понимающим многие вещи, недоступные его пониманию, и невольно воскрешающим в ее памяти жизненные обстоятельства, которые лучше бы навсегда забыть. Ей хотелось бы быть целомудренной девой, рожденной из пены морской сразу во всей полноте телесного развития. Вспоминать, какими опасными и унизительными путями она прошла, чтобы стать знаменитой куртизанкой Анжеликой Нил, ей крайне неприятно.

– Он знает про Джорджи, – успокоительно говорит она и тянет подругу к витрине кондитерской лавки.

– Не попытается, покуда довольствуется дружбой, – не унимается Белла. – На меня он не произвел впечатления человека, строго блюдущего подобные кодексы поведения.

Анжелика звонко смеется.

– Если вдруг у него в глазах появляется какое-нибудь эдакое выражение, я просто наклоняюсь к нему поближе, вот так, и говорю: «Мне нужна русалка». Я обдаю его щеку горячим дыханием и спрашиваю: «Ну и где моя русалка, а, мистер Хэнкок?» Бедный глупец на днях отправил корабль на поиски русалки для меня.

Описанная сцена – чистейший плод воображения, но заранее подготовиться к любым возможным ситуациям всегда полезно. Поскольку подруга молчит, Анжелика торопливо щебечет дальше:

– Ну послушай, Белла, во всем христианском мире не найдется такой жены, которой не пришлось бы хоть раз в жизни идти на поступки много худшие, и моя верность Джорджи остается прежней – ведь если бы я заботилась только о собственном благополучии, я бы давно с ним рассталась. – Она заводит подругу в благоухающие недра лавки, настойчиво заверяя: – Во всех прочих отношениях мы верны друг другу, как пара влюбленных голубков. – Ее глаза уже устремляются к груде цукатных печений на прилавке, и ноги сами несут в направлении взгляда. Обращаясь к накрахмаленному фартуку за прилавком, Анжелика говорит: – Полфунта вот этих, будьте любезны. Запишите на счет Рокингема.

Женщина, уже было начавшая складывать печенье в кулек из папиросной бумаги, останавливается и говорит:

– Ему мы в долг не отпускаем.

– Прошу прощения?

– Для него здесь нет кредита. Только наличные.

Анжелика выпрямляется во весь свой рост и раздраженно произносит:

– Видимо, вы не знаете, кто я такая.

Женщина пристально смотрит на нее холодными светлыми глазами:

– О, я прекрасно знаю, кто вы такая, мадам. Просто имя вашего содержателя здесь не в чести. За ним счет длиной в фут, подлежащий оплате.

– Бога ради, это же всего лишь печенье! – возмущенно восклицает Анжелика. – Ох уж этот прижимистый торговый люд! Прямо уму непостижимо, правда, Белла?

Остальные посетительницы в лавке – респектабельные дамы – поворачиваются, чтобы понаблюдать за шумной сценой, сначала совсем украдкой, а потом не совсем.

– Печенье, за которое с ноября набегает долг, – сурово чеканит женщина. – Не говоря уже о трех банках персиков в сиропе, тридцати девяти желеях – вместе с бокалами, ни один не возвращен, – одном савойском бисквитном торте в три фута высотой, семи коробках миндального печенья и четвертьпинтовых пузырьках шоколадного ликера общим числом… – она делает паузу, чтобы перевести дыхание, – тринадцать штук. Вся сумма задолженности составляет пятнадцать фунтов и восемь шиллингов.

– Всего-навсего! И из-за жалких пятнадцати фунтов вы подвергаете меня такому унижению?

– Если я позволю каждому уклоняться от уплаты по счетам – с чем я останусь?

Анжелика вздыхает:

– Совершенно очевидно, что здесь имел место обычный недосмотр, причем скорее с вашей стороны, нежели с его. Ну хорошо, запишите на мое имя. Я велю своей помощнице расплатиться с вами.

Женщина мотает головой:

– Если он не в состоянии оплачивать свои счета, полагаю, он и ваши оплатить не сможет. Или вы получаете доходы из чьих-то еще кошельков?

– Да как вы смеете!

Белла, стоящая с потупленным лицом, трогает подругу за локоть и шепчет в свой шарф:

– Замолчи, Джелли!

– И не подумаю! Ты слышала, что она сказала? – Голос Анжелики звучит пронзительно и визгливо, отражаясь эхом от каждой облицовочной плитки, заставляя дребезжать каждый стеклянный колпак на прилавке.

Компания сладкоежек уже не в силах скрывать своего интереса: дамы и господа сидят прямо, полностью обратившись в глаза и слух.

– Да как вы смеете, мадам? – повторяет Анжелика.

– Если у вас нет наличности, ничем не могу вам помочь. – Женщина решительно кладет ладонь на полунаполненный кулек, и папиросная бумага хрустит, сминаясь.

В карманах у Анжелики лежит блокнот с желтоватыми страницами, миниатюрная карточная колода, маленькая жестянка, куда собираются булавки, потерянные и ненароком найденные, крохотное зеркальце на всякий случай, миниатюрный портрет возлюбленного Джорджи, моточек красной ленты и бутылочка румян. Но в карманах у нее не отыщется даже единого паршивого полупенни. Она настолько отвыкла держать деньги при себе, что почти забыла, как они выглядят; любые суммы просто стекают с ее губ вольным потоком обещаний.

– Почему вы ожидаете, что каждый носит с собой наличность? – резко осведомляется Анжелика. – Вот оно в полной красе, все ваше сословье.

– У меня есть деньги, – внятно произносит миссис Фортескью.

– О нет, Белла, не…

– Два шиллинга, – сообщает женщина.

– Это за печенье? – негромко спрашивает Белла, открывая кошелек. – Нет, нет, я оплачу весь счет. – Она проворно выступает вперед и кладет деньги на прилавок. Уши у Анжелики неестественно пунцовеют, точно покрашенные кармином; глаза застилает зыбкая пелена слез, пока она смотрит, как женщина перевязывает кулек с печеньем красной ленточкой. Потом миссис Фортескью сует кулек ей в руки. – Подарок.

– Должно быть, произошла какая-то ошибка, – лепечет Анжелика, когда они скорым шагом покидают кондитерскую. – Да, конечно, просто ошибка.

Но руки у нее дрожат, и лоб покрыт холодной испариной. Она вспоминает свое плачевное состояние после того, как в газетах появилось сообщение о смерти герцога и во всех лавках закрылся кредит на его имя; горечь во рту и бешеное трепыхание сердца – будто самый страх слепо бился в ее груди, подобно птице в дымоходе. Анжелика вспоминает также – невольно, вопреки всякому своему желанию, – как однажды, будучи еще девочкой, слишком маленькой для своего возраста, она шагала по главной улице родного городка и здания вокруг казались высоченными. Прилавок в мясной лавке, куда она зашла, доходил ей до носа. Запах крови и прогорклого сала.

У вас есть какие-нибудь кости?

Что-что, юная барышня?

Кости, для бульона. Просто кости. Любые сойдут.

Ты дочка Моргана, да? Значит, твой папаша еще не вернулся?

Он сколачивает наше состояние.

Да неужто? А как я сколочу свое, если стану бесплатно раздавать все отходы? Так дела не ведутся.

Мне совсем немного надо.

А что у тебя есть? Ни монетки? Но ведь у тебя наверняка есть что-нибудь, что ты готова дать взамен? У любой девушки всегда есть что-нибудь.

И все плывет у нее перед глазами.

– Успокойся, голубушка, успокойся. – Миссис Фортескью обнимает подругу за плечи и шепчет на ухо, точно перепуганной лошади. – Ну-ка, вдохни поглубже разок-другой.

Анжелика шумно втягивает воздух, протяжно выдыхает, и ей становится чуть полегче. Она идет с низко опущенной головой: на улице полно народа, и не дай бог кто-нибудь из знакомых увидит ее в таком расстройстве. Наконец она овладевает собой.

– Может, вернемся домой? – спрашивает Белла. – До меня отсюда рукой подать.

– Нет, нет. Это досадное недоразумение не должно испортить нам день. – Анжелика пытается беззаботно рассмеяться, и миссис Фортескью притворяется, что не замечает, как натужно звучит смех. – Просто какая-то наглая торговка, вот и все. Пойдем дальше.

– Но может, все-таки…

– Не делай из этого никаких выводов. – Анжелика промокает лоб платочком. – Пожалуйста, Белла, погуляй со мной. Мы с тобой совсем не видимся в последнее время. Отведи меня в свою любимую ювелирную лавку. Хочу какое-нибудь миленькое украшение, чтобы надеть для встречи с мистером Хэнкоком. Бриллианты, пожалуй, – причем единственно для собственного удовольствия. Он-то не отличит настоящих камней от поддельных.

– Не лучше ли взять украшение внаем? – ласково говорит Белла. – Или я одолжу тебе что-нибудь из своих драгоценностей.

– Нет! Я не беру бриллианты внаем! И не заимствую на время. Я ведь не бедная женушка обычного горожанина, которой дозволено раз в сезон посетить маскарад. Ну пойдем, Белла, я хочу купить какую-нибудь прелестную безделицу – Рокингем за нее заплатит.

Однако в каждой лавке, куда они заходят, повторяется одно и то же. Торговец, сокрушенно покачивая головой, проводит пальцем сверху вниз по странице счетной книги и печально сообщает: «Увы, мадам, ничем не могу вам помочь». Имя Рокингема не вызывает доверия ни в одной из лавок на всей протяженности Бонд-стрит.

– Не знаю, что произошло, – беспомощно бормочет Анжелика, оцепенелая от потрясения, когда они снова сидят в ее великолепной карете. – Правда не знаю. Может, кто-то таким образом мстит Джорджи за что-то?

– Или кому-то просто надоело платить по своим счетам, – говорит миссис Фортескью. – Если он вообще когда-нибудь платил.

– Ах нет, такого быть не может. Он же получает содержание. На него-то мы и жили.

– Содержание! Размер которого не больше, чем… сколько? У такого мальчишки? Пять сотен в год, бьюсь об заклад, а у тебя счет на сто фунтов у одного только ювелира. Ну посмотри на вещи трезво, Джелли! У твоего Рокингема недостаточно средств, чтобы хоть с кем-нибудь полностью расплатиться.

– Господи… – Анжелика хватается за голову. – Нет, нет. У него есть деньги. Он обеспечивал меня наидостойнейшим образом – мне решительно нечего опасаться.

Миссис Фортескью стучит в потолок кареты и, высунувшись из окна, велит кучеру:

– Два раза вокруг парка. – Потом плотно закрывает окно и берет Анжелику за руку. – Дорогая моя, все мужчины врут одно и то же.

– Только не Джорджи! Ты меня утешаешь свысока, Белла… нет, не возражай, так и есть. Ты считаешь, у тебя одной хороший покровитель? Я, по крайней мере, любима не меньше, чем ты.

Карие глаза Беллы светятся добротой и сочувствием.

– Хорошо. Да, конечно. У него всего лишь временные денежные затруднения – у какого молодого человека их не бывает? Разумеется, все можно уладить.

– Но как?

– Это его забота, не твоя.

Анжелика утирает глаза платочком.

– И где же теперь твоя хваленая женская независимость? Я что, должна просто вручить ему свою судьбу?

– Мне кажется, это ты сделала в ту минуту, когда поверила Рокингему на слово, что тебе нет необходимости самой печься о своих интересах. Джелли, милая, ну не плачь, пожалуйста. Я совсем не хочу тебя расстраивать. Ведь если ты решила стать его собственностью, едва ли ты несешь ответственность за его расходы. Никто же не винит конный экипаж, если джентльмен не в состоянии платить за него.

Анжелика ахает.

– Карета, – испуганно шепчет она. – Вот эта самая карета, в которой мы сейчас едем! Тише, чтобы кучер не услышал ни слова из нашего разговора, иначе он высадит нас прямо здесь, поскольку, боюсь, платы за свои услуги он не дождется!

– Брось, Джелли, вряд ли дела обстоят настолько уж плохо, – успокаивает подругу миссис Фортескью. – Кроме того, ни один наемный извозчик на полдороге тебя не высадит – они все-таки не лишены известного благоразумия.

– Тсс, Белла! Умоляю, говори тише! – Анжелика в страшном смятении обхватывает себя руками. – А что до благоразумия, так они напрочь о нем забывают, едва лишь у тебя заканчиваются деньги. Ты же сама видела, сколь громогласно отказала мне кондитерша. И так будет повсюду. Я-то знаю, как это бывает… – Она впивается пальцами в свои плечи с такой силой, что костяшки белеют. – Все они откровенно радуются чужой беде. – Миссис Фортескью похлопывает подругу по спине, ласково повторяя «ну-ну, успокойся», но Анжелика продолжает стонать в мучительной тревоге: – Ах, я погибла! Погибла окончательно и бесповоротно! – Ибо теперь она с похолодевшим сердцем осознает весь ужас своего положения: вот она здесь, совсем одна, с долгами Рокингема, а от него ни слуху ни духу, и когда он вернется – неизвестно. – Джорджи не мог такого предвидеть. – Она умоляюще смотрит на Беллу.

Чуть поколебавшись, миссис Фортескью соглашается:

– Конечно не мог, дорогая.

– Ах, если бы я только могла поговорить с ним! Насколько проще все было бы, если бы я точно знала, какие у него планы! Если бы он оставил мне больше денег!

– Давай я одолжу тебе…

– Нет! – У несчастной Анжелики вспыхивают щеки. – У меня излишек нарядных платьев. Я велю Элизе заложить несколько в ломбарде.

Будь Джорджи рядом, он бы упрекнул ее за недостаток веры. О, но она верила всей душой! В кои-то веки она позволила себе верить каждому слову мужчины! Так вот, значит, к чему это приводит!

Она ощущает ладонь Беллы на своей спине.

– Не думай о худшем. Когда он вернется…

Платочек Анжелики промок насквозь. Она лезет в карман за другим, но Белла вкладывает ей в руку свой, с вышивкой в виде мужнина герба. Анжелика смаргивает слезы, застилающие глаза, и несколько мгновений пристально смотрит на изящную корону и незнакомые буквы. Потом комкает платок в горячем кулаке и бросает на пол.

– Ох и дуреха же я! – восклицает она. – Переполошилась на ровном месте. А ведь мне просто-напросто нужно написать Джорджи, сообщить о своих обстоятельствах. Он сгорит от стыда, когда узнает. Я верна ему так же, как он мне, – у нас с ним духовная близость.

– Но тем временем, если тебе требуется помощь…

Анжелика уже совсем перестала плакать.

– Если ты и вправду хочешь помочь, прекрати мне возражать, – резко говорит она. – В продолжение всей этой прискорбной сцены ты не сказала ни единого ободрительного слова. Только и делала, что строила самые худшие догадки насчет моего Джорджи.

– Я всего лишь пыталась рассуждать здраво. Ты станешь не первой женщиной, чье доверие было обмануто…

– Вот видишь! Ты просто не можешь порадоваться за меня, ни минуты!

Белла вся как-то поникает: плечи опускаются, и хотя в лице у нее печаль едва угадывается, поза выражает именно печаль.

– Все годы нашей дружбы, – тихо произносит она, – я радуюсь твоим радостям и лью слезы, когда плачешь ты.

– Тогда почему сейчас мне перечишь? Радуйся! Радуйся за меня! Ибо я счастлива, как никогда прежде!

Они завершают поездку в молчании, и у особняка миссис Фортескью Анжелика пробормочет лишь самые невнятные и неискренние слова прощания. Кабы она могла предположить, что это последняя их совместная прогулка – что они с Беллой никогда впредь не встретятся в подобных обстоятельствах, – нашла ли бы она в своей душе побольше тепла для старой подруги?

Но она не смотрит вслед миссис Фортескью и катит домой, ни разу не оглянувшись.

Глава 16

Между тем миссис Чаппел примчалась в дом на Портленд-Сквер, где более двенадцати часов назад пропала Полли. Рождественские ветви и звезды по-прежнему украшают здесь каждую поверхность, но все до единой двери, включая чуланные, широко распахнуты, и слуги обыскивают чердаки и простукивают стены в поисках потайных камер. Миссис Чаппел имеет помятый вид и кипит раздражением после поездки через город, ибо она плохо переносит любые неожиданные нарушения своего покоя. Она окидывает одним взглядом царящую вокруг суматоху и быстро ведет Элинору в рабочий кабинет, чтобы поговорить с ней наедине и выпить стаканчик разбавленного водой спиртного. Даже кабинет украшен тисовыми и омеловыми ветвями, каковое зрелище – в свете прерванного праздника – производит самое горестное впечатление и лишь усугубляет панику Элиноры.

– Я помогла Полли выбрать корсет… – Теперь девушка давится рыданиями. – И она сказала: «Нелл, ты сколько пар чулок берешь с собой? А я возьму в два раза больше, поскольку собираюсь танцевать всю ночь». Она упаковала дюжину новых пар, мадам, и все они так и лежат в нашем сундучке.

– Как будто это что-то значит, – фыркает миссис Чаппел.

– Она привезла с собой три тома «Эвелины», – настойчиво продолжает Элинора, борясь со странным ощущением удушья. – Никто не взял бы все три тома, если бы намеревался сбежать в первый же день.

– Прекрати хныкать, – сурово велит миссис Чаппел. – Это не делает тебе чести.

– Но я ничего не знаю! – жалобно воет Элинора.

– Я тебе верю, – говорит миссис Чаппел – магическое заклинание, развязывающее любые языки. – Но ты должна собраться с мыслями и рассказать мне все, что знаешь. Ты последняя, кто ее видел.

– Я и все джентльмены, – уточняет Элинора. – Все джентльмены! Мы с ней находились в их обществе с семи часов до самого ее исчезновения.

– А потом что?

– Я ведь рассказывала уже.

– Давай еще раз.

Элинора ломает пальцы.

– Было около десяти, – говорит она и принимается расхаживать взад-вперед по маленькой комнате, словно гоняясь за собственными воспоминаниями. – Или половина одиннадцатого… ну или одиннадцать. Мы отобедали, выпили по бокалу, и вы наверняка помните, какая чудесная, ясная ночь стояла, хотя очень холодная… – Тут она колеблется, вдруг усомнившись в своих словах, а затем продолжает прерывистым голосом, звучащим пронзительнее, чем прежде. – По крайней мере, здесь ночь была чудесная, и вряд ли на Сент-Джеймс погода сильно отличалась, хотя однажды я слышала о страшном ливне, который прошел в Уайтчепеле в то время, как на Треднидл-стрит вовсю светило солнце, а потому трудно сказать…

Миссис Чаппел нетерпеливо щелкает пальцами:

– Не относится к делу, Нелл. Прошу тебя, не отвлекайся.

– В общем, все мужчины подтвердят, что погода была именно такая, как я помню. И они сказали: «Почему бы нам не выйти на террасу, не полюбоваться садом?»

– Вы были пьяны?

– Я, мадам? Нет, мадам!

– Но Полли-то любит выпить? И под хмельком склонна к безрассудствам – разве нет?

Элинора напряженно смотрит на миссис Чаппел: как лучше ответить?

– Вы полагаете?.. – Она осекается. Мысли ее внезапно разлетаются в разные стороны, словно стая всполошенных птиц, и она задыхается от отчаянных усилий поймать все сразу. – Ну… Полли никогда не напивается до того, чтобы… сейчас да, невольно кажется, что она действовала с заведомым расчетом… но ведь, может, она просто ничего не соображала… может, просто пунш ударил в голову… если она раскается, вы как?.. – Ладони у Элиноры влажные от пота, и она комкает в кулаках свой фартучек. – Вы же простите ее, правда?

– Но она все еще не вернулась, – говорит миссис Чапел.

– А вдруг она попала в беду, мы же не знаем.

– Разве с ней хоть раз приключалась какая-нибудь беда раньше? У меня она жила в полной безопасности, верно? Как и все вы. Ни в чем не нуждалась и неизменно пользовалась моим покровительством.

– Может, ее похитили, – высказывает предположение Элинора. И с надеждой добавляет: – Цыгане.

– Похитили? Да с какой целью-то?

– Ах, мадам! Ужаснейшие вещи творятся в нашем мире! Когда таким вот образом пропадает молоденькая девушка, пригожая собой, в шести случаях из семи оказывается, что ее опоила и похитила какая-нибудь гнусная старуха – они держат бедняжек в плену и всячески развращают! А потом продают их девичью честь и на том наживаются! Такое в нашем городе – обычное дело. Любая девушка может попасть к ним в лапы.

Миссис Чаппел фыркает:

– Ты никогда не отличалась рассудительностью. Похитили, ну прямо! Выброси этот вздор из головы. Она сама сбежала.

– Но зачем ей сбегать-то?

«Да как же она могла бросить меня?» – думает Элинора. Потом думает: «Я ведь даже и не подозревала, что у нее есть подобные секреты от меня». А еще думает: «Ведь мы с ней жили совершенно одинаковой жизнью, и я не делала ничего такого, чего не делала бы она. Но тогда почему она настолько неудовлетворена своим положением, когда я своим удовлетворена полностью!»

Элинора опять разражается безудержным плачем.

– Я ничего не знаю, мадам, совсем ничего!

Глава 17

– Прежде всего, тебе не стоило его обнадеживать, – говорит миссис Фрост, завязывая последний шнурок на платье Анжелики.

– Не твоего ума дело.

Анжелика не намерена сообщать миссис Фрост о финансовых упущениях Джорджи, ибо прекрасно представляет, что́ та скажет и каким недопустимым тоном. Но сердце у нее все равно болезненно сжимается, когда компаньонка сурово спрашивает:

– А твой покровитель? Разве ты не должна хранить ему верность?

Миссис Фрост обходит Анжелику кругом, тщательно поправляя сборки муслина: как бы она ни осуждала поведение подруги, она приведет платье в идеальный порядок, хотя вполне могла бы и не стараться особо.

– Я принадлежу ему одному! У него нет соперников! Я общаюсь с мистером Хэнкоком только потому, что мне скучно, до смерти скучно.

– Ты совсем не заботишься о приличиях, – говорит миссис Фрост. – Лишь бы тебя развлекали. Сядь, надо еще волосы напудрить.

– Ты забываешь, что я уже давно потеряла всякие приличия. – Анжелика бросается в кресло и ставит локти на туалетный столик, небрежно отодвигая безделушки и коробочки. – А потому вольна встречаться наедине в своих наемных комнатах с практически незнакомыми джентльменами. – Она вздыхает. – Да ты и сама не образец добродетели, Элиза. Ты просто знаешь, где твой кусок хлеба намажут маслом, вот и все. Ты никогда прежде не брала сторону Джорджи, покуда не решила, что от него зависит твое денежное благополучие.

– Как ты смеешь! Я всегда была женщиной нравственной. Честность и достоинство – вот мой жизненный девиз. Мне больно видеть, как ты нарушаешь свои обещания при первом же поводе.

– Замолчи, Элиза! – раздражается Анжелика, так как подобные нотации тоже совершенно недопустимы.

– Нет! Честное слово! Я была бы рада увидеть в твоем поведении хотя бы намек на женскую добропорядочность, но теперь начинаю подозревать, что твои наклонности низменнее, чем следовало бы. Мне казалось, ты более сдержанна в своих…

Анжелика возводит глаза горе.

– Я всего лишь следую твоему совету, – говорит она. – Напоминаю городу о себе: не замыкаюсь от людей, которые однажды смогут быть мне полезны.

– Сейчас как раз самое время ото всех замкнуться, – говорит миссис Фрост. – Ты подвергаешь опасности свое положение, когда…

– Все? Ты закончила здесь? – Анжелика резко встает из-за столика, задевая пышно взбитыми волосами подбородок миссис Фрост, однако делает вид, что ничего не заметила, и невозмутимо сдергивает с плеч накидку для пудрения. – Да, по-моему, я выгляжу прекрасно. Ты замечательно меня нарядила и причесала. Вот в чем ты действительно знаешь толк. Ладно, пойду ждать своего гостя. – Она останавливается перед зеркалом и разглаживает юбку. – Да, кстати, сдай в ломбард пару моих платьев. Ведь мой единственный покровитель так заботится о нашем благосостоянии.

– Вы сегодня раздражены, – замечает мистер Хэнкок.

– Положим, и что с того?

Анжелика в вольной позе сидит на диване, трогая пальцем резные завитки на деревянном подлокотнике, и свет из окна падает ей на одну щеку, тогда как другая остается в тени. Время от времени она поворачивает лицо к окну и на несколько мгновений задерживает на нем тоскливый взгляд, а потом со вздохом отводит глаза в сторону – и каждый раз мистеру Хэнкоку невольно представляется Сьюки, когда за ней не зашли подруги, отправившиеся на прогулку.

– В моей жизни много поводов для раздражения.

Мистер Хэнкок пожимает плечами:

– Будьте такой, какая вы есть. У меня тоже не самое радостное настроение.

Это действительно так. Ночью он спал плохо. С того времени, как «Единорог» завершил свой медленный путь вдоль западного берега и миновал Ирландию, от капитана Тайсо Джонса не поступило ни единой весточки. Поскольку путешествие необычное, мистер Хэнкок даже предположить не может, когда придут очередные новости, но зимние холода породили в его воображении странные сны о скрюченных русалочьих младенцах, которых он пытается распрямить, туго пеленая: они истошно вопят в своих темных колыбелях, а когда он осторожно разворачивает пеленки, то обнаруживает, что крохотные тельца рассыпались на пригоршни мертвых листьев.

– Какие могут быть неприятности у вас? – спрашивает Анжелика.

– А какие неприятности у вас?

Она хмурится:

– Во-первых, я все еще не получила свою русалку.

– Терпение, – коротко отвечает мистер Хэнкок.

– Как раз терпения мне очень недостает в последнее время. – Анжелика вновь устремляет взгляд в сторону окна. – Прошу прощения, сэр, у меня голова занята посторонними мыслями. Я ожидаю важных известий, – возможно, все уладится наилучшим для меня образом, но сейчас мое благополучие зависит от событий, происходящих далеко отсюда, о которых мне ничего не известно и на которые я совершенно не в силах повлиять.

– Я всю жизнь прожил в таком состоянии, – говорит мистер Хэнкок.

Анжелика искоса смотрит на него и поджимает губы.

– Ну а я к подобному непривычна. Если что-то происходит не под самым моим носом или не по моей прямой воле – почему это должно меня касаться?

– Божий промысел, – пожимает он плечами. – Мы живем в огромном мире, но видим лишь ничтожную его часть.

– Мне от этого спокойнее не становится. – Анжелика принимается грызть ноготь большого пальца, потом с виноватым видом отдергивает руку ото рта и хлопает ладонью по подушке. – Ну а пока? Вы можете прямо сейчас раздобыть для меня какую-нибудь занимательную диковину? Шкуру шелки, например, раз уж не русалку? Их легко отыскать в Шотландии, вам ничто не препятствует.

– О нет, – отвечает мистер Хэнкок. – Сделать такое, даже для вас, мне совесть не позволит, ведь без шкуры бедняжка никогда не сможет вернуться к своим сородичам.

– Ну и что? – небрежно усмехается Анжелика. – Мало кому из нас выпадает такое счастье в этой жизни.

Она краем глаза замечает движение в задних комнатах и умолкает. Там торопливо проходит миссис Фрост, прижимая к груди несколько платьев, юбки которых свешиваются с одной руки, а корсажи – с другой. Мистер Хэнкок видит яркий синелевый бордюр «цветника», в который Анжелика была наряжена, когда они встретились впервые.

– Видите? – кивает она. – Вон они, мои шкуры.

– А что ваша помощница собирается с ними сделать?

Миссис Нил смотрит в сторону. Выражения ее лица он не видит, но в позе чувствуется напряжение.

– О, – говорит она тусклым голосом, – их надобно переложить лавандой. – А в следующий миг облегченно улыбается, словно разрешив некое затруднение, и опять вольно устраивается на диване; руки у нее раскинуты на подушках ладонями вверх – молочно-белые, с тонкими голубыми венами. – У меня без счету нарядов в этот сезон, – беспечно щебечет Анжелика. – Мне их держать негде. Здесь попросту не хватает места для всех предметов роскоши, находящихся в моем владении. Вдобавок… – она откидывает голову назад, показывая нежное бледное горло, – они мне надоели.

Миссис Фрост, уже вышедшая за дверь, громко фыркает, отчего мистера Хэнкока слегка коробит.

– Я везу платья к ее дядюшке, – насмешливо кричит она с лестничной площадки.

– Не обращайте на нее внимания, – резко произносит Анжелика. – Элиза послана мне судьбой, чтобы меня злить. Или дело обстоит ровно наоборот: в последнее время она постоянно мной недовольна.

– Я и не знал, что у вас дядюшка живет в городе. Вы, кажется, говорили, что у вас нет родни.

Анжелика состраивает гримаску:

– Это оборот речи такой.

Мистер Хэнкок немного молчит, соображая, потом кивает:

– А, понимаю. – Он складывает ладони домиком. – Хватает ли вам средств на безбедное существование, миссис Нил? Достаточно ли хорошо вы обеспечены?

Мистер Хэнкок сразу понимает, что зря спросил: лицо Анжелики вмиг наглухо замыкается, – наверное, он даже не удивился бы, когда бы при этом раздался стук захлопнутой двери. Поза у нее тоже становится замкнутой: она быстро прячет руки в складки шали, но он видит, как нервно шевелятся пальцы под тонкой тканью.

– Простите меня, – сокрушенно говорит он. – Это был бестактный вопрос.

– Любой другой даме вы бы его не задали, – отрывисто говорит она.

– Да, полагаю, вы правы.

Но разве не в этом-то и заключается вся беда миссис Нил? Со дня последней их встречи мистера Хэнкока неотвязно преследует мысль, что ведь она самая обычная женщина, прежде бывшая самой обычной девочкой, которая заслуживает защиты и покровительства не меньше, чем его племянница Сьюки, или Бригитта, или любая другая дочь неимущего семейства. Она женщина неприкаянная, эта Анжелика Нил: маленький винтик, выпавший из огромного механизма. И заботы у нее совсем не такие, как у простых женщин.

– Мне не следовало раскрывать рот, – смиренно признает он.

– О да, безусловно не следовало. – Анжелика решительно встает, скидывая шаль на диван. – Знаете, мистер Хэнкок, я только сейчас вспомнила, что у меня назначена важная встреча, и я уже едва успеваю к ней подготовиться. Я вынуждена попросить вас удалиться сейчас же.

Но мистер Хэнкок не двигается с места и продолжает пристально смотреть на нее, изумляясь собственной смелости.

– Нет, – говорит он. – Вы расстроены. В чем дело?

Анжелика мотает головой, но губы у нее дрожат и глаза наполняются слезами.

– Ну-ну, не надо. – Он неуклюже опускается на колено перед ней. Но Анжелика уже уронила подбородок на грудь, и плечи ее трясутся от беззвучных рыданий.

– Я вовсе не плачу, – сдавленно выговаривает она. – Не смотрите на меня, сэр, прошу вас… ах, не обращайте внимания…

Мистер Хэнкок не знает, что сказать, и не может ничего сделать, кроме как деликатно отвести взгляд в сторону, бормоча утешительные банальности.

– Я знаю, как трудно себя обеспечить в нашем мире. Очень, очень трудно… – И он продолжает в подобном духе, пока она вся не поникает бессильно – спина сгорблена, голова у него в ладонях, плечи ходят ходуном от безудержных рыданий. – Ну-ну, успокойтесь, – шепчет мистер Хэнкок, уже решаясь погладить ее по плечу.

По-прежнему не поднимая лица, обильно орошая слезами корсаж, Анжелика медленно выпрастывает руку из-под своих распущенных волос и кладет ее, дрожащую, на голову мистеру Хэнкоку.

Глава 18

Раздается стук в дверь, и мгновение спустя секретарь мистера Хаммонда, чья домашняя вечеринка была столь прискорбно испорчена, заглядывает в кабинет и учтиво кивает.

– Миссис Чаппел. Есть новости?

– Нет, – ворчливо отвечает она. – И не будет, пока я не закончу разговор со своей подопечной.

– Поторопитесь, прошу вас, – говорит он, кидая быстрый взгляд на заплаканное лицо Элиноры. – Вы должны понимать, что сложившиеся обстоятельства чрезвычайно огорчительны для всех присутствующих. Совсем не в такой атмосфере хотелось бы проводить праздник. Гости подавлены и разочарованы.

– Едва ли здесь есть моя вина, – указывает миссис Чаппел. – Я лишилась ценной работницы.

– О, конечно, конечно. Но мы желаем получить назад свои деньги.

– Деньги? – дрожащим голосом переспрашивает Элинора.

– Да, мисс, – подтверждает секретарь. – Двести гиней. И я намерен требовать возвращения всей суммы, ибо дело уже не поправишь: праздничная неделя безнадежно испорчена.

– Ну-ну, не надо, не надо, – говорит миссис Чаппел. – Может, сейчас и кажется так, но я пришлю к вам другую девушку, и эта неприятность вмиг забудется, уверяю вас. Немного музыки и спиртного вернут хорошее настроение любой компании – проверенное средство и самое лучшее.

– Двести гиней? – ошеломленно повторяет Элинора.

– Вульгарная меркантильность, Нелл! – резко замечает миссис Чаппел. – Деньги сейчас не имеют никакого значения.

– Согласно договоренности: сотня авансом ей, сотня вам, – говорит секретарь. – И такая же сумма потом, если мой хозяин останется всем доволен, о чем, разумеется, теперь и речи не идет. Хорошо, вы тут решайте между собой, каким образом уладить дело к общему удовлетворению, а я не стану вам мешать. – И он проворно выходит прочь.

Когда дверь за ним со щелчком закрывается, Элинора поворачивается к миссис Чаппел и вопросительно смотрит на нее, утирая глаза костяшками пальцев.

– Я и не думала, что они столько заплатят. А нам хоть что-нибудь перепало бы из этих денег?

– Прожитие нынче очень дорогое, – уклончиво отвечает миссис Чаппел.

– Да! Но по две сотни каждой! Конечно же, вы…

– И оно не становится дешевле, когда девушки сбегают в нарядах, им не принадлежащих, – уже увереннее продолжает настоятельница. – Какое на ней было платье, говоришь? Белое с блестками? Одно оно обошлось мне в пять гиней. Плюс нижние юбки, пятнадцать шиллингов. Плюс чулки, полкроны. Плюс еще корсет, туфли, шаль и кармашки, – кстати, что у нее было в кармашках? Деньги, бьюсь об заклад. Не говоря уже о драгоценностях. Все вместе стоит самое малое десять гиней, которые она попросту украла у меня. Да какие десять – все двадцать!

– Ой, ну не украла же.

– А как еще это назвать? Она взяла то, что ей не принадлежит. Все, на ней надетое, моя личная собственность. Господи, вот беда так беда: Полли приносила такой хороший доход, незаменимая девушка в нашем заведении. Как ты допустила, чтобы она сбежала?

– Я? – Элинора дрожит всем телом. – Да я никогда такого не допустила бы, кабы знала!

– Своими силами мне Полли не отыскать. – Миссис Чаппел подпирает подбородок кулаком. – Если она скитается по улицам, ищи-свищи. – Она поднимает голову и смотрит в глаза Элиноре. – Но вот с помощью этого Хаммонда… его отец знает всех констеблей в городе.

– Что вы собираетесь делать? – скулит Элинора. Она отчаянно хочет домой. «Ах, Полли, ты навлекла на нас ужасные неприятности!»

– Подпалить им пятки, – отвечает миссис Чаппел. – Ох, да не пугайся ты! Я говорю в переносном смысле. Приведи-ка этого молодца обратно. Я знаю, как его убедить разыскать беглянку.

Нелл на ватных ногах направляется к двери и находит секретаря в холле поедающим тепличный виноград из вазы. Когда он возвращается в кабинет, миссис Чаппел стоит, выпрямившись во весь рост, и только Элинора замечает, как у нее дрожит правая рука, которой она опирается на стол, дабы поддержать свою внушительную позу.

– Вот что, сэр, – рявкает сводня, – передайте своему хозяину: я возлагаю на него ответственность за то, что лишилась превосходной работницы!

– О, если они хотят сбежать – сбегут всенепременно.

– Она никогда прежде не выражала желания покинуть меня. Всегда была всем довольна – вот, мисс Бьюли может подтвердить. – Элинора слабо кивает, и миссис Чаппел продолжает: – Невольно напрашивается предположение, не сотворили ли здесь над ней какое непотребство. – Она приподнимает бровь. – Учтите также вопрос дорогостоящей одежды, в которой она скрылась и за которую я вправе требовать возмещения.

– Но вы не можете винить в случившемся моего хозяина.

– Почему нет? Моя девушка находилась в его доме, и он не уследил за ней.

Секретарь теряется.

– Но… мадам, она же ваша работница, и…

Миссис Чаппел вскидывает ладонь:

– Я еще не закончила! Я ожидаю от мистера Хаммонда полной компенсации своей утраты, под чем я разумею не только стоимость всех предметов гардероба, которые она забрала с собой, и всю сумму, которую он обещал за нее заплатить, но также общую ее задолженность передо мной. Возможно, вы не вполне понимаете – но со времени, когда я взяла эту юную девушку под свою опеку два года назад, я ее одевала, кормила и обучала всем умениям, столь восхищавшим вашего хозяина. Вы полагаете, мне это ничего не стоит? Полагаете, я занимаюсь этим забавы ради? Четыре сотни фунтов в совокупности я вложила в содержание и воспитание мисс Кэмпбелл, из каковой суммы она еще не вернула мне ни пенни. Как теперь я возмещу свои расходы на нее? – Разгадав выражение его лица, настоятельница пожимает плечами: – Любой из ваших знатных молодых господ потребовал бы с меня не меньше, потеряй я подобным образом его скаковую лошадь, мне доверенную. В чем здесь разница?

Они пристально смотрят друг на друга. Лицо миссис Чаппел устрашающе сурово: губы сжаты в жесткую линию, маленькие глазки грозно сверкают. Решившись взглянуть на секретаря, Элинора ясно понимает, что тот несколько оробел: он с излишней поспешностью поворачивается и быстро направляется к двери. Уже взявшись за дверную ручку, молодой человек произносит:

– Она – наемная работница. – Открыв дверь и ступив одной ногой за порог, он заметно смелеет и добавляет: – Причем не просто наемная работница, а проститутка. И если она вас обокрала – так этого можно было ожидать.

Миссис Чаппел даже бровью не ведет.

– За вашим хозяином долг, – холодно чеканит она.

– Неужели вы не боитесь нажить врага в его лице? Он водит знакомство с важными персонами, которые просто до поры до времени закрывают глаза на ваш непотребный дом.

– От чьего имени вы мне угрожаете? – осведомляется настоятельница. – Я под надежным покровительством. И всегда таковым пользовалась.

– На вашем месте я не был бы столь уверен.

– Если вы вернете мне беглянку, я не стану ничего от вас требовать, – говорит миссис Чаппел. – Так и передайте своему хозяину. Дело еще можно уладить миром.

Когда дверь за секретарем закрывается, Элинора, с бешено стучащим сердцем, поворачивается к настоятельнице, которая теперь вся обмякает, тяжело опираясь о стол, и на миг закрывает глаза.

– Он крайне недоволен.

– Пф-ф! И что с того? Не он устанавливает здесь правила. – Миссис Чаппел вытирает лоб крохотным платочком. – Все влиятельные люди прекрасно знают, что должны угождать мне старательнее, чем я – им. В Сент-Джеймсе нет ни одной настоятельницы, способной предоставить услуги, сравнимые с теми, что предоставляю я. Нам ничего не грозит.

– Но что, если…

– Никаких «если»!

У миссис Чаппел ноют все суставы и в груди спирает. Она вынуждена признать, что еще недавно подобная передряга вызвала бы у нее гораздо меньше переживаний. «Неужто годы берут свое? – проносится у нее в голове. – Мой ум утратил былую подвижность».

– Полли… – горько вздыхает она. – Вот уж от кого не ожидала. Конечно, она всегда была своевольной девицей – не такой послушной, как мне хотелось бы. Но чтобы обокрасть меня! Украсть платье! Никогда не подумала бы, что она на такое способна.

– Но другого-то у нее не было, – отваживается пискнуть Элинора. – Что она должна была…

– Она должна была остаться в доме, – гремит миссис Чаппел. – Она не должна была сбегать от меня, как какая-нибудь своенравная горничная!

Голос у нее срывается на хрип, и она бессильно падает в кресло, схватившись за сердце и задыхаясь. Лицо ее покрывает пепельная бледность, губы синеют, и Элинора не на шутку пугается.

– Мадам! – Она опускается рядом с ней на корточки; лоб у настоятельницы холодный и влажный от испарины, но сомкнутые веки слезящихся глаз трепещут. – Вам нужны ваши нюхательные соли?

– Воды… – хрипит миссис Чаппел, и Элинора трясущимися руками наливает из графина в стакан, расплескивая воду на ковер и свои туфли.

Сделав пару мелких глотков, основательно прокашлявшись, а потом допив все одним духом, настоятельница несколько оправляется.

– Довольно суетиться вокруг меня, мисс, – говорит она. – Ступай прочь и сделай все, чтобы джентльмены забыли о своем огорчении.

– Но Полли!..

– Предоставь дело мне.

– Но ее ведь вернут нам, да?

– Ты полагаешь, нам повезет разыскать беглянку? Если она подалась в трущобные кварталы, мы никогда больше ее не увидим. А если даже и увидим, я эту дрянь на порог не пущу. Тебе лучше забыть, что она была твоей подругой.

* * *

Однажды ночью мистеру Хэнкоку снится бескрайнее серое море, поверхность которого бурно колышется, глубина которого неизмерима. И глубоко, очень глубоко под поверхностью он видит черную тень, размерами своими много превосходящую всякое живое существо, доступное человеческому воображению. Оно больше любого корабля, вздымающего свои мачты над родным Дептфордом, больше любого фабричного здания, любой горы – и чешуя на нем мерцает неземным блеском. Из-за пляшущих волн точные его очертания рассмотреть невозможно, но размеры его таковы, что у мистера Хэнкока спирает дыхание и кончики пальцев словно немеют. И оно движется прямо по направлению к нему.

Во сне своем он видит, как оно поднимается из глубины – плавно, но постепенно набирая скорость, – а потом проносится мимо и вновь обращается в смутную тень, едва различимую под водой. Еще немного, и оно прорвется сквозь волны, раскидывая белые крылья морской пены, чтобы с ликованием вознестись в родные сферы, воспарить в небеса и заслонить собою солнце.

Но прежде чем это происходит, он просыпается.

Раннее утро. Комната залита бледным светом. Сновидение все еще владеет мистером Хэнкоком – тяжелая печаль, давящая на грудь и плечи. Он уже осознал свою ничтожность, тщету всех своих усилий. Он протирает глаза, трет ладонью под грудиной, пытаясь разогнать сгусток боли, там завязавшийся. А когда садится в постели – вдруг видит, что рядом стоит серьезный бледный мальчик лет восьми, с кудрявыми волосами до плеч.

Мистер Хэнкок вскрикивает, ногами откидывает одеяло, протягивает руки, задыхаясь от сердцебиения, – но хватает пустоту.

Глава 19

– Мистер Хэнкок? – Миссис Нил порывисто поворачивается и подпирает кулаком щеку. – Вы любили когда-нибудь?

Мистер Хэнкок дергает галстук. Он весь день чувствовал присутствие Генри рядом, и даже сейчас, когда он уже несколько часов как полностью вернулся к действительности, слово «любили» в устах прекрасной женщины не вызывает в нем ничего, кроме до боли памятного ощущения, будто в руках у него лежит крошечный мальчик, Генри, которого он прижимал к груди один-единственный раз в своей жизни. Тогда младенец был уже мертв, и кровь уже запекалась коркой на бедной его головенке, раздавленной родовспомогательными щипцами. «Претензий ко мне быть не может, – сказал врач (он не был виноват, никто не был виноват: они заплатили лучшему акушеру). – Застрянь младенец чуть крепче, мне пришлось бы вытаскивать его по кускам. Радуйтесь, что у вас есть что похоронить подобающим образом». И в самом деле, благодарить Небо было за что, поскольку, несмотря на ужасную рану, на сереющие губки и на странно вывернутое крохотное плечико, долгожданный Генри выглядел в точности как любой живой новорожденный ребенок. Мистер Хэнкок столь явственно помнит завернутое в пеленку тельце в своих руках, словно оно и теперь в них покоится. «Это последнее, что я вспомню перед смертью», – думает он.

Однако ничего этого он не может сказать Анжелике, которая, в конце концов, никогда не знала и малой толики такого горя. Посему он потирает лоб костяшками пальцев и отвечает:

– Да, конечно. У меня была жена, Мэри. Очень давно.

– А что случилось с Мэри?

Мистер Хэнкок молчит.

– Простите меня, – извиняется Анжелика. – Это не мое дело.

Он кивает и уже собирается перевести разговор на другое, но потом вдруг вспоминает, как она невольно расплакалась при нем, каковая сцена неотступно стоит у него перед мысленным взором со дня их последней встречи. Он никогда ни с кем не говорит о Мэри, а тем более о Генри, но Анжелика Нил, пусть и вопреки своему желанию, показала ему уязвимую сторону своей души, а потому он решает ответить ей взаимным откровением.

– Мы были женаты четыре года, – говорит мистер Хэнкок, – и жили в полном согласии, но у нас не было ребенка, о котором оба мы страстно мечтали. А когда наконец Мэри понесла, на всем белом свете не нашлось бы двух людей счастливее нас.

Анжелика подпирает подбородок кулаком, вся внимание. И теперь мистеру Хэнкоку уже не остановиться: он чувствует себя как мальчишки, которые в жаркий день выстраиваются на причале, чтобы нырнуть в недвижную теплую воду. Он ясно помнит, каково это, взять и прыгнуть: самый тот миг, когда ноги отрываются от дощатого настила и время словно замирает, и ты со всей ясностью осознаешь, что назад пути нет. Сердцебиение у него усиливается. Он не настолько часто произносил такие вот слова, чтобы они затерлись и перестали причинять боль. Вспоминать о своей утрате, даже спустя пятнадцать лет, по-прежнему нестерпимо больно.

– Все закончилось печально, – предупреждает он. – Миссис Хэнкок несколько дней мучилась схватками, но в конечном счете лишилась последних сил и ничего уже не могла поделать. Возможно, немолодой возраст сказался. – Он пытается улыбнуться. – Но ведь женщины и много старше нее каждый божий день благополучно разрешаются от бремени. Возможно, дело было в ее физиологии.

– Да, некоторые женщины просто не приспособлены для родов, – сочувственно произносит миссис Нил.

– Ах, кабы я знал тогда! Я бы оставил всякие мысли о ребенке и счастливо довольствовался тем, что имею.

Бедный маленький Генри, со сморщенным личиком в ужасных синяках и закрытыми глазками, цвет которых так и остался неизвестным… Разве не лучше было бы, если бы он и зачат никогда не был?

– Но вы же не могли такого предвидеть. И что потом?

– Да ничего. Я похоронил жену и сына – я рад, что они покоятся рядом.

– О… я надеялась, что ваш ребенок выжил, – вздыхает миссис Нил.

И где бы ты был теперь, Генри Хэнкок? Юноша, стройный, как мать, и несомненно с такими же, как у нее, темными волосами – ибо они уже были у него при рождении. Да, с гордостью думает мистер Хэнкок, он пошел бы служить во флот. Если бы Генри выжил и вырос, он все равно рано или поздно покинул бы своего отца: боль разлуки была бы отсрочена, но в любом случае неизбежна. Возможно, сейчас Генри Хэнкок вовсе не мертв, а просто находится где-то очень далеко отсюда, и ветер чужеземных морей треплет его каштановые кудри.

– По мнению иных, в подобных обстоятельствах оно и к лучшему, что ребенок умер, тем самым дав мне возможность начать новую жизнь, – говорит мистер Хэнкок.

– Я так не считаю, – отвечает Анжелика. – Ребенок – это всегда великое счастье. – Она сдвигает брови и изливает на него ясный свет своих голубых глаз. – На вашу долю выпали тяжелые горести.

– Не тяжелее, чем выпадают любому обычному человеку.

– Может, и так. Но это не означает, что вы не страдаете.

– Мне советуют все забыть и жить дальше. Но если я перестану страдать, у меня не останется вообще никаких воспоминаний о жене и сыне.

Анжелика немного выпрямляется, по-прежнему подпирая подбородок ладонью, и спрашивает:

– Хотите знать мое мнение?

Мистер Хэнкок хочет, но так и не узнаёт, поскольку в следующий миг дверь широко распахивается и в гостиную стремительно входит джентльмен в синем камзоле, молодой и чрезвычайно привлекательный. Он смотрит на мистера Хэнкока и коротко произносит:

– Убирайтесь.

– Джорджи! – вскрикивает Анжелика. – Ты что себе позволяешь?

Рокингем хватает мистера Хэнкока за локоть и рывком поднимает на ноги.

– Вон отсюда. – Его лицо так близко, что мистер Хэнкок видит белую головку прыща, набухшего у него на подбородке. Повернувшись к миссис Нил, Рокингем рявкает: – Что я себе позволяю? Когда ты принимаешь постороннего мужчину?

– И что тут дурного? Мы просто сидим, просто беседуем!

Она переводит взгляд на мистера Хэнкока.

– Так и есть, – подтверждает тот. – У меня и в мыслях нет ничего такого.

– Сидите беседуете, значит! – в бешенстве восклицает Рокингем. – А с этого-то все и начинается, сама мне говорила. – Он снова поворачивается к мистеру Хэнкоку. – Вы болван! Какие еще услуги, по-вашему, она готова вам оказать?

– Я удаляюсь. – Мистер Хэнкок примирительно вскидывает ладонь и пятится прочь. – Я удаляюсь, забудьте обо мне.

– А что ты скажешь насчет своего поведения? – истерически кричит миссис Нил. – Ни единой весточки от тебя за все время… неприятности, к которым я совершенно не была готова… ты меня бросил! – Она захлебывается словами. – Так в чем ты можешь меня винить? Если я хочу с кем-то поделиться своими печалями… – она через плечо кидает взгляд на мистера Хэнкока, уже вышедшего на лестничную площадку, – которые в одиночку мне не вынести! Послушайте, сэр, нам с вами нужно много обсудить…

Когда мистер Хэнкок начинает спускаться по лестнице, дверь апартаментов миссис Нил с треском захлопывается. Выйдя на улицу, он поднимает глаза: в окнах на втором этаже ничего не видно, но ему кажется, будто он слышит возбужденный голос Анжелики, безостановочно что-то говорящий.

Глава 20

– Очень жаль, что так вышло. – Анжелика уже овладела собой: ведь если она сейчас же не помирится с Рокингемом, для нее все пиши пропало. – Я хотела отметить твое возвращение, Джорджи, и тебе следовало заранее известить меня о приезде.

Он с размаху падает на диван, который от тяжелого толчка отъезжает назад на добрых пять дюймов.

– Ну да, чтобы ты смогла подготовиться, – говорит Рокингем, но без прежней горячности.

«Что-то неладно», – думает Анжелика. На самом деле про «неладное» она давно уже догадалась, просто до сей минуты гнала прочь всякие дурные мысли. Однако теперь отрицать очевидное бесполезно.

Анжелика подходит, намереваясь сесть с ним рядом, но Рокингем взглядывает на нее с таким странным выражением, что она резко останавливается.

– В чем дело? – спрашивает она и, не дожидаясь ответа, с запинками продолжает: – Если в твоих неоплаченных счетах… ну, так я уже знаю. – Она садится и приникает к нему, но тотчас же понимает – по неподатливости, безответности его тела, – что между ними что-то изменилось; что именно – трудно сказать, но что-то определенно изменилось. – Все будет хорошо, – лепечет Анжелика. – Я совсем не сержусь. Просто я испытала страшное… да нет, легкое потрясение. Если бы ты сразу предупредил меня, я бы и не огорчалась…

– Я с тобой расстаюсь, – говорит Рокингем.

– Нет, – говорит Анжелика.

– Не тебе решать, – раздраженно фыркает он. – Если я ухожу, то ухожу навсегда. Просто встаю и покидаю эту комнату.

– Но я…

Теперь Анжелика очень жалеет, что позволила мистеру Хэнкоку удалиться. При нем Джорджи – из соображений приличия – не завел бы подобный разговор, а если бы все же разъярился, то совсем по другому поводу, в каковом случае она быстро растолковала бы, что он не прав, и между ними все осталось бы по-прежнему.

– Насчет денег… – решается она. – Мы найдем какой-нибудь выход.

Рокингем трясет головой и опять фыркает, словно она сморозила глупость. Он никогда еще не был столь холоден с ней.

– Другого выхода нет. И не надо меня убеждать – не ставь себя в дурацкое положение.

– Но как ты можешь бросить меня? – спрашивает Анжелика. Она предпочла бы взорваться гневом, но сейчас слишком сильно нуждается в благосклонности Рокингема, чтобы проявлять какие-либо чувства, помимо самых спокойных. Она глубоко вздыхает и кладет ладонь на обшлаг его камзола. – Я же все равно что твоя жена.

Проходит несколько мучительных секунд. Анжелика вся сосредоточена на ощущении шерстяной ткани под своими дрожащими пальцами и страстно желает, чтобы оно длилось вечно. Но Рокингем убирает руку и сухо произносит:

– Нет. Ты моя любовница. И ты неумеренна в своих тратах и несдержанна в своих прихотях – одним словом, ты меня разорила. Я не в состоянии оплатить долги, которые ты наделала.

– С твоего разрешения! Всему виной твое же безрассудство, а не…

Рокингем встает.

– Мне нужна женщина обеспеченная, а не содержанка, выдаивающая меня досуха.

– Прошу тебя, Джордж… – Анжелика понижает голос. – Будь со мной откровенен. Это твое решение или решение твоей родни? Они хотят, чтобы ты женился на другой? Но ты же сам знаешь: это, в общем-то, ничего не значит. В наши дни никто не блюдет супружескую верность, тебе совершенно не обязательно бросать меня.

Рокингем смотрит прямо перед собой, с самым бесстрастным видом. Благодаря миссис Фрост он давно понял, что Анжелика не переносит, когда на нее не обращают внимания.

Она продолжает сбивчиво говорить:

– Я не стану ничего от тебя требовать. Не стану ревновать. Мы могли бы встречаться, как прежде.

– Могли бы, – говорит Рокингем, – если бы ты мне не надоела.

На это Анжелика ничего не может ответить. В душе у нее расползается огромная пустота, которая, наверное, лучше, чем любые чувства.

– В таком случае мне больше нечего сказать, – ровным тоном произносит она. – Полагаю, твои родственники оплатят все твои долги.

– Это тебя не касается.

– Они должны также оплатить и мои долги. Ты обещал содержать меня и просил передавать тебе все мои счета. Я и не подозревала, что живу в кредит.

– Так счета-то на твое имя, верно? Вот сама с ними и разбирайся. И не рассказывай мне, что забыла, как это делается.

Что еще говорит Рокингем, Анжелика не слышит. Внутри у нее все немеет и одновременно рвется от боли, словно огромные кулаки выкручивают внутренности. Она как в тумане бродит за ним по комнатам, пока он собирает свои последние вещи. Миссис Фрост, отлучавшаяся по какому-то делу и теперь возвратившаяся, невозмутимо наблюдает за ними. Она-то и провожает Рокингема до двери. Анжелика на ватных ногах подходит к окну и смотрит, как он широким шагом удаляется по Дин-стрит. Цветочницы, работницы мануфактур и расфуфыренные проститутки приближаются к нему и трогают за рукав или какое-то время семенят с ним рядом, но он не обращает на них внимания и ни разу не оглядывается.

Анжелика смотрит, пока он не скрывается из виду – по краям зрения у нее сгущается темнота, по телу разливается холод. Ощущение такое, будто она тонет, одна-одинешенька посреди бескрайнего моря и под ней страшная ледяная пучина, куда ее неумолимо затягивает, так как сил, чтобы выплыть, похоже, уже не осталось. «Я что, умираю? Да, наверное». Анжелика на миг закрывает глаза и с трудом сглатывает. Потом резко отталкивается от подоконника, поворачивается и вслух произносит:

– Нет, нет. Так не пойдет.

Надо действовать.

Она бросается к туалетному столику, торопливо выдвигает ящики, один за другим, и отыскивает в них лучшие свои украшения: ожерелье из муранского стекла, золотой плечевой браслет, рубиновые серьги. Достает свою серебряную коробочку для мушек и драгоценную табакерку Рокингема; хватает подсвечники и книги что подороже; роется в сундучке с кружевными манжетами и косынками, выбирая из них такие, без которых сможет обойтись. Она поминутно испускает тяжкие вздохи, ибо каждая извлеченная из сундучка вещица выглядит так же восхитительно, как в день ее покупки; от красоты каждого ажурного цветка и листика, каждой ажурной снежинки невольно сердце ноет. Анжелике все эти прелестные вещицы ничуть не прискучили; радость от обладания ими нисколько не угасла – но все же она аккуратно складывает одну за другой в корзинку, полная решимости с ними расстаться.

– Элиза, – зовет она, – мне нужна твоя помощь.

Миссис Фрост возникает в дверях, и Анжелика сует ей в руки корзинку:

– На, заложи это. Или просто продай. На твое усмотрение, как лучше. И вот это. И это тоже.

– Это и впрямь необходимо? – спрашивает миссис Фрост.

– Так ты же ведешь счет нашим деньгам! Вот ты мне и скажи! – Анжелика лихорадочно роется в ящике с веерами и, даже не глядя, кидает на пол один веер за другим. Затем она переходит к ящику с постельным бельем. – Все лавочники потребуют возврата долгов, как только узнают, что он меня бросил, а у меня нет средств, чтобы с ними расплатиться. Я задолжала сотни фунтов… тысячи. К нам явятся судебные приставы… – Она круто поворачивается, вихрем взметывая юбки, и в следующий миг самообладание покидает ее. – А что, если не узнают? Может, никому и не надо ничего знать? – Она бегает взад-вперед по комнате, ломая пальцы, и речь ее становится все более горячечной и бессвязной. – Ах, если мы попросим Рокингема об… об отсрочке хотя бы на пару недель… чтобы никто не узнал, что он больше мне не покровительствует… возможно, он найдет в своем сердце… если войдет в мое положение… а я уеду из города на некоторое время… в деревню какую-нибудь… или куда?

Возбуждение Анжелики столь велико, что миссис Фрост почти пугается. «Не дай бог, сотворит над собой что-нибудь», – думает она и сначала хватает подругу за плечи, пытаясь успокоить, а потом заключает в тесные объятия. Все тело у бедняжки точно деревянное и каждой своей фиброй вопиет о паническом страхе.

– Думаю, к нему обращаться бесполезно, – мягко произносит миссис Фрост. – Ему до нас нет никакого дела. Он ушел. Навсегда.

Анжелика на миг прижимается к ней, но тотчас же резко отстраняется, восстанавливая самообладание.

– Ну ладно, – решительно говорит она. – Если ты не хочешь, чтобы я села в долговую тюрьму, помоги мне.

– Но наверняка же есть кто-то, к кому ты можешь обратиться, – говорит миссис Фрост.

– Да кто, Элиза? У меня не осталось никаких поклонников. Я давно уже не уделяла внимания никому другому, и теперь я… – Голос у нее пресекается, она судорожно вздыхает, но справляется с подкатившими слезами и после паузы твердо продолжает: – И вот я оказалась ровно там, где начинала. Только теперь я раздалась телом, и морщинка на лбу у меня теперь всегда, а не только когда я хмурюсь. Я прекрасно знаю, что происходит, когда женщину моего возраста бросает содержатель. К ней заявляются приставы, и она вынуждена вернуться обратно в свою обитель, чтобы раздвигать ноги перед клиентами; но чем больше она стареет, тем ничтожнее по своему званию и положению становятся мужчины, которых она обслуживает. И в конце концов она остается одна, совсем одна – обездоленная, обездоленная, обездоленная… Ах, Элиза! Нет, меня подобная участь не постигнет! Во всяком случае – в ближайшее время. Я ощущаю себя пятнадцатилетней девчонкой… Господи, да как же я дошла до жизни такой?

– Ну, возможно, все не так плохо, как тебе сейчас кажется, – строго говорит миссис Фрост. – Ладно, я заложу эти вещи, но в твердой надежде, что уже через месяц выкуплю обратно. – Ей приятно видеть Анжелику сломленной и подавленной: в таком состоянии она вызывает у нее гораздо более теплые чувства, чем обычно. В приливе жалости миссис Фрост гладит подругу по плечу. – Все будет хорошо. Ты все еще молода и красива.

Анжелика стучит костяшками себе по лбу:

– Боюсь, я совершила ужасную ошибку. Мне двадцать семь. Если я и могла достичь своей вершины, то именно сейчас. В самом деле, у меня ведь все замечательно складывалось. Но чтобы после герцога связаться с Рокингемом, чтобы сделать столь неудачный выбор, когда я была наиболее желанна… Ох и дура же я!

Миссис Фрост испытывает глубокое удовлетворение от мысли, что она с самого начала была права, но чувств своих ничем не выдает.

– Этот молокосос – никто и звать никак. Прискорбное недоразумение, из-за которого и расстраиваться-то не стоит. Вот увидишь, не пройдет и полгода, как ты напрочь о нем забудешь. Ты еще добьешься своего, я уверена.

Анжелика пытается улыбнуться.

– Спасибо тебе. Мой дорогой друг. Мой самый верный друг.

– Каковым я надеюсь навсегда остаться и… О! – вдруг осеняет миссис Фрост. – Я пошлю за миссис Чаппел.

Сейчас Анжелика отчаянно нуждается в матери – хотя бы даже и такой. Однако она хмурит брови.

– Нет. Что за глупая мысль! Я не хочу, чтобы Мамаша узнала о постигшей меня беде.

– Но возможно, она поможет?

– А возможно, она спляшет гавот. Нет и еще раз нет. Напротив, надо сделать вид, будто случившееся не имеет для меня ни малейшего значения. Я Рокингему надоела? Да и бог-то с ним! Пускай все увидят, что мне начхать. – Анжелика, уже несколько успокоившаяся, снова начинает расхаживать по комнате, теперь одним только взглядом выискивая ценные вещи. – В конце концов, нет никакой необходимости выносить отсюда вообще все. Мне нужно сохранить известный уровень роскоши, чтобы принимать знатных гостей… – Голос у нее пресекается от очередного приступа стыда. – Но вот драгоценности, что я отложила, ты все же возьми, Элиза. Они очень дорогие, очень. Отнеси обратно в ювелирную лавку и скажи… скажи, что я осталась недовольна! Мол, качество недостаточно высокое. И потребуй возврата денег, за них отданных.

– Но с украшениями-то все в порядке.

– Не важно, сейчас главное, чтобы со мной было все в порядке. Мне срочно нужны деньги. Чтобы оплатить хотя бы первые счета, которые к нам поступят. А потом мы сообразим, какие еще шаги следует предпринять. Ах да! И вот еще… – Анжелика откалывает со своей кружевной шейной косынки бриллиантовую брошку в виде стрелы. Рука у нее дрожит и взгляд потуплен, когда она протягивает компаньонке первый подарок Рокингема, преподнесенный в знак любви. – Посмотри… за сколько это можно продать…

Голос ее дрожит и обрывается. У миссис Фрост достает такта взять брошку без единого слова. Затем она покидает комнату, а Анжелика опускается на краешек дивана и сидит там, напряженно выпрямившись, словно не у себя дома.

«Ничего страшного… ничего страшного, – мысленно убеждает она себя. – Выход всегда найдется».

Глава 21

Переулок в ширину от силы три фута, и воздух в нем характерный для трущоб: холодный, но очень сырой, с затхлым землистым запахом – такое ощущение, будто на лице лежит ладонь утопленника. Слышны здесь и другие запахи: во-первых, вонь застарелой мочи в сточных желобах; во-вторых, тяжелый смрад гниения каких-то дохлых тварей, незримых во мраке. Полли и сама не понимает, рада она или нет, что темнота скрывает все от взора; наверное, лучше все-таки не видеть, какая мерзость повсюду кругом.

Позади слышится дыхание мужчины, сторговавшегося с ней десять минут назад. Слава богу, Полли не нужно смотреть на него – какого-то наемного плотника, который не сводил с нее холодных пристальных глаз, пока она задавала разные вопросы в полном соответствии с наставлениями миссис Чаппел. «Польсти мужчине разговором. Возбуди в нем прежде всего умственный интерес – таким образом ты поднимешь себе цену. Сношаться умеет любая продажная девица, но мужчина ждет от тебя не только этого».

– Давай здесь, – коротко говорит он во мраке.

– Ах, сэр, но у меня комната совсем неподалеку… разве вам не предпочтительнее пропустить глоточек, удобно лечь в постель? Я вам спою… – Она запинается и беспомощно умолкает.

– Да? И чтобы ты меня ограбила со своими пособниками? Знаю я вашу дрянную породу.

Он грубо хватает ее, притискивает к стене, и Полли едва успевает взвизгнуть, прежде чем он зажимает ей рот ладонью. Дрожа всем телом, она невнятно шепчет:

– Нет, прошу вас, не надо… – А потом покорно обмякает, кривит губы в подобии улыбки и жалко лепечет: – Простите меня, сэр… Простите…

Дыхание у него такое зловонное, будто рот – не рот, а мясная кладовая, где тухнет шмат копченой свинины, забытый нерадивой хозяйкой.

«Сначала заставь мужчину просто восхищаться собой, а затем постарайся, чтобы он по-настоящему оценил все твои достоинства. Не позволяй ему ни на миг забывать, что такие раскрасавицы и умницы – великая редкость и стоят очень дорого. Покажи себя в наивыгоднейшем свете: ты посланница самой Венеры, и он не сможет войти в храм любви, покуда ты не поманишь пальцем».

У Полли нет необходимости скрывать свое отвращение, в такой-то темноте, что отчасти утешает. Но с другой стороны, в заведении миссис Чаппел она никогда не испытывала столь сильного отвращения. Ибо воняет не только рот мужчины, но и вся одежда тоже – застойной водой, прокислым молоком, протухлым пирожным соусом. И еще собственный его тошнотворный запах – запах дикого зверя, много времени проведшего в тесной клетке, где он безостановочно кружил и кружил, в своем поту и испражнениях.

Каменная стена покрыта лишайником, и Полли затылком ощущает сырость. Она уже давно потеряла счет мужчинам, которым отдавалась таким вот образом, всякий раз в цепенящем ужасе, всякий раз думая: «Больше – ни в жизнь». Но любые деньги, что эльфийские сокровища, утекают сквозь пальцы через считаные часы после того, как она их зарабатывает: все уходит на повседневные нужды. Хлебные корки, свечные огарки, джин – глядь, и опять все заканчивается, и она вынуждена снова выходить на панель. До чего же скоро это сделалось для нее обыкновением! Поддергивая юбки, Полли думает: «Нет, так больше продолжаться не может!» Записка Симеона по-прежнему лежит у нее в кармане, но она твердо решила в нее не заглядывать. «Завтра я покину город. Здесь меня слишком легко найти».

Мужчина расстегивает штаны, и она пытается пособить, но он грубо отталкивает ее руку и, надавив ей на грудь всем локтем, вгоняет в нее свое естество. Он прижимает Полли к стене с такой силой, что она пугается, как бы ребра не переломал ненароком. А на груди наверняка синяк останется. Когда она слабо дергается, пытаясь принять позу поудобнее, мужчина изрыгает проклятье и наваливается еще сильнее. Полли бьется затылком о стену, пока он яростно долбит; она бы подложила ладонь под голову, но не смеет пошелохнуться, опасаясь вспышки бешенства. «Потерпеть-то надо самую малость, – думает она. – А потом шестипенсовик – мой». И она продолжает безвольно колотиться затылком о стену, задаваясь вопросом, как же все так получилось. Сбежав из-под опеки миссис Чаппел, она словно бы вышла через некую дверь в совершенно незнакомый мир, который с виду похож на Лондон, но на самом деле не Лондон вовсе, и обитатели которого не имеют ничего общего с лондонцами, каких она знала прежде. «Колдовские чары, – думает Полли. – Иллюзия». Теперь мужчина начинает молотить чаще, скрежещет зубами, дышит бурно и хрипло. Он что хищник, бросившийся в погоню за жертвой и неумолимо ее настигающий. «А возможно… – И следующая мысль кажется удивительной. – Возможно, иллюзией была как раз прошлая моя жизнь. Пуховые перины, учтивые джентльмены, свежее молоко на завтрак… И деньги, огромные деньги, которыми можно завладеть при известном старании. Не может же быть, чтобы это было правдой? Разве могла я поверить в такую свою несказанную удачу?»

Когда мужчина сделал свое дело и расплатился, Полли одна бредет дальше по переулку. Колени трясутся, влагалище болезненно горит. Семенная жидкость незнакомца струйкой стекает у нее по ляжке, сначала теплая, но остывающая ближе к колену. Полли останавливается, чтобы подтереться нижней юбкой, и, наклонившись, чувствует душноватый грибной запах спермы, засыхающей в складках платья с серебряными блестками. «Я просто поплатилась за свое безрассудство, – думает она. – Одни только нижние юбки стоимостью целых пятнадцать шиллингов. Свежее молоко на завтрак! Нет, нет, должно быть, мне все это пригрезилось!» В желудке у нее бурчит, и она опирается о стену, сгибается пополам, давясь рвотными позывами, но после всех потуг лишь сплевывает и закрывает глаза, пытаясь справиться с головокружением. Чтобы хоть немного успокоиться, она лезет в карман и нащупывает клочок бумаги, на котором аккуратным почерком Симеона написан адрес. До сих пор у нее и в уме не было воспользоваться запиской, но сейчас, когда она пала ниже некуда, одна только мысль о доброте его намерений – бальзам на душу. А посему Полли достает бумажку, хотя в такой темноте мелкие кучерявые буквы не разобрать. «Вспоминает ли он обо мне? – думает девушка, потуже закутываясь в тонкую шаль. А чуть погодя, уже возвращаясь к своему месту на панели и встряхивая расшитую серебром юбку, она спрашивает себя: – И не пора ли мне отправиться по адресу, указанному Симеоном?»

Ах, сколько разных миров сосуществует на земле! И через сколько еще из них ей предстоит пройти, прежде чем отправиться в мир иной?

Глава 22

Неделей позже в контору мистера Хэнкока доставляют поразительное письмо, проделавшее долгий путь с перекладными аж из самого Обана. Ничего не подозревая, он вскрывает его и видит начертанные витиеватым почерком Тайсо Джонса строки, покрывающие весь лист подобием ползучего плюща. Письмо гласит следующее:

Дорогой друг!

О, чудо из чудес!.. Прошу прощения, если я не соблюдаю положенные Церемонии, но мне надобно поведать вам о событиях столь Невероятных, что я, право, даже не знаю, как начать сие Послание. Я бы предпочел приступить к Рассказу незамедлительно – и надеюсь, вы возражать не станете.

После обстоятельных расспросов я обратился за содействием к команде одного китобойца, встреченного далеко к северу от Шетландских островов, и на третий день нашего совместного плавания мы волею случая нашли настоящую Русалку. Она попалась в сеть промыслового суденышка, и рыбаки поначалу приняли ее за косяк сельди – ибо размеры она имела весьма внушительные и мерцала под водой, в точности как рыбная стая. Они вытащили добычу на борт, всю сверкающую серебром, но уже миг спустя Русалка неведомым образом выскользнула из тенет и кинулась обратно в море. Уловленная же сетью снова, она выла и визжала, что твой Мистраль, вотще пытаясь вырваться, и целую Ночь таскала за собой суденышко по волнам, покуда не выбилась из сил на рассвете.

Она очень крупная и красивая – и уж точно не похожа ни на одно живое существо из всех, какие вам доводилось видеть в жизни. Сомнений нет и быть не может: это именно Русалка, и ничто другое.

За сим остаюсь искренне ваш,

Кап. Тайсо Джонс.

Мистеру Хэнкоку на мгновение кажется, что он вот-вот лишится чувств. Однако он тотчас овладевает собой и – не разобрав остальную корреспонденцию, не проверив свой деловой дневник, даже не нахлобучив шляпу, – встает с кресла и стремительно покидает кабинет, на ходу надевая плащ.

Он никогда еще не ходил столь резвым шагом. Он бы взял наемный экипаж, да улицы сейчас тесно запружены, и пешком получится быстрее, пожалуй. Мистер Хэнкок петляет между каретами, портшезами и молочными повозками с такой скоростью, что сердце у него чуть не лопается. Он не успевает увернуться от тощего полудикого поросенка, покрытого черной жесткой щетиной, который стремглав выбегает из какого-то двора и врезается ему прямо в колено. От неожиданного удара мистер Хэнкок пошатывается, ногу пронзает болью, а поросенок с хриплым визгом несется дальше, оставив у него на бриджах грязное пятно.

Отыскав дверь Анжелики Нил на Дин-стрит, мистер Хэнкок уже поднимает трость, чтобы постучать, но так и не стучит. Что-то неладно. Дверь приотворена, и из-за нее доносится шум: беспокойные шаги, возбужденные голоса. Он осторожно толкает дверь и вступает в маленькую прихожую, обшитую панелью. Там никого нет, даже остролицей миссис Фрост, обычно назойливо возникающей на пути каждого посетителя.

С минуту мистер Хэнкок стоит, прислушиваясь. Вот опять какая-то беготня наверху – и голос Анжелики, надтреснутый и истерический:

– Ах! Что мне теперь делать? Как мне быть?

– Успокойся, бога ради! – раздается голос миссис Фрост, такой же пронзительный.

– Но он же клялся мне в любви!

– А ты по легкомыслию своему не позаботилась о том, чтобы скрепить ваши отношения формальным договором, – произносит другой голос, совершенно бесстрастный, в котором мистер Хэнкок узнает голос миссис Чаппел.

В ответ следуют бурные рыдания – и мистер Хэнкок, не в силах долее удерживаться, торопливо взбегает по лестнице и входит в квартиру. В гостиной Анжелики не осталось никакой мебели: ни дивана, ни шкафов, ни сервантов, ни бюро, вообще ничего. Зеркала и позолоченная клетка с мышами тоже исчезли. Теперь, когда комната опустела, каждый звук отдается от голых стен громким гулким эхом. На полу повсюду груды скомканных платьев, стопки книг, и миссис Фрост снует взад-вперед, выбирая что-то из каждой кучи и складывая в большой мешок.

Посреди комнаты стоит миссис Чаппел, уперев руки в необъятные бока и неприязненно взирая на миссис Анжелику Нил, коленопреклоненную перед ней в униженной, умоляющей позе. Волосы Анжелики, уже потерявшие завивку, небрежно стянуты в пучок; цветастый халат распахнут, а под ним лишь полупрозрачная шелковая сорочка. Мистер Хэнкок никогда прежде не видел ее в столь откровенном одеянии – он старается не смотреть, но все же невольно видит округлые очертания грудей и ягодиц под тонкой тканью.

– Ах, миссис Чаппел… дорогая миссис Чаппел, – захлебываясь слезами, выговаривает Анжелика, – примите меня обратно в «Королевскую обитель». Я буду отдавать вам весь свой заработок, ни единого пенни не утаю. Я буду учить ваших питомиц… и вообще делать все, что прикажете. Все что угодно! Только вызволите меня из нищеты!

– У меня нет места для тебя!

Анжелика разражается плачем с новой силой и обхватывает колени миссис Чаппел.

– Спасите меня, – скулит она. – Вы же мне все одно что мать…

– Вот только избавь меня от этого, – резко произносит настоятельница, отталкивая прочь Анжелику. – Даже будь я твоей родной матерью – ты исчерпала мое терпение. Ты постоянно меня подводила, всегда была своевольной и ненадежной. Я не могу взять тебя обратно в свой дом: ведь каждый клиент прекрасно знает, что ты тратишь на себя вдвое больше, чем он может тебе дать. Я пришла с единственной целью: выбрать из твоих вещей более или менее ценные, чтобы хоть отчасти возместить деньги, на тебя потраченные. И это последнее мое тебе одолжение.

– Деньги?.. – растерянно переспрашивает Анжелика. – Но за мной же никаких долгов не числится. Герцог полностью меня выкупил.

– Деньги, которыми я снабжала тебя последние несколько месяцев, поскольку мистер Рокингем не мог.

– Но я не… Элиза? – Анжелика поворачивается к компаньонке.

– Мы крайне нуждались, – беспомощно бормочет миссис Фрост. – Что я могла поделать?

– Ты брала у нее деньги? – Анжелика вся дрожит и тяжело оседает на пол, чувствуя слабость во всем теле. – Ах, Элиза, как ты могла?

– Причем без малейших колебаний, – злорадно вставляет миссис Чаппел. – Ты задолжала мне сто двадцать пять фунтов, так что мое желание возместить расходы вполне понятно.

Она, тяжело шаркая, направляется в спальню, и миссис Фрост следует за ней по пятам.

Плечи Анжелики сотрясаются; она наклоняется вперед и утыкается лбом в пол, точно магометанин за молитвой. Собственно, она и впрямь обращается к Богу:

– О Господи! О Господи! – шепчет она. – Что же мне делать?

Мистер Хэнкок наконец осмеливается подать голос:

– Что стряслось?

Анжелика резко вскидывает голову. Лицо у нее мокрое, в красных пятнах; глаза опухли от слез.

– Сэр?.. Мистер Хэнкок?.. – лепечет она, вытирая нос запястьем. Потом пытается улыбнуться и с вымученной веселостью договаривает: – Мистер Джона Хэнкок, владелец русалки, я вас не ждала.

– Что здесь происходит?

Анжелика поднимается на колени и шарит в карманах в поисках носового платка.

– Откровенно говоря, сэр, я разорена. – Она утирает лицо ладонями и решается усмехнуться. Из носа у нее надувается пузырь, и глаза вновь наполняются слезами. – Меня бросил мой… очень непостоянный друг. Как следствие, у меня огромный долг за квартиру и кредиторы по всему городу, о которых я узнала только на этой неделе. Даже миссис Чаппел… – Она осекается и хватает ртом воздух, словно скумбрия на берегу. – Даже она поспособствовала моему разорению. Даже Элиза! Они отдали меня на растерзание моим заимодавцам. И не предлагают мне никакой помощи.

– Ох…

Мистер Хэнкок растерянно топчется в дверях. Из спальни слышится, как упомянутые женщины перебирают в спальне последние оставшиеся вещи.

– Вот эта подушечка лучше, – говорит миссис Фрост. – Гляньте, на этой заштопанная прореха. И погодите-ка… тут еще целый ящик постельного белья, которое может вам пригодиться…

– И как вам такое? – Анжелика хмурится и вытирает нос подолом халата. – Что скажете, а? Можно подумать, я уже умерла… стервятники. Зря времени не теряют.

– Наверное, мне лучше удалиться, – мямлит мистер Хэнкок.

Анжелика неподвижно смотрит мокрыми воспаленными глазами на свои руки, сцепленные на животе, и горько вздыхает:

– Да, безусловно.

Выйдя на темную лестничную площадку, мистер Хэнкок слышит мягкий, глухой шлепок, с которым бедняжка вновь падает на пол, и сдавленные рыдания. С минуту он ломает пальцы в мучительной нерешимости, а потом тихонько возвращается в гостиную, приседает на корточки подле Анжелики и вкладывает в ее маленький кулак свой носовой платок размером с простыню.

– Кто станет заботиться о вас? – спрашивает он.

Она пожимает плечами, пряча лицо в складках огромного платка, и невнятно произносит:

– У меня все будет хорошо. Я найду какой-нибудь выход.

– То есть у вас никого нет?

– Да посмотрите же вокруг, – стонет в ответ Анжелика. – Разве вы видите здесь какого-нибудь доброго друга? Нет. Только крысы, бегущие с тонущего корабля. Даже моя преданная приживалка Фрост и та от меня от отступилась.

– А ваши долги? Кто их оплатит?

– Кто еще, если не я сама?

– Но у вас же нет средств.

– Значит, я сяду в тюрьму.

Мистер Хэнкок теперь человек денежный, так уж получилось волею случая. Но и сейчас от одного только слова «долг» у него кровь леденеет в жилах: это черная безысходность, страшное проклятие, лютая кара. Ни единый человек, однажды переживший полное разорение и подвергшийся всеобщему презрению, никогда уже не сможет высоко держать голову. Хуже только смерть, да и то ненамного. Однако ведь Анжелика не виновата в своей беде: просто в жизни у нее вдруг что-то пошло не так и кокон безопасности, сотканный из различных денежных поступлений, внезапно разрушился.

– Я оплачу все ваши счета, – говорит он.

Анжелика шумно сморкается в платок.

– Правда? – Она приникает к нему, кладя голову на плечо. Мистер Хэнкок одной рукой обнимает ее и снова ощущает восхитительную мягкость тела, сейчас не скованного корсетом. – Долги у меня накопились огромные, сэр. Но не по моей вине, честное слово.

– Не важно. Я в состоянии заплатить.

Она поднимает мокрое лицо – сейчас некрасивое, нечего греха таить. Однако именно от того, что веки у нее такие красные, сами глаза кажутся ослепительно-голубыми.

– Но почему? – спрашивает Анжелика.

Да потому просто, что он не может допустить, чтобы женщина, однажды падшая, претерпела еще одно падение, и если он в силах восстановить хоть какое-то равновесие в мире – так и замечательно.

– Между прочим, – сообщает мистер Хэнкок, – я раздобыл для вас русалку.

– Русалку! – насмешливо фыркает Анжелика, промокая платком глаза и сглатывая последние слезы. – Да вы шутите, верно?

– Отнюдь. – Он извлекает из кармана письмо Тайсо Джонса и продолжает воодушевленно говорить, пока она бегло читает, сдвинув брови. – Это истинный знак Небес! Две русалки за одну человеческую жизнь – какова, по-вашему, вероятность подобного чуда?

– Чистая чепуха, право слово, – хмуро усмехается Анжелика. – Что за бред тут написан! Полагаю, в конечном счете окажется, что это всего лишь дохлая мартышка вроде той, которую она брала у вас в аренду и которая в известном смысле стала причиной нынешнего моего бедствия.

– Нет, нет, ничего подобного… – возражает мистер Хэнкок, но без особой уверенности.

Живая русалка, скользкая как рыба, сильная как кит – не нелепая скрюченная тварь, но прекрасное фантастическое создание, о коем грезит весь Лондон… да неужто и впрямь она скоро будет доставлена именно ему и никому другому?

– Кто он вообще такой, этот ваш капитан? Он же вас дурачит, ясное дело. Самый слог письма выдает в нем проходимца, точно вам говорю.

– Я верю Тайсо Джонсу безоговорочно, – твердо произносит мистер Хэнкок. – Русалка самая настоящая, вне всяких сомнений. И будет принадлежать вам.

– Да зачем мне она теперь? После всего, что со мной приключилось, я потеряла всякий интерес к русалкам. – Анжелика медленно обводит взглядом пустую комнату, потом замечает совершенно несчастное лицо мистера Хэнкока и виновато улыбается. – Да ну и бог-то с ним со всем. – Она шумно шмыгает носом, запускает обе пятерни в волосы и чуть погодя овладевает собой. Красные пятна сходят с лица, а в глазах, хотя и по-прежнему воспаленных, появляется живой блеск. – Я ведь и думать не думала, что вы добудете для меня то, чего я потребовала. Я была полностью уверена, что прошу невозможного. – Она сжимает руку торговца; пальцы у нее горячие и влажные. – Заберите меня отсюда, умоляю вас.

– Да, конечно, вам следует поехать ко мне, – говорит он, а потом колеблется. – Только знаете, мой дом… он совсем не роскошный… не соответствует вашему положению.

– Моему положению? Да я же бедна как церковная мышь! Здесь нет ничего моего! Прошу вас, прошу… если вы уверены, что я вам нужна, мне решительно все равно, куда вы меня заберете!

Миссис Фрост и миссис Чаппел возвращаются в гостиную, держа в охапках пуховые подушки, и обе сдержанно кивают мистеру Хэнкоку. Анжелика коротко взглядывает на них, но остается стоять на коленях, крепко сжимая руку мистера Хэнкока.

– У меня к вам лишь одна просьба, – говорит она. – Но очень важная.

– Да, я весь внимание.

Анжелика снова бросает взгляд на своих старых подруг, раздраженных и изрядно озадаченных, и решительно выпаливает:

– Женитесь на мне.

Часть III

Глава 1

Февраль 1786

– Ни за что! – резко восклицает миссис Липпард, с недавних пор вынужденная истирать колеса своего экипажа в каждодневных поездках к брату. Стремительно переступив через порог, она даже не скинула капюшон и остается неподвижно стоять в прихожей, каковое промежуточное место кажется мистеру Хэнкоку не самым подходящим для семейного скандала. – Она здесь жить не будет.

Мистер Хэнкок пребывает в радужном настроении, омрачить которое непросто.

– Доброго дня, сестрица. Как поживаешь?

– Тьфу! И ни грана раскаяния! Я никогда прежде не считала вас распутником, сэр, но теперь вы не только связались со шлюхой, а еще и поселили ее под своей крышей и спускаете на нее деньги Хэнкоков. – Эстер оглядывается вокруг в поисках каких-нибудь свидетельств гнусного бесчинства, здесь творящегося: брошенной подвязки, возможно, или чаши с пуншем, полной до краев. – Чем пахнет? Свежей краской?

– Мы затеяли небольшой ремонт.

– О, значит, она здесь уже вполне освоилась! Уже наводит свои порядки в чужом доме! – Эстер пылает таким гневом, что того и гляди возгорится настоящим огнем.

– Это мой дом, – мягко указывает мистер Хэнкок.

– Нашего отца! Нашего деда! Надо потерять всякое соображение, чтобы пригреть такую змею в семейном гнезде! Вижу, судьба Сьюки тебя нимало не волнует – а ведь ты бедняжку погубишь!

– Да никто никого не погубит.

– Ты погубишь всех нас, – убежденно произносит миссис Липпард.

– Сестра, вы от меня никак не зависите.

– Мне стыдно глаза показать в обществе. Просто стыдно! Ты скатываешься все ниже и ниже – думаешь, клиенты мистера Липпарда ничего не замечают? «Вчера он заделался балаганщиком, за деньги показывающим какого-то уродца, а сегодня завел любовницу. Что у вас за семейство такое, миссис Липпард?» Вот какие вопросы они мне задают. Более того, порядочная барышня, за которой наш Уильям ухаживал последние полгода – входя, между прочим, в большие издержки, – вдруг стала очень холодна к нему, и нельзя не заподозрить, что причиной тому твое нынешнее поведение. А ведь ты прекрасно знаешь, каких трудов Уильяму стоит добиться благосклонного внимания любой девушки! Не говоря уже о такой, которой положено две сотни ежегодного содержания. Если теперь она его отвергнет, виноват в этом будешь ты.

– Значит, так тому и быть, – говорит мистер Хэнкок.

– Что-о?

– Коли такое случится – ничем не могу помочь.

– О, ты ничуть не сожалеешь! Да что же за бес в тебя вселился?!

Анжелика находится в спальне на верхнем этаже – сама закалывает булавками корсаж своего простого домашнего платья цвета ржавчины, ибо Бригитта убежала вниз, отворить дверь на стук. Она провела в доме всего десять дней, но уже позаботилась о том, чтобы в спальне перекрасили темные стеновые панели и заменили оконные портьеры и полог древней кровати новыми, из блестящего репса – красивыми, разумеется, но не экстравагантными. Под сенью растущих в доках кораблей она словно бы понемногу выздоравливает от тяжкого недуга: ложится спать рано и спит всласть, питается простой, незатейливой пищей, как больной или малое дитя. Платье у нее скромное и опрятное, выражение лица естественное: она живет очень спокойной и безупречной жизнью в этом доме, прочном и крепком, как корабль. Здесь нет никакой роскоши, к которой она привыкла, но ничего из того, что здесь есть, у нее никто никогда не отнимет: порой она ходит из комнаты в комнату, трогая обшитые панелью стены, громоздкие предметы обстановки, свилеватые оконные стекла. Легко прикасается к ним самыми кончиками пальцев – и думает: «Это мое. И это мое, и это». Она в любую минуту, когда пожелает, может спуститься из своей гостиной комнаты (перекрашенной в оливково-зеленый цвет по ее распоряжению) в рабочий кабинет мистера Хэнкока и увидеть его сейф, его счетные книги, его склоненную над столом спину, обтянутую желтовато-коричневым камзолом – и хотя мистер Хэнкок не вызывает у нее тех чувств, какие вызывали иные другие мужчины, ей вполне достаточно того, что он рад ее присутствию здесь, что он выбрал и принял в свой дом именно ее. Нервическое возбуждение, постоянно владевшее ею в Лондоне, уже почти полностью прошло: она не испытывает ни малейшего желания написать своим друзьям и ничуть не печалится, что от них тоже ни весточки.

Из прихожей доносится раздраженный женский голос, и Анжелика без тени сомнения знает, кому он принадлежит. Она еще ни разу не встречалась с миссис Липпард, но со слов мистера Хэнкока и по поведению Сьюки Липпард составила ясное представление о характере этой женщины.

– Сьюки! – резко кричит миссис Липпард. – Сюзанна!

Анжелика слышит шорох в гостиной этажом ниже.

«Я тоже спущусь, пожалуй, – думает она. – И постараюсь понравиться этой даме».

Она взбивает волосы, повязывает фартучек и решительно направляется вниз.

Сьюки, с книгой в руке, как раз выходит на лестничную площадку.

– Там твоя мать, да? – спрашивает Анжелика.

– Надо же! Как вы догадались? Вы сойдете вниз, чтобы познакомиться?

Анжелика все еще относится к Сьюки настороженно, главным образом потому, что Сьюки все еще относится настороженно к ней. В присутствии девочки она все время чувствует себя так, будто ее изучают через лупу. Но к каким бы умозаключениям Сьюки ни приходила, пытливо наблюдая, как новая обитательница дома намазывает масло на булочку, читает книгу, стряхивает пыль с капюшона или закрывает ставни, своего мнения о ней она не высказывает. Безусловно, она успела понять про нее гораздо больше, чем хотелось бы Анжелике, и это изрядно смущает.

– А что ты ей обо мне говорила? – отваживается спросить она.

Сьюки спускается по ступенькам впереди нее, и Анжелика не видит выражения ее лица.

– Я? Да вообще ничего.

– Сьюки. – Миссис Липпард стоит у подножья лестницы. – Ты таки соблаговолила снизойти к нам.

– Я сидела в гостиной, – говорит девочка. – Там камин горит. Почему бы тебе не подняться туда?

– Ах, да как я могу? Как посмею? Разве это теперь не ее дом? – язвительно вопрошает миссис Липпард, когда из-за поворота лестницы показывается Анжелика. Затем она обращается к мистеру Хэнкоку: – Так это и есть твоя содержанка? Столько лет отказывался привести в дом законную супругу – мол, от нее будут одни расходы да головная боль, – а теперь на тебе, поселил здесь любовницу!

– Она не любовница, – отвечает мистер Хэнкок. – А моя жена.

Анжелика никогда прежде не видела, чтобы кровь отливала от лица столь мгновенно. Миссис Липпард, еще секунду назад вся красная, вдруг зеленеет.

– Ты шутишь, верно, – шепчет она.

Спускаясь по последним ступенькам, Анжелика простирает вперед руки и сердечно восклицает:

– Приветствую вас, милая сестра! Я счастлива называть вас своей родственницей! Я премного о вас наслышана и теперь вижу: да, вы именно такая, как мне вас описывали!

Эстер, конечно же, ошарашена, но все же не настолько, чтобы не промямлить в ответ:

– Вы… э-э… не очень-то похожи на свой портрет. Впрочем, сейчас вы одеты…

Анжелика хорошо знает женщин и их умение подчинять окружающих своей воле. Она знает также, что женщина, мнящая себя властительницей своей судьбы, никогда не прибегнет к откровенной грубости, – и потому испытывает глубокое удовлетворение. Она сжимает руку миссис Липпард и улыбается самой сладкой из своих улыбок. Сьюки, остолбеневшая от изумления, нервически хихикает.

– Не понимаю причины твоего веселья, – говорит ее мать. – Он тебя лишает твоей наследной доли. Твой дед годы напролет сколачивал состояние – и нам не достанется ничего, когда она приберет все к рукам.

– Я на днях положил немалые деньги на свой личный счет, – вмешивается мистер Хэнкок.

– Сколько бы ты ни заработал, она потратит вдвое больше, – отрезает миссис Липпард, после чего приступает к допросу: – Когда женился? Как такое случилось?

– Три дня назад. Тихо, с утра пораньше…

– Ах, это уже слишком. Законный брак?

– Да.

– Сомневаюсь. Никакого публичного объявления о вступлении в брак не было. Мне бы сразу доложили.

– О, – вмешивается Анжелика, – мы женились по лицензии. Так гораздо быстрее. Вдобавок предавать огласке сугубо частное дело попросту пошло.

– А вы и гордитесь, верно, что ваше сугубо частное дело таково, что о нем неприлично объявлять в церкви? – Эстер снова переводит внимание на брата. – Значит, она тебя заарканила! Ну надо же! Заплатить честные деньги, чтобы ускорить бракосочетание! Полагаю, ты даже ни разу не задался вопросом, сколько еще мужей может оказаться у этой шлюхи.

– Ужели вы намерены терпеть такое? – сурово осведомляется Анжелика у мужа. – Вы позволите ей оскорблять мою честь?

Все женщины пристально смотрят на мистера Хэнкока. На лице Сьюки написан восторг, каковое чувство отражается и на лице Бригитты, наполовину выглядывающем из-за кухонной двери; Эстер и Анжелика являют собой парное воплощение женской ярости. Гнева старшей сестры мистер Хэнкок боялся с самого детства, но вот гнева своей новоиспеченной супруги пока еще на себе не испытывал. Глаза у нее воинственно сверкают, волосы словно бы слегка вздыбились, и даже юбки как будто растопорщились.

Заметив его нерешительность, Эстер продолжает гнуть свою линию, разгорячаясь все сильнее:

– Где ее приданое, а? Какая из нее подруга жизни и помощница, если она не принесла в твой дом ничего, помимо своих долгов? Ты будешь растить ублюдков, которых она тебе родит, на свои только средства? Да как ты…

Ну все, с него хватит.

– Нет, я такого терпеть не намерен, – твердо произносит он. – Миссис Липпард, вы унижаете достоинство моей жены. Это совершенно недопустимо.

– О! Нет, мне это нравится! Я унижаю ее достоинство? – Эстер демонстративно пошатывается, изображая потрясение.

Анжелика хлопает в ладоши и стискивает руки под подбородком.

– И свое тоже роняете, – говорит мистер Хэнкок, подстрекаемый довольным видом своей жены, – когда столь грубо отзываетесь о даме, радушно принявшей вас в своем доме.

На виске миссис Липпард бешено бьется жилка.

– Прекрасно. Если вы отказываетесь выставить вон эту женщину, у меня не остается иного выбора, как забрать отсюда свою дочь.

Все разом ахают.

– Ну полно тебе, Эстер, в этом нет необходимости.

– Пойдем, Сьюки, – велит миссис Липпард, будто бы ничего не слыша, и хватает дочь за руку. – Я забираю тебя домой.

Тихо взвизгнув, Сьюки вырывается и бросается вверх по лестнице. Миссис Липпард поворачивается к мистеру Хэнкоку.

– Она здесь ни минутой дольше не останется. Я не допущу, чтобы моя дочь находилась в столь пагубном окружении.

– Она не хочет уезжать, – говорит Анжелика, но миссис Липпард уже устремляется вслед за дочерью.

Следует частый стук и шарканье шагов; в просветах между балясинами мелькают развевающиеся юбки обеих.

– О боже… – Анжелика шарит по себе в поисках веера, а не найдя такового, обмахивает лицо ладонями. – Честно говоря, я ожидала более спокойной жизни. – Сверху слышится яростная перепалка матери и дочери. – Ну и? – Мистер Хэнкок стоит столбом. – Вы собираетесь как-то это уладить?

– Не мое дело вмешиваться.

– Не ваше дело? Вы мужчина или нет? Одно ваше слово положит конец этому.

Мистер Хэнкок беспомощно смотрит на нее.

– Пускай будет как ей угодно.

– А что насчет вас?

– Ох, не надо! – Он ежится от неловкости. – Конечно же, я не откажусь от Сьюки так запросто, но в подобные минуты взывать к здравому смыслу моей сестры бесполезно. Гораздо лучше сейчас уступить ей, чтобы уже завтра получить девочку обратно.

– Я не считаю такое решение разумным.

По лестнице спускается миссис Липпард вместе с плачущей Сьюки.

– Скажите же что-нибудь, – шипит Анжелика, но ее муж дергает галстук и не произносит ни слова.

– Уразумей одно, Сьюки! – кричит миссис Липпард. – Он отдал предпочтение шлюхе перед своими кровными родственниками. В это трудно поверить, но именно так обстоит дело.

Юная Сьюки выглядит смятой, как батистовый чепец, владелица которого провела целый день на Варфоломеевой ярмарке. Она прикладывает ладони к щекам и скулит:

– Я хочу остаться, дядя! Скажите ей, чтобы она меня не забирала!

Бригитта, не удержавшись, выбегает из кухни и протискивается мимо хозяина к подруге. Девочки обнимаются и хором рыдают, в то время как Эстер Липпард неумолимо тянет дочь за локоть.

– Дядя, дядя, не отдавайте меня! – стенает Сьюки, но на помощь приходит не он, а Анжелика.

– Прекратите! – говорит она властным тоном. – Прекратите сейчас же и выслушайте меня!

Миссис Липпард, задохнувшись от негодования, поворачивается к ней. После напряженной паузы, во время которой слышны лишь судорожные всхлипы Сьюки, Анжелика осведомляется:

– Чего вы хотите?

– Уберечь нравственность своей дочери – чего же еще?

– Ее нравственности здесь ничто не угрожает.

– Я вам не верю. Вдобавок что станут говорить люди?

– Согласна, общественное мнение – вещь чрезвычайно важная. Значит, надо сделать так, чтобы оно сложилось в пользу Сьюки. – Анжелика бросает короткий взгляд на мужа. – Общество склонно закрывать глаза на любого рода недостатки и странности там, где речь идет о деньгах.

– Что вы предлагаете? – резко вопрошает мистер Хэнкок.

– Да, мне тоже интересно знать, – подхватывает миссис Липпард.

– Какая сумма сейчас у вас отложена для нее на будущее? Нет-нет, можете не отвечать. Кроме Сьюки, у вас еще – сколько? – шесть дочерей? Думаю, они уже получили львиную долю того, что в состоянии выделить даже самые любящие родители.

– Ну да, ей достанется меньше, чем досталось старшим сестрам, – признает Эстер Липпард.

Анжелика качает головой:

– А их мужья, вероятно, постепенно истощают ваш капитал, снова и снова обращаясь к вам за денежной помощью…

– Как мы можем отказать, когда у них на попечении наши дочери и внуки? – горестно вздыхает Эстер. – Да уж, молодые люди в наши дни из рук вон плохо распоряжаются финансами.

– И что же в конце концов останется для вашей Сьюки? Будущее самой младшей дочери всегда очень ненадежно, очень уязвимо для прихотей судьбы. Страшно представить, как вы мучаетесь от вины и тревоги.

– Но мой брат всегда обещал ее обеспечить.

– И он свое обещание сдержит. – Анжелика улыбается с безмятежной веселостью. – Я позабочусь об этом, даю вам слово. На самом деле я готова поручиться…

– Миссис Хэнкок! – предостерегающе произносит мистер Хэнкок, изрядно обеспокоенный великодушным настроением своей супруги: мало ли что она может посулить от его имени.

– В общем, я уверена, что мы сумеем прийти к самому выгодному для вас соглашению. Не подняться ли нам наверх, миссис Липпард, дабы обстоятельно все обсудить? Вы столько времени провели на ногах – вам надобно присесть и хоть немного подкрепиться. Бригитта… – Она вскидывает бровь, переводя взгляд на девочку, чье лицо по-прежнему уткнуто в плечо Сьюки. – Будь так добра, подай печенье в гостиную. И чайник с кипятком. Прошу вас следовать за мной, сестра.

И вот, в оливково-зеленой гостиной, за новехоньким чайным столиком с новехонькими чашечками, две сестры по свойству, являющие собой полную противоположность друг другу во всех отношениях, подробнейшим образом обсуждают приданое Сьюки и ее благополучное будущее, а мистер Хэнкок сидит рядом, со своими счетными книгами и трубкой, кивая на поступающие предложения или с нахмуренным лбом записывая очередные цифры. Миссис Липпард жалуется на свои беды, и миссис Хэнкок ее утешает.

– Ах, понимаю, понимаю… да, ужасное положение дел… и как только вы терпели столь долгое время… но нынешнее поколение, да, оно совсем другое… на вашем месте я бы уже давно потеряла всякое терпение, миссис Липпард, честное слово.

В конечном счете достигается договоренность, согласно которой теперь Сьюки Липпард будет гораздо обеспеченнее, чем когда-либо можно было надеяться.

– Что же касается ее образования… – начинает Анжелика.

– О, оно завершено, – перебивает миссис Липард. – Школа ей ничего больше дать не может.

– Я так ничему и не научилась, – ворчит Сьюки.

– Ты прочитала все книги из школьной библиотеки.

– Кабы я знала, что их там так мало, я бы читала медленнее.

– Ну, книжное знание особой пользы не приносит, – говорит Анжелика, – а сделать умный вид, когда требуется, проще простого. Я бы лучше наняла учителя танцев. В осанке, в поступи, в каждом движении вашей дочери, миссис Липпард, я вижу природную грацию, которую можно довести до совершенства буквально несколькими профессиональными подсказками. Еще нужен учитель пения. Ну и давайте не будем забывать о фортепьяно, ибо именно здесь многие девушки обнаруживают прискорбный недостаток своего воспитания. А для музыкальных уроков непременно нужен француз. Предоставьте это мне, предоставьте это мне. У меня весьма широкие знакомства. – С сияющими глазами она откидывается на спинку кресла. – Ну как, сестра, теперь у вас немного отлегло от сердца?

Эстер Липпард уже начала склоняться к мысли, что и впрямь гораздо выгоднее оставить Сьюки в братнином доме. Безусловно, девочке еще много чему нужно научиться, а у нее самой нет ни времени, ни возможности ею заниматься. Миссис Липпард невыносимо думать, что кто-то из ее детей упустит возможность хорошо устроиться в жизни. И вообще, что она будет делать, когда Сьюки станет мешаться у нее под ногами там, в Саутворке. Причем она пока даже не подсчитала, в какие расходы обойдется еще один рот за столом вдобавок ко всем зятьям, снохам, подмастерьям и слугам, которых приходится кормить.

– Но ее нравственное воспитание. Ее духовное благополучие, – решается миссис Липпард. – Ее душа…

– По счастью, наш дом располагается прямо между двумя церквями. Не говоря уже о нашей квакерской общине. И я нигде прежде не видела такого нашествия нонконформистских проповедников, какое обнаружила здесь. Для питания и укрепления души у Сьюки здесь будет большой выбор.

– Но сами вы…

Даже сейчас Анжелика не теряет самообладания. Она склоняет голову набок и улыбается.

– Я понимаю ваше беспокойство, миссис Липпард. Но посмотрите на меня. – Она указывает на свое простое платье и ненапудренные волосы, обращая внимание новой родственницы на опрятность и скромность всего своего облика. – Верьте своим глазам, мадам: вы же видите, что теперь я не особенно отличаюсь от вас. Даже последняя блудница может искупить свои грехи покаянием, подобно Магдалине. И мой пример станет для Сьюки душеполезным уроком.

Миссис Липпард послушно оглядывает Анжелику, исполненная подозрений. Но с другой стороны, она с не меньшим подозрением относится ко многим знакомым женщинам. К тому же, забрав Сьюки из этого дома, она значительно сузит свои разведывательные возможности.

Да, безусловно, всегда лучше быть вооруженной знанием. Сьюки здесь, похоже, в полной безопасности. Она не голодает, не перетруждается; у нее есть своя собственная комната и возможность получить всестороннее воспитание. А если миссис Липпард вдруг увидит или услышит что-нибудь непотребное в доме знаменитой шлюхи… ну, ничего страшного. Дети невосприимчивы к скверне. Если все хорошенько взвесить, нельзя не признать, что лишить Сьюки обучения полезным навыкам будет в высшей степени жестоко.

Миссис Липпард решает, что в силу своей нравственной чистоты дочь сумеет устоять перед любыми искушениями. Можно даже считать это испытанием: если она все же развратится душой, значит в ней есть природный нравственный изъян, исцелить от которого никому не дано.

– Хорошо, она у вас останется, – наконец говорит миссис Липпард. – Но если я узнаю хоть что-нибудь, что мне не понравится…

– Такого не случится, – заверяет Анжелика. – Мы высокоморальная семья. Вы не пожалеете, мадам, мы сделаем из вашей дочери настоящее чудо.

Мистер Хэнкок изрядно удивлен дальнейшим поведением племянницы по отношению к нему. Он еще никогда прежде не бывал в такой немилости у Сьюки, и его обескураживает пристальный гневный взгляд, который девочка устремляет на него, прежде чем отойти к своему приоконному диванчику и на весь вечер погрузиться в холодное молчание. «Сердится, что я не заступился за нее», – удрученно думает мистер Хэнкок. Пытаясь вызвать Сьюки на разговор, он шутливо подталкивает ее в бок: «Ну, в конечном счете все сложилось к лучшему, верно?» – но девочка не удостаивает его ответом.

– Жаль, что она приняла это так близко к сердцу, – говорит он Анжелике, когда они уединяются в своей спальне. – Она ведет себя так, будто я от нее отказался.

– Вы и вправду выступили самым жалким образом, – отвечает жена, убирая туго заплетенные косы под ночной чепец. – Мне было за вас стыдно. – Она кладет ладони на бедра, но поза у нее не суровая, а сочное тело, облитое складками полупрозрачной сорочки, так и манит. – Больше так продолжаться не может. Вы же говорили мне, еще до нашего бракосочетания, что твердо положили защищать мисс Сьюки и оберегать от любых бед.

– Да, так и есть.

– Сегодня вы ее не защитили.

Мистер Хэнкок вздыхает:

– У моей сестры чрезвычайно тяжелый нрав. Если я в чем-то ей уступаю, это вовсе не значит, что я полностью перед ней капитулирую.

– Ай-ай-ай! Ды вы только послушайте себя! – Анжелика укладывается в постель с ним рядом, и он тотчас поворачивается к ней и смотрит с обожанием.

– Поистине, миссис Хэнкок, вы умеете добиться того, чего мне, мужчине, не добиться никакими стараниями.

– Вот-вот! И задайтесь вопросом, есть ли вообще что-нибудь такое, чего я не могу сделать, тогда как вы можете.

– Мне никогда не сравняться с вами по части такта и чуткости. Я уже много лет не видел миссис Липпард такой спокойной и довольной. Я счастлив, что вы есть у меня.

«На самом деле, – думает он, – с каждым днем становится все яснее, что мне давно следовало жениться». Да-да, совместными усилиями они достигнут даже не вдвое, а во многократ большего, чем смогли бы по одиночке.

– О, я хорошо знаю женщин подобного рода, – говорит Анжелика. – Угодить им легко – все они в конечном счете хотят одного и того же. – Она кусает ноготь и зарывается поглубже под одеяло. – Но ваша сестра права в одном, сэр: вы действительно предпочли меня вашей Сьюки, о чем я глубоко сожалею.

– Вы моя жена, а она мне даже не дочь. Если родная мать хотела забрать ее отсюда – что я мог поделать?

– Полагаю, бедняжку уже не раз переселяли с места на место сообразно удобству семейства. А ведь у нее должен быть свой постоянный дом.

– Мягкосердечная! Ну разумно ли, чтобы она бездельничала в одном доме, когда в другом для нее есть работа? Покуда Сьюки не обзаведется собственной семьей, она должна приносить пользу этой.

– Кто у нас мягкосердечный, так это вы. – Анжелика придвигается поближе, устраиваясь у него в объятиях. – Вряд ли вы сможете обходиться без своей любимой племянницы. – Она нипочем не признается, что и сама очень нуждается в Сьюки, поскольку ни черта не смыслит в ведении домашнего хозяйства, а девочка знает многое.

– А что насчет вашего обещания заняться ее образованием и воспитанием? – усмехается мистер Хэнкок.

– Выгодное вложение средств. Чем искуснее она будет в своих умениях, тем удачнее выйдет замуж. Все расходы с лихвой окупятся однажды. – Анжелика протяжно зевает, уже не в силах оторвать голову от подушки. – Я найду учителей для нее.

Мистер Хэнкок колеблется. Кошка бесшумно выскальзывает из-под кровати, вспрыгивает на нее и мягко ступает по одеялу в изножье.

– Надеюсь, не тех же самых, которые… гм… обучают подопечных миссис Чаппел? – тревожно спрашивает он.

Кошка кружится и кружится на месте, утаптывая стеганое покрывало. В Анжелике поднимается протест совершенно в духе Беллы Фортескью: «Да какая разница, если цель-то одна?» Но она просто мотает головой и говорит:

– Вам нечего опасаться, сэр. – Потом поворачивает лицо к мужу и смотрит прямо в глаза. – Вы сегодня совершили замечательный поступок. Вы защитили своих домочадцев. Да-да, в конечном счете – защитили. И разве это не благоприятное начало нашей совместной жизни?

Сейчас она вполне искренна: для нее в новинку, что мужчина, взявший ее на полное содержание, готов во всем с ней соглашаться. Она бы, наверное, просто не пережила, попадись ей еще один вероломец вроде Рокингема. Анжелика нашаривает руку мистера Хэнкока, лежащую поверх одеяла, и ласково поглаживает. Они улыбаются друг другу, само воплощение счастливого брака по расчету.

– Давайте не будем понапрасну жечь свечу, – говорит Анжелика.

Глава 2

Март 1786

Случилось так, что однажды некий господин по имени мистер Брирли был застигнут за противоестественным непотребством с молодым конюхом, а иные утверждают, будто и вовсе с лошадью. Впрочем, интимные прихоти посторонних людей для нас никакого интереса не представляют. А единственное значение имеет тот факт, что после того, как упомянутый мистер Брирли удавился, не вынеся позора, стало известно об огромных долгах, за ним числящихся, и вдова выставила дом со всем содержимым на продажу по весьма приемлемой цене.

Вышеизложенные новости доходят до мистера Хэнкока, когда он собирается по своим делам однажды утром.

– Я куплю для вас этот дом, – говорит он жене за завтраком.

– О нет, – живо возражает она. – Только ради меня – не надо. Ни в коем случае.

Анжелика, румяная и сочнотелая, неописуемо прелестна в своем свободном утреннем платье, белом с тонким лиственным узором. А какие милые обычаи она завела! Например, сегодня пригласила мистера Хэнкока после утренней работы, в десять или одиннадцать часов, присоединиться к ней в будуаре для чаепития со свежей выпечкой.

Он опасливо сидит на изящном стуле, расставив ноги по обе стороны крохотного круглого столика, и осторожно держит хрупкую фарфоровую чашечку двумя пальцами, а Анжелика, недавно вставшая с постели, намазывает себе на булочку масло и мармелад. Завтраки для нее в новинку – в прежней своей жизни она редко поднималась раньше полудня, – и мистеру Хэнкоку приятно наблюдать, с какой серьезностью она ест теплый хлеб с холодным конфитюром.

– Я обещал вам большее, – говорит он. – Я не намеревался навсегда поселить вас в Дептфорде.

– Меня здесь все устраивает, уверяю вас.

– Вдобавок мы должны предоставить Сьюки… – (которая к ним не присоединилась, поскольку все еще дуется на мистера Хэнкока), – больше возможностей встречаться с благородными особами и учиться у них изысканным манерам.

В глубине души он беспокоится, что теперь, когда Анжелика вскружила ей голову обещаниями насчет танцевальных уроков и наставников-французов, племянница меньшим не удовольствуется. К тому же он чувствует себя немного виноватым, что сам не додумался предложить девочке что-нибудь подобное.

– Мы можем – и должны – устроиться лучше, – продолжает он. – Я уже не тот, кем был раньше, миссис Хэнкок. Ныне я землевладелец и домовладелец: моя недвижимость в Мэрилебоне растет в цене столь быстро, что вскоре я смогу полностью отойти от торговых дел. Человеку с моим состоянием не пристало жить в таком доме, – настаивает он, – тем паче теперь, когда у него есть такая жена, как вы. Каждый божий день я смотрю на вас, сидящую у камина, и думаю: прекрасный бриллиант нуждается в прекрасной оправе.

– Ах, бросьте! Я же сказала: я полностью всем удовлетворена.

– Удовлетворение – вещь, конечно, хорошая, – говорит мистер Хэнкок, – но я сделаю вас счастливой. Я дам вам все, чего вы желаете.

– Так не бывает. – Анжелика намазывает маслом следующую булочку. – Человек всегда желает большего, чем имеет.

Не зная, что ответить, мистер Хэнкок улыбается с приоткрытым ртом, похожий на крупного пса, озадаченного непонятной командой своей хозяйки, и доброжелательно ждет, когда она выскажется яснее.

– Да и могу ли я поверить хоть единому вашему слову, – поддразнивает Анжелика мужа, – когда вы так и не подарили мне обещанную русалку?

– Вы слишком нетерпеливы, моя дорогая. Русалку свою вы непременно получите. Ее уже везут в Англию, на борту «Единорога».

– А где сейчас «Единорог»?

– Неизвестно, – со вздохом признается мистер Хэнкок. – Но это дела не меняет. Для Джонса это было необычное плавание. Он наверняка уже на подходе к нашим берегам.

Да, наверняка. Ибо куда Тайсо Джонс мог запропасть?

– Русалки часто потопляют корабли, – замечает Анжелика.

– Не говорите такого, – резко произносит мистер Хэнкок и суеверно стучит по столику. – Даже в шутку.

– Ах, не смотрите на меня так! Обходилась же я до сих пор без русалки, да и королевой Франции никогда не была, но тем не менее вот они мы, вполне довольные жизнью. Корабль благополучно вернется домой, а с русалкой или без – не имеет значения. В конце концов, я же вышла за вас замуж. Покупайте дом, коли вам угодно, сэр, а я последую с вами, куда прикажете, и буду счастлива там, я уверена.

– А я не просто уверен! Я точно знаю! – с горячностью восклицает мистер Хэнкок. – Вот увидите, этот дом превзойдет все ваши ожидания!

Анжелика поднимает ладонь, успокаивая мужа. На пальцах у нее блестит масло. Она встревожена пылким проявлением чувств; слово «счастье» пугает ее, как и слово «любовь». Ей не нужно ничего столь ненадежного и непостоянного.

– Мы должны жить по средствам, – говорит она.

– Это не ваша забота.

– Прошу вас, мистер Хэнкок, только не влезайте в долги. Я совсем не стремлюсь к роскоши. Если уж нам действительно необходимо найти новый дом, давайте выберем просто удобный для жизни, без всяких излишеств.

– Вы чрезвычайно разумная женщина.

Каким приятным сюрпризом стала для мистера Хэнкока гармония, установившаяся между ними! В последнее время к нему вернулись давно забытые ощущения, которые он испытывал в первые счастливые дни супружества с Мэри: прежде всего блаженное чувство, что теперь он не один. Рассеянное прикосновение ласковой руки к его руке; тихое покашливание в соседней комнате; полупробуждение ото сна, когда она ночью встает справить малую нужду. Неизменное присутствие рядом отзывчивого слушателя, с которым можно поделиться шуткой или любой неприятностью и который всегда примет его сторону. Анжелика, конечно же, не Мэри, даже и близко не похожа – но многое в отношениях со второй женой напоминает мистеру Хэнкоку о первой и живо воскрешает в памяти ее милый образ.

Раздается стук в дверь, и в комнату заглядывает Бригитта.

– Вам письмо, госпожа.

– Мне? Не мистеру Хэнкоку?

– Вам. – Бригитта входит, протягивая письмо. – Там на улице мальчишка-посыльный ждет вашего ответа.

Бумага плотная и жесткая: свернуть и засунуть в карман не получится.

Анжелика подносит письмо к глазам, чтобы разглядеть получше.

– Что-то не узнаю печать. – Она поддевает сургучную лепешку большим пальцем. – Странно. Кто же мне пишет?

Сердце у нее слегка сжимается. А вдруг это кто-то из прошлой жизни, какой-то мужчина? А вдруг это Джордж? (Ее Джордж! Ее Джордж!) Но что ему от нее нужно? Ах, что же он хочет сообщить?

Бригитта с праздным любопытством наблюдает за ней; мистер Хэнкок смотрит в окно, постукивая ногтем по зубам, но наверняка тоже следит краем глаза…

Дорогая моя девочка!

(Однако почерк не его: опрятный, беглый, без помарок. На желтоватой бумаге ни кляксы, ни пятнышка. Нет, послание явно писано не молодым Джорджем Рокингемом.)

Извини, бога ради, за долгое молчание. Я часто с нежностью думаю о тебе, а сегодня у меня выдалось свободное время, чтобы тебя проведать. Если ты не возражаешь, я приеду к четырем пополудни, на чаепитие.

Твоя старая подруга

Элиза Фрост.

– Миссис Фрост, – протяжно выдыхает Анжелика. – Миссис Фрост прислала весточку.

– В самом деле? – говорит мистер Хэнкок.

– Смотрите-ка, она указывает Сент-Джеймс в качестве своего адреса. Не сомневаюсь, она без труда нашла себе хорошее место. Вы бы на что поставили? На то, что она теперь ходит в домоправительницах? Такая работа как раз для нее. Интересно, знают ли хозяева, что она использует их посыльного для своих личных надобностей?

Поскольку Анжелика теперь жена и рачительная хозяйка дома, она всегда носит на поясе серебряный карандашик на цепочке. Лизнув грифель, она колеблется.

– Что мне написать?

– Прошу прощения?

– Миссис Фрост желает навестить меня сегодня днем. Что мне ей ответить?

– Ну, ответьте «да».

– Она ни разу прежде не писала мне сюда.

– Наверное, просто не имела такой возможности.

Мистер Хэнкок не обнаруживает особого интереса к разговору. Анжелика сглатывает, пытаясь избавиться от горького привкуса во рту. «А почему вдруг сейчас написала?» Она опускает карандаш.

У нее какое-то нехорошее чувство, очень смутное. Если бы она могла определить его и хорошенько исследовать, то осознала бы, что мысль о встрече с миссис Фрост вызывает у нее тревогу. Но в ее груди теснится много чувств, разобраться в которых она не в состоянии.

Анжелика снова берет карандаш и говорит:

– Мне хотелось бы повидаться с миссис Фрост. Она была превосходной компаньонкой. Замечательно укладывала мне волосы.

Глава 3

Мистер Хэнкок встречается с агентом миссис Брирли на самой окраине Блэкхита, где открытая ветрам желтая пустошь отлого спускается к гринвичским лесным угодьям.

– Модное место, – говорит агент, кое-что слышавший о мистере Хэнкоке раньше и считающий его человеком некомпетентным.

– Очень модное, – соглашается мистер Хэнкок. – Придется по вкусу моей супруге. Она любит вращаться в светском обществе.

– Ну еще бы, – бормочет агент и добавляет самым учтивым тоном: – Казармы расположены на другом краю пустоши.

Сомневается ли мистер Хэнкок? Или просто внимание его отвлекла сойка, перелетающая с дерева на дерево. С минуту он следит взглядом за птичкой, потом его широкое красное лицо сморщивается в довольной улыбке.

– Совершенно нетронутая местность. И такая живописная, отрада для глаз. – Он еще немного стоит, озираясь вокруг: кулаки в карманах, ветер треплет полы старого, подбитого ватой редингота. Потом переводит взгляд обратно на агента. – Ну, давайте посмотрим, подойдет ли ваш дом миссис Хэнкок. Прошу вас, сэр, показывайте дорогу.

Они входят в ворота и шагают по подъездной дорожке. Особняк, который мистер Хэнкок намерен приобрести, имеет белый прямоугольный фасад, равномерно расчлененный пятью эркерами. Агент собирается распахнуть парадную дверь эффектным жестом, но замок заедает, петли не смазаны, и открыть удается лишь после значительных усилий, произведя гораздо больше шума, чем хотелось бы. Он вводит мистера Хэнкока в огромный холл с шахматным плиточным полом и светло-серой стеновой панелью. Но если он рассчитывал поразить роскошью этого невзрачного господина с брюшком, его ждет разочарование: мистер Хэнкок нисколько не поражается и хранит непроницаемое выражение, следуя за своим провожатым по комнатам с высокими потолками, где шаги звучат гулко среди накрытой чехлами мебели.

– Великолепные пропорции, – время от времени указывает агент. – Здесь на расходах не экономили. Все a la mode, a la mode.

Но мистер Хэнкок и без него это знает, и в любом случае это его не особенно интересует. Он хорошо помнит наказ Анжелики – «просто удобный для жизни», – но невольно оценивает дом, как оценивал бы партию китайского фарфора: с точки зрения не покупателя, а торгового посредника. В подобных случаях мистер Хэнкок всегда в первую очередь думает не о своих личных предпочтениях, а о вкусах вероятного потребителя. А поскольку он уже видит, что этот дом – с конюшнями, библиотекой, шестью прекрасными спальнями, не говоря уже о музыкальной комнате с потолком, расписанным фигурами пышнотелых дам, – именно такой, в каком и должна жить Анжелика Хэнкок, жена богатого купца, он задается следующим вопросом: «А что насчет качества?» Он постукивает носком башмака по плинтусам, присаживается на корточки, чтобы тщательно рассмотреть паркет, и сыплет вопросами, на которые агент не в состоянии ответить. «Мрамор какой, итальянский? Что за мануфактура изготавливала спальный гарнитур? Возможно ли вывести эти пятна?»

– Мы готовы предложить вам хорошую цену за лошадей и фаэтон мистера Брирли, – опрометчиво говорит агент, но мистер Хэнкок ворчит:

– Нет, нет, они нам самим нужны, – и продолжает обследовать высокие, до пола, окна на предмет сквозняков. – Надеюсь, кухня оснащена всем необходимым? Недовольная кухарка – плохая кухарка. – Это один из перлов мудрости его сестры Эстер.

Наконец мужчины выходят через дверь зимнего сада на заднее крыльцо. Погода стоит ясная и холодная, но от прогретого солнцем мрамора поднимается тепло, обволакивающее затянутые в плотные чулки голени мистера Хэнкока, от чего под коленными сгибами у него выступает пот. Лужайка круто спускается к живописным зарослям деревьев поодаль, и с крыльца открывается чудесный вид на гринвичские рощи и поля, сейчас подернутые голубоватой дымкой. На самом горизонте блестит Темза, и надутые ветром белые паруса, медленно скользящие по ней, кажутся призрачными, как ангелы небесные.

– Ну что? – произносит агент.

– Похоже, все в порядке.

– Позвольте обратить ваше внимание на летний домик. – Агент указывает на крохотный палладианский храм, полускрытый высоким кустарником. – Это не просто летний домик – там внутри… Впрочем, лучше я покажу вам. Прошу вас, сэр.

Трава под башмаками мистера Хэнкока мягкая и густая. Правильного сорта трава, мысленно отмечает он: не жесткая и блеклая, как на пастбищах, а сочно-зеленая, как свежеокрашенное сукно. На миг ему представляются босые детские ножки, топочущие по ней.

– Что это за трава? – спрашивает он. – Где можно купить семена?

– Да самая обычная, – удивленно отвечает агент. Должно быть, он никакой другой и не знает: для него всякая трава одинаково пригодна, чтобы отдыхать на ней.

За лужайкой давно не ухаживали, и чем дальше по склону спускаются мужчины, приближаясь к затененной беседке, тем выше становится трава – она с бархатным шорохом смыкается вокруг щиколоток, все еще холодная у корней и такая сырая, что башмаки мистера Хэнкока уже потемнели от росы и на них налипла земля. Внутренним взором он видит детские ножки, взбивающие подол белой ночной рубашки, – босые ножки, бегущие с ним рядом в шелестящей траве. Он будто наяву слышит легкое частое дыхание, ловит промельки маленьких розовых ступней и внезапно думает: «А ведь здесь мог бы жить мой Генри». В следующей его фантазии, в таком же точно саду, малолетний ребенок стремглав сбегает по склону и бросается к нему в объятия: мистер Хэнкок явственно ощущает слабый толчок в грудь, жар разгоряченных щек у своего лица, хрупкие ребра и стучащее сердечко под своими ладонями.

А миг спустя он вдруг с ясностью осознает: еще не поздно. Видение, сейчас его посетившее, оно не из прошлого, которое не состоялось, но из будущего, в котором все возможно. У него есть жена, верно? Он богат и скоро станет владельцем прекрасного дома. Так разве же мечта о ребенке неосуществима?

«Все еще будет. Счастье давно поджидало меня именно здесь».

С такими вот мыслями мистер Хэнкок, вслед за агентом, проходит между тонкими дорическими колоннами и переступает порог беседки.

Внутри пахнет затхлой сыростью, как и в любом другом помещении, докуда солнечные лучи редко дотягиваются. По углам и у основания широкой каменной скамьи лежат ворохи сухих прошлогодних листьев. Грязный плиточный пол сплошь покрыт трещинами, а все ниши в форме морской раковины пустуют – кроме одной, где валяются побелевшие голубиные косточки, которые под залетающими порывами ветра тихо стучат друг о друга, как зубы от холода.

– Здесь требуется основательная уборка, – говорит мистер Хэнкок. – Вы это хотели мне показать?

– О нет, сэр. Здесь есть нечто куда более интересное.

И да, действительно, за скамьей находится еще одна ниша – черная от копоти, густо затянутая паутиной, – и из нее открывается выход на узкую спиральную лестницу.

– Там угольный подвал, что ли?

– Нет, нет, сэр. Там Каприз.

– Каприз?

– Ну, кое-что занятное. Достойное внимания. Вам понравится, сэр.

Ступени, уходящие в темноту, узкие и неровные. От них тянет запахом влажного камня.

– Вы хотите, чтобы я туда спустился? – неуверенно спрашивает мистер Хэнкок.

– Вы тщательнейшим образом осмотрели дом и участок, – с нотками злорадства в голосе говорит агент. – Я подумал, вам и это надо увидеть. Это единственная поистине необычная вещь во всей усадьбе.

– Ну хорошо, хорошо.

Агент неторопливо роется в карманах и достает из одного трутницу, а из другого огарок сальной свечи. С минуту он с ними возится, старательно прикрывая ладонями, будто нечто секретное. А запалив наконец фитиль, поднимает свечу перед собой и оценивающе разглядывает язычок пламени.

– Порядок, – говорит он. – Не успеет догореть, пока вы ходите. Ступайте вниз, сэр, и посмотрите. – Он сует свечу в руку мистеру Хэнкоку. – Прошу прощения, что не присоединяюсь к вам. Там не очень чисто.

В слабом неверном свете огарка мало чего видно. Крутые ступени теряются в густой темноте между стенами и потолком, неряшливо обмазанными штукатуркой, которая – уже через несколько опасливых шагов мистера Хэнкока – сменяется… чем? Какими-то выпуклыми кругляшками, плотно пригнанными друг к другу. Такое впечатление, что стена сложена из кремневой гальки или… или морских ракушек? Да, точно, они самые. Мистер Хэнкок ногтями соскребает грязь с нескольких из них и обнаруживает, что они самые заурядные, не представляющие ни малейшего интереса: ракушки мидий, сердцевидок, устриц, береговичков и прочих съедобных моллюсков – отходы от доброй тысячи скромных обедов. Потом он замечает, что все они вдавлены в штукатурку не в произвольном порядке, но в строго продуманном: концентрические круги, из которых один выложен из мидиевых ракушек, другой из устричных, третий снова из мидиевых; параллельные полосы и зигзаги, узорные розетки. Ступеньки кривые и настолько разные по высоте, что у мистера Хэнкока полное ощущение, будто у него хромота. Он прижимается плечом к внутренней лестничной стенке и продолжает спускаться во тьму, шаря перед собой беспомощно растопыренными пальцами, осторожно нащупывая ногой каждую следующую ступеньку – есть ли она вообще, а если есть, не подломится ли под ним.

Он вдруг поскальзывается и теряет равновесие. Сердце у него подпрыгивает к самому горлу, когда он явственно видит собственную смерть, подстерегающую здесь в кромешном мраке. Он не ожидал, что она придет к нему так скоро. И не ожидал, что встретит ее с таким ужасом.

Мистер Хэнкок падает, пребольно ударившись копчиком о край ступени, и кубарем скатывается по лестнице на голый каменный пол. Тишина вокруг поистине необычайная – такая же совершенная, первозданная, как и темнота, здесь царящая. Однако он еще никогда прежде не ощущал свою живую телесность столь остро и болезненно. Какое-то время он неподвижно лежит плашмя на спине, потом с трудом встает, кряхтя и постанывая. Все кости вроде целы. Правая штанина бриджей, лопнувшая по шву, свободно болтается вокруг колена, и подземный воздух неприятно холодит ободранную кожу на нем. Костяшки тоже саднят, и когда он подносит кулак ко рту, на губах остается липкая влага с привкусом железа. Он слышал о вечных муках в геенне огненной, но никогда не слышал о посмертном воздаянии в виде вечных ссадин и царапин. Разбитые колени наводят скорее на мысль о чистилище, но мистер Хэнкок в чистилище не верит. «Если бы я умер, – успокаивает он себя, – я был бы более уверен в этом».

Свечу мистер Хэнкок выронил при падении, но тем не менее сейчас, утвердившись на ногах и несколько оправившись, он обнаруживает, что может кое-что разглядеть вокруг. В бледном зеленоватом свете смутно различаются кирпичный пол и стены, инкрустированные ракушками, из которых выложены погребальные урны, львы, акантовые листья и женщины с рыбьими хвостами. Источник этого света – странного, будто бы потустороннего, – находится где-то слева, футах в тридцати, и мистер Хэнкок, преодолевая острую боль в копчике, начинает медленно и осторожно двигаться к арочному проему, откуда, похоже, и истекает призрачное свечение. Поначалу ему боязно удаляться от лестницы, спасительного пути обратно наверх; но ведь на самом деле куда опаснее идти в темноту, чем из оной. В следующем помещении чуть-чуть светлее и стены украшены таким же образом. Свет сочится из арки впереди. А посему мистер Хэнкок не останавливается. Здесь, под землей, тишина просто оглушающая, и звук собственных шагов долетает до него словно откуда-то со стороны. Воздух густой и вязкий, но в нем пробегают ледяные струйки сквознячков. Мистер Хэнкок продолжает идти дальше.

Всего там оказывается четыре помещения, со сводчатыми потолками из незнакомого бугристого камня и с инкрустированными ракушками стенами; каждое из них чуть светлее предыдущего. В последнем помещении мистер Хэнкок наконец обнаруживает источник таинственного сияния – оно мягко мерцает на дальней стене, зыбко разливается по полу, расходится во мраке дрожащими полукруглыми волнами, перетекающими одна в другую и постепенно бледнеющими.

Да что же там светится-то?

Мистер Хэнкок подступает ближе, и его обдает пронизывающим холодом.

– Осторожнее! – внезапно раздается позади тревожный голос агента, в конечном счете все-таки спустившегося за ним следом. – Не упадите туда!

– Куда – туда?

– В бассейн. Не упадите в бассейн. Разве вы не видите?

– О. Конечно. Да, я вижу бассейн.

Теперь мистер Хэнкок ясно его различает: черный клин воды в черном полу пещеры, пульсирующий собственным мягким светом: точно сотни звездочек раз за разом вспыхивают в глубине, трепещут, мигают и тают.

– Что это такое? – спрашивает мистер Хэнкок.

– Каприз, – отвечает агент.

– Прощу прощения?

Агент сейчас выглядит как фокусник, у которого не получился любимый фокус.

– Грот, – поясняет он. – Ракушечный грот. Прилагается к дому.

– Но вот это! – Мистер Хэнкок, почти потерявший дар речи от изумления, указывает на мерцающий водоем. – Как это сделано?

– Понятия не имею, сэр. Я не инженер.

– Но… – Он обводит рукой стену, залитую странным неверным сиянием.

– Не знаю, право. Какое-то хитроумное устройство.

– А для чего это все?

– Ни для чего, просто так.

– То есть никакого практического назначения? Вообще никакой пользы?

Агент вздыхает.

– Мистер Брирли был человеком в высшей степени любознательным и охочим до всяких новшеств и экзотических забав, – медленно объясняет он.

Лицо мистера Хэнкока выражает не больше чем какой-нибудь пудинг. Этот человек с чернильными пятнами на пальцах, недавно потребовавший ярдовую линейку, чтобы обмерить стены спален, просто не в состоянии уразуметь, что порой вся прелесть вещи состоит именно в полной ее бесполезности; он напрочь лишен утонченной природной потребности владеть чем-то единственно ради удовольствия сознавать себя владельцем этого.

– Спросите вашу жену, сэр, – говорит агент. – Ваша жена прекрасно поймет.

Но мистер Хэнкок и сам понимает.

Моя жена – да, она моя. И этот дом тоже вскоре станет моим. И ребенок, о котором я мечтаю, вполне вероятно, однажды появится на свет. А если и дурацкому гроту тоже суждено стать моим, значит нужно отнестись к этому как к некому особому знаку Небес.

По лицу мистера Хэнкока медленно расползается удивленная, счастливая улыбка, когда он вдруг осознает, что судьба неспроста приберегла для него этот грот с водоемом: он же обещал миссис Хэнкок русалку.

Глава 4

Дептфорд, расположенный у подножия холма и у самой воды, защищен от студеных ветров с суши и насквозь пронизан прохладной сыростью. В доме Хэнкоков холод сгущается по углам, просачивается сквозь половицы и скапливается в пустых комнатах, подобно паутине. Миссис Хэнкок, перешедшая в кухню, чтобы не замерзнуть, поплотнее закутывается в шаль и подтаскивает стул к камину. Она вытягивает ноги к огню – скромная камлотовая юбка собирается складками вокруг голеней, и подштопанные чулки, почти чистые, чуть морщат на кончиках ступней, когда она удовлетворенно шевелит пальцами. Миссис Хэнкок вяжет кружевную манжету, сосредоточенно поджав губы, и когда она низко склоняет голову над своей работой, становится видно, как у нее под затылком, между простым батистовым воротничком и простым батистовым чепцом, слабо колышется на сквозняке выбившаяся прядь золотистых волос. Только по ним, пожалуй, и можно опознать в ней ярчайший бриллиант Дин-стрит – ну, если не считать поразительно скверного качества самого вязания.

Сейчас, сидя у камина, Анжелика думает: «Элиза обрадуется переменам, со мной произошедшим». Благоразумная миссис Фрост, безусловно, одобрит и скромное платье, и тихое усердие своей подруги. «Я полностью всем довольна, – скажет ей Анжелика. – Я наконец-то стала самой собой». Ведь и впрямь, хотя она еще никогда прежде не сомневалась в своих способностях столь сильно, у нее совершенно отчетливое ощущение, что ее жизнь, доселе беспорядочная и непредсказуемая, вошла-таки в предначертанное русло. Любой сторонний наблюдатель, глядя на нее теперь, с уверенностью заключил бы, что она дочь приходского священника, а если не священника, то состоятельного фермера, ну или, по крайней мере, самая любимая и благополучная дочь какого-нибудь портного в процветающем городке – ибо хотя Анжелика решительно не желает вспоминать о своем происхождении, память о нем живет в каждой фибре ее существа. Но вот она сидит здесь, образцовая женушка из среднего сословья, каковой ей от рождения и суждено было стать: занятая делом даже в час досуга, серьезная, спокойная, чистенькая и опрятная.

– Переодеваться мне нет необходимости, – говорит Анжелика девочкам, хлопочущим в кухне. – Обойдемся без церемоний.

Она живо воображает, как водит миссис Фрост по дому: вот кухня, вот общая гостиная, вот рабочий кабинет, а вот спальня, моя собственная, убранная по моему вкусу. Как мило все будет, как лицо миссис Фрост станет морщиться в улыбках. Я всегда знала, что ты хорошо устроишься, голубушка. Я всегда знала, что у тебя все сложится наилучшим образом.

– Хорошо ли вымыта лестница? – обращается Анжелика к Бригитте. – Ты подкинула угля в камин в гостиной? Я хочу, чтобы он горел вовсю для нашей гостьи.

– А мне что делать? – раздраженно осведомляется Сьюки. – Я такая же хозяйка дома, как и вы. И если к нам на чаепитие является приличная дама, мне тоже следует присутствовать.

Анжелика колеблется. Она не знает, чего ожидать от встречи с миссис Фрост, и не хочет, чтобы все происходило под зорким взором смышленой Сьюки.

– Тебе будет скучно.

– Ха! Скучно! Я прекрасно понимаю, почему…

– Да ничего ты не понимаешь. Я уже женщина в возрасте, никому особо не интересная. Вот встретилась бы ты со мной лет пять назад…

– А что мне написать матери? Если я в ближайшее время не пришлю ей подробный отчет касательно вас, она непременно заявится сюда собственной персоной.

– И что же такого ты успела узнать обо мне?

– Ну вот раз, например, вы не доели свой кусок утки, как следовало бы, и с руки скормили остаток кошке. Небережливо, я считаю, попросту расточительно. А еще, когда вы разбирались в бельевом комоде, вы не поменяли подкладочную бумагу в ящиках, а оставили старую и…

– Да, этого вполне достаточно для одного письма. Только ты уж не выкладывай все лучшие сплетни сразу, пускай твоя мать с нетерпением ждет следующего выпуска твоего новостного листка.

– Но можно мне все-таки посидеть с вами?

– Нет.

Лицо Сьюки темнеет. Вообще-то, она девочка покладистая, но, с тех пор как мать едва не забрала ее отсюда, она обнаруживает болезненную впечатлительность и в каждом подобном отказе, продиктованном обстоятельствами, подозревает сознательное желание отделаться от нее.

– Как-нибудь в другой раз, – успокоительно говорит Анжелика, но Сьюки уже бросается прочь из кухни.

На пороге она оборачивается и набирает воздуху в грудь, но в последний миг решимость изменяет ей, и она закрывает рот, так ничего и не сказав.

– Сьюки, – твердо произносит Анжелика, – тебе здесь все рады.

– Только не он.

– Нет, и мистер Хэнкок в первую очередь.

– Теперь у него есть вы.

Анжелика испытывает что-то похожее на укол совести.

– Твой дядя очень огорчился бы, услышав от тебя такое. – Она протягивает руку. – Поди сюда, сядь рядом. Давай поговорим по душам.

Но Сьюки трясет головой и захлопывает за собой дверь. Когда частые шаги девочки начинают удаляться вверх по лестнице, Анжелика опускает свое вязание на колени, поворачивает лицо к огню и вяло роняет руку, чтобы кошка потыкалась в нее мордой. Она чувствует такую усталость, что едва в силах пошевелиться. Она еще не знает, что вследствие безыскусных, но нежных стараний своего новоиспеченного мужа находится в интересном положении. Завязавшаяся в ней жизнь пока еще не более заметна и значительна, чем первый крохотный росток мха, укоренившийся в каменной стене, и хотя Анжелика ощущает страшную сонливость и непонятную тяжесть во всем теле, ей до сих пор не приходит на ум задаться вопросом, с чего бы вдруг такое.

О прибытии миссис Фрост возвещают сначала звуки: громкий и настойчивый стук в дверь, легкий топот Бригитты вниз по ступенькам, а потом – запах. В кухню вплывает густое облако приторного аромата – будто в прихожей разбили бутыль с жасминовыми духами или свалили грудой все увядшие цветы из Ранила-Гарденс.

Возможно, там и не Элиза вовсе. Она никогда не душилась. Во всяком случае, так сильно.

– Я к вашей госпоже, – доносится резкий, тонкий голос миссис Фрост.

– Я здесь! – кричит Анжелика и на миг задерживается, чтобы пощипать щеки, глядясь в зеркальный бок чайника. – Я здесь!

Выйдя в прихожую, она обнаруживает, что миссис Фрост, явившаяся к ней с визитом, мало похожа на прежнюю миссис Фрост. Элиза густо накрашена, нарумянена и напудрена: черное, алое, белое. Хрустящие шелковые юбки так и сверкают, многослойные кружевные оборки дрожат и пенятся, а высоко взбитые волосы источают буйный лавандовый аромат, который клубится и катится во все стороны штормовыми волнами. Бригитта громко чихает.

– Элиза, – говорит Анжелика, стараясь держаться поодаль. – Ты все такая же худющая.

Миссис Фрост, со всеми своими запахами и красками, словно бы заполняет собой всю прихожую.

– Ах! – восклицает она. – Да неужто же это моя маленькая Анжелика? Тебя просто не узнать, дорогая!

«Не смотри на меня так!» – хочется прикрикнуть Анжелике. Но она настолько поражена холодным, оценивающим взглядом миссис Фрост и собственной своей внезапной вспышкой гнева, что не произносит ни слова.

Миссис Фрост обводит глазами прихожую.

– Почему здесь так темно? Почему все стены такого ужасного бурого цвета?

– Так практичнее.

– Но я же тебя знаю, Анжелика. – Миссис Фрост принимает шутливо-доброжелательный тон. – Ты любишь яркие краски. Тебе невмоготу жить среди стен, не оклеенных красивыми обоями.

– И чтобы каждый божий день все здесь мыть и чистить? Нет уж, благодарю покорно.

Миссис Фрост смотрит на нее с таким ошарашенным видом, будто она ляпнула непристойность, и это приводит Анжелику в сильное замешательство: она-то хотела похвастаться своей хозяйственностью, вызвав у старой подруги удивление и одобрение. Она вздергивает подбородок, точно дерзкая школьница. Ну да, я сама подметаю полы в своем доме – и что?

– Бригитта, – говорит она, – мы пойдем в мою гостиную. Вскипяти нам воды для чая. Прошу сюда, миссис Фрост.

По пути к лестнице они проходят мимо закрытой двери рабочего кабинета мистера Хэнкока. Теперь Анжелика не намерена показывать кабинет подруге – ведь чего там показывать-то, собственно? Комичный древний сейф с черными заклепками? Беспорядочные груды бумаг и сломанных сургучных печатей на столе? Неубранные пивные бутылки, не дай бог? Курительные трубки с вонючими остатками табака?

Поднимаясь по ступенькам, она обеими руками подбирает юбку повыше, чтобы шагать быстрее. На шерстяной ткани, скомканной в потных кулаках, наверняка останутся морщины – но Анжелика сейчас спасается бегством от душного облака ароматов, наплывающего сзади.

На лестничной площадке женщины сталкиваются со Сьюки, которая направляется наверх со своим блокнотом в руке.

– А это кто тут у нас? – спрашивает миссис Фрост. – Про юную мисс Хэнкок ты не мне рассказывала, милочка.

Сьюки морщит нос.

– У моего мужа нет детей. Это его племянница, мисс Липпард.

– Ах, но я явственно вижу внешнее сходство! – Миссис Фрост порывисто хватает девочку за руку. – Я положительно очарована! Сколько вам лет, голубушка?

– Четырнадцать.

– Четырнадцать! – восторженно повторяет миссис Фрост. – Какой чудесный возраст!

Анжелика никогда прежде не видела, чтобы Элиза так угодничала перед кем-либо, но тем не менее в этой фальшивой экзальтации чудится что-то знакомое.

– Возраст как возраст, ничего особенного, – подозрительно отвечает Сьюки.

Анжелика пытается взглядом сказать ей: «Она совсем не такая, какой мне помнилась», – но в атмосфере неловкости, возникшей между ними, весь смысл немого послания теряется. Тогда она прибегает к словам:

– Мы собираемся выпить чаю. Ты присоединишься к нам?

– Ах! – страстно восклицает миссис Фрост. – Это было бы замечательно! Мне очень хотелось бы поближе с вами познакомиться.

Сьюки смотрит на нее, как на бешеную собаку.

– Благодарю вас, но нет, – отвечает она. – У меня нет времени на чаепития.

– Ну хоть несколько минут ты же можешь выкроить, – просительным тоном говорит Анжелика. – Как хозяйка этого дома, ты имеешь полное право посидеть за чайным столом.

– Надеюсь, вы меня извините, если я откажусь от вашего любезного приглашения, – отвечает Сьюки и кидается вверх по лестнице.

С безопасной позиции на следующей площадке она ошеломленно таращится на миссис Фрост и одними губами произносит «какой ужас», обращаясь к Анжелике, которая отвечает ей сердитым взглядом и предлагает гостье проследовать в гостиную.

По крайней мере, эту комнату показать не стыдно, ибо отделывалась и обставлялась она под строгим надзором Анжелики: все убранство здесь выдержано в элегантных тонах, модных в этом сезоне, и узорчатое ковровое покрытие на полу определенно хоть немного да превосходит качеством любое из тех, что были у них с Элизой в прежних жилищах. Ничто вокруг не раздражает взор, и, вероятно, именно поэтому миссис Фрост приходит в раздражение. Она с показной осторожностью присаживается на краешек стула и нарочито долго расправляет свои многочисленные юбки.

– Тебе-то хорошо, – вздыхает она, – в таком простеньком платьице. Эти стулья не предназначены для дам в пышных нарядах.

– Да, – с милой улыбкой соглашается Анжелика, – не предназначены. Ты выглядишь великолепно, Элиза. Похоже, судьба к тебе благосклонна.

Она внимательно разглядывает лицо подруги, раскрашенное чудовищно ярко – угольные брови, коралловые щеки, алые губы – и напудренное столь густо, что на нем не осталось ни единого пятнышка голой кожи, даже самого крохотного. «А ведь когда-то я делила постель с этой женщиной», – думает Анжелика. Она вспоминает мягкую бледную кожу у нее над локтями, уже теряющую упругость; тонкие морщинки в углах рта; единственный жесткий волосок, который растет у нее под подбородком и который Анжелике всегда приходилось выдергивать за нее.

– Лондон оказался милостив ко мне, – говорит миссис Фрост. – Я привезла тебе подарочек, напоминающий о нем. Вот, держи.

Кулек перевязан красной ленточкой и пахнет цветами апельсина. Анжелика утыкается в него носом, закрывает глаза, и уголки ее губ вздрагивают. «Цукаты», – шепчет она. Золотая оберточная бумага хрустит под нетерпеливыми пальцами; сочные прозрачные цукаты источают нежный цитрусово-карамельный аромат.

– Ах, тут еще и миндальное печенье! – радостно взвизгивает Анжелика, вытаскивая золотистую палочку, запеченную до восхитительной твердости и даже чуть подпаленную с одной стороны.

Она на секунду прижимает ее к губам, прежде чем сунуть самый кончик между крепких боковых зубов. Печеньице громко хрустит, и она дает ему немного размокнуть на языке. Крошки корицы и мускатного ореха отлипают от кусочков колотого миндаля.

– Я обычно ела такое в постели. – Анжелика, разрумянившаяся от удовольствия, морщит свой хорошенький носик и приподнимает плечи, как будто некий незримый любовник целует ее в шею.

– Когда ты в последний раз угощалась подобными лакомствами?

«Она хочет, чтобы я сказала, мол, после замужества – еще ни разу. И что это тоже меня печалит, в дополнение ко всему прочему».

– Ты забываешь, сколь тщательно изучил мистер Хэнкок мои вкусы. – Анжелика пытается изобразить на лице свою прежнюю томную улыбку. – И забываешь, что я умею просить так, что отказать мне невозможно.

– Ты замужем за ним. Теперь у него нет необходимости во всем тебе угождать.

– Мистеру Хэнкоку нравится угождать мне.

Она отгрызает еще кусочек печенья. Корица и миндаль на зубах; запах розовой воды и крахмала, повеявший от миссис Фрост. Анжелика-призрак, прежняя Анжелика, стоит рядом с ней нынешней. Если немного передвинуться вбок, она вернется в то свое тело и снова посмотрит на все теми своими глазами.

В комнату входит Бригитта с чайником кипятка.

– Нет ли у тебя сладкого вина? – Миссис Фрост взяла печеньице, но не кусает. – Мои новые зубы обошлись мне слишком дорого, чтобы так рисковать.

Анжелике совсем не хочется тянуть мадеру с подругой.

– В доме только пиво, – говорит она.

– Да быть не может!

– Для нас чай – достаточно крепкий напиток.

Когда Бригитта удаляется, Анжелика достает связку ключей. Одним из них она отпирает застекленный шкафчик, где хранятся чайные чашки и чайница, а другим – саму чайницу. Миссис Фрост наблюдает за ней с изумлением.

– Надо же, какой хозяюшкой ты заделалась.

– Таков мой выбор.

Анжелика знает, что чайные чашки у нее (из костяного фарфора, расписанные розовыми розами и загадочными китайскими иероглифами) ничуть не хуже, чем в самых знатных домах Лондона: ведь именно мистер Хэнкок поставляет в них отборный заморский товар. За качество самого чая тоже стыдиться не приходится. – Чай нам доставляют прямо из порта. Мистер Хэнкок водит близкое знакомство с одним важным чиновником из Компании. Ну, как тебе?

Они в молчании прихлебывают чай. Когда миссис Фрост глотает, на шее у нее посверкивает брошка, почти скрытая в складках шейного платка. Бриллианты явно настоящие, не стекляшки.

– Как так вышло, что ты теперь проживаешь в районе Сент-Джеймс? – спрашивает Анжелика.

Миссис Фрост светлеет лицом:

– У меня там дом.

– Дом? То есть ты там служишь в каком-то доме?

– Нет. Мой дом. Я его арендую.

– Целый дом?

Миссис Фрост кивает, едва заметно, и брошка опять сверкает на свету. Под таким углом украшение становится видно целиком: это драгоценная заколка в виде стрелы Купидона.

«Это что, шутка? Розыгрыш какой-то?» – думает Анжелика, но вслух не говорит, поскольку у нее ужасное ощущение, что миссис Фрост ждет от нее именно этого вопроса. Вместо него она задает другой:

– Но зачем тебе целый дом?

– Чтобы держать в нем своих девушек. – Миссис Фрост делает небольшую паузу, потом продолжает: – Вот не далее как сегодня утром я встретила одну с дилижанса.

– Девушку?

– Пятнадцать лет. Прекрасный цвет лица. Жаль, она совершенно безграмотна и неотесанна, но зато у нее чудесный голос и природная грация – редкое качество. Она в два счета всему научится, едва лишь перестанет плакать.

– Ох, Элиза, от тебя я такого совсем не ожидала.

– Удивительно, что ты ничего не знаешь. Конечно, заведение мое только-только открылось, но оно уже стало довольно популярным.

– Я не читаю непристойных журналов. Мне это ни к чему.

– Значит, тебе неизвестно, что моя Лолли пользуется огромным спросом после того, как я продала ее в первый раз за пятьдесят гиней. Пятьдесят гиней, миссис Хэнкок!

– Ты очень быстро преуспела, я смотрю.

– Ну, у меня все-таки немалый опыт.

Это действительно так. Ведь Элиза на протяжении многих лет неотлучно находилась при ней, и ее прямой обязанностью было знать все и всех в обществе.

Анжелика трясет головой:

– Но этот дом, превосходный дом, который ты снимаешь… Мы же с тобой остались без гроша. Просто нищими. Где ты достала денег?

На лице миссис Фрост не отражается ни тени смущения.

– У меня накопился небольшой капитал.

«А у меня никакого капитала не было, – горько думает Анжелика. – У меня не было вообще ничего».

Однако говорит она – еле ворочая непослушным языком – совсем другое:

– Ты всегда умно распоряжалась деньгами. Гораздо умнее, чем я.

– У тебя были свои таланты.

– Ты так умело вела мои счетные книги, – медленно, с яростью произносит Анжелика, сужая глаза, но миссис Фрост просто улыбается и отпивает глоточек из чашки.

Нет, она не признается. Держится так, будто совесть у нее совершенно чиста. Будто она не присвоила драгоценность, принадлежавшую Анжелике.

С минуту женщины молчат.

– Полагаю, ты приехала с намерением сообщить мне некоторые вещи, для меня небезынтересные, – наконец говорит Анжелика. – У тебя есть что-нибудь, что мне следует знать?

«Ты с самого начала замышляла обокрасть меня? – хочется ей спросить. – Или просто воспользовалась подвернувшейся возможностью?»

– Нет, – отвечает миссис Фрост. – Думаю, ты все прекрасно понимаешь. Ах да… ты, наверное, не слышала про нашу старую подругу, миссис Чаппел.

– А что с ней? – У Анжелики холодеет сердце. – Здорова ли она?

– Вполне. Но у нее крупные неприятности. С законом. – Последние слова она произносит с нескрываемым удовольствием, но Анжелика небрежно отмахивается:

– Обычные обвинения? Право слово, Фрост, пора бы уж и знать правила этой игры. Она заплатит штраф, и дело с концом.

Миссис Фрост мерзко прищуривается:

– Не разделяю твоей уверенности. Нынче она не в таком почете, как раньше.

– Чепуха. – Анжелика хмурит брови. – У миссис Чаппел всегда будут надежные покровители. Она самая влиятельная настоятельница в городе.

Часы внизу бьют шесть. Хлопает передняя дверь, и мистер Хэнкок с топотом несется через прихожую, зычно возвещая о своем прибытии:

– Эгей! Ваш муж вернулся!

Взбегая по лестнице, он кричит:

– Анжелика! Анжелика! Миссис Хэнкок, вы где?

– Здесь, – пытается ответить Анжелика, но голос у нее пресекается. Она чувствует себя совершенно разбитой.

Мистер Хэнкок распахивает дверь и врывается в гостиную, охваченный возбуждением, которое почти осязаемыми волнами плещется вокруг него, вместе с лошадиным запахом пота. Одна штанина бриджей разодрана внизу, и на жирном колене чернеет запекшаяся кровь. Он треплет Анжелику по плечу и чмокает оборку ее чепца. Щека у него измазана чем-то вроде копоти.

– Хорошие новости! – выпаливает он. – Хорошие новости, голубка моя!

– Здесь миссис Фрост, – указывает Анжелика.

– Доброго вам вечера, миссис Фрост, доброго вечера.

– Да он нетрезв, – злорадно усмехается миссис Фрост, но Анжелика не обращает внимания; она суетится вокруг своего мужа, своего глупого, честного мужа: отряхивает с него пыль, помогает снять редингот.

– Вы в какой переделке побывали, а? Что с вами стряслось?

– Т-ш-ш! Ничего страшного. Я просто оступился.

– А ваши костяшки! – Анжелика понижает голос до испуганно-укоризненного шепота. – Вы подрались?

– Ничего подобного, господь с вами!

– Мне, пожалуй, пора, – говорит миссис Фрост. Вид у нее чрезвычайно довольный.

Мистер Хэнкок спохватывается.

– Ох, я совсем забыл о приличиях! – удрученно восклицает он. – Бесцеремонно прервал вашу беседу, милые дамы, когда мне следовало бы проявить сдержанность.

– Не беспокойтесь. – Миссис Фрост встает с места. – Я уже ухожу.

– Разве вы не останетесь отобедать с нами? – спрашивает мистер Хэнкок.

– Благодарю, но у меня назначена встреча. Я приезжала просто проведать вашу супругу.

– Я провожу вас.

– Да, мистер Хэнкок, пожалуйста, проводите нашу гостью, – говорит Анжелика. – До свидания, Элиза.

Мистер Хэнкок с грохотом спускается по лестнице, забрав с собой душное облако запахов, источаемых миссис Фрост. Анжелика стоит на пороге гостиной, дрожа от слабости, прижав ладонь к груди. Когда передняя дверь со стуком закрывается, муж кричит из прихожей:

– Анжелика! Милая моя женушка! Сойдите ко мне, я расскажу вам про ваш новый дом!

– О чем вы, мистер Хэнкок? – Она торопливо двигается вниз по темной лестнице. – Здесь надо бы зажечь несколько свечей.

– Я купил вам дом, мой ангел. Я тщательно все там осмотрел, и он в полном порядке. А какой роскошный! Надеюсь, вы простите меня за вторжение. Мне не терпелось сообщить вам новость, но теперь я понимаю, что поступил неблаговоспитанно. Дом расположен в живописной местности рядом с Гринвичем, миссис Хэнкок. И он совершенно в вашем вкусе. A la mode, моя дорогая, a la mode!

– Вы в самом деле купили дом?

От мистера Хэнкока пахнет пивом, на башмаках у него налипли опилки.

– В самом деле, – подтверждает он.

– Почему же вы не объявили об этом, пока здесь была эта ужасная женщина? Очень хотелось бы посмотреть на ее физиономию. Ха! Это дало бы ей пищу для размышлений. Так он точно теперь принадлежит нам? И он действительно роскошный?

– Да, да! Вы будете поражены! – Мистер Хэнкок снимает шляпу с париком вместе и с наслаждением потирает ладонями щетинистый череп. – Фух-х! Так-то лучше… – Он засовывает большие пальцы за тугой пояс бриджей и продолжает: – А еще лучше будет, если я пропущу глоточек-другой. – Он громко стучит тростью по полу, чтоб было слышно во всем доме. – Бригитта! Где Бригитта?

– Прекратите шуметь. Подите сядьте у камина, я принесу чего-нибудь.

И бывшая Анжелика Нил, в своем скромном карако и чепце, охотно спешит в буфетную, за кружкой пива и куском холодной говядины для мужа. Она запирает ставни, зажигает свечи и приносит на темный дубовый стол в столовой две оловянные тарелки и краюху хлеба. Мистер Хэнкок подбрасывает угля в огонь и разворачивает на столе план дома – один угол листа придавливает подсвечником, а другой горчичницей. Они с женой сидят локоть об локоть, поедая говядину и прихлебывая пиво.

– Вот здесь гостиная, – поясняет мистер Хэнкок, водя по бумаге сальными пальцами. – Здесь музыкальная комната и лестница. Вот эти комнаты, мне думается, подойдут для вашего личного пользования; но вы сможете выбрать и другие, когда сами все увидите. Они очень изысканные, моя дорогая, без излишней вычурности в убранстве, не беспокойтесь.

– Ну, я ничего не имею против некоторой вычурности. Если все сделано со вкусом.

Неровный свет свечи и шорох дождя за окнами навевают сонливость. Анжелика прижимается к плечу мужа, одной своей толстой рукой обнимающего ее за талию. Теперь она немного разобралась в своих чувствах, а поскольку поделиться больше не с кем, она поворачивает лицо к мужу и шепчет:

– Я не желаю больше ее видеть.

– Мм?

– Миссис Фрост. По-моему, она дурной человек.

– Она же была вашей близкой подругой. – Мистер Хэнкок недоуменно хлопает белесыми ресницами, но спорить не пытается. Он хочет выслушать жену.

Анжелика снова роняет голову ему на плечо.

– Она на протяжении десяти лет постоянно твердила мне, что я должна измениться. Она презирала меня за безнравственный образ жизни, а теперь, когда я стала порядочной женщиной, она надо мной насмехается.

– Миссис Фрост насмехалась над вами здесь? В доме, где вы хозяйка?

– Ей очень хочется видеть во мне неудачницу. Очень хочется, чтобы я стыдилась своего положения. И… сказать вам еще одну вещь?

– Да, продолжайте. – Мистер Хэнкок осторожно запускает пальцы ей под чепец и поглаживает волосы над ухом.

– Когда я все потеряла… И вышла за вас замуж… Так вот, похоже, на самом деле тогда я потеряла далеко не все.

– Как вас понимать?

– Разве вы не заметили перемены, произошедшей с миссис Фрост? Она теперь богата.

– Ну, вероятно, получила помощь откуда-то.

– Да, из моего собственного кошелька! Она вела все мои счета. Она управляла хозяйством. У нее ни пенни за душой не было – она оказалась бы на улице, если бы не я. Но когда я осталась совсем без средств, у нее вдруг откуда-то взялись накопления на черный день!

– Это же не значит, что она присвоила ваши деньги.

– Сегодня на ней была брошь. Моя бриллиантовая брошь. У этой женщины достало наглости явиться в мой дом, нацепив на себя мое собственное украшение! Она никогда не желала мне добра, а сейчас и подавно не желает.

– Да полно вам, милая.

– Она лицемерка, – твердо заключает Анжелика. – И довольно о ней. – Она складывает руки на столе и опускает на них подбородок. – Расскажите мне еще что-нибудь о нашем новом доме.

– Там есть Каприз, – говорит мистер Хэнкок. – Летний домик.

– Ах, замечательно! Будет где посидеть в жару с вазочкой мороженого.

– А под летним домиком находится нечто в высшей степени необычное.

– Что же?

– Ракушечный грот.

Анжелика в восторге стискивает руки и округляет глаза.

– Какая прелесть!

– Я знал, что вам понравится. В нем даже крохотное озерцо имеется – очевидно, питаемое подземным родником. По словам агента, у грота никакого практического назначения, но мне-то лучше знать. Там будет жить наша русалка.

– Наша русалка, пока еще не явленная нам во плоти. Наша маленькая фантазия.

– Это знак!

– Меня вполне устроит и пустой грот. Я буду его нимфой. Ах, знала бы миссис Фрост! У нее-то нет своего грота. А что еще там есть?

– Фруктовый сад. Вы будете лакомиться сливами все лето. А еще конюшня с фаэтоном, в котором я буду вас катать. И много спален.

– Но я не собираюсь приглашать гостей, – говорит Анжелика. – Вообще никого. Мне никто не нужен, кроме вас.

– Совсем никто?

– Да.

Сердце у нее стучит учащенно. Ну кто к ней может наведаться? Миссис Чаппел? Белла Фортескью? Чтобы насмехаться над ней?

– И дети не нужны?

Последние слова мистер Хэнкок произносит излишне резко. И смотрит на жену пристальнее, чем самому хотелось бы.

Анжелика не знает, какую эмоцию изобразить на лице. В таком положении она оказалась впервые. Она не знает, как вообще относиться к подобным вещам.

– Ну… когда-нибудь, возможно, – бормочет она и сразу понимает, что угадала с ответом, ибо мистер Хэнкок крепко сжимает ее пальцы.

Внутри у Анжелики словно разрастается какой-то горячий шар.

– А что насчет расходов? – спрашивает она.

Ей нравится, когда муж говорит, а она слушает. Анжелика наклоняется вперед и кладет щеку на сложенные на столе руки. Сиплый голос мистера Хэнкока немелодичен, но слова ласкают слух и умиротворяют душу.

– Все вопросы решены… все формальности улажены… стоимость выплачена полностью… больше нам беспокоиться не о чем… все в полном порядке, уверяю вас…

Пока он говорит, Анжелика поднимает руку и ласково потирает костяшками его щетинистый подбородок. Потом сладко зевает, улыбается и думает: «Разве так уж невероятно, что в конце концов я полюблю своего мужа?»

Глава 5

Мистер Хэнкок везет жену в усадьбу на вересковой пустоши. Высоко в небе порхает бумажный змей с длинным хвостом из разноцветных лент, а на мягкой траве под ним прыгает и радостно вопит детвора. Ветер раздувает юбки Анжелики так, что и сама она становится подобием змея: того и гляди взмоет ввысь, подхваченная потоком воздуха. Пряди волос треплются перед глазами, шляпу приходится придерживать обеими руками, но Анжелика заливается счастливым смехом, стоя перед своим новым домом.

Мистер Хэнкок отправляет с торговым кораблем «Орел» заказ на фарфор с монограммой. Он отправляет с торговым кораблем «Ангел» заказ на первосортный чинц. Он отправляет Анжелику и Сьюки пройтись по лавкам в поисках нового столового серебра.

Весна, начавшаяся как один погожий день (за которым другой равно погожий последовал только через неделю ненастья), уже превратилась в непрерывную череду таковых, и теперь мистер Хэнкок все чаще тревожится о судьбе экспедиции капитана Тайсо Джонса, предпринятой на «Единороге». Почему он так долго не возвращается? Иногда мистер Хэнкок подолгу стоит, опершись руками на стол, подавшись всем корпусом к открытому окну, и напряженно всматривается в лес корабельных мачт над крышами Дептфорда, страстно моля небо, чтобы все было хорошо. По ночам ему снятся яванские русалки, которые плещутся в черной воде его собственного грота в таком множестве, словно расплодились там. А порой снится полнотелая рыбохвостая красавица, чьи струящиеся золотые волосы украшены веточками коралла, чьи пышные груди чуть колышутся в теплых приливных волнах. Она недвижно лежит в перламутровой купели, и, когда он начинает вытаскивать ее оттуда, тяжелое безжизненное тело так и норовит выскользнуть из рук. В своем сне мистер Хэнкок с трудом подхватывает ее на руки и нелепой прыгающей походкой ковыляет через странное помещение в виде морской раковины. Каждый раз через десяток шагов он в изнеможении опускается на пол со своей ношей; рубашка у него на груди намокает от влажного тела, тесно к нему прижатого, и исходящий от русалки устричный запах обволакивает их обоих. А когда мистер Хэнкок поворачивает к себе холодное мокрое лицо водяной девы, он каждый раз видит перед собой лицо Анжелики.

Глава 6

За неделю до переезда в новый дом Анжелика, Сьюки и Бригитта поднимаются в чердачный чулан, чтобы разобрать старые вещи семейства Хэнкок.

– Да тут хлам один, – говорит Анжелика. – Ничего ценного или хотя бы просто красивого, со вкусом сделанного. – Она толкает носком туфельки пыльную деревянную колыбель, и та покачивается. – Все надо выбросить.

– Моей матери это не понравится, – замечает Сьюки.

– Твоя мать пускай хозяйничает на своем чердаке. А здесь я хозяйка, и я говорю, что от всего барахла надо избавиться.

– Практичная женщина нашла бы этим вещам применение, – задумчиво произносит Бригитта.

– Ты так считаешь? Они же все просто уродливые.

– Но прочные, – указывает Бригитта. – Никто не погнушается таким вот добротным шерстяным одеялом или простынями, когда собственные протерлись.

– Протерлись? Прямо насквозь?

– Так, что просвечивают посередке, где тело соприкасалось с ними больше всего. В материном доме мы разрезали ветхие простыни вдоль и сшивали заново, целыми краями внутрь. Таким образом они служили в два раза дольше. Но эти простыни хорошие, мадам; они еще сто лет не будут знать износа.

– Ну, я никогда не доходила до такой нужды, чтобы резать простыни пополам. Никогда! – Анжелика взволнована. – В общем и целом я всегда содержала в порядке тело и душу.

– Да? И каким же образом? – спрашивает Сьюки. Обеих девочек страшно интересует прежнее ремесло миссис Хэнкок.

– Не имеет значения, – фыркает Анжелика. – Я жила так, как обстоятельства вынуждали.

– Пока дядюшка не спас вас.

– Спас меня? – Анжелика смеется. – Ты действительно так думаешь?

– Ага, – кивает Сьюки. – Он вас спас, и теперь вы можете исправиться и вести добропорядочную жизнь.

Анжелика несколько теряется. Да, тогда она оказалась в отчаянном положении – и конечно же, была рада, что мистер Хэнкок решил стать ее спасителем, – но даже в самый тяжелый час она не допускала мысли, что не сумеет выбраться из беды своими силами.

– Не знаю, право, такой ли уж он герой… – начинает она беспечным тоном.

– А что лучше, мадам? – перебивает Бригитта. – Жить здесь с нами – или в Лондоне, со всеми тамошними сладостями и молодым любовником?

– Ну, у каждого образа жизни свои недостатки, полагаю. По мне, так всегда лучше там, где жить проще. А скажи-ка, Бригитта… эти горемыки, у которых нет постельного белья. Из-за каких своих пороков они впали в столь прискорбную нищету?

– Да ни из-за каких.

– То есть они люди вполне нравственные?

– Настолько нравственные, насколько вообще возможно в нашем мире.

– А. В этом-то и состоит их ошибка. Ты знаешь, где таких бедняков можно найти?

– Ну да.

– Далеко отсюда?

– Минутах в десяти ходьбы.

– Вот что, Бригитта, я поручаю тебе отыскать среди них самых нуждающихся и немедленно передать им эти вещи. А ты, Сьюки, помоги ей. – Анжелика нагружает свою племянницу по мужу тюками простыней и шерстяных одеял. – Когда будете там, найдите телегу и пошлите сюда: на нее погрузим все остальное.

Бригитта нетвердой поступью выходит из чулана, задрав подбородок над огромной кипой белья, которую тащит в руках. Сьюки следует за ней по пятам.

– Осторожнее на лестнице, девочки.

Оставшись на чердаке одна, Анжелика разглаживает юбки. Она очень довольна собой, своим неожиданным благодеянием. Она никогда прежде не помогала бедным, это первое ее по-настоящему доброе дело. «Когда я буду жить в большом доме, – думает Анжелика, – это станет моим обыкновением». Она воображает, как милостиво стоит на пороге, вкладывая блестящие монетки в руку нищего мальчика и его слепой матери. На Рождество она будет посылать копченый окорок в сиротский приют. А когда она умрет, всем там раздадут траурные кольца, и дети-сироты будут горько оплакивать свою благодетельницу.

Снизу доносится стук в дверь – такой резкий и нетерпеливый, словно стучат уже не в первый раз.

– Да пропади они пропадом! – ворчит Анжелика. – Не буду открывать.

Но возможно, там женщина, торгующая ее любимыми сдобными булочками.

После короткого раздумья Анжелика двигается вниз по ступенькам, на ходу убирая волосы под чепец. Стук ненадолго прекращается – и возобновляется опять, когда она уже достигает последнего поворота лестницы.

– Минуточку! – кричит Анжелика и распахивает дверь.

Там стоит миссис Фрост, вся в сиреневом, с раскрытым над головой огромным парасолем с бахромой, напоминающим шатер ярмарочной карусели.

– Добрый день, – широко улыбается миссис Фрост. Она вставила себе золотой зуб.

– О, это ты.

– Я самая. Просто проезжала мимо и вдруг подумала, что было бы славно повидаться с тобой.

– Проезжала мимо? И куда же ты направлялась, интересно знать? В портовые склады? В дубильные мастерские? Или собиралась купить баржу? Даже ума не приложу, миссис Фрост, почему вдруг мой дом оказался на твоем пути.

Миссис Фрост смеется – звонким колокольчатым смехом, который она долго и усердно репетировала.

– Ты меня насквозь видишь. Ну хорошо, я приехала именно к тебе. Хочу поговорить с тобой. Можно войти? – Она уже входит, не дожидаясь ответа. – Наверх, да? В твою очаровательную маленькую… э-э… гостиную?

– Я не смогу напоить тебя чаем, – говорит Анжелика, поднимаясь по лестнице за ней следом. – Я отправила служанку из дома, с благотворительным даром для бедняков. У нас с мистером Хэнкоком, слава богу, гораздо больше вещей, чем нам требуется.

– Ну да, ну да.

Они усаживаются. Миссис Фрост устремляет на Анжелику проницательный взгляд, будто всеми любимая школьная учительница, вызвавшая для беседы непослушную ученицу.

– Ты считаешь, что я тебя бросила.

Анжелика хмурит брови.

– Ты считаешь, что я тебя использовала к своей выгоде, а потом порвала с тобой. Нет-нет, не говори ничего, сначала выслушай меня, моя дорогая. Ибо это не так, голубушка, это совсем не так. Я о тебе ни на минуту не забывала. Я обязана тебе всем, что имею.

– Последнее – истинная правда.

– И я охотно признаю это. В Лондоне я только об этом и говорю. Все знают. Но с тех пор как меня разлучили с тобой… ах, я безумно за тебя переживаю… все думают о том, как же ты одинока здесь и как жестоко нас с тобой разлучили…

– Ты могла поехать со мной. Мистер Хэнкок предлагал тебе. Но ты не пожелала.

– Я все понимаю, Анжелика: ты должна была позаботиться о своих интересах. Тебе совершенно нечего стыдиться. Я тебя прощаю.

– Ты отказалась поехать со мной.

– С тех пор как на тебя обрушился удар судьбы… – миссис Фрост немного повышает голос, – все мои мысли только об одном: как восстановить прежнее твое положение в обществе. Ты претерпела такое падение… Я просто из кожи вон лезла, чтобы создать наилучшие условия для твоего возвращения.

– Но теперь я живу здесь.

– Вот именно. А я могу вытащить тебя отсюда. – Она подается ближе, обдавая Анжелику запахом фиалковых пастилок и гнилых зубов. – Мой большой дом, мой роскошный дом… там у тебя будет все, что твоей душе угодно. Собственная комната, собственный слуга – юный абиссинец, о каком ты всегда мечтала. Мы нарядим его в ливрею, и ты обучишь его манерам – ну или я обучу, если скажешь. Будешь сама выбирать часы работы и сможешь посещать театр хоть каждый вечер.

– Но я вполне счастлива здесь.

– Передо мной тебе незачем притворяться, милочка. Я ведь тебя знаю.

– Ничего ты не знаешь. Я не хочу уезжать отсюда.

– Ты не поверишь, сколько наших друзей жаждут твоего возвращения. Они постоянно спрашивают меня: «Где же Анжелика Нил? Когда она вернется к нам?»

– Однако я от них не получила ни весточки.

– Я назначу тебе очень хороший процент, гораздо лучше, чем девушкам, которых сейчас набираю, и я точно знаю, что зарабатывать ты будешь много. И сможешь выкупить себя, когда пожелаешь.

– Ты хочешь, чтобы я снова сделалась проституткой?

– Я бы не стала употреблять слово «проститутка». Ты никогда не была обычной продажной женщиной, я же знаю. И впредь сохранишь свою независимость, обещаю.

Анжелика ошеломлена.

– Ты хочешь, чтобы я торговала собой в твоем заведении?

– Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать. Ты будешь полностью свободна в своем выборе клиентов. У меня много совершенно прелестных девушек, готовых исполнять любые прихоти, но ни у одной из них нет признания в обществе. Вот будь у нас, так сказать, лицо заведения, некое знаменитое имя, служащее приманкой…

– Нет. О нет и нет. Я со всем этим покончила, миссис Фрост. – Анжелика встает. – Прошу тебя удалиться.

– Двери моего дома всегда открыты для тебя.

– Я замужем.

– Что, навсегда? – Голубая жилка на виске миссис Фрост начинает биться. – Как долго, по-твоему, ты сможешь выдержать здесь? В этом убогом домишке, с этим твоим дураком мужем? Верно, ты возомнила себя добродетельной женщиной. Так вот, ты вовсе не такая. Ты просто смирилась с обстоятельствами. Бурая краска и дрянная клеенка? Нет, Анжелика Нил, это не ты.

– Мне кажется, ты просто завидуешь.

– Завидую? Чему? Тому, что ты хороша собой? Что ты замужем?

– Да-да, завидуешь! Явилась в мой дом, раздутая от собственной важности – ну прям кошка, нос к носу столкнувшаяся с терьером, – и изо всех сил стараешься убедить меня, что я ничтожество, а сама-то ты теперь о-го-го. Просто не верится, честное слово!

– Знаешь, как о тебе говорят сейчас? – отвечает миссис Фрост. – «А, та самая миссис Нил, которая от безысходности выскочила за какого-то жалкого торговца? Которая не воспользовалась возможностями, перед ней открывавшимися? Которая не сумела противостоять трудностям жизненного пути, ею же самой и выбранного?» Да ты просто посмешище, дорогая моя.

– Ты очень глубоко заблуждаешься. Мой муж купил мне дом. В Гринвиче. Мы идем в гору. Мне никто не нужен – ни ты, ни миссис Чаппел, ни еще кто-либо. Я полностью свободна.

– Ты беспомощна. Ты живешь на содержании. Ты пристраиваешься там, где тебя лучше обеспечивают, как и всегда. Возможно, ты принимаешь это за независимость, но на самом деле ты все равно остаешься шлюхой.

Анжелика отвешивает ей звонкую пощечину.

– Вон отсюда. Убирайся. Убирайся из моего дома.

Миссис Фрост и бровью не ведет. Она разворачивается и неторопливо направляется к двери. На щеке у нее под слоем свинцовых белил слабо проступает отпечаток Анжеликиной ладони.

– Вон! – громче повторяет Анжелика. На лестничной площадке она хватает веник и замахивается на миссис Фрост, словно прогоняя таракана.

Миссис Фрост взвизгивает, подпрыгивает и кидается вниз по лестнице. Но Анжелика бежит за ней следом, охаживая веником по заднице. На последних ступеньках презренная сводня наконец теряет самообладание и верещит:

– Отстань от меня! Отстань!

Она с грохотом распахивает дверь и вылетает на Юнион-стрит, где ливрейный лакей задумчиво мочится в ближайшем проулке, а бродячий пес мочится на колесо ее экипажа.

– Джеймс! Джеймс, быстро сюда! Мы уезжаем!

Лицо у Анжелики горит, глаза сверкают; золотистые волосы выбиваются из-под чепца. Она стоит на пороге, размахивая веником, и пронзительно кричит всем вокруг:

– Эта женщина – гнусная сводня! Она держит самый низкопробный притон разврата и смеет осуждать меня – меня! – за то, что я веду добропорядочную жизнь.

Несколько прохожих на Юнион-стрит (респектабельной улице, где обитает местная знать) с любопытством оборачиваются. Миссис Фрост забирается в свою карету, от волнения оступаясь и спотыкаясь о подножку. В окнах появляются лица, какой-то мальчишка опускает свою тачку с навозом и пялится во все глаза.

– Старая дева, наживающаяся на хорошеньких девушках! – хрипло вопит Анжелика. – Она продает невинность других женщин, но свою бережет! Разве это честно, скажите мне? Разве такое допустимо? – (Лакей щелкает поводьями, и экипаж, подпрыгивая на камнях мостовой, катит прочь.) – Скатертью дорога! – визжит Анжелика вслед. – Чтоб духу твоего здесь больше не было! Тебе здесь не место!

По улице спешит Бригитта, которая уже исполнила благотворительное поручение касательно беспростынных бедняков и теперь возвращается домой. Сьюки, немного от нее отставшая, переходит на бег и жалобно кричит:

– Ах, нет, миссис Хэнкок! Только не на улице!

Запыхавшиеся, испуганные девочки обступают Анжелику с обеих сторон.

– Что она сделала? – спрашивает Бригитта.

– Пойдемте в дом, прошу вас, – шепчет Сьюки, пытаясь увлечь Анжелику за собой, но она не двигается с места, вся словно окаменелая от гнева.

– Сначала удостоверюсь, что эта гадина убралась восвояси.

– Пойдемте, – просит Бригитта. – Она уже уехала. Мадам, она уехала.

Девочки подхватывают Анжелику под руки и осторожно, но решительно заводят в дом.

– Заприте дверь, – говорит она, едва переступив порог. Лицо ее мертвенно-бледно и неподвижно, как маска.

– Что здесь случилось? – спрашивает Сьюки, набрасывая шаль на плечи тетушке.

– Она подлая, низкая женщина. Это приличный дом. Мой муж – джентльмен.

– Конечно, конечно. Пойдемте в кухню. Присядьте. Я вам принесу чего-нибудь выпить. Хотите, сделаю вам глинтвейн?

– Я в порядке. Потрясена только, вот и все. Я ее прогнала вон. – Анжелика вытирает глаза тыльной стороной ладони и ухмыляется. – Она больше сюда не сунется. Но я дам вам один совет, милые мои, и вам обеим не помешает к нему прислушаться. Храните свою невинность. Храните свою невинность, потому что… знаете почему?

– Ну да, – отвечает Сьюки, прочитавшая множество книг на эту тему. – Потому что…

– Я скажу вам почему. Потому что иначе на ней наживутся мерзкие гадины вроде миссис Фрост. И это, попомните мои слова, если вам еще повезет. Ибо в другом случае вы попадете в лапы человека, известного под прозвищем Крушитель. Это очень нехороший человек. Привлекать внимание таких негодяев нельзя никоим образом.

– Я не буду.

– И правильно. Учись у меня уму-разуму. А теперь я, пожалуй, выпью твоего глинтвейна.

Глава 7

Апрель 1786

Как-то утром в середине апреля Анжелика говорит себе: «Пора признать: я беременна».

Она сидит в постели, одна, глядя на белые облака, вереницей плывущие в небе за окном, и, когда эта мысль внезапно возникает в уме, все тотчас становится на свои места. Анжелика вдруг осознает, что глубоко внутри она уже давно подсчитывает дни и недоумевает, уже давно знает причину задержки и до сих пор просто отказывалась признать очевидный факт своей беременности.

Она откидывается на подушки и кладет ладонь на живот – у нее всегда был округлый животик, так что по нему пока еще ничего толком не определить, но она все же явственно ощущает некоторые изменения. «Экая досада», – говорит себе Анжелика. На Дин-стрит она была бы более бдительна и сразу сообразила бы, что с ней происходит. «На Дин-стрит я бы никогда такого не допустила», – думает она и тотчас бранит себя за глупость, поскольку инстинктивное желание предотвратить беременность совершенно неуместно в нынешних ее жизненных обстоятельствах. Тем не менее она не имеет понятия, какие еще чувства ей испытывать.

Анжелика знает способы предохранения, как иные благонравные девицы знают катехизис. Она обучена пользоваться противозачатными средствами, а в умывальном шкафчике всегда держит пропитанную уксусом губку. Она умеет прерывать соитие буквально за секунду до того, как мужчину сотрясут судороги наслаждения, и позволяет ему извергать семя на любую часть своего тела, вызывающую у него наибольшее восхищение; в особых случаях она согласна предаться и «французскому пороку». Если же порой случалась промашка, Анжелика просто принимала очень горячую ванну с квартой джина, ну и при необходимости еще покупала у миссис Чаппел сильное слабительное. А если ей требовалась дальнейшая помощь, она ее обязательно получала: у каждой знакомой женщины находился для нее дельный совет или по крайней мере утешительный бокал крепленого вина, и кто-нибудь из подруг через свои знакомства отыскивал для нее нужную умелицу с нужными инструментами. Да, процедура не из приятных – иногда более болезненная, чем обычно, – но после недолгих хлопот и треволнений дело всегда благополучно разрешалось угодным Анжелике образом.

Однако сейчас она в полной растерянности, ибо у нее больше нет подруг и нет ни малейшего представления, где искать опытную акушерку. «Что мне делать? Что мне делать?» – в панике думает она снова и снова, но в конечном счете вынуждена заключить: «Я ничего не могу сделать. Я ничего не должна делать». Ей остается только ждать рождения ребенка. Мысль о невозможности что-либо изменить приводит Анжелику в чрезвычайное волнение: охваченная зудящим беспокойством, она ворочается в постели, а потом вскакивает и принимается расхаживать по комнате, ломая руки. Ну да, она понесла, событие действительно важное – но отчего же такое смятение чувств?

Это окончательное перерождение Анжелики Нил в миссис Хэнкок, осознает она. Замужество, изначально бывшее для нее лишь выходом из сложных обстоятельств, привело к появлению новых, которые вызревают у нее во чреве, заставляя меняться с каждым днем. Она уже потеряла гораздо больше независимости, чем ожидала, и теперь ясно понимает, что с течением месяцев и лет будет только терять дальше. Ей никогда уже не стать самой собой: прежняя куртизанка Анжелика Нил, цельная и самодостаточная личность, распалась на части, на каждую из которых кто-то притязает. Теперь она «жена» и «тетя», а впоследствии станет «матерью» – возможно, какого-нибудь успешного молодого человека, чьи достижения никогда не будут связываться с ней, произведшей его на свет. И со временем притязания на нее будут только умножаться: она станет тещей, потом бабушкой, вдовой, иждивенкой – и личность ее будет дробиться, дробиться, дробиться, покуда не исчезнет полностью.

– Ну все, довольно уже, – вслух приказывает себе Анжелика.

Она накидывает на плечи шаль, сует ноги в туфельки, быстро спускается по лестнице и стучится к мужу в кабинет.

– Да-да, – откликается мистер Хэнкок.

Анжелика открывает дверь. Он сгорбившись сидит за столом, без парика, рассеянно почесывая кошку под подбородком. Маленький зверь блаженно жмурится, положив одну переднюю лапу на другую.

– Доброго утра, – говорит Анжелика.

– Доброго утра.

Мистер Хэнкок даже не поднимает головы. Он пробегает перепачканными в чернилах пальцами кошке вдоль челюсти и начинает чесать за ухом. Кошка бурно мурлычет.

У Анжелики все внутри дрожит от волнения.

– Вы готовы к завтраку?

– О… сейчас, минуточку. – Мистер Хэнкок перебирает бумаги одной рукой, другой продолжая ласкать кошку. – У меня сегодня дел по горло. Может… может, я составлю вам общество за обедом? – Он бросает на нее извиняющийся взгляд. – Невпроворот работы, моя дорогая.

– Мистер Хэнкок, – твердо произносит Анжелика, а в следующий миг понимает, что не знает, что сказать. – Как бы вы отнеслись… – пытается она. – То есть если бы узнали… Мне кажется, я…

Он поворачивается к ней, положив локоть на спинку стула.

– Говорите же.

– Право, не знаю даже…

– Какие-то плохие новости?

– Нет, нет! О нет, нет! Новости как раз хорошие. Думаю, вы обрадуетесь. – Лицо у нее пылает, губы невольно растягиваются в улыбке, и голова немного кружится от предвкушения. – Мистер Хэнкок, – повторяет Анжелика, сцепляя руки за спиной. – Ах, сэр, я понесла.

– Что?

– Я беременна.

– Вы?..

– Ребенок! У нас будет ребенок!

– О!.. – Мистер Хэнкок порывисто вскакивает со стула; кошка прыгает прочь, чернильница опрокидывается. Он заключает Анжелику в объятия, осыпает горячими поцелуями. – Голубка моя! Дорогая, любимая! Какая чудесная новость!

– Я рада, – осторожно говорит Анжелика. Потом с упором повторяет: – Я рада!

И она не лукавит: ей действительно очень приятно, что она заставила обычного, ничем не примечательного мужчину плакать от чистейшего счастья. И если уж ей суждено родить ребенка, то лучше для такого мужчины, который души в нем не будет чаять.

– Когда? – спрашивает мистер Хэнкок, стискивая ее локти.

– К Рождеству, думаю.

– Ах, дорогая моя! Как же мы будем счастливы! Я и вы, моя маленькая женушка, и наше дитя! О таком я и не мечтал!

– Я тоже, – говорит Анжелика.

– Я же обещал сделать вас счастливой! Вы ведь счастливы, правда?

– О да, сэр. – Анжелика промокает платочком глаза. – Разумеется.

Глава 8

Вечером того же дня мистер Хэнкок заказывает разных сластей, мясных пирогов и прочего и приглашает соседей, чтобы отметить радостное событие в теплой, дружеской обстановке. Он посылает также за сестрой Эстер, которая, несмотря на свою напускную благожелательность, все же не удерживается и, едва переступив порог, шипит мистеру Хэнкоку:

– А ты уверен, что ребенок твой?

Гости представляют собой разношерстное сборище. Мистера Хэнкока, чья звезда сейчас восходит, почтили своим присутствием господа из более высокого круга дептфордского общества, нежели тот, в котором он вращался прежде. Явились и все арендаторы с Хэнкок-роу – вернее, не все, а только мужчины: учитель танцев, доктор, предприниматель, совсем недавно открывший посудную лавку на Батт-лейн. Джем Торп и старший корабельный плотник тоже здесь – держатся особняком, неодобрительно оглядывая собрание. Раньше избранное дептфордское общество состояло из людей одного лишь сорта: мастеров с золотыми руками и замечательными способностями к вычислениям, всю свою жизнь посвятивших строительству кораблей и не мысливших для себя иного способа заработка. Эти праздные сухопутные горожане совсем другой породы. Откуда они взялись и как с ними держаться?

Все гости, впрочем, сходятся в одном отношении: все до единого явились без жен, сестер или детей.

– Да что же такое, а? – восклицает мистер Хэнкок. – В нашей компании решительно не хватает дам.

Новые друзья вертят в пальцах бокалы и с неловкой улыбкой бормочут оправдания.

– Что-что? – спрашивает мистер Хэнкок. – Да говорите же! Говорите! Я пока еще ни от кого не услышал внятного объяснения!

Анжелика берет мужа под локоть, отводит в сторонку и шепчет:

– Их жены не хотят иметь со мной дела.

– Нет! Это же абсурдно!

Она пожимает плечами:

– Напротив, совершенно разумно. Водить со мной знакомство неприлично.

– Но вы же моя законная жена, разве нет?

– Да, конечно, но… – Анжелика вздыхает. – Они просто не желают со мной общаться. Да и мужья их тоже не желают… – Хотя, обернувшись, она видит, что все мужчины с нескрываемым интересом глазеют на нее, ибо много о ней наслышаны и видели ее изображение в особых журналах, ходящих по рукам. – Однако можете не сомневаться, всем присутствующим здесь даны строжайшие указания внимательно меня рассмотреть и все запомнить, дабы в мельчайших подробностях описать по возвращении домой.

– Но… неужели местные дамы никогда не станут вас навещать? У вас все-таки должно быть женское общество.

У Анжелики вдруг возникает непреодолимое желание увидеть милую Беллу, спросить у нее: «Как тебе удалось с этим справиться?» Белла все растолковала бы, Белла проявила бы доброту и сочувствие. Но с другой стороны, Беллу окружают дамы высокородные, титулованные и многоземельные. Не жены заурядных провинциальных джентльменов, а птицы совсем другого полета.

– Ну, возможно, в конце концов они изменят свое отношение ко мне, – говорит она. – Я постараюсь стать такой, как они. Если сегодня я произведу хорошее впечатление, они не смогут не проникнуться ко мне приязнью, я уверена.

Сьюки, открывая клавикорд, пристально смотрит на них: перешептываются там в сторонке, и дядюшка смотрит на свою жену с обожанием. Она ничего не имеет против Анжелики, но удручена тем, что мистер Хэнкок столь быстро перевел на нее все свое внимание: Сьюки всегда считала себя главным человеком в его жизни и очень расстроена, что он вмиг о ней забыл.

– Бренди! – кричит мистер Хэнкок, и все хором провозглашают тост за будущего ребенка.

Он обнимает за талию свою жену, разрумянившуюся и совершенно очаровательную. Даже миссис Липпард невольно улыбается, а потом и смеется. Пускай ребенок еще не ребенок, а крохотный зародыш, но он связывает их союз крепче, чем что-либо иное. Теперь об изгнании миссис Хэнкок и речи быть не может.

В комнату проворно входит Бригитта и, подергав мистера Хэнкока за рукав, сообщает, что к нему пришли.

– Еще гости? – восклицает мистер Хэнкок. – Замечательно! Проводи их сюда! Проводи их сюда! – Однако, проследовав в прихожую по знаку Бригитты, он обнаруживает там всего лишь посыльного. – Вам велено подождать ответа? – спрашивает мистер Хэнкок.

– Нет, сэр. Только вручить письмо лично в руки. Оно важное.

– Понятно, понятно. – Мистер Хэнкок разглядывает сургучную печать: на ней – хвала Небесам! – оттиск кольца капитана Джонса, с изображением якоря.

– Спасибо. Может, выпьете глоточек бренди?

– Благодарю вас, сэр. Нет, сэр. Мне нужно идти.

Когда дверь за посыльным закрывается, мистер Хэнкок снова разглядывает печать. «Новости с моего корабля, – говорит он себе, в то время как сверху доносятся приглушенные звуки клавикорда, сопровождаемые смехом и неразборчивыми голосами новых друзей. – Вероятно, чрезвычайной важности. Хотя что может быть важнее новости, которую я узнал сегодня утром?» Он вспоминает, с какой лихорадочной настойчивостью требовал раздобыть живую русалку; какое головокружительное блаженство испытывал, когда узнал, что она найдена и поймана. А теперь? «Теперь это не имеет значения. У меня есть все, о чем я только мог мечтать. Еще одно чудо в моей жизни не прибавит к моему счастью ровным счетом ничего».

А если новости плохие, то есть если русалка погибла или оказалась фальшивкой, это тоже ровным счетом ничего не изменит. Тем не менее мистер Хэнкок поднимается обратно наверх с неспокойным сердцем. Анжелика стоит у клавикорда, переворачивая ноты для Сьюки, и при появлении мужа обращает на него взгляд, исполненный тихого счастья.

– Что там? – спрашивает она, почти беззвучно, чтобы не мешать выступлению девочки, но, увидев выражение его лица, отступает от инструмента и знаком просит учителя танцев занять ее место.

– Письмо. Я еще не прочитал. Я… я подумал, может, вы прочитаете. Оно от капитана Джонса.

Анжелика округляет глаза:

– Так он вернулся?

– Не знаю! Вскройте письмо!

Анжелика подсовывает палец под сургучную печать и осторожно разворачивает бумагу. Она влажная, грязная и содержит нижеследующее сообщение, написанное торопливым корявым почерком:

Мистер Хэнкок! Сэр, славный корабль «Единорог» благополучно пришвартовался у родных берегов. Прошу вас встретиться со мной завтра в семь утра в Гренландских доках, дабы принять самый неудобный и странный груз их всех, что когда-либо находились на борту упомянутого судна.

С уважением и пр.

Кап. Тайсо Джонс

P. S. ОНА ЖИВАЯ.

* * *

В этом тихом, непроницаемом пузыре что-то растет.

Оно неотвратимо набухает и набухает, незримое, но с каждым мгновением все более ощутимое, все более становящееся самим собой. Постепенно, мало-помалу, оно начнет расти подобием выпущенного из зерна корешка, раздуваться подобием головастика, еще не выпроставшего из тела конечности. Но, при всем своем сходстве с зерном или головастиком, оно с ними не имеет ничего общего. Оно само по себе, единственное и неповторимое.

Если оно способно думать, оно не знает, что именно думает. Если оно способно чувствовать, оно не знает, что именно чувствует. Но оно прилагает отчаянные усилия, само того не сознавая: рвется навстречу жизни, ничего о ней не ведая, движимое лишь инстинктом ее достичь. У него еще нет никакого понятия о времени: оно живет только сейчас, сейчас и сейчас; каждое мгновение свободно перетекает в следующее и сразу же напрочь забывается. Возможно, так было испокон веков. Возможно, впервые случилось.

Это «что-то» дремлет в темной глубине, само себя не сознающее. Люди, пока еще его не видевшие, могут признавать его существование жестами, хлопаньем ресниц, интонациями голоса – но откуда им знать на самом деле? Кто может знать, что с ним происходит в крохотном пузыре, когда оно и само этого не знает? Они предполагают, что у него есть некий нравственный закон, движущий мотив, божественное предназначение, бессмертная душа, на которую можно посягнуть. Они полагают, что человеческие резоны и побуждения распространяются и на него. Но они заблуждаются.

Этот нерожденный ребенок уже окружен всем необходимым для полного удобства. Он спит, он плывет, он парит. Незрячий, глухой и немой в своем чувственном мире, он качается на плавных волнах сна. Он ощущает или не ощущает мягкое движение жидкости вокруг, непрестанный, убаюкивающий рокот прилива. Он точно знает, что это всего лишь часть чего-то большего.

Он точно знает (если вообще способен сознавать что-либо), что грядет некое великое событие. И с каждым следующим мгновением оно все ближе.

Что-то великое грядет.

Глава 9

Мистер Хэнкок никогда в жизни не пользовался будильником: для него совершенно естественно вставать на рассвете, что он и делает каждый день, без труда и без жалоб. Сегодня утром он открывает глаза, когда куранты церкви Святого Николая бьют третий раз из шести, и мгновенно полностью просыпается, словно и не спал вовсе.

– Русалка, – вслух произносит мистер Хэнкок и резко садится в постели.

Вокруг не видать ни зги, поскольку в комнате темно и полог кровати наполовину задернут, но он ощущает теплое, потное тело Анжелики, свернувшейся клубком рядом, и легонько похлопывает ее по – предположительно – плечу. Она скулит, как котенок.

– Ваша русалка прибыла, – шепчет мистер Хэнкок. – Вы поедете со мной посмотреть на нее?

– Нет никакой русалки, – сонно бормочет Анжелика, переворачиваясь на живот.

– Просыпайтесь, миссис Хэнкок.

– Нет, сэр.

– Что, уговаривать вас бесполезно?

– Идите один и удостоверьтесь, что она настоящая. Я не потащусь в доки ради дурацкой игрушки.

– Да, пожалуй, в вашем счастливом положении главное для вас – покой и отдых.

Мистер Хэнкок отодвигает полог и осторожно выбирается из постели. Анжелика вольно раскидывается на освободившемся месте, пока он прыгает на одной ноге, просовывая вторую в штанину бриджей. Он старается производить возможно меньше шума, но по пути к двери больно ударяется голенью об угол бельевого сундука и хрипло чертыхается.

– Т-ш-ш! – шипит Анжелика.

– Простите меня! Простите!

Мистер Хэнкок на цыпочках спускается по лестнице, ступая легко, как балерина. Из кухни выходит Бригитта с полным ведром угля.

– Доброго утра, – улыбается он, переполненный радостью, но девочка хмуро косится на него и не отвечает; по крайней мере, ставни уже открыты, и прихожая залита светом весеннего солнца. – День сегодня чудесный, – говорит мистер Хэнкок, выходя на улицу в сопровождении кошки. – Очень важный день. Я наконец-то стану отцом. И мой лучший корабль, «Единорог», благополучно вернулся.

Кошка зигзагами бежит по улице, от одной сточной канавы к другой, опустив мордочку к самой земле и подергивая усиками. Она голодна.

– Ты думаешь, тебя это никак не касается, – продолжает мистер Хэнкок, – но на самом деле именно благодаря моей работе ты кормишься шкурками бекона.

Достигнув адмиралтейских продовольственных складов, распространяющих окрест душный запах скотобойни, мистер Хэнкок и кошка расходятся в разные стороны. Она, задрав хвост трубой, бросается в черную тень высокой стены, а он направляется через поля, с наслаждением вдыхая влажный воздух, напоенный ароматом молодой травы. Птицы шумно щебечут, и три рыжие коровы наблюдают за ним из-под полуопущенных ресниц, когда он перебирается через перелаз, рискуя порвать по швам тугие бриджи. Отсюда длинная, обсаженная деревьями дорога ведет прямо к Гренландским докам, и мистер Хэнкок весело шагает по ней, взбивая пыль башмаками и жмурясь от солнца, проникающего сквозь веки приглушенным розовым сиянием.

Вскоре воздух приобретает маслянистую вязкость, становится липким, забивает ноздри сальным рыбным запахом, который по мере приближения к докам становится все гуще, все мерзче и, в конце концов, превращается в тяжелый смрад тухлятины: пласты сала, срезанные с китовых туш на гренландском льду, много дней и недель лежали, сочась жиром, прогоркая и воняя, в трюмах промысловых судов, возвращающихся в Англию. На пристанях рабочие берут эти пласты один за другим из огромных куч и, давясь тошнотой, прокалывают водянистые пузыри в них, выпуская скопившийся там зловонный газ и протухлую жирную жидкость. Эти несчастные никогда в жизни не видели живого кита, но отлично знают, какая его часть на что идет: жир – на мыло и светильное масло; спермацет – на бездымные свечи; китовый ус – на корсеты для их жен и подружек.

В длинных кирпичных зданиях слева от пристаней уже вовсю гудят печи для перетопки, и рабочие загружают в громадные медные чаны губчатые куски сала-сырца. Мистер Хэнкок приближается к группе мужчин, вышедших подышать свежим воздухом.

– Доброго вам утречка, ребята.

– И вам доброго, сэр. Давненько вас не было видно.

– Да я и сегодня-то сюда не собирался. Но меня вызвали по одному секретному делу. Капитан Тайсо Джонс здесь?

Один из рабочих кивком указывает в сторону крайнего причала. Там у самой воды стоит капитан, высокий и худой, совсем один среди всей этой кипучей деятельности. Лицо его бледно и неподвижно, и он безостановочно вертит в руках шляпу, словно совершая некое обрядовое действие, сопровождающее молитву.

– Бедняга сам не свой, – говорит один рабочий.

– Тяжелое плавание, видать, – добавляет другой. – С ними такое иногда бывает. – Он значительно стучит себя пальцем по виску. – Умом мешаются.

– Понимаю, – кивает мистер Хэнкок, не раз видевший такое прежде. – Ему нужен хороший отдых.

Он подходит к старому другу, с улыбкой протягивая руку, но капитан смотрит будто бы сквозь него, даром что его блуждающие глаза хранят напряженно-выжидательное выражение.

– Судя по вашему виду, плавание было не из легких, – говорит мистер Хэнкок. – А, Тайсо? Но теперь-то вы дома.

Друг с усилием переводит взгляд с какой-то незримой точки в пространстве на лацкан мистера Хэнкока и с минуту молчит, двигая желваками.

– Да, – наконец произносит он. – Можно и так сказать.

– Послушайте, Тайсо… – Мистер Хэнкок просто не в состоянии сдержать свою радость. – В моей жизни произошли большие перемены. Я женился, сэр!

Лицо капитана Джонса остается совершенно безучастным.

– И моя жена уже в тягости! – настойчиво продолжает мистер Хэнкок. – Я стану отцом! Что вы на это скажете, а?

Однако – наверное, впервые в жизни – капитану Джонсу решительно нечего сказать. Он рассеянно кивает, вот и все, а мистер Хэнкок смущенно покашливает, похмыкивает, затем неловко спрашивает:

– Как прошло плавание?

– Странно, – невнятно бормочет друг в свой шейный платок, не поднимая глаз, а чуть погодя снова вперяется невидящим взглядом в пустоту перед собой.

– А знаете… – Мистер Хэнкок неуверенно запинается, сбитый с толку чудны́м поведением капитана. – Обратный путь занял у вас гораздо больше времени, чем вы рассчитывали.

Ему очень хочется, чтобы Тайсо Джонс сердечно пожал ему руку, похлопал по плечу. Его удручает, что старый товарищ не радуется за него, преуспевшего в самом что ни на есть мужском деле. Но еще сильнее удручает мысль, что что-то явно не в порядке.

Капитан Джонс пожимает плечами:

– Да что значит время, в конце концов?

– И встречаемся мы не на обычном нашем месте, – подсказывает мистер Хэнкок.

– Ну так груз у меня необычный, вот и… – Он обрывает фразу на полуслове и после паузы произносит: – Следуйте за мной.

Стряхнув оцепенение, капитан быстро двигается прочь шаркающей походкой враскачку: руки свободно болтаются, как у марионетки; ноги едва отрываются от земли. Он проводит мистера Хэнкока вдоль всей пристани, где корабли теснятся, что скот у кормушки, и направляется к ветхому складскому сооружению поодаль. В десятке ярдов от него Тайсо Джонс замедляет шаг, останавливается и снова стоит неподвижно, глядя в землю.

– Я раздобыл для вас то, что вы просили, – глухо говорит он. – Я нашел ее. Но… но возможно, вам лучше сразу от нее отказаться.

– Что?

– Она совсем не такая, как вы ожидаете. Совсем не такая, как я ожидал… видит бог!

– Я ничего не ожидаю. Я ожидал, что она будет мертвая.

– О, она не мертвая, уверяю вас. – Капитан невесело усмехается. – Не знаю, можно ли назвать ее живой, но она точно не мертвая.

Они заходят в полутемное помещение. Прищурившись, мистер Хэнкок видит, что сюда приволокли один из громадных перетопочных чанов: по каменному полу тянутся оставленные днищем полосы копоти, похожие на следы когтей. Мистер Хэнкок медленно двигается вперед. Капитан Джонс, как ни удивительно, продолжает говорить:

– Каждый моряк хоть раз в жизни да впадает в уныние. Но это было самое тягостное плавание из всех, в которые я ходил когда-либо.

Вода в чане (а он, конечно же, наполнен водой, а не вытопленным жиром) тихо всплескивается, как если бы в ней плавно перевернулось какое-то крупное тело.

– Мы поместили ее в трюм, вполне удобно. И поначалу настроение у команды было превосходное. Я постоянно заставал в трюме кого-нибудь из моих ребят, просто глазеющего на нее. Но спустя несколько времени…

Чан высотой с мистера Хэнкока, и он не видит, что там в нем. Он хлопает ладонью по опаленному боку исполинской посудины.

– Здесь есть стремянка? Хочу посмотреть.

– …В общем, мало-помалу все на корабле погрузились в беспросветную меланхолию, страшная пустота поглотила наши души. Словно кто-то выпотрошил всех и каждого, как рыбу. Словно все теплое и живое было из нас изъято и выброшено. – Капитан Джонс стоит в дверном проеме, чуть в стороне от тонкого солнечного луча, проникающего внутрь. Он снова принимается вертеть в руках шляпу. – Как описать это состояние тому, кто ни разу подобного не испытывал? – тихо произносит он. Возможно, он разговаривает сам с собой. Но он хочет быть услышанным и понятым, а потому настойчиво возвышает голос: – Это все равно что осознать, что любви больше нет и уже никогда не будет. Неуемная тревога владела всеми. Никто никому не смотрел в глаза. Никто не разговаривал и не пел. Было так, будто каждый человек на корабле внезапно понял, что где-то в мире есть великая любовь, уготованная именно для него, но ему никогда ее не отыскать, ибо мир бесконечно огромен.

– Я и не подозревал, что у вас такая поэтическая натура, – говорит мистер Хэнкок. Он подтаскивает к чану пустой бочонок, взбирается на него и заглядывает через край.

Вода слабо колышется. В полумраке она кажется густо-черной, если не считать каких-то слюдяных блесток в глубине, подобных тусклым звездочкам. В первое мгновение мистер Хэнкок думает: «Здесь ничего нет. Жена была права. Меня одурачили». Но потом вода протяжно вздыхает, по медным стенкам пробегают радужные блики, и теперь он видит русалку. Очертания ее расплывчаты, но она там, вне всякого сомнения. Она похожа на плотный косяк крохотных рыбешек, трепещущих и мерцающих, который то растягивается, то сжимается, точно единое существо, наделенное сознанием. Изредка мистер Хэнкок различает руки русалки, а чаще – струящиеся волосы. Видит тяжелый хвост, серебристо посверкивающий при вращении. Несколько долгих минут он пристально всматривается в черную воду, где шевелится и вздыхает русалка.

– О… – наконец произносит мистер Хэнкок.

– А когда мы сошли на берег вчера вечером, – продолжает капитан Джонс, – все мы знали наверное, что никогда впредь не пойдем в плавание вместе. А ведь мы были как братья. Не знаю, куда мои товарищи направятся дальше – но в родные края точно никто не вернется, потому как нет на земле такого края, где они не чувствовали бы себя чужаками. – Он ненадолго умолкает, обдумывая свое последнее утверждение, а потом медленно повторяет, словно каждое слово в нем – некая диковина, требующая внимательного рассмотрения. – Нет на земле такого края, где они не чувствовали бы себя чужаками. – Он расправляет плечи. – Что ж, забирайте ее, сэр. Ваше счастье, что мы не сбежали с корабля, хотя нам очень хотелось. Я снова уйду в море при первой же возможности. Ибо что мне делать на суше? Какой мне прок от денег?

Мистер Хэнкок уже не слушает.

– Я должен сообщить Анжелике, – говорит он, опять вглядываясь в воду. – Мне нужно идти немедленно.

Тем не менее он еще долго, очень долго стоит неподвижно, наклонившись над краем громадного чана.

Глава 10

– Ох… – произносит Анжелика, открыв глаза.

Творится что-то неладное.

Боль, сильная боль.

– Ох… – повторяет Анжелика и выбирается из постели.

Ноги как ватные, живот тянет и крутит. Она падает на колени и извергает содержимое желудка в ночной горшок, совсем немного.

– Ох… – сдавленно выдыхает она.

И еще какое-то время стоит на коленях, упираясь ладонями в пол, сплевывая слюну, вязкие нити которой свисают у нее с губ, растягиваются до самого горшка, но не обрываются. Анжелика ждет, вырвет ли ее еще раз. Нет, все вроде. Она вытирает рот тыльной стороной ладони и задвигает горшок под кровать, но встать не может. Так и сидит на полу, сжавшись в тугой комок – пятки под ягодицами, колени под грудями, – словно пытаясь собрать себя воедино, укрепить свою телесную целостность. Боль в животе просто невыносимая.

– Я знаю, что происходит, – вслух говорит Анжелика, почти раздраженно.

Действительно, такое с ней не впервые. С трудом разогнувшись, она хватается одной рукой за живот, а другую запускает между ног, потом поднимает перед собой и разглядывает. Кровотечение обильнее, чем она ожидала: вся ладонь измазана и блестит, как панцирь жука; между растопыренными пальцами натянуты нити красной слизи.

– О господи… – К горлу подкатывает рыдание. Возведя глаза к потолку, Анжелика краешком зрения видит перепачканные простыни на кровати. – О господи. Кровищи-то сколько. Кошмар просто. Это же не отстирается.

Анжелика долго сидит на полу, скрючившись от боли, которая наполняет все тело, будто оно и существует-то единственно для того, чтобы служить ее вместилищем. Ступни у нее дрожат, голова низко опущена, и перед глазами висит густая завеса волос. Спустя несколько минут она стаскивает с кровати простыню и запихивает между ног. Потом валится на бок, подтягивает колени к груди и лежит неподвижно, закрыв лицо ладонями, липкими и пахнущими кровью.

Однако она не плачет. При прочих равных обстоятельствах она бы орала, как голодный ягненок, поскольку плохо переносит боль и никогда еще не испытывала такой жалости к себе, но сейчас что-то ее удерживает. Она знает, что происходит. И сердце ее сжимает страшная печаль.

– Останься со мной, – шепчет Анжелика, и жаркие слезы текут через переносицу, сползают по щеке и капают на пол, собираясь в лужицу. – Останься со мной. Ах, как же я буду без тебя?

Но здесь ничего не поправить, разумеется. Она единственно вспоминает, что́ ее учили делать в подобных случаях, после традиционных горячих ванн, энергичных прогулок, лекарственных препаратов. «Дыши. Нет, дыши! Глубже, глубже. Тебе полегчает. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Выдохни полностью, – говорили ей. – Выдохни полностью». И она протяжно, прерывисто выдыхала, с усилием выдавливала из себя воздух, покуда не начинало казаться, будто легкие скукожились и слиплись. Но раньше в таких случаях рядом с ней всегда находились другие женщины, которые растирали ей спину и ласково шептали на ухо «тише-тише», потому что она каждый раз выла в голос, но только от боли. А потом всегда было сладкое вино, чистая постель и, в конце концов, – облегченный смех.

Сейчас же Анжелика совсем одна, лежит, скорчившись на полу своей супружеской спальни. Она дышит глубоко и ровно, на долгом шумном выдохе выгоняя из легких весь воздух, и вскоре более или менее справляется с болью – по крайней мере настолько, чтобы осознанно следить за происходящим.

Должно быть, Сьюки услышала странные звуки, доносящиеся из комнаты: она просовывает голову в дверь и видит измазанное в крови лицо Анжелики, окровавленную простыню, скомканную вокруг ног.

– Миссис Хэнкок!

Анжелика не пытается встать, даже не шевелится.

– Все кончено, – лепечет она. – Уже слишком поздно.

– Позвольте я помогу вам!

– Нет, нет. Мне не встать. Не трогай меня.

– Давайте же. – Сьюки поднимает ее с пола, подхватив под мышки, осторожно распутывает простыню, закрутившуюся вокруг ног; когда простыня падает на пол, Анжелика вскрикивает. – Ну-ну, успокойтесь. Все в порядке. Не смотрите, не смотрите туда. Я обо всем позабочусь.

Где-то в складках перепачканной простыни можно найти… если он достаточно большой, чтобы увидеть невооруженным взором, если он подлежит опознанию, если он вообще сохранился в целости… где-то там можно найти свернувшегося комочком крохотного лягушонка, которого Анжелика носила во чреве.

– Прилягте. Я принесу вам воды помыться.

– Слишком поздно, – повторяет Анжелика.

– Тут ничего нельзя было поделать. Такое просто случается иногда, вот и все.

– Ах, да откуда ты-то знаешь?

– А вы откуда? – резко спрашивает Сьюки.

Анжелика разражается слезами.

– Твой дядя… – выговаривает она сквозь рыдания.

Как рад был бы мистер Хэнкок, произведи она на свет живого ребенка! Как счастлив! Как любил бы ее за это. Но она не родит, увы. Ее семья, просуществовавшая всего два месяца, уже распалась, словно створки устричной раковины.

– Не говори ему ничего, – просит Анжелика.

– Но что я ска…

– Если он вернется домой днем, просто скажи, что мне нездоровится. И Бригитте скажи то же самое. Твоему дяде незачем знать… пока что. Я отосплюсь, восстановлю силы и душевное равновесие. Не желаю, чтобы он видел меня в столь плачевном состоянии.

– А если он пошлет за вами? Он же захочет показать вам русалку.

– Такую возможность даже и рассматривать не имеет смысла, – говорит Анжелика, забираясь в окровавленную постель. – Никакой русалки нет. Да и не было никогда, я уверена.

Глава 11

– Ну и какая же она? – спрашивает Анжелика мужа за ужином.

Мистер Хэнкок вернулся домой поздно, страшно усталый, с потухшими глазами, но она не в том состоянии, чтобы это заметить, поскольку сама встала с постели всего час назад и почти все это время отмывала с себя последние следы своей потери. Видя в этих кровавых потеках и разводах свидетельство своей вины, она долго и тщательно оттирала их над лоханью в кухне, стиснув зубы от горя. Так что сегодняшний ужин совсем не похож на обычные счастливые трапезы, хотя к нему Анжелика надела свое самое красивое платье из чинца и велела Бригитте припудрить ей волосы.

– Мм? – вопросительно мычит мистер Хэнкок.

– Ваша русалка.

– А… – Он рассеянно ковыряется вилкой в тарелке. – Трудно объяснить.

Он действительно не знает, что и думать. Первым его побуждением было броситься обратно домой, рассказать жене о диковинном существе, непостижимом для человеческого разума, но его будто что-то приковало к месту, и в конечном счете он простоял там над чаном, жадно ловя взглядом каждое движение в черной воде, еще много, много минут, которые сложились в долгие часы.

Анжелика не настаивает. На самом деле она едва слышит мужа: все ее мысли обращены внутрь, к горячему сгустку боли в самой сердцевине тела. Она снова и снова задается вопросом, как же так вышло, что это крохотное существо, ей дарованное, тотчас же и было у нее отнято. Могло ли все обернуться иначе? Не слишком ли часто она гуляла по вечерней прохладе? Не слишком ли много двигалась – или, наоборот, не слишком ли мало? А может, она отравила ребенка своими собственными мыслями? Может, он почувствовал, что она не готова к материнству? Может, он отчаянно нуждался в любви, которую она не спешила простереть на него? «О господи… или это наказание мне за прошлые мои грехи?»

Еда на вкус что зола. Анжелика отодвигает тарелку.

Муж почти не смотрит на нее. «Возможно, он знает – и гневается». Она пытается поймать его взгляд, но мистер Хэнкок вообще ничего не видит вокруг. Он напряженно обдумывает, куда поместить новообретенную русалку: не может же она вечно оставаться в китобойных доках. Для нее требуется изрядных размеров водоем, но этот ответ порождает новые вопросы. Какой срок жизни у русалок? Эту русалку едва ли можно назвать живой в обычном смысле слова, так что неизвестно, умрет ли она когда-нибудь. И наверное, держать ее следует в соленой воде? Морская обитательница все-таки.

Мистер Хэнкок жалеет, что у него нет научных знаний.

Впрочем, вряд ли наука в силах объяснить это творение природы. Мистер Хэнкок вспоминает чувство, с которым он вглядывался в темную глубину чана. Странное чувство, что перед ним нечто гораздо большее, чем казалось на первый взгляд: словно огромная бездна разверзлась там, где прежде все мнилось незыблемым и обыденным. По спине у него пробегает неприятный колючий холодок, и внезапно он думает о Генри, о Мэри, которые посреди жизни были объяты смертью. «Всё тлен и суета, – думает мистер Хэнкок. – Сегодня мы в расцвете сил, а завтра скошены под корень». И если человек в любую минуту может быть навеки оторван от своих земных трудов, значит нет у него иной надежды, кроме как оставить какой-то след в этом мире, будь то здание, им воздвигнутое, или стучащее сердце ребенка, им рожденного. Ведь если он ничего после себя не оставит, кто сможет сказать, что он вообще жил на свете?

У мистера Хэнкока пересыхает во рту. Со дня своей женитьбы он ни разу не испытывал ни малейшей тревоги, но сейчас вдруг исполняется страха при мысли, что все бесценные хрупкие вещи, которыми он обладает, очень скоро будут у него отняты. В его голове звучит чей-то голос, но слов не разобрать.

Мистер Хэнкок со вздохом тянется через стол и берет жену за руку.

Глава 12

Май 1786

Мистер Хэнкок отсутствует целыми днями. Анжелика не знает, где он пропадает, но, когда она просыпается утром, мужа уже нет в постели, и она неприкаянно бродит по дому, зная, что не найдет его ни в одной комнате. У нее тоскливо сжимается сердце, словно он ее бросил. Она пытается готовиться к переезду вместе со Сьюки и Бригиттой, но делает все настолько неуклюже и бестолково, что скоро девочки теряют терпение.

– Да шевелитесь же! – раздраженно говорит Сьюки, когда однажды Анжелика добрых двадцать минут стоит посреди гостиной, держа в руке единственную чашку. – Несправедливо, что все приходится делать мне одной. Вы даже не удосужились прочитать списки, мною составленные! Хотя заниматься списками следовало бы вам, а не мне. И он ничем не лучше.

– Прости меня, – шепчет Анжелика. Под глазами у нее черные круги.

В потере ребенка она видит дурное предзнаменование, и чем ближе день переезда, тем страшнее ей становится. Муж приобрел для нее роскошный дом, где она должна блистать подобием бриллианта в изысканной оправе. «Ничего не получится, – думает Анжелика. – Я не оправдаю ожиданий. Я и здесь потерплю неудачу, только уже явную, а не тайную». Ее душит страх. Она садится, и у нее не хватает ни силы в налитых тяжестью ногах, ни воли в истощенной душе, чтобы встать снова.

Комната выглядит непривычно: вся мебель накрыта белыми простынями. Анжелика, комкая у груди еще одну простыню, устремляет на Сьюки страдальческий взгляд.

– Пожалуйста, пожалуйста, не говори ему о… о том, что случилось.

– Он все равно не сегодня завтра узнает.

Анжелика понуро опускает голову:

– Я не могу так разочаровать его, просто не могу.

И Сьюки, которой теперь передалась болезненная тревога Анжелики, вынуждена заниматься домашними делами в одиночку: она безостановочно бегает вверх-вниз по лестнице, поглощенная хлопотами, и строчит в своем блокноте с таким усердием, что мать возгордилась бы, на нее глядя.

Когда мистер Хэнкок, отрешенный и ко всему безучастный, возвращается домой, Сьюки гневно набрасывается на него:

– Где вас носит? Посмотрите на свою жену! Она нездорова!

– Вот как?

Мистер Хэнкок весь день простоял над чаном с русалкой. Ноги у него гудят от усталости, глаза болят от напряжения, с которым он много часов вглядывался в черную воду. Он уже давно не пудрил свой парик, не посещал цирюльника и не переодевался в чистое, но он уверен, что чем дольше смотрит на русалку, тем яснее разбирает ее шепотные слова. Ночами, лежа без сна рядом с неспящей женой, он воображает, будто слышит голос морской девы, не громче чьего-то бормотания во сне. Скоро, очень скоро он поймет, что́ она говорит ему.

– Вы меня слышите или нет? – Племянница стоит прямо перед ним, но у него такое ощущение, точно он укрыт от нее под толщей темной воды. – Ваша жена нуждается в вас. Хотя мне кажется, это для вас ничего не значит.

Да, так и есть, ничего не значит: мистер Хэнкок не идет наверх к Анжелике, чтобы поздороваться и справиться о ее самочувствии.

В тот же день в лондонскую контору мистера Хэнкока прибывает посыльный.

– Уведомление для джентльмена.

– Касательно?.. – спрашивает Гриншоу.

– Использования складской постройки в Гренландских доках.

– Его сейчас нет на месте.

Мистер Хэнкок теперь редко появляется в конторе. Он не отдал никаких указаний насчет следующего плавания и, похоже, вообще не собирается больше снаряжать торговые путешествия. Клерки обеспокоены и ведут дела самостоятельно в меру своих возможностей. Наверное, любой человек, достигший высокого положения в обществе, теряет интерес к работе.

Посыльный слегка пожимает плечами:

– Мой хозяин велел передать письмо лично в руки. Мы уже наклеили объявление на стену самой постройки, но мистер Хэнкок упорно продолжает ею пользоваться. Что он там хранит?

– Вас не касается, – раздраженно произносит Скримшоу, не имеющий ни малейшего понятия. – Не ваше дело, как джентльмен использует свою собственность.

– Да если бы свою. В действительности капитан Тайсо Джонс давно прекратил аренду и оставил на складе кучи изгнивших канатов, ржавых шкивов и бог знает чего еще. Мы вам не благотворители какие-нибудь. – Он резко протягивает вперед послание. – Мы такие же коммерсанты, как вы. Прошу вас проследить, чтобы мистер Хэнкок незамедлительно выполнил требования, здесь изложенные.

– Не разумнее ли вам самим поговорить с ним?

– Нас он вообще не слушает. Поступает по-своему. Но он не сможет оставить без внимания то, что написано на пергаменте и… – посыльный важно выпячивает грудь, – запечатано сургучом.

– Хорошо, оставьте письмо мне, – уступает Скримшоу. – Мистер Хэнкок появится не сегодня завтра.

– Нет. Письмо нужно отнести сейчас же.

– Ну так и несите сами.

Клерки, не без интереса наблюдающие за разговором, дружно кивают и подхватывают:

– Да, да. Сами и несите.

– Мне платят за доставку по адресу, – говорит посыльный. – Доплачивать за дополнительную беготню мне не станут. Кроме того, – добавляет он, решительно кладя письмо на конторку Скримшоу, – это ваша обязанность.

Скримшоу вздыхает.

– Оливер? – Он переводит взгляд на самого младшего из своих сотрудников.

Оливер уныло смотрит в окно, на затянутое тучами небо и первые капли дождя на стекле.

– Я прихвачу письмо, когда понесу бумаги мистеру Пейтону, – говорит он. – У меня нет времени ходить два раза.

Скримшоу вызывающе прищуривается на посыльного:

– Ну? Вы удовлетворены? А теперь прошу меня извинить: мы люди занятые.

В углу мистер Джаролд ломает голову над непристойным ребусом, накарябанным для него мистером Перси на обороте какой-то накладной.

Таким образом, когда Оливер отправляется с поручением в доки Святой Екатерины, в кармане у него лежит письмо для мистера Хэнкока. Он скорым шагом доходит до Лондонского моста, но небо становится все темнее, и дождевые капли бисером усеивают лицо: в такой ненастный вечер таскаться по улицам совсем не хочется, а хочется завернуть в таверну и там переждать непогоду за кружкой пива в веселой компании. Оливер вкладывает письмо и несколько монеток в руку маленького мальчишки, который укрывается в портике церкви Святого Магнуса, и мальчишка стремглав бежит к мосту – полы его длинного мешковатого сюртука, явно с плеча старшего брата, волочатся по мостовой, намокая в лужах. Из носа у него течет ручьем, и он пару раз утирает сопли письмом, оставляя на лице чернильные разводы. Ветер крепчает, вспененная река мечется в своих зубчатых берегах, точно испуганная лошадь в преддверии грозы. В Гренландских доках, однако, мальчишку ждет кое-что похуже дождя: тяжкая тоска внезапно накатывает на него, камнем давит на грудь. Ох! Да что же это такое? Густая печаль подобием тумана висит над крышами, над мачтами кораблей; от нее на глаза наворачиваются слезы, к горлу подступает рыдание. Бедный мальчик, чья чахоточная мать лежит, надсадно кашляя, в убогой чердачной каморке, почти ослеплен собственным горем. Больше всего на свете он хочет побежать домой, к ней, но в дожде, тумане и тоске теряет дорогу и обходит скопление темных приземистых строений раз, потом другой, задыхаясь от вони убитых китов, смутно различая в сумраке высокие корабельные мачты. Наконец какой-то рабочий хватает мальчишку за плечи и показывает, в какую сторону идти; он же в конечном счете и приносит измятое письмо в сарай мистера Хэнкока.

Торговец склоняется над чаном столь прилежно, что едва не касается носом воды. Русалка трепещет и мерцает в глубине, всем своим непостижимым существом выделяя таинственные испарения, которые одурманивают мистера Хэнкока. Сам он никогда не видел моря, но рядом с русалкой живо чувствует его: безбрежное и бурное, холодное и бесстрастное.

Содержание письма не удивляет торговца.

Тем не менее он раздраженно спрашивает рабочего, выжидательно стоящего подле него:

– Почему мне раньше не сказали?

– Вам говорили.

– Но где же мне хранить свое имущество? – Он в панике хватается за край чана.

– Не наша забота. Нам необходимо уничтожить сарай до среды. Если он сам собой не рухнет к тому времени. – Мужчина надавливает ладонью на низкую балку, и все строение трещит и шатается, нагляднейшим образом показывая свою крайнюю ветхость. Из-под крыши на земляной пол падает старое тростниковое гнездо и одна дохлая мышь.

Мистера Хэнкока прошибает пот. Он снова всматривается в воду. Что же делать?

– Мне нужно больше времени.

– Все время вышло.

– Я заплачу.

– Нет. – Рабочий со смущенным видом сплетает и расплетает заскорузлые пальцы. – Если хотите знать правду, мы все единодушно сошлись на том, что сарай надобно уничтожить. Он населен призраками, вне сомнения: от него исходит жуткая, потусторонняя тоска, которая здесь внутри ощущается особенно остро.

– Нет, ничего подобного! – в смятении восклицает мистер Хэнкок.

– Вы и сами это чувствуете, я точно знаю. – Легонько кашлянув, мужчина подается ближе к нему. – Мистер Уотл, старший мастер… он потерял малолетнюю дочь две недели назад. Бедняжка утопла… – Он дергает головой в сторону реки. – Совсем рядом, меньше чем в ста футах отсюда. Никто не виноват: должно быть, девочка заигралась и случайно упала с причала. Но глубокая печаль, охватившая всех нас… ибо остаться равнодушным к такому горю невозможно… так вот, с того дня печаль наша только возрастала. В общем, мы единодушно порешили: проклятый сарай необходимо сжечь дотла. И никакие деньги не заставят нас передумать, сэр.

Поскольку рабочие Гренландских доков составили собственное твердое мнение об источнике странных миазмов тоски, мистер Хэнкок полагает себя вправе изобразить гнев.

– Значит, я должен освободить сарай от своего имущества? – осведомляется он.

– Да.

– В таком случае мне потребуется… – Он кладет ладонь на край чана. – Мне потребуется перевезти в другое место вот это.

Мужчина фыркает:

– Не моя работа. – Он кидает любопытный взгляд на громадную посудину с мутной водой. – Это?

– А что вас удивляет?

– Ну это же дрянной грязный чан. Зачем он может понадобиться?

– Он никому здесь не мешал, покуда вам не втемяшилось спалить сарай, – с негодованием говорит мистер Хэнкок. Порывшись в карманах, он достает пачку новеньких банкнот. – Итак. Сколько возьмете за труды? Сделать все нужно ночью.

Он лихорадочно соображает. Куда же перевезти бесценное сокровище? Есть ли где-нибудь неподалеку подобные хозяйственные постройки? Можно ли спрятать его поблизости от конторы?

– Чан необходимо доставить в Блэкхит, – решительно произносит он. – В Блэкхит, вот и весь разговор.

– Ничего не понимаю, – бормочет рабочий.

Из чана доносится глухой вздох, тихий всхлип, слабый всплеск.

Таким образом все происходит под покровом темноты, очень быстро. Мистер Хэнкок затягивает верх чана куском парусины, края которого прочно запечатывает смолой, и зорко следит, как неподъемную посудину погружают сначала на тележку, а потом на плот четверо страшно усталых мужчин, задержавшихся в доках до поздней ночи, чтобы выполнить странную работу за хорошее вознаграждение. Так чан и переправляют по реке в Гринвич; на протяжении всего пути мистер Хэнкок сидит к нему вприслонку посреди плота, мягко покачивающегося на черной воде. От Гринвичской пристани мистера Хэнкока с чаном везет в гору, к вересковой пустоши, запряженная волами подвода. Ночь хоть глаз выколи: дороги не разглядеть, лишь черная пустота вокруг да шорох пожухлой травы на ветру. Мистер Хэнкок опасливо прислушивается, не раздадутся ли чьи шаги поблизости, и крупно вздрагивает, на мгновение приняв резкий шелест пролетающей мимо ночной птицы за свист обнаженного меча. Он облегченно вздыхает, различив наконец во мраке впереди фронтон своего пустого дома, и не испытывает ни малейшей вины за то, что прячет здесь свой секрет еще прежде, чем жена провела первую ночь на новом месте. Трава сухо шуршит.

– А хорошо все-таки на чистом воздухе, – говорит один из мужчин, нанятых знакомцем мистера Хэнкока.

– Угу, – односложно откликается другой.

Поначалу он отказался даже подойти к чану, вызывающему у него суеверный страх. «Вы здесь, чтобы помочь, – рявкнул на него мистер Хэнкок. – Вы же хотели избавиться от этой штуковины, верно?» Теперь мужчина сидит, обхватив себя за плечи, уткнув подбородок в воротник.

Третий рабочий после некоторого колебания говорит:

– Но что самое странное, на душе у меня по-прежнему тяжко.

– Призраки так запросто не отпускают, – веско замечает главный среди них.

– Да, твоя правда. – Мужчина зябко ежится, как если бы его вдруг прошибла дрожь. – Моя покойная теща, царствие ей небесное, неотступно следовала за нами, когда мы с женой перебирались из одного жилья в другое. Мы по запаху горелой каши всегда понимали, что она рядом. Ох и бестолочи же мы! Только через семь лет сообразили, что она привязана к каминному венику. А после того как мы его похоронили по-христиански, она нам больше не докучала.

Они катят по подъездной аллее, огибают конюшню и останавливают подводу у края лужайки.

– Чан нужно отнести в летний домик, – говорит мистер Хэнкок, указывая на расплывчатый черный силуэт постройки в дальнем углу сада. – Не хочу, чтобы на траве остались следы колес.

– Что? Тащить его вниз по откосу? – недовольно спрашивает один из них, спрыгивая с подводы.

– И не подумаю даже, – говорит второй, испуганно пятясь. – Нет-нет. Я не притронусь к этой чертовой посудине.

– Да что с тобой такое, а? – вскипает третий. – Вдруг возымел отвращение к тяжелой работе?

Однако он и сам изрядно встревожен: странная жуть заползает в сердце. Что-то во всем этом неладно, но что именно – непонятно.

– Давайте несите, – велит мистер Хэнкок. – Я вам пособлю.

Они пятеро идут между деревьями, пошатываясь под тяжестью ноши. Поскольку лунный серп совсем тонкий, вокруг почти ничего не видно, но зато слышны какие-то загадочные звуки, доносящиеся из чана: частые тихие щелчки, словно там лопаются крохотные пузырьки; глухой шум, словно некое живое существо, находящееся внутри, задевает боками или конечностями металлические стенки; а один раз металл протяжно звенит от удара изнутри, и звон дрожью прокатывается сквозь весь огромный сосуд. Мужчина, что послабее духом, сдавленно всхлипывает от ужаса.

– Тише ты! – шипит его товарищ, изо всех сил стараясь не выдать своего смятения. – Не потешай демонов!

На то, чтобы спустить по лестнице неподъемный чан со зловеще бултыхающимся содержимым, уходит не один час. Его медные бока скребут по ракушечным стенам, и приклеенная смолой парусиновая покрышка отрывается и немного сдвигается с одного края. На поверхности воды кружатся птичьи кости и клочья паутины, потом вода всколыхивается и разом проглатывает их все.

Ко времени, когда мужчины, кряхтя и задыхаясь от натуги, затаскивают чан в самую дальнюю пещеру грота, дело уже идет к рассвету.

– Благодарю вас, джентльмены, – говорит мистер Хэнкок, выводя рабочих из подземелья. – Вы оказали мне огромную услугу.

– Сэр, – поворачивается к нему самый жизнерадостный из них, сейчас имеющий вид в высшей степени серьезный, ибо он на протяжении многих часов прижимался ухом к медному чану, слышал странное движение внутри и ощущал на себе какое-то явно противоестественное воздействие. – А что именно мы сюда доставили?

– Это вас не касается.

– А по-моему, очень даже касается, – возражает он, но товарищ толкает его локтем под ребра и шепчет:

– Не надо, не расспрашивай. Давай поскорее уберемся восвояси, чтобы никогда не возвращаться.

– Считайте это контрабандным товаром, – говорит мистер Хэнкок. – Ромом, если угодно.

– Но мне хотелось бы… – Мужчина смотрит поверх плеча мистера Хэнкока. – Я так и не разглядел толком.

Он делает шаг вперед, но мистер Хэнкок грозно сверкает глазами и вытягивает руку, останавливая его.

– Ступай с богом, – говорит он.

Остальные рабочие уже шагают прочь. Через лужайку доносится мирное чавканье волов, щиплющих высокую бурую траву.

– И все-таки…

Но мистер Хэнкок решительно мотает головой, и пару минут спустя все четверо отъезжают от дома, беспрестанно оглядываясь назад. Телега со скрипом укатывает в темноту, и мистер Хэнкок неподвижно стоит между колоннами летнего домика, покуда не заключает, что теперь-то уж точно остался один. Тогда он снова спускается в подземный грот, где на стенах дрожит призрачный зеленоватый свет. Мистер Хэнкок достает нож и принимается снимать с чана парусиновую покрышку. Она отдирается с тихим треском, эхо которого отражается от округлых металлических стенок сосуда и раскатывается по пещере. Под каменным сводчатым потолком все звуки необычайно усиливаются, и всплески воды преображаются в подобие живого голоса: слабое постанывание, будто там малый ребенок постепенно пробуждается ото сна.

Мистер Хэнкок прижимает ладонь к холодному брюху чана и чувствует легкие толчки внутри.

* * *

Утрата совсем не то же, что пустота.

Утрата обладает собственным существованием. Утрата занимает пространство. Утрата имеет рождение, как все живое в мире.

Ты думаешь, что твои руки пусты, но в них окажусь я.

Куда бы ты ни поместил меня, мне везде тесно: здесь невозможно плавать, невозможно вольно парить в глубине. В невозвратном прошлом остались дни, когда я свободно кувыркалась в невесомости, верткий полусформированный зародыш, который мог стать кем угодно; теперь я сворачиваюсь калачиком, сжатая со всех сторон, глубоко под землей, и тело мое уже приняло окончательную форму. Ты знаешь, кто я есть и кем не являюсь, но ты не желаешь смотреть на меня.

Однако токи мои, как пальцы, найдут путь наверх. Схорони меня сколь угодно глубоко – я все равно просочусь на поверхность. Шевеления мои сродни подземным толчкам.

Набираясь сил, я распростаю конечности, вытяну шею, напрягу мышцы. Мой позвоночник изогнут дугой, но в конце концов я выпрямлюсь и сдвину плечом земные пласты, на меня давящие.

Я здесь, я здесь! Ты больше не один. Я с тобой. Я твое горе, я живой плод твоих страданий. Я горе, которое внутри тебя. Я горе, которое вокруг тебя.

Ты погребешь меня, но я восстану.

Ты забудешь меня, но я о себе напомню.

Глава 13

Переезд в новый дом происходит в безрадостной атмосфере, ибо ни у мистера Хэнкока, ни у миссис Хэнкок нет особых поводов для оптимизма. На самом деле если бы их души нашли способ сообщаться между собой, то обнаружили бы, что их объединяет чувство безнадежности. Он думает: «Мои цели для меня недостижимы». Она: «Все кончено. Задача, которую он передо мной поставил, мне не по силам». Кроме того, Бригитта не сможет перебраться с ними на новое место, поскольку мать не хочет отпускать ее так далеко. Кошка яростно брыкается и воет, отказываясь лезть в мешок, чтобы занять свое место на подводе. В конце концов она вырывается, выскакивает через заднюю дверь, взлетает на грушевое дерево и перемахивает через ограду.

– Она не знает, что мы уезжаем навсегда, – говорит мистер Хэнкок. – Бедняжка вернется и обнаружит, что все двери заперты и ее не ждет здесь ни теплый камин, ни блюдечко молока.

– Мы никогда не кормили ее молоком, если не считать редких случаев, когда она его воровала, – указывает Сьюки. – Так что из-за молока она переживать не станет.

Анжелика гладит мужа по плечу:

– Заведем другую кошку…

Но ему не нужна другая, нужна только собственная, теперь невольно ставшая бродягой, одиноким скитальцем в холодном мире.

– Я в жизни никого не бросал, – мрачно говорит он.

– Кошки прекрасно обходятся без хозяев, – пытается успокоить его Анжелика, но и она тоже чувствует себя предательницей.

В должное время женщины подкатывают к Блэкхиту в карете, которая с натужным скрипом ползет вверх по склону холма. Сьюки очень прямо сидит у окна, с острым интересом озирая окрестность. Дома здесь отстоят все дальше и дальше друг от друга, но становятся все красивее; тенистая дорога пустынна, если не считать веселой, шумной ватаги юношей в красных куртках, неспешно шагающей впереди. За канавами по обе стороны дороги тянется пронизанный солнцем и птичьим щебетом перелесок, где высокие живописные деревья простирают свои ветви над коврами колокольчиков.

– Мы что, будем жить здесь? – спрашивает Сьюки, прижимая ладонь к стеклу. (Карета выезжает на пустошь: зеленое море травы расстилается до самого горизонта, залитого солнечным светом.) – А где мы будем покупать продукты? И разные вещи для повседневных нужд?

Прежде девочка жила только на городских улицах, где до портного, мясника и плотника всего пара минут резвым шагом по надежной брусчатой мостовой.

– Откуда мне знать? – бормочет Анжелика, которая сидит, сгорбившись и уткнувшись лбом в оконное стекло.

Для нее пустошь выглядит так, будто отражается в выпуклом зеркале: кажется гораздо шире, чем есть на самом деле, а дома и деревья по краям плато – неразличимо крохотные.

– Я наведу справки. – Сьюки достает свой блокнот. – Возможно, придется заказывать все из Гринвича. Получатся лишние расходы.

– Плевать на расходы. – Анжелика закрывает глаза. Карета качает-укачивает ее, как няня младенца.

Теперь они сворачивают в ворота и катят по узкой подъездной аллее, которая изгибается таким образом, что люди, проходящие до дороге мимо ворот, самой усадьбы не видят – только крышу над деревьями.

– Ух ты! – восклицает Сьюки, плюща нос о стекло. – Я вижу, на расходы вы уже давно наплевали. – Она таращится во все глаза. – Мы будем жить здесь?! Ах, миссис Хэнкок, да поднимите же голову! Посмотрите, красотища какая!

– Я уже видела.

– Не притворяйтесь, что вам все равно. – (Ибо дом по-прежнему великолепен, и все в нем – от крутого пригорка, на котором он стоит, и строгой симметрии окон до изящных голландских фронтонов пристроек – вызывает восхищение.) – А хозяйство-то при доме какое! Похоже, у нас даже маслодельня есть! Божечки мои! И огород! Ах, почему же вы ничего мне не рассказывали?

Дом и внутри просто на загляденье: полы блестят, жирные женщины и дети на потолках раздуваются от гордости. В заднем холле на стене висят шестнадцать кожаных пожарных ведер; в кухне сверкают медью новехонькие паровые котлы; а внизу, в холодных недрах здания, находится сводчатая галерея с мясными крюками под потолком. Имеются здесь комнаты для бильярда, для рукоделия, для чтения, и Анжелика глубоко подавлена грандиозным размахом роскоши. «Этот дом убьет меня», – думает она, с тоской наблюдая за Сьюки, которая снует взад-вперед, охваченная деловым пылом, граничащим с лихорадкой. «Справиться насчет садовника, – торопливо записывает девочка в блокнот. – Подыскать приличных служанок. Окурить чердачные помещения. Послать за образцами обоев».

– Ах, мадам! Маяться бездельем нам не придется, верно? – восклицает она, поворачиваясь к Анжелике, и не обращает внимания, что ответа не следует.

Ее новая тетя неподвижно стоит на блестящем паркете, всем своим видом выражая смятение, но Сьюки трепещет от восторга: скучное ученичество закончилось, и отныне она не обычная прислуга, чьи обязанности сводятся к поддержанию порядка в кладовой и буфетной, но домоправительница в самом подлинном смысле слова. Она будет не только знать место каждой вещи в хозяйстве, но и пользоваться правом устраивать все по своему усмотрению. Она одна, и никто другой, станет отдавать распоряжения насчет стирки, уборки, чистки и полировки. И всю заботу о питании домочадцев она возьмет на себя: самолично будет решать, сколько отбивных котлет заказывать; самолично будет оценивать качество бакалейных товаров, предлагаемых к покупке, и выбирать, какие фрукты надо съесть свежими, а какие – пустить на варенье, чтобы лакомиться зимой. Сьюки еще никогда в жизни не чувствовала такой свободы, но в то же время ей очень страшно. «Этот дом совсем другого разряда, чем прежний, – говорит она себе. – Для другого образа жизни. Я должна показать, что без меня здесь не обойтись, иначе меня отошлют обратно к матери».

– Нам нужно обследовать сад и огород, – тараторит она Анжелике, – посмотреть, что там произрастает и что еще можно посадить. Если мы будем сами выращивать фрукты и овощи, выйдет большая экономия. Еще хорошо бы купить цыплят на вырост, и…

– Ты когда-нибудь разводила домашнюю птицу? – слабым голосом спрашивает Анжелика. – Ухаживала за огородом?

– Не важно! Не важно! У меня есть вспомогательная книга для сельских хозяев. Я найму помощников. Ну разве вам не хотелось бы обзавестись стайкой милых пеструшек? Вообразите только, как они расхаживают по двору, квохчут и клюют зернышки!

Анжелика закрывает глаза.

– Все это слишком сложно для меня. Я не знаю, с чего начать.

– А я знаю! Пойдемте в кухню, составим несколько больших списков. Список всего, что у нас есть; список всего, чего у нас нет; и список всего, что нужно сделать, когда у нас будет все необходимое. – Сьюки приплясывает на месте с горящими глазами. – Работы по горло, миссис Хэнкок! Отдыхать некогда! Мы сделаем все по своему усмотрению, и мужчинам останется только сказать нам спасибо. Пожалуй, мне следует поговорить с дядей – ведь нам потребуется полный штат помощников, чтобы исполнить все мои задумки.

– Извини, – резко произносит Анжелика. – Я очень устала. Позволь мне все-таки отдохнуть немного.

На верхней лестничной площадке она останавливается. Сьюки следует за ней, с напряженным, взволнованным лицом.

– Ты можешь оставить меня в покое хотя бы ненадолго? – сердито спрашивает Анжелика.

Сьюки колеблется, потом собирается с духом:

– Вы должны сказать ему. Он должен знать, что ребенка не будет.

Анжелика не отвечает. Она закрывает глаза. Господи, что же делать, как быть? «Мне здесь не место, – думает она. – Будь я хозяйкой такого дома, я бы не потеряла ребенка». Еще недавно Анжелику пугало, что ее мир неуклонно сужается, но теперь, когда этот защитный кокон разрушился, она ясно осознает: она – никто. Анжелики Нил больше нет. А Анжелика Хэнкок уже превратилась в полую оболочку, подобную побелевшей пустой ракушке. Она прижимает ладонь ко лбу.

– Он даже не заметил. Ему нет дела до ребенка. Он ничего про него не спрашивает.

«Я все потеряла».

– Послушайте, мы же еще и двух минут не провели в этом доме, – бодро говорит Сьюки, хотя ей до жути страшно видеть тетю в столь угнетенном состоянии духа. – Теперь, когда мы здесь, все переменится, все наладится. – Она делает маленький шажок вперед. – Ну прошу вас…

Но Анжелика хмурит брови и мотает головой. Уныние накатило на нее с новой силой, едва они выехали на пустошь Блэкхит, и сейчас у нее такое ощущение, будто она отчаянно пытается ухватиться за что-то, что поймать и удержать невозможно.

– Оставь меня, пожалуйста, – просит она.

Оставшись одна на лестничной площадке, Анжелика вспоминает, что не знает, где ее спальня. Перед ней много дверей, все закрытые. Она заглядывает в первую: там библиотека. За второй находится музыкальная комната в жемчужных тонах, мягко сияющая в дневном свете, льющемся в окно с поднятой шторой. Анжелика переводит глаза со своего клавикорда на новенькие арфу, виолу и флейту, и внутри у нее все сжимается. «Должно быть, мистер Хэнкок хочет, чтобы я научилась играть на них, – думает она, – когда я даже кухней управлять не способна».

Анжелика открывает двери одну за другой, пока не находит свою спальню – тесную, убранную желтым дамастом, больше подходящую для какой-нибудь старой девы, гостящей в доме. Там она бессильно опускается на кровать и застывает в оцепенении. Она с тоской вспоминает маленькую, скудно обставленную кухню на Юнион-стрит, где она с неумелым усердием резала яблоки и чистила морковь под наблюдением девочек вдвое младше нее. «Глупо было воображать, что я пригодна к семейной жизни, – думает Анжелика. – И что мне теперь делать?» Она вдруг понимает, что – наверное, впервые в жизни – оказалась в совершенно безвыходном положении, причем не из-за каких-то непреодолимых препятствий, а из-за отсутствия оных.

За окном до самого горизонта простирается плоская пустошь; небо над ней клубится и ворочается. Ветер треплет облака, треплет кусты дрока. Каждый следующий день длиннее и жарче предыдущего.

Глава 14

Июнь 1786

Лето вызревает, наливаясь жаром, и превращает зеленую пустошь в шуршащее море чистого золота, где непрестанно стрекочут кузнечики, но людей в дневной зной редко когда увидишь. Сейчас самое время для вылазок в Лондон или Гринвич или лодочных прогулок (пешие под палящим солнцем слишком утомительны). Хэнкоки, однако, никуда не выезжают. Сьюки занимается наймом прислуги, от кухарки и камеристки до лакея, которые смотрят на нее с насмешливой жалостью и иронически улыбаются, когда она своим детским голоском отдает распоряжения. Прибыл и обещанный учитель танцев, постоянно пеняет ей за сутулость и слабые лодыжки. Учитель французского выговаривает за акцент, учитель латыни выговаривает за невежество, и в этом огромном роскошном доме девочка чувствует себя неотесанной деревенщиной, ни на что не годной. Она никому не жалуется, но закусывает губу и стоически улыбается.

Анжелика же между тем, лишенная милых обязанностей будущей матери (ибо теперь не надо ни колыбель покупать, ни отделывать кружевом крохотные чепчики), чрезвычайно тяготится бесцельностью и пустотой своего существования. Каждая следующая минута, каждое следующее утро не приближают ее ни к какому великому событию. Она не ожидает ни начала чьей-то жизни, ни конца своей собственной; она пребывает в состоянии неопределенности, и время неумолимо простирается перед ней. Что же касается до мужа… где он? Вечно отсутствует по каким-то своим загадочным делам в городе или далеком Мэрилебоне, где строятся новые коттеджи. А если он вдруг дома, то обычно стоит у одного из задних окон и смотрит вдаль невидящим взором. Но еще чаще Анжелика видит, как он усталой поступью поднимается по отлогой лужайке откуда-то из дремучей глубины сада.

«Какая-то тайная встреча? – гадает Анжелика, закрывая глаза от голубого лунного света и прислушиваясь к неровным спотыкающимся шагам мужа в спальне. – Он завел любовницу? Нашел секретный путь в Гринвич?»

Однако она ни разу не слышала стука экипажа на подъездной дорожке, ни разу не заметила проблесков каретных фонарей за окном, и, когда муж наклоняется над постелью, она не чует ни запаха спиртного в дыхании, ни аромата женских духов от шейного платка. Где же в таком случае он пропадает допоздна? Анжелика вспоминает о прошлых своих позорных поражениях: гримасу Джорджа, когда он сказал… что же он сказал?.. а, «ты мне надоела»; и страшное унижение, когда она, полунагая, валялась в ногах у миссис Чаппел в своей гостиной. Анжелика обхватывает себя руками и чувствует, что тело у нее не такое живое и соблазнительное, как раньше, когда она вызывала желание у всякого, кто раз на нее взглянет и уже не мыслит своей жизни без нее. Плотно сомкнутые веки горят от жгучих слез, но она твердо положила не показывать мужу, что не спит: ни поежится от холодного сквозняка, сопровождающего его появление, ни перекатится на спину, раскрывая объятия. Забравшись поглубже под одеяла, Анжелика дышит глубоко и ровно, но спиной ощущает, как он лежит рядом без сна. «Черная полоса началась, когда мы купили этот дом. Мы переоценили свои возможности, ясное дело, – но разве не витают здесь какие-то злотворные миазмы?» Они поражают легкие: порой по утрам ей кажется, что она вдыхает не воздух, а самое горе.

– Еще одна записка от соседей, – говорит Сьюки.

– У нас нет соседей, – отвечает Анжелика, слюнявя кончик нитки и пытаясь продеть его в игольное ушко.

Они со Сьюки по обыкновению заняты домашней работой. В хозяйственном раже девочка изобрела своего рода код. Каждой комнате в доме приписан свой знак – в виде отмычки с загнутыми на разный манер концами, – и теперь они вышивают его алой нитью на каждом предмете постельного белья, который может быть унесен со своего положенного места. В прачечной всегда действуют уравнительные тенденции, и без должного надзора прекрасный шерстяной плед из библиотеки может случайно оказаться на кровати кухарки.

– Конечно, соседи есть, – возражает Сьюки. – Меньше чем в трех сотнях ярдов от нашего дома.

– Мы не встречаемся с ними на улице и надежно отгорожены от них садовыми стенами – так что какое нам до них дело?

– А вот им есть до нас дело, – просительно говорит девочка. – И нам следует радоваться этому.

– Возможно, тебе и впрямь следует. Кажется, у них есть сыновья, с которыми тебе не помешает познакомиться однажды. Но я…

Пальцы у Анжелики страшно неуклюжие, и стежки она кладет крупные, уродливые. «Мне придется распороть все это вечером», – думает Сьюки. Девочка не позволяет себе ни одного критического замечания, но ощущает постоянное внутреннее напряжение в своей ежеминутной готовности утешить тетю, защитить, подбодрить.

– Я не из их круга, – продолжает Анжелика, хмурясь над своей никуда не годной вышивкой. – Раньше они бы и видеть меня не пожелали: даже близко не подпустили бы ко мне своих дочерей. И сыновей тоже. – Она укалывается иголкой и, вздрогнув, шипит, как кошка. На пальце набухает капля крови.

– Только не на белье! – вскрикивает Сьюки. – Такое пятно нипочем не вывести. Лучше уж о фартук вытереть.

Анжелика слизывает кровь с пальца и смотрит, как капля набухает снова.

– Они сюда явятся просто поглазеть, – говорит она. – Я для них что-то вроде балаганного уродца.

– Вы жена достойного человека и хозяйка этого дома, ничем не хуже остальных.

– Они придут из одного лишь любопытства. Не желаю их принимать.

– Я уже пригласила, – говорит Сьюки. – На чай. Завтра. Только дам, разумеется. Так надо, знаете ли, так правильно.

– Фу! Дамы – хуже всего. Хуже дам только их мужья.

– Ну-ну, прекратите. – Сьюки подавляет раздражение. – Не забывайте, вы теперь миссис Хэнкок. Когда соседские дамы с нами познакомятся, нас сразу станут приглашать в другие дома. Вам же хочется вернуться в общество.

– Не в их общество.

Чтобы исправить капризное настроение тети и в очередной раз напомнить ей о нынешнем ее весомом положении, Сьюки едва ли не силком тащит Анжелику через хозяйственные помещения ее нового роскошного дома – маслодельню, пивоварню, прачечную – и выводит в сад, где кузнечики неумолчно стрекочут в траве и прыгают врассыпную при приближении женщин. Две служанки, нанятые в деревне Блэкхит, следуют за ними, обвешанные корзинками и холщовыми сумками, – они вдвоем несут приставную лесенку и слегка пошатываются, высоко вскидывая ноги в грубых башмаках на деревянной подошве. Узловатые руки яблонь широко простерты над землей и сочно шелестят густо-зеленой прохладной листвой. Остановившись, Сьюки притягивает вниз ветку и внимательно разглядывает бледные плоды на ней, самый крупный из которых размером не более куриного яйца.

– Вот, видите? – Она смахивает с закрученного листочка божью коровку.

– Какое мне дело до этого? – ворчит Анжелика. – Я теперь, слава богу, знатная дама.

– Давно ли вы ею заделались? – Сьюки отпускает ветку, и та стремительно взмывает ввысь, приводя в колебание своих соседок.

– Никто из состоятельных особ, каковыми мы стали, не ухаживает сам за своим садом.

– А вот и нет, именно это и есть наша прямая обязанность. Или вы воображали, что сможете предаваться праздности, раз вас взяли на полное содержание? Ваша работа еще только-только началась.

– Я бы предпочла остаться там, где была прежде, – бормочет Анжелика, натягивая пониже соломенную шляпку.

Крапинки солнечного света, пробивающегося сквозь частое плетение, испещряют ее лицо. Она прикрывает глаза ладонью.

Они идут дальше, к первому из сливовых деревьев, чьи благоуханные ветви клонятся к земле под тяжестью плодов.

– У нас уже полно слив, – говорит Анжелика. – Меня тошнит от одного их вида.

– Ну и тошните себе на здоровье. Они только сейчас полностью созрели, и нам нужно заготовить как можно больше на зиму. – Служанки прислоняют лесенку к стволу. – Пособите нам? Карабкаться наверх вам не совсем обязательно, моя дорогая, просто срывайте те, до которых сумеете дотянуться.

Анжелика не отвечает. Она обращает лицо в сторону Гринвича, но низина под ними все еще залита утренним туманом, и ни шпиля церкви Святого Элфиджа, ни куполов военно-морского госпиталя, ни даже какой-нибудь одинокой высокой мачты сквозь дымчатую пелену толком не разглядеть. Река с позолоченными барками и быстрыми парусными суденышками совсем не видна, и Анжелика стоит одна-одинешенька на склоне холма.

– Ну же. – Сьюки берет ее за руку; девочке не хочется, чтобы служанки видели ее тетю в таком подавленном состоянии: деревенские девушки жестоки и беспощадны в своей наблюдательности. – Если не хотите срывать, просто собирайте с земли паданцы. Это совсем не сложно.

– Разве здесь, снаружи, не еще хуже, чем в доме? – спрашивает Анжелика, захлестнутая новой, мощной волной печали.

Она шумно выдыхает, словно пытаясь исторгнуть из себя всю тяжесть, лежащую на сердце. По склону холма взлетает очередной порыв ветра, и Анжелика опять глубоко, с усилием вздыхает, ибо ее душит горе.

Сьюки трясет головой. Служанки особой веселости не обнаруживают, но, с другой стороны, тетя оказывает на всех самое гнетущее действие. Трудно сохранить радостное расположение духа в присутствии человека, столь решительно отвергающего всякую радость. «Мне требуются все силы, чтобы хотя бы изображать хорошее настроение, – думает девочка. – Она высосет из меня всю радость, я не могу больше с ней бороться. Неужели так будет всегда?» Вслух, однако, она не произносит ни слова.

Часть слив под ногами уже полопалась и раскисла, в воздухе висит густой пьяный запах.

– Фу! – морщится Анжелика. – Они гнилые.

– Не все. – Если Сьюки и раздосадована, то ничем своих чувств не выдает. – Видите? Вот эти – хорошие. – Она легонько толкает одну сливу носком башмачка, и плод катится, показывая мягкие налитые бока, совершенно целые; опалово-зеленые мухи взлетают с сердитым жужжанием. – Нужно все собрать, пока остальные не испортились.

Но Анжелика не поддается на уговоры.

– Бессмысленное занятие. Все гниет.

– Тогда, может, пойдете в малинник? Посмотрите, созрели ли ягоды? – упорствует Сьюки, которая всей душой радовалась бы процветанию своего клочка земли, будь ей позволено.

Выйти поутру в сад, наполненный птичьим щебетом и запахом влажной земли, чтобы проверить, какими тайными делами занимались растения ночью… Она чувствует себя малым ребенком, вдруг попавшим в волшебную страну. Однако девочка знает, что обычно Анжелика становится покладистее, если возбудить в ней аппетит, а потому поспешно добавляет:

– Возможно, там уже наберется достаточно, чтобы испечь малиновый пирог. Или гарнировать превосходную утку, коли кухарка возьмется ее пожарить.

– Чем больше ты стараешься угодить мне, тем хуже у тебя получается, – говорит Анжелика.

Она направляется обратно к дому; в воздухе над ней сплетаются трели черного дрозда. Служанки прыскают от смеха и проворно взбираются на дерево, производя шумный шелест в ветвях. Они срывают сливы одну за другой и осторожно, как яйца, складывают в свои корзинки, сквозь листву наблюдая за происходящим внизу.

– У нее небольшие странности, – поясняет Сьюки, но девушки не проявляют к ней дружелюбия, лишь выразительно переглядываются между собой.

Страстно мечтая о друге, Сьюки подбирает юбки и следует за Анжеликой по высокой сухой траве.

– Миссис Хэнкок! – укоризненно восклицает она.

– Ах, оставь меня в покое.

– Вы хозяйка этого дома. Почему вы совсем не уделяете ему внимания?

Анжелика, обхватив себя руками, быстро поднимается по ступенькам к французским окнам.

– Ну и чем вы сейчас собираетесь заниматься? – не унимается Сьюки, скидывая с головы шляпку, которая повисает на ленточках у нее между лопатками. – Вернетесь в спальню, чтобы валяться на своей дурацкой кровати со своими дурацкими книжками или проводить время за каким-нибудь равно бесполезным делом? Вы вообще способны видеть хоть что-нибудь, кроме себя? – Девочка входит следом за Анжеликой в холл с блестящим мраморным полом. – Вы получили все, чего хотели, – продолжает она, и ее голос гулко разносится по лестнице. – Мой дядя дал вам все это. Но вы по-прежнему храните секреты от него. И вы по-прежнему несчастливы.

– Мои дела тебя не касаются. – Анжелика сбрасывает с плеч жакет, прямо на пол, и стремительно шагает дальше. Она не оглядывается; она спешит в свои комнаты.

– Да вы меня настолько ими обременили, что очень даже касаются. Я здесь не хозяйка, но я знаю место каждой диванной подушечки в доме, тогда как вы…

Раздражение Анжелики наконец прорывается наружу.

– Несносное, приставучее создание! Сколько можно талдычить одно и то же, Сьюки Липпард? Твоего неутомимого языка на двоих с лихвой хватило бы! Если тебе угодно посвятить свою жизнь подобным пустякам – на здоровье! Рада сообщить, что моя жизнь состоит – и всегда будет состоять – совсем в другом. Больше не докучай мне своим нытьем.

Сьюки стоит у подножья лестницы, уперев руки в бока, каковая поза свойственна ее матери.

– Но эти так называемые пустяки и есть ваша жизнь, – говорит она. – Иначе быть не может. Или вы не женщина, а не знаю что.

Наверху с грохотом захлопывается дверь Анжеликиной спальни.

Глава 15

Мистер Хэнкок наблюдал за происходящим из окна: женщины в соломенных шляпках и темных повседневных платьях занимаются какими-то своими делами в саду, довольно оживленно переговариваясь. Неужели это та самая Анжелика Нил, на которой он женился? С такого расстояния она выглядит самой заурядной женщиной, а не лучезарным, жизнерадостным чудом, которым он мечтал украсить свой дом. И вот опять этот шепот: «Такого никогда не будет», – и чувство огромной утраты, как если бы полная страсти и неги жена, им выбранная, уже умерла и только ее полая оболочка продолжает существование. Далекий берег, однажды явившийся взору, оказался миражом: то, что он принимал за покрытые пышной зеленью горы, в действительности просто клубящиеся облака.

Когда несколько минут спустя Анжелика врывается к нему в комнату, он совершенно не готов к бурному проявлению ее горя.

– Ах, я этого не вынесу! – истерически восклицает она. – Сегодня к нам на чай приглашены соседские дамы, а я не знаю… я понятия не имею, как с ними разговаривать! Они придут, чтобы посмеяться надо мной, я уверена!

– С чего бы им смеяться над вами? – спрашивает мистер Хэнкок. – Они ничем от нас не отличаются. Завести знакомство с ними в ваших интересах: они представительницы светского общества, к коему теперь принадлежим и мы с вами. Я выбрал прекраснейшую женщину в Лондоне и приобрел для нее прекраснейший дом – так есть ли у них причины для насмешек?

– Да сколько угодно! Больше, чем дюймов в моем теле! Вы, сэр, возможно, и стали ровней знатным господам, или скоро станете, но вы неудачно выбрали жену. Я только компрометирую вас.

«Уж не испытывает ли она на себе то же самое влияние, что и я? – впервые думает мистер Хэнкок. – Не одолевает и ее та же необъяснимая черная меланхолия, что безудержно влечет меня к русалке? Возможно, незримые флюиды печали, источаемые морской девой, заразили и мою супругу?»

Анжелика начинает плакать – крупными, как жемчуг, слезами.

– Меня мучит дурное предчувствие, – говорит она. – Я не оправдаю ожиданий, возлагаемых вами на меня. Я разочарую вас во всех отношениях. Я не умею ни стряпать, ни шить, ни варить пиво. Боюсь, я не сумею понравиться нашим важным соседкам или сравниться с ними в части изысканных манер, ибо меня таковым не учили. – Она глубоко вздыхает, пытаясь успокоиться. – Я ужасно боюсь, сэр.

Мистеру Хэнкоку кажется, что и он тоже вот-вот расплачется. Сейчас самое время рассказать Анжелике про русалку, чья тоска и непостижимость с каждым днем все сильнее завладевают им. Но его пугает мысль о том, что произойдет, если он откроет этот секрет.

– Я здесь, с вами, – слабо выговаривает мистер Хэнкок. А потом огромным усилием воли разгоняет густой туман перед собой и наконец видит очевидное. – Я совсем не уделял вам внимания в последнее время.

– А я – вам.

Жена смотрит на него с выражением чистейшего, глубочайшего горя, и он падает перед ней на колени, утыкается лицом в юбки. Она снимает с него парик и проводит ладонями по щетинистому затылку, каковое прикосновение одновременно приносит облегчение Анжелике и успокаивает мистера Хэнкока. У него такое ощущение, что это милая матушка гладит его по волосам, хотя он плохо ее помнит. Анжеликины пальцы мягко скользят у него за ушами, ласкают макушку. Если кто и отравил их с женой счастье, то только он сам, когда впустил в свою жизнь русалку. Мистер Хэнкок набирает воздуху в грудь, но заговорить так и не решается. Он еще несколько минут остается в прежней позе, отдаваясь нежным прикосновениям, от которых уже давно отвык.

– Мне нужно кое-что сказать вам, – наконец произносит Анжелика.

– Да?

Она говорит еле слышно, словно бы одними губами, но он все же разбирает слова:

– Я потеряла ребенка.

И – ах! – вот оно опять. Мучительное чувство, будто что-то выскальзывает у него из рук.

Мистер Хэнкок ощущает легкую щекотку на щеке и вскидывает голову. Прядь волос, выбившаяся у Анжелики из прически, колышется между их лицами. Бедная жена, воспрянувшая было духом, опять печальна и вся как-то тускнеет.

– Я совсем не уделял вам внимания, – повторяет он.

– Нет, нет. – Вертикальная морщинка у нее между бровей не исчезает. – Что вы могли поделать?

Мистер Хэнкок приподнимается и прижимается лбом к ее лбу.

– Я мог поддержать вас, а это уже кое-что. Я был настолько поглощен… – Фраза остается незаконченной. Он обнимает жену, вдыхая исходящий от нее запах яблоневых листьев и домашней пыли; Анжелика сдавленно вздыхает, дрожь горя пробегает по телу. – Ну-ну, бедная моя голубка. Все хорошо.

Он немного отстраняется и смотрит в ее опухшее лицо, покрытое красными пятнами. Губы у нее мокрые и кривятся, как у ребенка, готового расплакаться.

– Вы сердитесь на меня? – спрашивает она.

– Нет. Нисколько.

Как может он сердиться? Он не чувствует ровным счетом ничего, лишь смутно думает: «Конечно же, иначе и быть не могло. Конечно же, нам не суждено обрести счастье». Сейчас, когда окончательное подтверждение получено, он не в силах вызвать в себе чувство доброты, но вспоминает, какими словами оно обычно выражается, и с трудом находит среди них подобающие случаю, сжимая руки жены.

– Это всего лишь маленькое несчастье, посланное нам для испытания нашей стойкости, – говорит он. – Разве я не ваш муж?

– Да. Вы хороший муж.

– Ну вот. А значит, я ни при каких обстоятельствах не стал бы сердиться на вас из-за подобной печальной неприятности.

Анжелика слабо улыбается сквозь слезы, и мистер Хэнкок думает: «Она совсем не похожа на женщину, в которую я влюбился когда-то». Потом думает: «И ведь с каждым годом она будет становиться все старше. А чем старше человек, тем меньше у него возможностей для счастья». Потом думает: «И что же дальше?» Не случится ли так, что однажды он войдет к ней, а она лежит мертвая в постели? Он на мгновение стискивает Анжелику в объятиях.

– Мне полегчало, – с удивлением говорит она. – У меня словно тяжесть свалилась с плеч. Я долго не решалась сказать вам, но теперь, когда наконец сказала… – Она глубоко, прерывисто вздыхает. – Да, теперь мне определенно лучше. – Она поднимается с кресла, расправляет плечи и сейчас кажется выше ростом, чем была последние месяцы. – Похоже, я понемногу становлюсь собой прежней.

Мистер Хэнкок неподвижно смотрит в окно. У него возникает такое чувство, будто он на корабле посреди бескрайнего океана, слишком далеко от дома, чтобы поворачивать обратно, и столь далеко от незнакомого берега впереди, что вся команда погибнет в бушующих волнах еще прежде, чем вожделенная земля покажется на горизонте.

– Мистер Хэнкок, – раздается шепот у него за спиной.

Он оборачивается и видит ее, источающую золотистое сияние, как маяк в ночи.

Глава 16

Приглашенные на чай соседки – это дамы из семейства Кроуфорд, сколотившего состояние на своей булавочной фабрике. Почтенную миссис Кроуфорд – обладательницу столь зычного голоса, что Сьюки, стоящая у открытого окна библиотеки, слышит его совершенно отчетливо, когда гостьи показываются на подъездной дорожке: «Ну, я думала, они покрасят особняк, ибо это первое, что всегда делаю я, купив новый дом», – так вот, почтенную миссис Кроуфорд сопровождает дочь, миссис Флауэрдей, чья поступь упруга и чьи кудри прыгают под широким капюшоном, а также золовка, мисс Кроуфорд, узкоплечая и порывистая в движениях. «Будьте снисходительны, мама, – отвечает миссис Флауэрдей. – Далеко не у всех есть хороший вкус – а уж откуда ему взяться у этой дамы. Она ведь из совсем другого мира». Мисс Кроуфорд ничего не говорит, нагруженная объемистым свертком из кроличьего меха и шерстяной коломянки, решительно неуместных по такой погоде.

Сьюки, все еще обиженная на Анжелику из-за недавнего нагоняя, хотела бы укрыться в своей комнате на остаток дня. «Но если я раздосадую тетю еще сильнее, – волнуется девочка, – она может выдворить меня из дома. Мне надо стараться изо всех сил». Посему она стискивает зубы, готовясь изображать радушную хозяйку, умеренно скорым шагом выходит на лестничную площадку и стучит в Анжеликину дверь.

– Гостьи прибыли, – сообщает Сьюки, и тотчас внизу дребезжит колокольчик.

– Ммм… – доносится из комнаты.

– Вы же сойдете вниз, да?

«Ах, не оставляйте меня одну под придирчивыми взглядами незнакомых дам!»

– В скором времени.

– Но они уже здесь. – За дверью слышится какое-то шушуканье. – А Кэти там с вами, да? Я весь день ее ищу.

– Она помогает мне одеться и причесаться, – раздраженно отвечает Анжелика. – Если ты хочешь, чтобы я выглядела прилично, тебе придется подождать.

Женщины на крыльце громко переговариваются.

– Похоже, у меня нет выбора, – сердито ворчит Сьюки. Потом кладет ладонь на дверь и добавляет просительным тоном: – Только не оставляйте меня с ними наедине слишком уж надолго.

Колокольчик продолжает трезвонить. Девочка сбегает по лестнице в холл и шипит лакею, направляющемуся к двери:

– Дайте мне время. Пошлите кого-нибудь за кипятком.

Чайная посуда и тарелки с фруктовыми пирожными расставлены на столике, в точности как она велела. Света в гостиной мало, но он скапливается в чашках и мягко сияет сквозь тонкий фарфор – что светлячки, рассаженные по бутылкам. Сьюки едва успевает оправить платье и пригладить волосы, прежде чем дверь открывается и гостьи входят, столь шумно шелестя юбками, столь звонко цокая каблучками и столь оживленно переговариваясь между собой, что в голове у нее разом становится пусто. Она старательно улыбается, пока дамы целуют ее в щеку и внимательно оглядывают. Однако миссис Кроуфорд с дочерью равно внимательно рассматривают и все вокруг – чашки, обои, книжный шкаф; причем обе крутят головой столь энергично, что рискуют вывихнуть шею.

Миссис Флауэрдей, чуть напудренная молодая женщина, берет Сьюки за локти и смеривает глазами.

– А вы, надо полагать, мисс Хэнкок, – говорит она. – Не миссис.

– Я племянница мистера Хэнкока, – отвечает Сьюки. – Мисс Липпард. – Будучи самой младшей среди своих многочисленных сестер, девочка не привыкла именоваться таким образом, но она не знает, какая степень фамильярности допустима с этими особами, а потому произносит свое имя с вопросительной интонацией: – Сюзанна? – Лицо у нее пылает. – Миссис Хэнкок скоро присоединится к нам.

– А! – Миссис Флауэрдей издает переливчатый смешок. – Я сразу поняла, что вы – не она: я столько наслышана о ее красоте.

Мисс Кроуфорд по-прежнему держит в руках громоздкий сверток и сейчас принимается снимать с него слой за слоем: за мехом следует плотный муар, потом коломянка и, наконец, узорчатая шаль. Женщины подступают вплотную к ней.

– Ути, мой маленький! Ты проснулся?

– Мы хорошо поспали, а? Да, очень хорошо.

– Ах, какой ты у нас молодец, что поспал как следует.

Ибо в свертке лежит младенец со сморщенным личиком и слипшимися от пота волосенками; он раздраженно моргает, глядя на женщин, и подносит к глазам крохотные ручонки. На запястьях у него глубокие перетяжки, на костяшках пальчиков – ямочки.

– Красавчик наш! Мисс Липпард, ваш дом первым удостоился визита нашего Малыша.

– О… – произносит Сьюки. – Не желаете ли испить чаю?

Но и усевшись, дамы продолжают ворковать с младенцем, которого старая дева мисс Кроуфорд легонько подкидывает на коленях; его головенка, откинутая ей на грудь, болтается на тонкой шее.

– Полагаю, это ваш первенец, – обращается Сьюки к миссис Флауэрдей.

– Более того, еще и мой первый внук! – горделиво сообщает миссис Кроуфорд. – Удивительно, как вы догадались? Но знаете, когда он только родился, мне до него решительно никакого дела не было. Меня заботило лишь самочувствие Каро, поскольку все младенцы более или менее одинаковые, а Каролина у нас одна. Во всяком случае, так я тогда считала. – Она подается к малютке и нежно прихватывает его щеку большим и указательным пальцем. – Но я была не права, да, мой сладкий? Ведь ты у нас самый прелестный мальчишечка на всем белом свете, верно? – Она снова поворачивается к Сьюки. – Теперь я в нем души не чаю, так что я прощена.

На лице мисс Кроуфорд мелькает улыбка. На вид этой женщине лет сорок, и она красива особенной суровой красотой: резкие черты, крупный орлиный нос. Ребенка она держит совершенно спокойно, почти не обращая на него внимания, а когда он вдруг морщит личико и испускает натужный вопль, она даже бровью не ведет, но привычным движением подставляет указательные пальцы, чтобы он за них ухватился. Младенец упирается крохотными ножками ей в колени и выгибается назад, пытаясь встать; глаза у него вытаращиваются от усилий, на искривленных губах пузырится слюна.

– Ах, какой силач! Настоящий Геркулес! И не подумаешь, что нам всего три месяца от роду! – хором восклицают мать и бабушка, но сама мисс Кроуфорд не произносит ни слова – просто крепко сжимает пухлые запястья младенца, который стоит у нее на коленях, покачиваясь и вихляясь, как марионетка. – А как замечательно наша Джейн умеет с ним обращаться – вы заметили, мисс Липпард?

Миссис Флауэрдей вытирает ребенку губы, когда он шлепается обратно на колени мисс Кроуфорд.

– Очень жаль, что ей так и не довелось стать матерью.

– Ну, не знаю… возможно. Но с другой стороны, если бы у всех до единой женщин были мужья и дети, то у них не осталось бы добрых помощниц. На свете все-таки должны быть и незамужние; Господь и для них найдет довольно работы.

Младенец сопит и кряхтит в руках мисс Кроуфорд.

– Вы никогда не были замужем? – спрашивает у нее Сьюки.

Вопрос дурацкий, конечно, но девочка хочет, чтобы та сама на него ответила.

– У нее не случилось с одним морским офицером, – хриплым театральным шепотом сообщает миссис Кроуфорд.

– Служившим в Ост-Индской компании, – вставляет мисс Кроуфорд, снова прижимая ребенка к груди.

– Заставил Джейн потратить на ожидание лучшие годы…

– Он получил назначение в дальние края…

– А сам так и не вернулся!..

– Он утонул.

– Слава богу, теперь Джейн есть чем заняться, хотя, конечно, это совсем не то же самое, что нянчить собственное дитя.

– А нянька из нее расчудесная, не знаю, как бы я без нее управлялась, – говорит миссис Флауэрдей. – Я решила забрать ее с собой в Эссекс, тогда она сможет заботиться о Малыше постоянно.

– Да и нам с мужем станет полегче, – говорит миссис Кроуфорд. – Мы очень к ней привязаны, разумеется, но жизнь нынче такая дорогая, что всем будет лучше, если Джейн сможет отрабатывать свое содержание. Мой муж питает к ней самые нежные чувства – она его слабость, с детства обожаемая сестра, – и клянется, что содержал бы ее в полном благополучии до скончания дней просто ради собственного удовольствия, но мы не должны унижать достоинство нашей милой Джейн, верно? Мне бы не хотелось, чтобы она чувствовала себя приживалкой.

– А потому я поеду в Эссекс, – говорит мисс Кроуфорд.

– И заживем мы преславно! – восклицает миссис Флауэрдей.

Младенец начинает извиваться и поскуливать. Личико у него краснеет, потом багровеет, ушки становятся алыми. Он сморщивается пуще прежнего и шумно сопит. Мисс Кроуфорд подбрасывает его на коленях и ласково теребит крохотные пальчики, но он не желает успокаиваться: широко раскрывает ротик и испускает первый оглушительный вопль. «Тише, детка, тише!» – шепчет мисс Кроуфорд, предлагая ему пососать свой палец, но ребенок, которого, видимо, уже и раньше одурачивали таким образом, резко откидывается назад и заливается яростным ревом, показывая голые десны. Мисс Кроуфорд поднимает глаза на миссис Флауэрдей.

– Ничего не поделаешь.

Молодая мать приспускает верхний край корсета и шарит под своей кружевной косынкой.

– Ах, бедняжка! – вскрикивает она, возвышая голос над возмущенными воплями своего чада. – Он проголодался, да? Дайте его мне, тетя. Скорее! – И младенца передают через стол, как тарелку миндального печенья; миссис Флауэрдей, значительно приподняв бровь, взглядывает на Сьюки и говорит: – Видите ли, кое-что она все-таки не может для него сделать. – После чего вынимает из корсажа левую грудь и прикладывает к ней младенца. В комнате мгновенно наступает тишина – одна только миссис Флауэрдей продолжает негромко говорить, покачивая своего малютку: – «Отдай его кормилице», – сказала мне мама, как только он родился. «Ни за что, – ответила я. – Никого к нему не подпущу, сама выкормлю».

– А я вот всех своих детей отдавала кормилице, и все мы были премного довольны, – говорит миссис Кроуфорд, с нежностью глядя на младенца, который причмокивает и постанывает, положив растопыренную ладошку на грудь матери, исчерченную голубыми венами. – Если бы я всех сама кормила, от меня бы только кожа да кости остались. Деревенские женщины крепче и здоровее. – Она переводит глаза на Сьюки, словно спрашивая у нее мнения на сей счет. – Каролину послушаешь, так можно подумать, будто я предложила навсегда от него избавиться. Но ведь дети до года больше в тягость, чем в радость. Почему бы не отдать ребенка в дом к кормилице, чтобы забрать обратно, когда он научится ходить, лопотать и станет забавным?

– В наше время никто уже так не делает, мама.

– А что насчет мистера Флауэрдея? Едва ли твоему мужу нравится, что ты постоянно занята ребенком.

– Он рад, что Малыш с нами. – Миссис Флауэрдей смотрит на своего крохотного сына, уже сонно закрывшего глаза, и несколько секунд молчит, поскольку у нее спирает дыхание от восторга при виде пушистых бровок и прелестного носика пуговкой. – Он говорит, что никогда еще не видел такой любящей матери, как я.

Именно в этот счастливейший – и одновременно неудачнейший – миг Анжелика, миссис Хэнкок, распахивает дверь и вступает в гостиную, дабы познакомиться со своими соседками.

Со времени своего отъезда из Лондона она никогда еще не выглядела столь ослепительно. Волосы у нее густо напудрены и уложены в пышную, высоченную прическу (как ей удалось соорудить такую при помощи одних только неуклюжих рук Кэти, остается лишь догадываться). Платье на ней тонкое до прозрачности, из полосатой органзы, сквозь которую просвечивает голубая атласная сорочка. Лакированные туфельки звонко цокают по полу. На щеках горит румянец; губы нежные и мягкие, как лепестки роз.

Гостий охватывает невольный трепет, ибо миссис Хэнкок оказалась в точности такой, какой рисовалась в их воображении. Всех трех бросает одновременно в жар и холод, ладони у них тотчас потеют, рты беспомощно приоткрываются. Женщины ясно понимают, что перед ними, выпрямившись во весь рост, стоит самая что ни на есть настоящая куртизанка, обворожительная и высокомерная. И они положительно не знают, как себя вести.

Глава 17

Миссис Флауэрдей ни на миг не отрывает глаз от Анжелики Хэнкок, пока молча перекладывает младенца к другой груди. Ребенок, почувствовав, что сосок вынимают у него изо рта, тихонько поскуливает, и Анжеликины губы чуть округляются. Она видит чепчик с кружавчиками, прелестное маленькое ушко и складочку, которая образуется под хрупкой шейкой, когда крошечный человечек утыкается лицом в материнскую грудь. Даже через всю комнату она слышит его запах: теплый и сухой, похожий на аромат свежей выпечки, запах грудного младенца.

Сьюки встает, берет Анжелику за руку и говорит:

– Прошу, присядьте с нами. Мы ждали вас, – но Анжелика не глядит на нее и не трогается с места.

Несколько долгих мгновений она стоит неподвижно, с высоко поднятой головой, пристально озирая гостий и составляя о них мнение, и только потом неспешно и уверенно направляется к столу. Ее юбки громко шелестят в тишине. Никто не шевелится, пока она усаживается и расправляет их так, чтобы ни одна складочка не смялась под ней. Затем Анжелика облокачивается о стол, подпирает ладонью подбородок и впивается глазами в маленького сына миссис Флауэрдей.

– Я и не знала, что вы будете с ребенком, – произносит она. – Сьюки, ты ничего не говорила про ребенка.

Анжелика завороженно смотрит на него, как смотрят на наездника, выброшенного из седла, или на останки новорожденных котят, сожранных своей матерью. Она и рада бы отвести взгляд, но не может.

– Дом моего мужа… мой дом… мы живем в Брейнтри, – сбивчиво лепечет миссис Флауэрдей. – И мама ухаживала за мной там, но я вся извелась от скуки, пока соблюдала постельный покой после родов… а потому, как только достаточно оправилась, сразу приехала с Малышом в гости к родителям. – Царственная миссис Хэнкок ничего на это не говорит, и миссис Флауэрдей неловко заканчивает: – Мы здесь останемся еще на пару недель, надеюсь.

– Она соскучилась по своей мамочке, – воркует миссис Кроуфорд. – Она еще так недавно замужем, наша милая девочка, что не может не скучать по своей семье.

– И по Гринвичу, – говорит миссис Флаэурдей. – До замужества я вращалась там в прекрасном обществе, и мой муж совершенно очаровательно за мной ухаживал… я стала открытием сезона… а в деревне скука смертная, хоть вешайся.

– Ну-ну, Каро, – хмурится миссис Кроуфорд.

Однако дочь, уже несколько осмелевшая, умолкать не собирается.

Теперь она словоохотливо объясняет, что на самом деле Малыш не доставляет особых хлопот в долгих поездках, во всяком случае не больше, чем комнатная собачка, – да нет, гораздо меньше, поскольку всегда спокойно лежит там, куда положишь, – и, похоже, Малышу даже нравится мерная тряска кареты, благослови его Господь; и она непременно должна рассказать, какую смешную рожицу он скорчил однажды и какие у него крошечные, ну невероятно крошечные пальчики на ножках, а также описать бесконечные споры, которые они ведут с мистером Флауэрдеем, решая, как назвать сыночка: Уильям Эдвард или Эдвард Уильям.

Все это время Анжелика оцепенело смотрит на маленькую головенку в кружевном чепчике. Ей кажется, что сердце у нее сжато в плотный тугой комок, подобный комку теста, стиснутого в кулаке. Для знакомства с соседками она надела платье, раньше всегда служившее для нее своего рода оберегом от страха и смятения; ей очень хотелось снова стать Анжеликой Нил, благополучной и беспечной, но, хотя платье осталось прежним, его владелица определенно изменилась.

Тем не менее Анжелика Хэнкок не хуже Анжелики Нил знает, что нападение всегда лучше бегства и равным образом дерзкая напористость всегда лучше унылой апатии. А посему, когда миссис Флауэрдей на миг умолкает, переводя дыхание, Анжелика быстро вставляет:

– Неужели вам не скучно проводить все время с ребенком?

Бедная миссис Флауэрдей изумленно вытаращивает глаза:

– Скучно? Да нисколечко!.. Да я просто!.. Возможно, когда у вас будут свои дети…

– Почему вы решили, что у меня нет детей?

– Будь у вас дети, – отвечает миссис Флауэрдей победным тоном, не допускающим возражений, – вы бы никогда не сказали, что с ними скучно.

При всей своей болтливости миссис Флауэрдей весьма наблюдательна. Она не понаслышке знает раздел «Тет-а-тет» в журнале «Таун-энд-Кантри» и хорошо осведомлена о прошлом этой великолепной дамы. «Да не такая уж она и красавица, – думает она. – Выглядит слишком усталой для женщины, скандально известной своим праздным образом жизни». Миссис Флауэрдей надеялась, что манеры и речь у новой знакомой окажутся недостаточно культурными – но воспитание, полученное у миссис Чаппел, носит характер глубокий и разносторонний: Анжелику нельзя упрекнуть ни в отсутствии вкуса, ни в неумении держаться в обществе или изысканно одеваться. Правда, миссис Флауэрдей считает неуместным наряжаться к чаепитию подобным образом. С другой стороны, вполне возможно, в Лондоне теперь так принято; сама она уже очень давно не имела удовольствия выезжать в город.

Однако сейчас, когда твердые десны крохотного сына терзают ее сосок и она поджимает пальцы ног в туфлях, чтобы не вскрикнуть от боли, Каролина Флауэрдей пристально изучает Анжелику Хэнкок прежде всего с целью понять, способна ли такая женщина заставить мужчину вроде мистера Флауэрдея забыть о своих обязательствах. Восхитительная пышная грудь, полупрозрачное платье, грациозность жестов, сопровождающих речь, прелестная мелодичность голоса – не за это ли все он согласился бы платить, явись такая возможность? Не такого ли рода женщину он может содержать в Лондоне (ибо полностью ли она уверена, что не содержит?) в комнатах, обставленных мебелью из приданого Кроуфордов? Сравнимы ли по прочности узы вожделения с семейными узами, укрепленными маленьким общим ребенком и надеждой на благополучное будущее?

– Удивительно, что у вас и мистера Хэнкока до сих пор нет ребенка, – говорит она.

Миссис Хэнкок отвечает не сразу.

– Мы женаты всего полгода.

– Полгода! Мне понадобилось куда меньше времени! Впрочем, вы ведь постарше меня будете.

Младенец, погружаясь в дрему, шевелит губами все медленнее, все слабее, а потом и вовсе перестает. Миссис Флауэрдей с гордостью глядит на него и легонько надавливает пальцем на розовую щечку, после чего он снова принимается энергично сосать, помаргивая ресницами.

– Ну вы только посмотрите на него! Милая моя крошка! – Она поднимает глаза. – У нас была чудесная свадьба. Длинный кортеж медленно ехал через пустошь; дети из окрестных деревень размахивали веточками с разноцветными лентами, а в гривы лошадей были вплетены цветы. Полагаю, у вас было пышное бракосочетание.

– Нет, мы обвенчались в моей старой приходской церкви. – Анжелика вспоминает холодные каменные плиты, которыми вымощена внутри церковь Святой Анны; имена мертвых, глубоко вырезанные в полу алтаря, куда они с мистером Хэнкоком вступили. – Мы не видели необходимости устраивать зрелище из наших чувств.

Она тогда была в белых лайковых перчатках, но даже сквозь перчатку ощущала, как дрожит его рука. Воспоминание это такое же смутное, обрывочное, как любое воспоминание детства; оно словно бы не имеет ни малейшего отношения к нынешней ее жизни.

– Все же странно, что за целых полгода у вас так и не получилось, – говорит миссис Флауэрдей. – Мы с мужем ни на минуту не расставались, пока я не…

– Ну, дети появляются, когда время придет, не раньше и не позже, – указывает дочери миссис Кроуфорд, но она почти тридцать лет волей-неволей изучала вопросы деторождения и сейчас пользуется случаем дать ценный совет. – Полагаю, вы в первый раз замужем, – говорит она покровительственным тоном многоопытного человека. – Вы просто не представляете, сколько молодых новобрачных совершенно не искушены в подобных вопросах.

– Мама, – предостерегающе произносит миссис Флауэрдей. – Ты что, запамятовала наш с тобой утренний разговор?

Даже Сьюки забывает о своей тревоге и вся подается вперед, донельзя заинтригованная неожиданным поворотом беседы.

Анжелика ненадолго задумывается. Ее лицо, по-прежнему безмятежное и очаровательное, теперь почти неуловимо напрягается, что замечает одна только племянница.

– Действительно, миссис Кроуфорд, ни один мужчина, кроме мистера Хэнкока, никогда не называл меня своей женой. Но я не думаю, что дело здесь в моей неискушенности. Мужчин у меня было столько, что не счесть. А количество беременностей, которые мне пришлось прервать… ну, это определенно не пошло мне на пользу.

Анжелика не прячет глаз. И почти улыбается, когда миссис Кроуфорд опускает свою чашку на блюдце столь нетвердыми руками, что та пляшет на блюдце.

– А… – произносит пожилая дама, теребя в пальцах носовой платочек. – Кхм… – Она глубоко вздыхает, и лицо у нее проясняется. – Но теперь все мы здесь добропорядочные женщины – и для меня не имеет значения, какие ошибки вы совершили в прошлом, поскольку ныне вы раскаиваетесь. Я всегда говорю: судить людей – дело Господа Бога, а никак не мое.

– Я считаю нужным предупредить вас, что я великая грешница. Я на протяжении десяти лет была знаменитой куртизанкой, – торжествующе объявляет Анжелика.

Однако миссис Кроуфорд упорствует в своем благочестии.

– Многие упрекают меня в чрезмерной терпимости, но таковы уж мои принципы. – Она сцепляет руки на животе и с удовольствием возвращается к прерванной теме, ибо нисколько не сомневается в своей способности понять причину бездетности Хэнкоков и помочь дельным советом. – А ваш муж? Какое у него прошлое? Он ведь наверняка был не холостяк, в своем-то почтенном возрасте.

– Вдовец, – говорит Анжелика.

– Ага! Ты слышишь, Дженни? – Миссис Кроуфорд толкает локтем свою золовку. – Вдовец! Тебе есть над чем поразмыслить. Всем мужчинам, упущенным тобой в молодости, в скором времени понадобится новая жена. – Она хихикает и хлопает в ладоши. – Вдовец! Прекрасный выбор, миссис Хэнкок! Хороший, надежный муж, не подверженный романтическим страстям, от которых, поверьте мне, обычно больше головной боли, чем радости. Человек, уже вполне раскрывший свой характер и уже наживший состояние, что избавляет от многих трудностей, с какими приходится сталкиваться в первые годы супружества.

– И не особо озабоченный размером приданого, которое, будучи недостаточно большим, всегда понижает ценность женщины в глазах общества, – добавляет миссис Флауэрдей.

– Да, очень практичный выбор, – кивает ее мать. – Я всегда считала, что вторая жена скорее практическая необходимость, тогда как первая – равноправный соратник.

– Вот в чем истинная важность приданого, – говорит миссис Флауэрдей. – Оно уравнивает супругов в правах. Когда моему Эдварду приходит в голову очередная дурацкая идея, я всякий раз говорю: «А помните ли вы, сэр, чьей щедрости мы обязаны деньгами, из которых придется оплачивать вашу затею?» И это заставляет его призадуматься. – Младенец лежит у нее в руках весь обмякший, как пьяный; она отдает его обратно тетушке, чтобы срыгнул, и заправляет грудь в корсаж. Потом улыбается Анжелике. – Конечно, джентльмену столь обеспеченному, как ваш мистер Хэнкок, ничто не препятствует взять в жены любую женщину по своему выбору, пусть даже с самой сомнительной репутацией. – Она приподнимает бровь. – Ничто, кроме соображений приличия.

– Ни в коем случае не хочу вас обидеть, миссис Флауэрдей, – любезно отвечает Анжелика, – поскольку я уверена, что вы не имели в виду ничего дурного, но последние ваши слова можно принять за свидетельство вашей ограниченности. Недоброжелательности, подумали бы иные. И даже вульгарной грубости. А я и мысли не допускаю, что вы намеревались произвести именно такое впечатление. – Она сжимает руку миссис Флауэрдей. – Я говорю вам это как друг. И как женщина, которая немного постарше вас.

Миссис Кроуфорд ворочается в кресле, чрезвычайно довольная, что блистательная столичная дама удостоила их своими проницательными замечаниями. Джейн Кроуфорд, вытирающая молоко с губ своего подопечного, по-прежнему молчит, но впервые за все время расплывается в широкой улыбке, которую тотчас прячет, уткнувшись лицом в мягкую шейку ребенка.

– А теперь позвольте поинтересоваться, – продолжает Анжелика, – весь ли свой репертуар показал нам Малыш, или у него есть еще какие-нибудь номера? Я готова сидеть и любоваться на ваше сокровище еще целый час – его выступление ничем не хуже любого выступления Гаррика из тех, что мне доводилось видеть, – но если далее у него в программе печальная ария или какая-нибудь трагическая сценка, мне требуется небольшой перерыв, дабы унять душевное волнение.

– А как, по-твоему, мне следовало себя вести? – спрашивает она Сьюки, когда гостьи удаляются, весьма поспешно и с возгласами сожаления. – Пытаться изображать из себя кого-то другого совершенно бесполезно: все сразу поймут, что я притворяюсь. Так не лучше ли оставаться самой собой?

– Вы были очень грубы, – говорит Сьюки.

– Чепуха! Они хотели, чтобы я два часу кряду пялилась на их ребенка. Что еще я могла поделать?

– Подумайте о вашем муже, какое впечатление о нем составится…

– Ах, мой муж! – Миссис Хэнкок кривит прелестные губы – гримаска из арсенала Анжелики Нил, появившаяся у нее на лице впервые за много месяцев. – Почему я должна постоянно думать о нем, когда он никогда обо мне не думает? Мисс Сьюки, если он не желает, чтобы о нем составилось определенное впечатление, ему прежде всего не надо было на мне жениться.

– На это мне нечего возразить, – отвечает Сьюки. – Вы и впрямь никогда не пытались пустить ему пыль в глаза. – Она воодушевлена мыслью о настоящей светской жизни, которая закипит в доме теперь, когда кроткая миссис Хэнкок, полгода назад прибывшая в Дептфорд, наконец обрела прежний блеск. – Я полистаю справочники, – говорит девочка, – и найду расценки приличных куаферов. Просто преступно, что вы не пользуетесь услугами мастера и выглядите не так, как вам следовало бы.

– Ах, Сьюки, Сьюки, душечка моя! – Анжелика чмокает племянницу в щеку. – Вот ты меня понимаешь. Кажется, я никогда еще не чувствовала себя настолько самой собой, как сегодня!

Глава 18

Ближе к ночи, смыв с лица румяна и убрав волосы под муслиновый чепец, Анжелика теряет изрядную долю уверенности. Сегодняшнее чаепитие с соседками было сродни маскараду: слова, произносимые из-под маски, всегда смелее слов, произносимых с открытым лицом, но не обязательно честнее. Она томится без сна в постели, одинокая и потерянная. Когда мистер Хэнкок наконец появляется, уже далеко за полночь, и комната погружена в темноту, но он хорошо в ней ориентируется. Анжелика прислушивается к тихим шагам и шорохам: вот он нацепляет парик на подставку; вот снимает камзол, а теперь бриджи. На сей раз, когда муж подходит к кровати, она не притворяется спящей, но в порыве решимости садится и пристально вглядывается в черный силуэт.

– Вы не спите, – говорит мистер Хэнкок.

– Да.

Он кивает, но больше не издает ни звука. По смутно очерченному профилю мистера Хэнкока видно, что уголки губ у него вяло опущены, а щеки безжизненно обвисли, придавая лицу зловещее сходство с посмертной маской. Отчего же, отчего он стал таким худым и мрачным? Он подносит руки к горлу, и по шевелению пальцев Анжелика понимает, что он откалывает жабо. Она молча ждет, терзаясь нестерпимой мукой от сознания, что он разительно изменился, что вся его любовь к ней бесследно улетучилась. А когда мистер Хэнкок надевает ночной колпак, она собирается с духом и говорит:

– Сэр.

– Мм?

– Могло ли все у нас быть иначе? – Она не хотела задавать этот вопрос и не хочет услышать ответ на него: правда уже лежит тяжким грузом у нее на сердце. Анжелика рада, что не видит лица мужа во мраке. – Если бы я не потеряла ребенка, у нас все было бы по-другому?

Мистер Хэнкок слегка отшатывается – то ли в замешательстве, то ли в изумлении.

– Ну да. Разумеется. Все было бы по-другому.

Затем он укладывается рядом с ней, и больше никто из них не произносит ни слова.

На исходе ночи, перед самым рассветом, мистер Хэнкок просыпается и слабо шевелится под одеялом. Медленное дыхание Анжелики в тишине подобно шороху волн, лениво набегающих на берег. «Бедное дитя», – думает он, но при этом не может прогнать мысли о русалке, о ее огромной чувственной тоске, перекатывающейся в чане. И хотя воспоминание о слезах жены по-прежнему причиняет острую душевную боль, он ничего не может с собой поделать – и встает с постели.

«Почему я это делаю? – спрашивает себя мистер Хэнкок, бесшумно спускаясь по широкой лестнице, где воздух дрожит и трепещет, полный своих собственных тайн. – Почему не останусь с ней?»

Да потому, что влечение, им владеющее, непреодолимо. Такие чувства испытывает человек, стоящий на самом верху громадной башни: он страшится разверстой под ним бездны, но все же должен заглянуть в нее, должен шагнуть к парапету.

Мистер Хэнкок пересекает гостиную и выходит на крыльцо через стеклянную дверь. Сад шелестит листвой; темный треугольник лужайки тянется вниз по склону к летнему домику, тускло белеющему в темноте, и мистер Хэнкок широким шагом направляется к нему.

С минуту он стоит между колоннами и напряженно вслушивается в тишину. Убедившись, что вокруг все тихо, он отпирает маленькую дощатую дверь, открывающую путь в подземелье, но, когда та со скрипом отворяется, до него доносится звук, заставляющий вздрогнуть и похолодеть от страха.

Дверь хлопнула. Где-то в доме.

Мистер Хэнкок отступает в тень, но хорошо видит оттуда, как одно окно освещается изнутри. Желтое пятно света проплывает за несколькими окнами второго этажа, а потом исчезает.

«Жена», – думает он. Вероятно, проголодалась и спускается в кухню за яблоком или ломтиком сыра. «Она не выйдет наружу». Он пригибается и застывает на месте, подобный могильному камню. Он слышит собственное шумное дыхание и звон, гудение металлического чана под землей. «Не выходи из дома, – мысленно приказывает он Анжелике. – Не выходи. Не выходи».

В воздухе ни дуновения, и тишина окрест такая, что стук передней двери, а потом хруст гравия под ногами слышны совершенно отчетливо, будто с расстояния десятка шагов.

Она просто посмотрит перед домом. Заглянет в конюшню – проверить, не убежала ли лошадь. Она не придет сюда.

Но мгновение спустя до него долетает голос Анжелики:

– Мистер Хэнкок? – а затем и сама она появляется из-за угла, облитая дрожащим светом. Она держит фонарь у самой груди, прикрывая ладонью неверный язычок пламени. – Сэр?

Кровь бешено стучит у него в висках. Сердце сжимает жестким спазмом, и судорожное трепыхание в груди кажется оглушительно громким. Мистер Хэнкок задерживает дыхание и пятится, но под ногой у него что-то хрустит – сухой лист или птичья косточка.

Анжелика на миг замирает на месте, а потом стремительно бросается вперед. Шаль, ночная рубашка, волосы развеваются позади нее, похожие на бледный след, оставляемый в воздухе ее движениями. Она бежит под уклон по лужайке, но пока еще находится недостаточно близко, чтобы увидеть мистера Хэнкока в укрытии.

– Где вы? – с внезапным гневом кричит Анжелика и устремляется прямиком к летнему домику, высоко подняв перед собой пляшущий фонарь. – Я больше не намерена терпеть это!

Она уже совсем рядом, но по-прежнему не видит, где прячется мистер Хэнкок, и он довольно долго наблюдает за ней, прежде чем она подбегает и останавливается прямо перед ним – с разъяренным лицом и торчащими в разные стороны, словно наэлектризованными, волосами. В слабом свете раннего утра лицо ее кажется незнакомым: в глазницах и под растрепанными кудрями расплываются чернильные кляксы теней; кожа местами сияюще-белая, местами тускло-серая. Анжелика дышит тяжело и часто; мистер Хэнкок слышит, как она сглатывает, то ли от страха, то ли от напряжения физических сил.

– Я здесь, – негромко произносит он.

– Да что же вы творите? – возмущенно осведомляется она. – О чем вы думаете? Вечно где-то пропадаете, никогда вас не отыскать, сколько ни ищи, а уж какие тайны вы от меня скрываете, я и вообразить не могу. Если вы задались целью свести меня с ума, то справляетесь с делом просто превосходно. – Анжелика взмахивает рукой столь резко, что фонарь гаснет, и она без всяких раздумий бросает его наземь. – С меня довольно! Я требую, чтобы вы переменили свое поведение, иначе я уйду от вас. Уйду, даже не сомневайтесь! Я не нуждаюсь в вас, сэр!

– Пойдемте отсюда, – лепечет мистер Хэнкок. – Пойдемте в дом. Мы все обсудим. Я готов выслушать все, что у вас накипело в душе.

Анжелика вытягивает шею, всматриваясь поверх его плеча:

– Что там, а?

– Ничего. – Он пытается увлечь ее прочь.

– Неправда. Я должна знать все постройки при моем доме – ведь я здесь хозяйка, верно? Однако я никогда прежде не задумывалась, почему вы храните при себе ключ от этой. Так что там у вас?

– Пойдемте обратно в дом. И бога ради, говорите тише, не то всех разбудите.

Анжелика отталкивает его.

– Ну и что, если разбужу? Мне нечего от них скрывать.

Она кидается вниз по лестнице и уже через два или три шага оступается. Мистер Хэнкок слышит короткий шум скольжения по камню и сдавленный возглас Анжелики.

– Осторожнее! – тихо вскрикивает он. – Лестница крутая и совсем темная.

Он поднимает с травы погасший фонарь и снова зажигает дрожащими руками. Потом приближается к жене сзади, держа его высоко, чтобы освещать ей путь.

Анжелика твердо стоит на ступеньке, водит пальцами по ракушкам, выложенным концентрическими кругами.

– Что это? – спрашивает она.

– Идите дальше, – говорит мистер Хэнкок, и она медленно двигается вперед, а он за ней следом, и ее волосы, колышащиеся в холодном сквозняке, щекочут его руки.

Анжелика спускается до конца лестницы, проходит через одну пещеру, вторую и, вступив в последнюю, издает испуганный возглас.

Что-то произошло там, в подземном гроте. Странная тоска источается из чана, как пар или дым; она незрима, но клубится в воздухе и заполняет легкие, порождая ощущение столь безмерного горя, что дышать трудно, и одновременно бесконечного одиночества, ужасной стонущей пустоты.

Анжелика судорожно вцепляется в руку мужа.

– Будьте рядом! Боже, это невыносимо! – Она поворачивается к нему, бледная от страха. – Что это?

– Не знаю, – отвечает он. – Это пришло с моря.

– Вы мне голову морочите, да? – недоверчиво спрашивает Анжелика, памятуя о своих подозрениях.

Но потом озирается вокруг и видит фигуры львов и павлинов, веерные и арочные узоры, выложенные из несчетных тысяч ракушек. В трепетном свете фонаря чудится, будто все они шевелятся. Светящийся водоем в глубине грота отбрасывает на стены зыбкие блики, и в полумраке все движется, все дрожит и струится.

Анжелике кажется, что ее схватила и сжала чья-то огромная рука. Она задыхается от мучительной печали, безысходного горя – чувства, которое моряки называют Ностальгией, чьи жертвы безумно тоскуют по родине и чахнут, угасают, плача по ней. Но даже если они в конце концов возвращаются на родину, ничего для них не меняется: боль по-прежнему живет в сердце, все такая же глубокая и сладкая.

Шаги Анжелики громко и звонко отдаются от каменных плит. Она вскидывает голову, и ее вздох, отразившись от сводчатого потолка, возвращается к ней многократным эхом, которое прокатывается также вокруг громадного медного чана, почернелого от времени и никак не украшенного.

– Что там? – спрашивает она.

– Посмотрите сами.

Для своих еженощных общений с морским существом мистер Хэнкок держит в пещере трехногий табурет, но Анжелика решительно отказывается от всякой помощи. Она вцепляется пальцами в край чана, изо всех сил подтягивается кверху, упираясь мысками туфелек в стенку сосуда, и заглядывает внутрь. Уже через пару секунд ноги у нее соскальзывают вниз и руки дрожат от натуги, не выдерживая ее веса. Она спрыгивает на пол и поворачивается к мистеру Хэнкоку, охваченная гневом, в который у нее обычно перерождается страх.

– Вода? – сердито выпаливает она.

– Нет-нет. – Мистер Хэнкок слегка разводит ладонями. Вот она и настала, минута признания. – Там ваша русалка.

На лице бедной Анжелики выражается сразу тысяча чувств – и одновременно ничего. Она трясет головой и сплетает пальцы в замок.

– Я давно подозревала, что один из нас повредился рассудком. И теперь мне понятно, кто именно. – Однако она потерянно оглядывается кругом, словно не веря собственным словам.

– Прошу вас. Посмотрите еще раз. Ваша русалка здесь. Она настоящая.

Анжелика раздраженно кривится.

– Настоящая, как чучело, выставлявшееся у миссис Чаппел. Настоящая, как дохлая мартышка. Нет, сэр, с меня довольно!

Мистер Хэнкок порывисто подается вперед:

– Не притворяйтесь, будто это существо не оказывает на вас странного воздействия. Позвольте помочь вам взобраться на табурет, и вы увидите то, что вижу я.

Он простирает к ней руки, чего уже очень давно не делал, и только поэтому Анжелика неохотно уступает. Опираясь на плечо мужа, она залезает на табурет; подошвы туфелек у нее тонкие и скользкие, и она пошатывается, но удерживает равновесие. Потом нагибается над чаном и хмурится.

– Я ничего не вижу, – шепчет она.

– Клянусь вам.

Анжелика молчит. Она стоит, наклонившись вперед, неподвижная, как носовая фигура корабля; ее волосы колышатся на сквозняке, который зародился неведомо где и гуляет по подземелью бог знает сколько времени. Глаза ее опущены и кажутся почти черными; пальцы впиваются в плечо мистера Хэнкока, и он чувствует, как ее рука дрожит от напряжения, опираясь на него.

– Что вы видите? – спрашивает он.

– Я вижу ее.

– И?

– В детстве я жила у моря, – шепчет Анжелика. – В штормовые дни я поднималась на прибрежную дамбу и смотрела на него. Я сидела там часами, совершенно неподвижная, как сейчас. – Ветер снаружи крепчает, с шелестом слетает по склону холма, вороша траву незримыми пальцами, и врывается в грот; руки у Анжелики покрываются гусиной кожей. – Оно было такое бурное, такое неистовое и грозное… И вселяло в меня такой страх, что порой мне хотелось лишь одного: броситься в волны.

Мистер Хэнкок кивает:

– Да. Вы действительно ее видите.

Над горизонтом уже появился первый слабый проблеск зари.

Анжелика не меняет позы, но дрожит всем телом, ибо тонкая шаль и батистовая сорочка не спасают от холода.

– И что же нам с ней делать? – шепчет она.

Глава 19

Ко времени, когда солнце взошло и они вернулись из логова русалки в дом, все сомнения Анжелики рассеялись.

– Я не позволю ей властвовать над нами ни минутой дольше, – твердо заявляет она мужу.

Спать они больше не ложились, а долго сидели и разговаривали – поначалу просто сбивчиво делились впечатлениями, потом Анжелика сыпала вопросами, а мистер Хэнкок тряс головой и вздыхал: «Не могу сказать. Не знаю, право». И наконец на душе у Анжелики становится так легко, что даже голова кружится.

– Это и есть причина нашего несчастья, – говорит она. – А когда причина несчастья известна, всегда можно найти способ все поправить.

– Я такого способа не вижу, – трагическим тоном отвечает он.

– Ах, неужели? Очень на вас похоже! – И в самом деле, из них двоих лишь один пробивался в жизни, преодолевая испытание за испытанием. – Все еще поправимо. Мы живы-здоровы, верно? И наши домочадцы пребывают в полном благополучии. – Анжелика звонит служанке громче и настойчивее, чем когда-либо прежде за все время, проведенное в новом доме. – Подайте нам булочки и горячий шоколад – да, сюда, в гостиную: я больше не намерена укрываться в своих комнатах. Живее, живее!

Потом, по-прежнему в ночном одеянии, Анжелика садится рядом с мужем за широкий полированный стол у французских окон и с аппетитом приступает к завтраку. Рукава у нее закатаны, на щеке налипли крошки, но она выглядит спокойной и собранной, как какая-нибудь славная королева древности перед сражением.

– Ваше решение скрывать от меня русалку представляется крайне неразумным. Вам следовало сразу сказать мне. Мы должны придумать, как подчинить ее нашей воле.

– А нельзя ли просто…

– Нет! – отрезает Анжелика. – Никаких «просто»! Всякая простота отныне под запретом. – Каждая жилка дрожит у нее внутри. – Я обуздаю эту тварь. Она заплатит за все, чего меня лишила.

И действительно, перед лицом разрушительного, злотворного отчаяния, источаемого загадочным существом, Анжелика испытывает лютую ненависть, побуждающую к решительным действиям. Если бы на ее счастье покусилось нечто осязаемое, телесное – зверь или человек, – она бы не раздумывая ринулась в схватку и билась изо всех сил. Но здесь такое невозможно, а она горит желанием действовать. Как укротить русалку? Как возыметь власть над ней? Как ослабить ее силу?

– Принесите мне почтовую бумагу, – велит Анжелика служанке. – Мне нужно записать план.

– Какой план? – спрашивает мистер Хэнкок.

Анжелика смотрит на него как на слабоумного.

– Настоящая русалка, сэр, истинная диковина – и вы собираетесь ее прятать? В подлинности этого существа, чем бы оно ни было, сомневаться не приходится. – Она откидывает волосы с лица и покровительственно улыбается мужу. – Я выставлю русалку для обозрения.

– Но… миссис Хэнкок, – бормочет он, – мне кажется, этого не стоит дела…

– Почему же? Я ее владелица. Она моя собственность.

– Раздобыл ее я…

– Для меня!

– Для вас, да, но у меня и мысли не было…

– А что еще, по вашему мнению, я собиралась с ней делать? – Анжелика тянется к мужу и берет за руку. – Я выставлю русалку для показа, как редкого зверя, каковым она и является. Как тигра с вырванными зубами или слона, одурманенного успокоительным зельем. Любой сможет прийти поглазеть на нее – увидеть, какой силой она обладает и одновременно насколько она беспомощна, посаженная в ужасный чан и помещенная в подземелье своими хозяевами: мной и вами.

Мистер Хэнкок страдальчески кривит лицо.

– Вы ее боитесь, – говорит Анжелика.

– Она опасна.

– Да, не стану возражать. Но я найду способ сломить ее волю. – Анжелика склоняется над листом бумаги, потом снова взглядывает на мужа, сияя от удовольствия. – И только вообразите, сэр, какое впечатление это произведет на людей! На всех, кто от меня отвернулся! И я непременно приглашу наших соседей, Кроуфордов! – Она трепещет от восторга, когда представляет себе испуг миссис Фрост, смятение миссис Чаппел, растерянность Беллы Фортескью. Они будут обескуражены, подавлены, удручены. – О, я им покажу! – Она лихорадочно записывает все имена, какие только может вспомнить: сначала светских особ из Лондона и Гринвича; потом, конечно же, известных дам полусвета; потом дептфордских кораблестроителей, потом ничтожных Кроуфордов и Флауэрдеев из Блэкхита. – Они увидят, чего я стою! Вот. Списки. Приглашения. Пошлите за гравером, самым лучшим… за рисовальщиком… за каким-нибудь мастером, который сможет изготовить для меня эскиз очень, очень красивой пригласительной карточки.

– Но обязательно ли нам выставлять русалку? Не лучше ли прятать ее от всех? Ведь она причиняет страшный вред.

– Всего на один вечер, сэр. Я не собираюсь открывать зверинец. Просто хочу, чтобы люди увидели, что́ у меня есть. – Анжелика умоляюще заглядывает мужу в лицо. – Всего один прием, а? Но самый роскошный. Вот мы с вами здесь, в нашем огромном доме, с нашим огромным состоянием… настало время мне показать себя в полном блеске. Кроме того, эта тварь принадлежит мне, а поскольку она без всякого зазрения совести оказывала пагубное влияние на нас, не вижу причины, почему бы мне не поступить с ней так, как моей душе угодно.

Однако мистер Хэнкок по-прежнему колеблется.

– Вы действительно считаете?.. – начинает он, но без особой уверенности и на самом деле отчасти для того, чтобы побудить жену к резкому ответу, который незамедлительно следует:

– У вас нет права голоса в данном вопросе. Это моя русалка, вы мой муж, и вам остается единственно поддержать меня. О, они просто глазам своим не поверят! – (Мистера Хэнкока пронизывает дрожь радостного волнения, ибо он видит перед собой прежнюю Анжелику.) – Действовать нужно быстро, очень быстро, пока все не разъехались из Лондона на лето. Я не намерена ждать следующего светского сезона. Итак, даете ли вы мне позволение истратить столько денег, сколько я сочту необходимым? Не беспокойтесь, вам не придется упрекать меня ни за одно из моих решений.

– Оставляю все на ваше усмотрение, – говорит мистер Хэнкок.

Анжелика улыбается так, как уже очень давно не улыбалась, и с азартом принимается за подготовительную работу.

Глава 20

Просим Вас почтить своим присутствием дом мистера и миссис Хэнкок в канун Иоаннова дня 1786 года, дабы увидеть

ЖИВУЮ РУСАЛКУ

Приглашение напечатано на плотной карточке цвета слоновой кости, где больше орнамента, чем текста. По требованию Анжелики она густо украшена изображениями зубчатых ракушек, извивающихся дельфинов и гологрудых морских нимф: все линии такие четкие и черные, бумага такая гладкая и бархатистая, что глаз не отвести. Ничего красивее и совершеннее Анжелика в жизни не видела. «Пожалуй, одну я вставлю в рамку», – говорит она.

Мистер Хэнкок заглядывает ей через плечо и с сомнением замечает:

– Но наша русалка выглядит совсем иначе.

– О, рисунок здесь служит просто своего рода заверением, что она действительно существует. Их дело явиться сюда и самолично убедиться, похожа она на свой портрет или нет. Кроме того, как бы вы ее нарисовали? Ступайте, ступайте прочь, предоставьте все мне.

– Даже ума не приложу, как придать ей привлекательность, – бормочет мистер Хэнкок себе под нос и поспешно удаляется, стараясь вообще больше не думать на сей счет.

Теперь для Анжелики наконец настало время воспользоваться своим маленьким кабинетом: она кладет на бюро стопку карточек и впервые наполняет чернильницу. Несколько минут она просто сидит, с глубоким удовлетворением разглядывая плоды своих усилий. Затем принимается за дело.

Первую карточку Анжелика надписывает для Беллы, чье имя и титул выводит с великим старанием, сожалея, что почерк у нее недостаточно изящный. На обратной стороне она пишет:

Право же, моя дорогая, ты должна приехать. Ты будешь потрясена. Меня очень печалит, что мы с тобой совсем не видимся в последнее время.

Глава 21

Бывшая миссис Фортескью распорядилась соорудить в подвальном этаже своего дома в Чизике огромную глубокую ванну с плиточной облицовкой, и именно здесь ее можно найти утром несколько раз в неделю. Она совершала бы купальные процедуры и чаще, если бы сумела избавиться от подозрения, что полное погружение тела в воду не полезно для здоровья. Но, по крайней мере, вероятность проникновения через поры вредных веществ исключена, ибо вода восхитительно чистая, горячая, насыщенная настоями шалфея, ромашки и прочих лекарственных трав, которые оказывают на организм самое благотворное действие. Белла, полулежащая почти по плечи в воде, отталкивается ступнями от дна, чтобы подняться чуть выше, и сорочка надувается воздушным пузырем у нее под подбородком. Волосы у нее завязаны в узел на макушке и покрыты косынкой, лицо отмыто дочиста, как у младенца. Одним словом, сейчас она лишена всяких искусственных примет и нисколько не стыдится быть такой, какой ее создал Господь Бог: прелестной миниатюрной женщиной с маленьким пухлым ртом, длинными ресницами и прямыми черными бровями. Шевеление ребенка у нее во чреве служит постоянным поводом для радости, но вот общее недомогание совсем не радует. Если бы Бог наделил ее жабрами, она бы целыми днями не вылезала из ванны.

Входят две служанки, строго одетые и в париках.

– Вы готовы?

– Да-да. – Ее голова, окруженная пузырем мокрой сорочки, плавно перемещается к ступенькам.

Женщины помогают Белле стянуть липнущую к телу рубашку и тщательно вытирают ее грубыми полотняными полотенцами.

– Какая почта мне пришла сегодня? – спрашивает она, направляясь в свою комнату отдыха, где пахнет розами и кастильским мылом, где горит камин и кровать с белым пологом застелена свежим бельем. Белла всегда читает корреспонденцию после купания.

– Три письма, утром доставили.

Одна служанка берет правую руку Беллы, другая – левую, и принимаются втирать ей в кожу благоуханные мази: работают они ловко и энергично, и она вся расслабляется, отдаваясь движениям сильных ладоней, скользящих – то легко, то с нажимом – по плечам, бокам, бедрам и изящному куполу живота. Затем одна женщина помогает Белле надеть чистую сорочку с вышивкой ришелье, все еще теплую после утюга, а вторая отмеряет дозы общеукрепляющих настоек в стаканчики из стекла, тонкого, как первый ледок на осенних лужах. Белла садится на краешек кровати и выпивает лекарства, а потом наконец забрасывает ноги на постель и откидывается на подушки.

Под самым потолком расположены полукруглые окна, и прямо за ними – по краям каждой рамы – трепещут на легком ветру резные листики герани и незабудок. Дальше виднеется небо чистейшей голубизны, и изредка мимо окон проходят ноги садовников. Белла кладет ладонь на живот и тянется за письмами. Перебирая конверты, она узнает на одном из них почерк Анжелики Нил, которая ныне зовется Анжеликой Хэнкок и живет в собственном большом доме.

Леди Д. – бывшая Белла Фортескью – широко улыбается.

Глава 22

Сьюки ума не приложит, что происходит, но теперь мистера и миссис Хэнкок никогда не бывает в доме. Они предоставили ей обучаться танцам и красивой походке, а сами занимаются неведомо чем в дальнем углу сада или спозаранку уезжают в Лондон и возвращаются поздно вечером с таинственными ящиками и коробками, всегда сопровождаемые вереницей возчиков, доставляющих такой же груз. Сьюки обреченно смиряется с тем, что ее не посвящают в секретные дела: ее одиночество и меланхолия усиливаются с каждым днем, и наконец она решает, что подобное состояние столь же естественно, как другие тяготы женской доли, ставшие для нее неприятным открытием в последние годы.

Но однажды утром, проснувшись в обычный час, девочка слышит звук совершенно необычный: ритмичный свист кос, которыми четверо крепких мужчин слаженно размахивают на мокрой лужайке. Глядя в щелку между занавеской и стеной, Сьюки видит также старшего садовника в круглых проволочных очках, внаклонку идущего за работниками и с великим тщанием состригающего позолоченными садовыми ножницами каждую нескошенную травинку.

А сойдя вниз, Сьюки обнаруживает, что в доме кипит суета: деловито снуют лакеи и толпятся поденщицы, вызванные из Дептфорда и Гринвича, чтобы произвести какие-то загадочные работы в летнем домике, который, насколько ей известно, со дня покупки усадьбы всегда стоял запертый. Женщины гуськом спускаются по склону, с ведрами, вениками и щетками, и через несколько часов возвращаются, вытирая лица фартуками.

– Что здесь затевается? – спрашивает Сьюки у дяди, читающего газету в библиотеке.

Мистер Хэнкок сидит глубоко в кресле, сильно ссутулившись, но в нем чувствуется приподнятость, какой она уже давно не замечала. При виде племянницы он почти улыбается, во всяком случае, дает себе труд приподнять уголки губ.

– Творится что-то странное, – указывает девочка.

– Моя жена, – с робкой надеждой произносит мистер Хэнкок. – Она улаживает все наши трудности, – по крайней мере, она так говорит.

– Прошу прощения?

– Иди, иди к ней! – Он взмахивает газетой. – Анжелика занята в летнем домике, ступай туда. Чудеса, да и только, милая моя племянница! Она взялась переменить нашу жизнь к лучшему.

Сьюки приглядывается к нему. Да, он, безусловно, изменился. В его глазах появился слабый блеск оптимизма, как у больного, выздоравливающего после долгой, изнурительной болезни, и на щеках снова проступил румянец.

– Дядя? Вы… вы счастливы? – спрашивает она.

Мистер Хэнкок достает трубку и принимается ее набивать.

– Полагаю, я буду счастлив.

Сьюки колеблется.

– Я давно не видела вас в хорошем настроении.

В первый момент девочке кажется, что она рассердила его своим замечанием, ибо он вдруг неподвижно застывает, глядя на кисет невидящими глазами. Но потом он протягивает к ней руку:

– Ну-ка… поди сюда.

Однако Сьюки продолжает стоять на месте, в нескольких шагах от него, боясь заговорить, чтобы не выдать своих чувств.

– Ты думаешь, я забыл про тебя? – мягко спрашивает мистер Хэнкок, а она в ответ лишь опускает голову. – Да, я про всех забыл, – продолжает он. – Но я вспомню. Уже вспоминаю. А когда я стану собой прежним…

– Тогда вы будете счастливы с ней.

Сьюки испытывает невыносимую душевную боль – ведь кто она такая? Просто лишняя дочь в семье, случайная работница, которую всегда можно послать туда, где жизнь не налажена. Она трудится изо всех сил ради порядка, ради общего согласия и удовлетворения – в этом ее полезность, – но там, где восстанавливается благополучие, она тотчас делается бесполезной. «Неужели мне суждено прожить так всю жизнь? – с тоской думает девочка. – Сколько можно терпеть такое?» Вслух же она говорит:

– Я знаю, вы отошлете меня прочь.

Не опуская протянутой руки, мистер Хэнкок произносит странные слова:

– Похоже, она и до тебя добралась, Сьюки. – А после паузы добавляет: – Разве я не ведал горя в жизни, Сьюки? Разве не ты всегда была главной моей радостью?

«Второстепенной радостью, – мысленно уточняет она. – Жалкой заменой любимых, которых он потерял».

Она трясет головой:

– Не знаю, сэр, не могу сказать… – но наконец приближается к нему, не очень уверенно.

Дядя крепко стискивает ее руку:

– Для тебя всегда будет место в моем доме. Ты – моя семья, и миссис Хэнкок – тоже.

Сьюки остается только пожать его пальцы, отвести глаза в сторону и промямлить:

– Ну… может быть.

– Не «может быть»! А совершенно точно! Даже когда я был одинок и несчастен, у меня была ты – и ты думаешь, что я брошу тебя теперь? Ты ошибаешься! – Мистер Хэнкок ласково похлопывает ее по руке и отпускает. – Все, голубушка, ступай прочь. Поди посмотри, чем там занимается моя жена.

Сьюки входит в сад, обмирая от волнения, и с извиняющимся видом обгоняет садовников, которые теперь перевозят на тележке белые псевдоантичные статуи к зарослям кустов за летним домиком. Она редко заглядывала в этот причудливый, запущенный уголок сада и уж точно никогда прежде не замечала маленькую деревянную дверь в заднем фасаде строения, которая сейчас открыта настежь, и из нее явственно доносится голос миссис Хэнкок.

– Выше, еще выше… – слышит Сьюки, спускаясь по ступенькам. – Ага, вот так.

Едва она вступает во мрак первой пещеры, как на стене перед ней вдруг возникает сияющий призрачный образ. От изумления девочка теряет дар речи: надо же, секретное подземелье, причем совсем рядом с домом! Но все же самое странное здесь – это громадная зеленая русалка с жутко оскаленными клыками, которая дрожит и трепещет на стене, в ореоле странного света. Она настолько похожа на русалку, в свое время доставленную капитаном Джонсом на Юнион-стрит, что Сьюки пошатывается и испуганно ахает. Но Анжелика заливается смехом и хлопает в ладоши.

– О, браво! Именно этого я и добивалась! Все, давайте свет. Сьюки пришла.

Несколько наемных работниц зажигают канделябры. Анжелика – искусно накрашенная, с пышно взбитыми волосами, повязанными голубым шарфом, в платье с вышитыми на манжетах дельфинами – радостно стискивает руки при виде ошеломленного лица племянницы.

– Да, именно такое впечатление это и должно производить.

– Что вы здесь делаете?

– Наслаждаюсь своим гротом. Посмотри. Я заказала стекла с рисунками.

Джентльмен, управляющий «волшебным фонарем», с гордостью показывает свою работу. Сьюки восхищенно разглядывает стеклянные пластины, на которых изображены различные морские обитатели: вот кит, весело ударяющий хвостом по волнам; вот косяк рыб, пускающих пузыри; вот ужасная русалка, а вот – прекрасная, с длинными струящимися волосами.

– Они совсем как живые, когда на стене высвечиваются. Ты испугалась. Но смотри, смотри, что еще я сделала! – Анжелика тянет Сьюки за собой.

И в самом деле грот разительно преобразился. К сводчатому потолку подвешена великолепная люстра, в одной нише установлены мраморные полки, а на них стоят рядами кубки из зеленого бристольского стекла, графины со всевозможными спиртными напитками и огромная чаша для пунша, расписанная золотыми рыбками.

– Здесь расположатся музыканты, – говорит Анжелика, вводя Сьюки в следующее помещение, где вдоль стен выстроены изящные стулья, разрисованные фигурками дельфинов и купидонов. – Хотя звук здесь разносится не лучшим образом. Еще я расставлю тут большие аквариумы с живыми рыбками, и во время танцев на стенах будет разноцветная иллюминация.

– Но зачем все это? – спрашивает Сьюки. – Что вдруг на вас нашло?

– Ах, душечка! Дорогая моя! Ты еще не знаешь! Мне наконец-то доставили мою собственную русалку! – Анжелика бросает короткий недобрый взгляд в сторону самого дальнего помещения, где слабо мерцает странный зеленый свет. – Она принадлежит мне, и я намерена показать ее всем. – Она начинает тараторить быстрее. – Наша встреча с соседскими дамами привела мои мысли в порядок: теперь я важная госпожа и должна вести себя соответственно. А устраивать роскошные приемы я отлично умею. Мне нужно успеть все доделать к Иоаннову дню – так что, надеюсь, ты простишь меня, если я сегодня не стану собирать с тобой фрукты.

– Русалка там? – спрашивает Сьюки.

Она уже несколько осмелела, но что-то в атмосфере, здесь стоящей, тревожит ее: она испытывает необычайно острое чувство потерянности, подобное которому переживала лишь несколько раз прежде – в день, когда ее навсегда забрали из школы; потом, когда Бригитта отказалась переезжать с ними из Дептфорда; и совсем недавно, когда миссис Хэнкок трогала носком туфельки сливы-паданцы и говорила, что они все гнилые.

– Да, – отвечает Анжелика, но без прежней гордости в голосе.

– Я хочу посмотреть.

Сьюки уже собирается войти туда, но тут вдруг из зеленоватого мрака раздается леденящее душу рыдание, и она отпрядывает назад, наталкиваясь на тетю. В следующий миг к ним навстречу опрометью выбегает молодая работница, надрывно стеная и бия себя в грудь, словно объятая горем от смерти любимого человека. Прежде чем они успевают ее остановить, девушка бросается прочь из подземелья, поскальзываясь и спотыкаясь на ступеньках, слепо шаря руками по стенам, ибо слезы застилают ей глаза.

– Что с ней? – восклицает Сьюки. – Неужто испугалась «волшебного фонаря»? – Она кричит вслед работнице: – Не бойтесь, это всего лишь рисунок! Просто фокус такой!

Анжелика внезапно мрачнеет, от ее ликования не остается и следа. Она хрустит пальцами – старая вульгарная привычка.

– Вот же дурная какая, – фыркает Сьюки и, не замечая резкой перемены в тетином настроении, снова двигается ко входу в последнее помещение.

Анжелика порывисто кидается к ней и хватает за руку.

– Нет! Не надо!

– Пустите меня, – настаивает Сьюки. Темная пещера дышит гипнотическим очарованием, и девочка все вглядывается в нее, не в силах отвести глаз, все порывается войти. – Я хочу посмотреть.

– Ну не упрямься, милая, – просит Анжелика, вся трепеща. – Тебе не следует видеть русалку, пока я не подготовлю здесь все должным образом. Я не хочу показывать ее раньше времени. Ты же знаешь, какое значение я придаю подобным вещам. – Анжелику впервые охватывает дурное предчувствие. «Нет, – думает она, – я не могу пожелать такого невинной девочке». – Пойдем наверх.

– Но что она собой представляет на самом деле?

– Просто русалка, и все.

Анжелика выглядит веселой и спокойной, когда ведет племянницу обратно к лестнице, но на сердце у нее тревожно. У нее такое ощущение, будто она уводит Сьюки от страшной опасности. «Не поворачивай обратно! – мысленно приказывает она ей. – Не ходи туда». Она вдруг замечает, что дрожит всем телом, и только сейчас осознает, каких огромных усилий ей стоило сохранять спокойствие там, у входа в последнюю пещеру. Анжелика вспоминает жуткую пустоту в глазах мужа, вспоминает мощную волну горя, которая захлестнула ее, когда она в первый раз зачарованно смотрела на русалку в чане. И вновь испытывает неодолимое побуждение броситься между злотворным существом и теми, кого она любит. Ее кулаки сжаты и зубы стиснуты, когда она запирает дверь летнего домика. Нет, она не допустит, чтобы эта тварь хоть как-то затронула ее племянницу, хоть на мгновение.

Когда они выходят на лужайку, Сьюки заметно веселеет и теперь сыплет вопросами скорее беспечно, нежели напористо.

– Нет, но все же? Она живая?

– Потерпи немного и увидишь.

– Значит, вы устраиваете прием?

– Да, есть такое намерение. – Анжелика обхватывает узкие плечи девочки и на ходу прижимает ее к себе. – Только не вздумай туда соваться, пока я не скажу. Здесь я хозяйка – помнишь? Пойдем, пойдем в дом.

И она вздыхает с неимоверным облегчением, когда – в обнимку со Сьюки – переступает через порог.

Глава 23

Приглашение, доставленное в обитель миссис Элизы Фрост, вручается в обстановке совсем иного рода.

На днях один из джентльменов пожаловался на зуд и жжение в мужском органе, кои зачастую свидетельствуют о возрастающем недовольстве Венеры.

– Он не посещал никаких заведений, помимо нашего, – сурово говорит миссис Фрост, расхаживая перед своими воспитанницами, вызванными в гостиную для допроса. – А следовательно, одна из вас является источником дурной болезни.

В одиннадцать утра девушки выглядят самым невинным образом, так как в это время они занимаются шитьем и учатся говорить по-французски. Они испуганно таращатся на свою настоятельницу, но никто не смеет открыть рот, потому что все страшно боятся кнута, который видели в спальне настоятельницы.

– Признавайтесь, – требует миссис Фрост. Она переходит от одной подопечной к другой, звонко постукивая каблуками, и пристально всматривается в лица, ища в них признаки вины или следы недуга. – Которая из вас нездорова? Желудочное расстройство, боли внизу живота, зловонные выделения? Одна из вас знает, о чем я говорю. По меньшей мере одна.

Все девушки мотают головой, с самым честным видом, поскольку никто из них не испытывает никаких неприятных ощущений.

– Не признаетесь – вам же хуже будет. Если вы заразили одного джентльмена, значит заразите и другого. По городу пойдут слухи – и кто тогда пострадает?

Ответом ей служит молчание.

– Пострадаю я! – гневно вопит миссис Фрост. – Это мое имя будет запятнано! Не ваше! Вы и так ничем не лучше, чем вам следует быть. Больная проститутка – обычное дело, но я – деловая женщина, и вы уничтожите мою репутацию! – Она возвращается на прежнее место напротив воспитанниц и грозно их озирает. В уголках ее губ блестит слюна. – Вы хотите, чтобы наше заведение закрыли? Мм? И всех вас вышвырнули на улицу?

Девушки отрицательно трясут головой.

– А на улице нет ничего хорошего, уж поверьте. Ничего хорошего для одинокой юной особы. И все же одна из вас готова подвергнуть такой опасности своих сестер. – Миссис Фрост медленно переводит взгляд с одной своей подопечной на другую. – Мне больно сознавать, что одна из нашего числа настолько вероломна, что решила погубить наше заведение.

Она делает паузу и внимательно оглядывает всех, проверяя, какое впечатление произвели ее слова. Воспитанницы заметно взволнованы: они по-прежнему стоят на месте, но нервно шевелятся – крутят в руках свое шитье или книги, а девушки, у которых в руках ничего нет, внезапно чувствуют непреодолимое желание дотронуться до своего лица или взяться за горло. Миссис Фрост прищуривается.

– Догадываетесь, какой еще вывод я сделала из этого? Нет? – Она обводит указательным пальцем всех присутствующих. – Одна из вас – по меньшей мере одна – нарушила правило. Какое наше главное правило?

Наконец-то прозвучал вопрос, на который они могут с уверенностью ответить. Все хором произносят:

– Предохраняться.

– Предохраняться! – Миссис Фрост хлопает в ладоши. – Вот именно. Если бы вы все пользовались защитными средствами, продающимися вам по очень разумной цене, у нас не случалось бы подобных несчастий. – Она продолжает нараспев, в ритме считалочки, словно разговаривая с несмышлеными детьми или умственными инвалидами. – Джентль-мен схва-тил здесь трип-пер. И к великому моему стыду, произошло это сразу после того, как он – имея значительное влияние на городское начальство – оказал мне важную услугу. Он защищает нас, а вы заразили его.

Входит лакей с серебряным поносом, на котором лежит груда запечатанных сургучом писем.

– Положите на стол пока что. – Миссис Фрост указывает на бюро из ядровой древесины, стоящее в дальнем углу. – Прочитаю позже, когда освобожусь.

Комната огромная, с полированным дубовым полом, и лакей идет через нее, стуча башмаками – тук-тук-тук, – а девушки смотрят на него в немом отчаянии. Тук-тук-тук, шагает лакей – и наконец с глухим звоном ставит поднос на бюро. Потом он – тук-тук-тук – направляется обратно к безопасности лестничной площадки, и женские лица медленно поворачиваются за ним, точно подсолнухи за солнцем. Едва только лакей переступает через порог, одна из девушек самого первого набора откашливается. Ей очень не хочется подливать масла в огонь, но она торговала собой на панели с тринадцати лет, и взрослого опыта у нее гораздо больше, чем у миссис Фрост, у которой за всю жизнь был лишь один любовник, да и тот не особо страстный. Девушка откашливается еще раз и несмело произносит:

– Иной раз мужчину не уговорить воспользоваться защитным средством, мадам.

– О? Так дело в этом?

Девушки согласно кивают и бормочут:

– Они отказываются… злятся… мы не смеем…

Миссис Фрост задумчиво потирает подбородок.

– Ну, пожалуй, я понимаю, как оно случается. Я знаю, какими бывают мужчины, когда возбуждены до предела. Вы попросили джентльмена предохраниться, а он сказал: «Нет, к черту это…» или «Нет, мне лишние траты ни к чему…». Возможно, вы вообще не решились попросить, поскольку вы ничтожные девчонки, а он господин в возрасте и с солидным положением. Так было дело? Я угадала?

Тут одна из самых младших воспитанниц тихонько икает. Все лица разом поворачиваются к ней. Глаза у нее виновато распахнуты.

– Сара? Именно такое случилось с тобой?

Бедняжка горестно кивает.

– Он набросился внезапно, мадам, – лепечет она. – Я даже не успела…

– То есть это ты поставила под угрозу наше заведение?

– Я…

– Так, слушайте меня внимательно! Все до одной! – Миссис Фрост снова хлопает в ладоши, для пущей убедительности. – Если джентльмен не желает предохраняться, вы говорите твердое «нет». Я всегда поддержу вас в этом вопросе, не сомневайтесь. Если он не соглашается, вам нужно просто позвонить в колокольчик: тотчас явятся вышибалы и выставят его прочь. Посетителя, отказавшегося выполнять наши правила, мы впредь принимать не станем, кто бы он ни был. Вы меня поняли?

Девушки утвердительно наклоняют головы:

– Да… да… да…

– Прекрасно. – Миссис Фрост растягивает губы в широкой улыбке. – Все мы должны оберегать друг друга. Ты поступила правильно и смело, что призналась, – обращается она к юной Саре.

Подруги по любовному ремеслу, стоящие рядом с зараженной девушкой, подаются к ней и коротко поглаживают по плечам и рукам. Сама Сара слабо улыбается. Миссис Фрост ловит взгляд двоих лакеев, топчущихся на лестничной площадке сразу за дверью, и повелительно кивает:

– Отведите ее в мансарду.

Мужчины с готовностью бросаются вперед и крепко подхватывают девушку под руки, в чем нет никакой необходимости, поскольку она очень маленькая, очень худенькая и явно готова безропотно идти, куда прикажут. Сара судорожно ахает и, спотыкаясь, выходит из комнаты, зажатая между двумя здоровенными лакеями.

– Это минус пять гиней из ее заработка и хорошая порка плюс к списку моих неотложных обязанностей, – произносит миссис Фрост. – Девчонка причинила мне большие неприятности. – Она поворачивается к остальным своим подопечным. – Наша Сара отправляется в мансарду ради собственного своего и нашего с вами блага. И там она будет оставаться, покуда не излечится. Пусть скажет спасибо, что я сразу не вышвырнула ее прочь. Она распространяет заразу по всему заведению, а я должна оплачивать услуги ее врача, кормить и поить ее, даже когда она никак не отрабатывает свое содержание. Если подсчитать все деньги, которых я уже из-за нее лишилась, общая сумма далеко превзойдет все, что я могу у нее вычесть. Вам, девочки, повезло, – продолжает она. – Вы у меня работницы незаменимые. Я вас выучила, вышколила и расставаться с вами не намерена. Мы теперь одна семья. Ладно, возвращайтесь к своим занятиям. У вас есть еще час, прежде чем переодеться для приема клиентов.

Она направляется в глубину комнаты и останавливается у бюро, разглядывая доставленные письма.

– Хм-м… какое-то приглашение. Я их нечасто получаю.

Глава 24

Теперь перенесемся в «Королевскую обитель», где миссис Чаппел, несколько месяцев назад благополучно взятой на поруки, предъявляют обвинение по делу о содержании дома терпимости.

Стайка собачонок приветствует прибытие констеблей радостным лаем, но сама миссис Чаппел далеко не в восторге.

– Ах, бога ради! – раздраженно восклицает она, врасплох застигнутая в своей зеленой гостиной за тарелкой кеджери, только что перед ней поставленной, и всего пару секунд назад устроившая наконец больную забинтованную ногу возможно удобнее на подножной скамеечке. – Именно сегодня? Вы не могли выбрать время поудачнее? Мы уже приготовились выехать из города! Моим девушкам нужен свежий морской воздух, как и всем! И вот им… – она указывает на собачек, которые скачут вокруг нежданных гостей, фыркая, тявкая, виляя вздернутыми хвостами и стуча когтями по паркету, – им нужно побегать вволю!

– Мне очень жаль, Бет, – говорит старший констебль, мистер Тривитик, вот уже двадцать лет имеющий удовольствие навещать ее дом и покидать оный изрядно обогащенным. – Но тут уж ничего не поделать. Так вышло, что именно сегодня.

– А почему бы мне не послать в суд полномочного представителя? – вопрошает миссис Чаппел. – Вы же знаете, как все пойдет. Под залог своей свободы я уже выплатила сумму, много превосходящую нынешние мои заработки. Разумеется, вы считаете, что это легкие деньги. Но все-таки почему ваша братия не занимается настоящими преступлениями?

– Когда к нам поступает жалоба, мы обязаны…

– Не знаю, право, с каких это пор ваши люди начали обращать внимание на жалобы, касаемые меня, – вздыхает настоятельница и берет красивую пригласительную карточку от миссис Хэнкок. – Вот, посмотрите, у нас столько приглашений… через два дня состоится светский прием, который мне бы очень не хотелось пропустить… вы помните ту мою воспитанницу, миссис Нил? Ее жизнь приняла весьма необычный поворот. Я горю желанием узнать, как у нее дела. И буду чрезвычайно раздосадована, если эта ваша ерунда мне помешает. Вечеринка с русалкой – что бы это могло значить, как думаете? Ее муж просто помешан на них. Интересно, какого рода диковинную тварь они раздобыли на сей раз? Это явно не та же мумифицированная зверушка, что выставлялась напоказ прежде: я слышала, Принни сжег ее в камине.

– Поступившее к нам заявление… – снова начинает мистер Тривитик.

– Она была набита опилками, знаете ли, – задумчиво продолжает миссис Чаппел. – С другой стороны, голова миссис Фицгерберт тоже набита опилками, однако это не отвратило мистера Фицгерберта от нее.

– Мадам, вас обвиняют в таких вещах…

– О, вы ничего не докажете, – отмахивается миссис Чаппел, с горделивой улыбкой перечитывая приглашение.

Мистер Тривитик отступает чуть в сторону, жестом привлекая внимание настоятельницы к станку для порки, что стоит в углу в ожидании еженедельной шлифовки.

– Это ничего не значит, – небрежно бросает она.

– А также дюжина женщин и наверняка несколько мужчин, которых мы обнаружим наверху бегающими в раздетом виде.

– Утром вы никогда ничего подобного не обнаружите, – говорит миссис Чаппел. – Если вы хотите получить убедительное доказательство необходимости моего нравственного исправления, вам следовало явиться во вторник после шести.

– В вашем доме нет ни одного выдвижного ящика, где не лежали бы кондомы, – указывает мистер Тривитик. Сверху доносятся шаги констеблей, переходящих из комнаты в комнату, и раздраженные возгласы потревоженных девушек. – Послушайте, Бет, – продолжает он полушутливым тоном, – я предупреждаю вас: на сей раз все может закончиться для вас плохо.

– Я вам не верю, – усмехается миссис Чаппел, принимаясь за завтрак. – Мои влиятельные друзья такого не допустят.

Мистер Тривитик с неподдельным огорчением трясет головой:

– Сдается мне, вы кого-то рассердили.

– Рассердила? Да быть не может! У меня прекрасные отношения со всеми. – Она по-прежнему усмехается, но теперь лицо ее приобретает цвет и влажность холодной гороховой каши. – Ведь… у нас всегда была договоренность.

– Ну, обстоятельства меняются… Та некрасивая история, случившаяся в Двенадцатую ночь… когда одна из ваших девушек сбежала, а вы отказались выплатить клиентам возмещение.

– А почему я должна что-то выплачивать? Она находилась под их опекой, когда пропала. Будь в мире хоть какая-то справедливость, это они должны были бы возместить убыток мне. Она была одна из лучших моих воспитанниц, – не без сожаления говорит миссис Чаппел. – Могла бы кое-чего добиться в жизни. Экзотические красотки вроде нее появляются раз в сто лет. Конечно, никто из важных персон никогда не взял бы ее на содержание; конечно, ни один из благородных господ никогда не связал бы себя клятвой верности с темнокожей женщиной – но тем не менее она представляла значительную ценность, мистер Тривитик.

– Возможно, оно и так, но все же ссориться с людьми такого высокого ранга не следует.

Миссис Чаппел недоуменно качает головой:

– Просто поверить не могу. Тридцать лет я обретаюсь здесь. Мы – популярное заведение. – Она поворачивается в кресле, стараясь не потревожить больную ногу. – Что стало с этим городом?

– Да, Лондон уже не тот, что прежде. – Мистер Тривитик сокрушенно цокает языком и зажигает трубку. – Вы перекусите, Бет, перекусите.

Наверху раздается визг, грохот, яростный мужской вопль, после чего следует шум погони. В скором времени один из констеблей, без парика и с кровоточащей ссадиной на лбу, вносит в гостиную юную Китти, которая яростно отбивается и брыкается в полном соответствии со своим кошачьим именем.

– Она меня ударила! – орет мужчина. – Саданула вешалкой по голове!

– Китти!

Девочка скалится и рычит:

– Я никому не позволю вас обижать!

Когда констебль ставит Китти на пол, она тотчас кидается к миссис Чаппел и судорожно вцепляется ей в руку.

– Ну, ну. Успокойся, будь умницей. – (Сверху по-прежнему доносится шум борьбы, удары, частый топот, чертыхания мужчин.) – Святые угодники, да они там покалечат кого-нибудь. Отзовите своих людей оттуда, отзовите сейчас же, – говорит настоятельница мистеру Тривитику. – Скажите, что я требую. – Она ласково треплет Китти по плечу. – Ну а как моим девочкам не расстраиваться? Они очень любят море.

Мистер Тривитик отправляется наверх, и гвалт там сначала усиливается, а потом стихает. Когда он спускается вниз со своими людьми, они ведут перед собой четырех угрюмых девушек разной степени раздетости: платья у них порваны, волосы растрепаны, груди тяжело вздымаются от недавних усилий борьбы.

– Там еще целая толпа девиц, – с неприкрытой гордостью сообщает один из констеблей. – И джентльмен, на котором нет ничего, окромя корсета. Привести его сюда?

– Что с вами, а? – сурово вопрошает миссис Чаппел, указуя вилкой на своих воспитанниц. – Разве дело так драться?

– Кусались, визжали, швырялись стульями… – вставляет мистер Тривитик.

– Да, но не особо усердствовали. Двадцать лет назад они бы уже давно разорвали ваших молодцев на куски. Слишком вы добренькие, – обращается настоятельница к девушкам.

– Люси Флетчер скалкой проломила череп джентльмену, – с удовольствием вспоминает мистер Тривитик, и миссис Чаппел трясется в кресле, выражая свое одобрение булькающими хрипами и свистами.

– В жизни не забуду! А ночь, когда девушки миссис Скотт подожгли все заведение, чтобы оно никому не досталось! – Она поспешно взглядывает на своих подопечных. – Разумеется, прибегать к такого рода мерам я не советую.

– Нынешние молодые дамы на такое не способны, – соглашается мистер Тривитик. – Нет в них той силы духа.

– В этом виноваты мужчины. Им теперь подавай хорошие манеры. Утонченность. Как бы я содержала когорту бешеных амазонок, если бы мне никто за них не платил?

– Да, сейчас плохое время для проституции. Совсем не то, что в нашей молодости.

– Что было, того не вернешь, – вздыхает миссис Чаппел. – Однако я уже отняла у вас довольно времени. Полагаю, вы хотите выполнить свою работу. – Она протягивает вперед руки, и мистер Тривитик осторожно надевает на нее наручники, но зажимает не сильно, стараясь по возможности меньше стеснить движения задержанной.

– Не слишком туго? Нет? Не давят?

– Вполне удобно, премного вам признательна. А ну-ка, голубушки, помогите мне.

Одна из стайки девушек в белом нагибается и осторожно снимает со скамейки больную ногу настоятельницы, другая подходит к креслу и подхватывает под локоть. Мистер Тривитик подставляет ей руку, и миссис Чаппел, схватившись за нее обеими своими, с трудом поднимается на ноги, пуча глаза и багровея от усилий.

– Он вас забирает? – испуганно пищит Китти.

– О, не бойся. Джентльмен просто выполняет свои служебные обязанности, а когда правосудие свершится, нас надолго оставят в покое. Проклятье! Терпеть не могу ваши чертовы суды, где вечно собирается толпа зевак, чтобы поглазеть на тебя, швыряясь апельсиновыми корками и сочиняя мерзкие песенки. Если бы я мечтала развлекать народ, я бы выступала на театральных подмостках. Так. Раз уж мне предстоит стать средоточием всеобщего внимания, мне понадобятся румяна. Китти, принеси их.

– Что-нибудь для вашего удобства? – спрашивает мистер Тривитик. – Неизвестно, насколько все затянется.

– Да, конечно. Еще мою подушку, Китти, и пилюли, и книгу. Вот умница. – Миссис Чаппел сжимает руку девочки своей пухлой лапкой, закованной в наручник. – Меня сегодня же отпустят, не сомневайся.

Выводя настоятельницу из комнаты, мистер Тривитик говорит:

– Очень жаль, Бет, что дело дошло до этого. Надеюсь, вас не задержат надолго.

– Ай, да я выйду – оглянуться не успеете, – беззаботно отвечает миссис Чаппел. – И я рада, что именно вас прислали за мной. Мы с вами давно не виделись. Расскажите-ка, как поживает миссис Тривитик?

* * *

Меня перевезли сюда из дальнего далека. Глухой монотонный стук по-прежнему доносится отовсюду вокруг, но где-то над поверхностью воды бормочет и шевелится какая-то животная жизнь. Мне плохо, мне тесно здесь, в этом яйце; мне безумно хочется раскинуть руки, и резко вытянуться, и броситься вперед – ах!.. Я вся напрягаюсь – и прислушиваюсь. Я вся замираю. Я медленно переворачиваюсь, чтобы лучше воспринимать вибрации голосов и движений, приходящие извне.

Там, снаружи, трепещут, пульсируют души. Я взываю к ним, не ведая, слышат ли они меня: сюда, сюда! Вновь прикоснитесь ко мне своими голосами. Густое, горячечное ощущение чужой жизни: я хочу впитать в себя всю ее без остатка. Переполниться чувствами, которые нарастали бы во мне, распирая грудь и побуждая меня метаться в тесном узилище: восторг, ревность, судороги любви. Одно лишь единственное чувство знакомо мне по прежним моим дням, когда в морской глубине я сталкивалась с явлениями, давно известными и доступными пониманию. Всякий утопленник в плавном своем погружении в пучину выдыхал огромные пузыри горя и гнева, которые устремлялись к поверхности; и нас пробирала невольная дрожь, когда они проплывали мимо.

Стук одного сердца особенно привлекает мое внимание. Оно совсем юное (я знаю такие) и исполнено боязливого любопытства, как темноокие оленята, на нетвердых ножках входящие в ручьи. Кипучая душа, которая вольно расправила бы крылья, кабы не связывающие ее путы. Мне нравится этот милый юный голос, сладкий, как парное молоко.

«Сюда! – зову я. – Сюда! Ближе, ближе!»

Глава 25

– Позорный столб! – ошеломленно повторяет миссис Чаппел, цепляясь за руку мистера Тривитика. – Поверить не могу… просто не могу поверить! Чем я заслужила такое?

Констебль трясет головой:

– Самое обычное наказание, Бет.

– Да, для некоторых! Леди как-ее-там, со своим игорным притоном… она обошлась без позорного столба! Она слишком хороша для него – а я, значит, в самый раз?

– Судьи в наше время… никакого здравого смысла, Бет.

– И они гораздо моложе, чем были раньше! Вы заметили? – Миссис Чаппел трясет головой, мучительно медленно спускаясь по лестнице со своим провожатым. – Почему они не ограничились штрафом?

– Решили сделать из вас показательный пример. В назидание другим. Вы должны признать: настал ваш черед. Я сделал для вас все, что в моих силах, и постарался ускорить процедуру. Если мы сейчас поторопимся, там не успеет собраться толпа. А потом вы сможете спокойно отправиться на свой прием.

– Можно подумать, у меня останется такое желание! – У подножия лестницы миссис Чаппел вынуждена остановиться, чтобы перевести дух. – Стыд и позор! – наконец хрипит она. – Выставлять на посмешище старую женщину! Глумиться над ней! – Она позволяет подвести себя к казенному экипажу и задышливым голосом продолжает, пока мистер Тривитик со своими людьми ее подсаживает. – Да уж, чернь такое любит… забрасывать комьями грязи бедную старуху, прикованную цепями. Что скажут мои девочки? Это разобьет им сердце!

– Ну, возможно, все будет не так уж и плохо, – говорит Тривитик, усаживаясь с ней рядом. – Заранее ведь ничего не известно. Может, толпа проявит милосердие.

Миссис Чаппел кривит губы:

– Да какое в наше время милосердие! Они гнусный сброд, нынешнее поколение. Вон, посмотрите на Америку. В глубине души все мы звери, говорят они. Ну, похоже, часть людей просто перестала скрывать свою сущность.

– Не волнуйтесь. Сохраняйте достоинство. Отстоите там сколько положено – и все закончится.

Дверцы экипажа закрываются, и он трогается с места. Ход у него не такой плавный, как у карет и колясок, к которым привыкла миссис Чаппел, и она трясется и раскачивается на сиденье, морщась от разнообразных болезненных ощущений. Ее маленькие руки ухватываются за обшлаг мистера Тривитика.

– Я не выдержу, – шепчет она. – Мне не простоять столько времени, да еще прикованной к столбу.

Он печально кивает, зная, что это правда.

– Ну, стоять вам не обязательно. Вы можете лечь. Такое вам по силам? Просто пролежать три часа?

Она протяжно, прерывисто выдыхает:

– Даже помыслить тошно. Но да, я смогу.

– Вот настоящая сила духа. Вот настоящее достоинство.

Миссис Чаппел приговорена к стоянию у позорного столба на Чаринг-Кросс. Когда экипаж ползет по запруженной Своллоу-стрит, прохожие с любопытством таращатся. На самом деле уличное движение настолько медленное, что один мужчина довольно долго шагает вровень с каретой, не переходя на трусцу. Он угрюмо смотрит через окно на миссис Чаппел и шевелит губами, произнося какие-то слова, явно нелестные, судя по выражению его лица.

– Этого следовало ожидать, – говорит настоятельница. – Надо было ехать менее оживленными улицами.

– Я не думал, что вас кто-нибудь знает, – говорит мистер Тривитик и опускает штору.

– Вы же меня знаете – вот и они знают, – раздраженно отвечает миссис Чаппел. – Кроме того, при виде любой женщины, сопровождаемой к позорному столбу, они делают собственные заключения. Лицемеры! – восклицает она. – Кто обрекает своих родных дочерей на голод и нищету, или принуждает бедняжек к чудовищным бракам, или удовлетворяет с ними свою похоть противоестественнейшим образом? Разве я обращаюсь с ними хуже, чем они? Девушки, которые ко мне приходят – причем, заметьте, их нередко приводят сами родители, – в собственных своих домах подвергались гораздо более жестокому обращению, чем когда-либо подвергнутся в моем доме.

– Но не все же родители – плохие родители! Вы должны понимать их гнев…

Раздается глухой стук: кто-то ударил кулаком в окно, но не столько из нравственного гнева, сколько просто потому, что представилась удобная возможность.

– Эй! А ну прекратите! – кричит кучер. – Лошадей напугаете!

Слышатся извинения, которые постепенно стихают позади кареты, продолжающей свое движение. Миссис Чаппел испускает стон.

– В подобные минуты я остро ощущаю свой возраст, – говорит она. – Будь у меня деньги – завтра же ушла бы на покой.

Мистер Тривитик смеется:

– Полагаю, у вас достаточно денег, дорогая Бет!

– Достаточно на сегодня. Никто не может быть уверенным в завтрашнем дне – а мне приходится полагаться только на себя.

Улица становится шире, и карета проезжает под каменными глазами мертвого короля, вечно сидящего на своем коне. Внезапный грохот кулаков по кузову экипажа заставляет обоих подскочить на месте.

– Боже святый! Да как они смеют!

Мистер Тривитик чуть приподнимает штору и, глянув в щелку, тотчас опускает.

– Что там?

Он промокает платком лоб и еле слышно произносит:

– Народу полно собралось.

По городу разлетелась новость об аресте гнусной сводни, да-да, той самой жирной свиньи, которая в молодости сводила с ума половину Лондона и которая в своей порочной старости продает невинность приличных девушек, чтобы набить мошну. Вдобавок ко всему эта старая карга, давно непригодная ни к совокуплению, ни к деторождению, а следовательно, совершенно бесполезная для общества, имеет влияние на политиков (через самые возбудимые телесные части оных) и держит непотребное заведение, где бездельники-принцы спускают деньги, выплачиваемые на их содержание из кармана самого Джона Булля.

– И что же теперь делать?

– Ничего, мадам, ничего… Им скоро наскучит, я уверен.

– Ничем не объяснимое негодование, – бормочет миссис Чаппел. – Можно подумать, среди них нет ни одного мужчины, который бы хоть раз в жизни не платил за плотские услуги, и ни одной женщины, которая бы хоть раз не оказывала таковые за деньги.

Но толпа вокруг оглушительно ревет, и карета сотрясается под градом ударов и раскачивается так, что кажется, вот-вот перевернется. Мужчины колотят ладонями по оконным стеклам и хрипло орут: «Сука! Сука! Мы знаем, кто ты такая!»

– Почему мы стоим? – Миссис Чаппел подносит скованные руки к горлу и вцепляется в свою шаль.

– Они взяли нас в кольцо, – говорит мистер Тривитик. – Нам не стронуться с места. – Однако, поскольку он более отважен или менее разумен, чем кажется, он открывает дверь со своей стороны, высовывается наружу и кричит:

– Господа! Господа, прошу вас! Я вижу, что вы рассержены!

– Отдайте нам женщину! – орет один мужчина.

– Отдайте нам сводню! Она должна получить по заслугам!

– Господа, я… я… я… Вы же видите: как раз сейчас над ней и свершается правосудие! Посторонитесь… посторонитесь! Дайте нам проехать!

Ответом ему служат громовый рев, свист и улюлюканье. Лица у мужчин багровые от ярости, а мужчины здесь собрались самые разные – не только беззубые, шелудивые нищие, но и ремесленники в приличных чистых рубахах, и достойные отцы с детьми на плечах, – и все они потрясают кулаками и вопят во все горло.

– Не надо нам такого правосудия! Штраф… пара часов у столба… что ей от этого сделается?

– Вы защищаете мерзавку!

– А кто защитит наших дочерей?

– Прошу вас! Уверяю…

– Хватит его слушать! – выкрикивает молодой человек, стоящий ближе других, и сильным толчком сбрасывает мистера Тривитика наземь. А затем толпа сгруживается у открытой двери кареты – многоголовая гидра с оскаленными желтозубыми ртами, рычащая, брызжущая слюной, хватающая миссис Чаппел сразу десятком рук.

В первое мгновение она даже не сдвигается с места, пригвожденная к нему собственным огромным весом, только платье на ней трещит и немного рвется по швам.

– Отпустите! – Она бьет мужчин по рукам. – Прочь от меня!

Но они тянут с такой силой, что настоятельница заваливается на сиденье на бок, а потом взбешенным людям уже не составляет труда схватить ее за все, за что только можно, – за локти, за плечи, за жесткие края корсета – и выволочь из кареты, невзирая на сопротивление.

Миссис Чаппел тотчас падает на колени и вляпывается ладонью в кучку теплого навоза, недавно оставленную здесь какой-то домашней скотиной. Она пытается встать, но не может наступить на опухшую ногу. Она страдальчески кривится, однако не издает ни звука. Ей кажется, будто в щиколотку вонзен острый нож, а в сустав большого пальца вбит гвоздь. Десятки рук вцепляются в нее со всех сторон, дергают, пихают, щиплют.

– К столбу эту жирную тварь! – вопит кто-то, и только с грубой помощью мужчин миссис Чаппел наконец поднимается на ноги и тяжело ковыляет, ошалело крутя головой, похожая на плененного медведя.

– Пошевеливайся! – Кто-то отвешивает ей подзатыльник. – Живее давай!

Но ее толстущие ляжки трутся одна о другую, затрудняя шаг; ее легкие нестерпимо горят, и она задыхается. Еще кто-то залепляет ей оплеуху, и парик слетает с нее под радостный вой толпы. Сквозь жидкие седые волосы старухи просвечивает череп.

– Сжальтесь!.. – лепечет она. – Пощадите!.. Я не сделала ничего дурного…

Но все вокруг торжествующе орут и пинками, толчками гонят миссис Чаппел вперед, на площадь. Толпа, следующая за ними, растет с каждой минутой; идут в ней и женщины с грудными младенцами, одобрительно вопящие и улюлюкающие.

– Мы ведем гадину к позорному столбу! Пойдемте, пойдемте с нами, посмотрите на справедливое наказание!

Брошенная кем-то гнилая слива расплющивается на лбу миссис Чаппел бурой кляксой, и перебродивший в уксус сок затекает ей в глаз.

Где-то далеко позади надрывается мистер Тривитик: «Нет! Нет! Стойте! Я требую, немедленно прекратите!» – но все тщетно.

Первый метко пущенный снаряд послужил сигналом для града следующих: в миссис Чаппел летят яблоки, сырое яйцо вдребезги разбивается о плечо, мелкие камни оставляют на ней синяки и ссадины. Тростниковая корзинка какой-то цветочницы, благоухающая фиалками, ударяет старуху в висок, и она пошатывается, объятая ужасом. Повсюду вокруг гремит хохот. Она с трудом удерживает равновесие; непривычные к быстрой ходьбе ноги словно налиты свинцом и не желают ее слушаться. По краям зрения у нее сгущается темная пелена, перед глазами пляшут белые искры, надсадные хриплые вдохи разрывают грудь, но воздух в легкие, кажется, вообще не поступает. А больная нога… ох, больная нога горит огнем, на нее не ступить, не выдерживает веса. Миссис Чаппел спотыкается, валится ничком и видит прямо перед собой пыльные башмаки, много башмаков. В голове у нее пусто, но кипящий в крови панический страх заставляет шевелиться.

Однако, будучи старой, жирной и хворой, она двигается очень, очень медленно, точно пойманная ребенком улитка, которая тупо ворочает головой, пробуя воздух или ища путь к спасению, и с трудом выпрямляет вверх свое тяжелое тело. Миссис Чаппел поднимается с коленей, беспомощно шаря перед собой руками, но кто-то с размаху пинает ее в бок, и она опять падает, проезжаясь дряблой щекой по грязи. Каким-то чудом она умудряется снова встать и слепо ковыляет сквозь толпу, словно надеясь найти спасение где-то впереди.

– Эй, ребята! Смотрите сюда!

Мальчишка лет тринадцати сдергивает с головы треуголку и бегом кидается следом за миссис Чаппел. Толпа расступается перед ним. В двух ярдах от старухи, бредущей неверным шагом, он высоко подпрыгивает, взмахивая шляпой и выбрасывая ноги вперед. Мальчишка обрушивается на нее всем своим весом, одной стопой нанося удар прямо в затылок, и несчастная в очередной раз валится ничком наземь, в то время как он приплясывает на безопасном расстоянии от нее, надрываясь от хохота, а друзья спешат присоединиться к нему, скалясь во весь рот. Настоятельница все еще шевелится, хотя взгляд у нее теперь совершенно бессмысленный; ее маленькие руки с пухлыми остроконечными пальчиками судорожно елозят в грязи, сжимаясь и разжимаясь, как ручонки новорожденного младенца.

Именно в эту минуту констебли мистера Тривитика, отставшие от него по дороге, наконец появляются на месте событий. Мистер Тривитик стоит спиной к происходящему и набивает трубку.

– Пойдемте отсюда, – говорит он. – Тут ничего не поделать.

– Разве нам не следует вмешаться?

– Ты в своем уме, приятель? Нас всего трое! Нет, нет. Вдобавок, если мы сейчас заберем ее у них, они нам никогда не простят. Пускай расправляются с ней… пускай. Станут поспокойнее после этого.

Когда констебли двигаются прочь, второй мальчишка разбегается, взмывает в воздух, рывком выставляя ноги вперед, откидывая руки назад, и с хрустом бьет миссис Чаппел в ребра обоими башмаками. Но как, как она умудряется снова встать после каждого нового сокрушительного удара? Верно, одной только силой воли, ибо она такая старая, такая немощная и подверглась столь жестокому избиению, что сил физических у нее уже явно не осталось. Миссис Чаппел не издает ни звука, лицо ее ровным счетом ничего не выражает. Она что бездушная машина, нацеленная единственно на выживание, и после каждого очередного своего падения она безмолвно поднимает голову и тупо смотрит на толпу, и заставляет себя встать и хромать дальше, хотя челюсть у нее вяло отвисает и из носа льются кровавые сопли.

Однако мальчишки и мужчины вокруг исполнены равно твердой решимости не отпускать ее живой. Они шутливо пихаются локтями и смеются, но ни на миг не сводят с нее глаз, и едва лишь старуха пытается прибавить шагу, кто-нибудь стрелой вылетает из толпы, чтобы опять сбить с ног. Раз от разу она встает все медленнее и делает все меньше шагов, прежде чем снова рухнуть наземь. Когда миссис Чаппел с неимоверным трудом поднимается на колени в последний раз, что-то в толпе вдруг привлекает ее глаза, залепленные кровью и грязью: она вытягивает вперед руку, вся дрожа от усилий, как если бы рука у нее была из камня, и простирает пальцы к некой белой фигуре, тотчас метнувшейся прочь. Если бы кто-нибудь обернулся, то увидел бы смуглую девушку в широкополой соломенной шляпе, приподнимающую свои накрахмаленные белоснежные юбки, чтоб не испачкались. Миссис Чаппел хорошо знает и это необычное лицо, и это стройное тело, но сейчас обращает внимание прежде всего на осанку девушки. Она двигается, как танцовщица или герцогиня, с совершенно прямой спиной, словно движение для нее – мастерство, отточенное годами практики, или выражение интеллектуального превосходства.

На самом краю площади девушка оборачивается и, увидев, как миссис Чаппел опять падает, зажимает ладонью рот. Потом опускает голову и быстро шагает прочь, больше уже не оглядываясь.

Мистер Тривитик, сейчас спешащий по переулку вместе со своими констеблями, слышит бурный рев толпы.

– Бедная Бет, – вздыхает он. – Таких, как она, больше не будет.

Глава 26

Ночью накануне приема Анжелика просыпается в глухой предрассветный час. На сердце у нее тревожно: такое чувство, что что-то неладно. Она тянется через постель, но нет, мистер Хэнкок здесь, тихо похрапывает рядом. Несколько минут она лежит неподвижно, хмурясь в темноту, и прислушивается к ночным звукам. Гулкое уханье совы; шелест деревьев в саду; приглушенный лязг, – вероятно, какая-то повозка проезжает через пустошь. Ничего подозрительного. Анжелика переворачивается на бок, но тревога не унимается. Наконец она встает с кровати и, сама не зная почему, подходит к окну, просовывает голову между занавесками и прижимается лбом к прохладному стеклу.

Сначала она ничего не видит. Даже в этот ведьмин час небо не совсем темное, все-таки почти середина лета, и участок отлогого склона прямо перед деревьями слабо освещен – то ли бледными предутренними звездами, то ли первыми лучами зари. Ровно выкошенная лужайка безмолвно чернеет, и белые статуи на ней будто бы шевелятся, смутно различимые во мраке. Но это, конечно же, обман зрения. Анжелика несколько раз сильно моргает и опять напряженно вглядывается, хотя она зябко дрожит здесь, у окна, куда не достигает тепло камина. И теперь она видит: одна из расплывчатых белых фигур шагает по траве. Судорожно глотая воздух и трясясь всем телом, Анжелика наблюдает за призрачной фигурой, которая целеустремленно идет через сад и лужайку к летнему домику – и там останавливается.

– Мистер Хэнкок, – шепчет она. – Мистер Хэнкок, проснитесь.

Белая фигура пробует дверь, но та заперта. Она опять гремит ручкой и испускает жалобный потусторонний стон. Потом двигается вокруг строения, словно в поисках другого входа.

– Мистер Хэнкок! – Анжелике очень не хочется отходить от окна, но вот она уже нашаривает в темноте плечо мужа.

– В чем дело? – спрашивает он, сонно моргая.

– Там! – шепчет Анжелика. – Посмотрите!

Мистер Хэнкок наклоняется рядом с ней, и они двое, щека к щеке, смотрят в окно.

– О… – говорит он. – Это же Сьюки.

Да, так и есть. Девочка, одетая в тонкую белую сорочку, медленно и осторожно обходит летний домик, водя ладонями по стене. Она возвращается к двери и с размаху бьет в нее ногой – мистер и миссис Хэнкок слышат глухие удары. Она бьет снова и снова, потом наваливается на дверь плечом.

– Она ее выломает!

Ветер доносит до них пронзительный, горестный стон Сьюки, продолжающей колотить в дверь руками и ногами. Ни секунды больше не мешкая, Хэнкоки выбегают из комнаты и бросаются вниз по лестнице. В темноте Анжелика оступается и едва не вывихивает руку, которой крепко вцепляется в перила, чтоб не упасть, но она даже не замечает боли и несется босиком через холл, ни о чем думая. Супруги с грохотом распахивают французское окно, ведущее из гостиной на каменное крыльцо, и выскакивают из дома с громкими криками «Сьюки! Сьюки!».

Сначала они не видят девочку и стремглав бегут через лужайку, тяжело задыхаясь от непривычных усилий. «Где ты, Сьюки? Не ходи туда!» – кричит Анжелика, летя по траве в развевающейся ночной одежде. Муж неуклюже бежит впереди, пыхтя и отдуваясь. Вот он уже скрывается в густой тени за летним домиком – и сдавленно ахает. Сьюки Липпард, в мокрой от росы сорочке, сидит там на корточках, душераздирающе стеная от горя. После отчаянных попыток выбить дверь костяшки у нее ободраны, на босых ногах синяки и ногти обломаны до мяса. Мистер Хэнкок валится на колени рядом с ней и заключает в объятия. Она дрожит от холода и давится рыданиями. Кожа у нее просто ледяная, но, когда мистер Хэнкок пытается поднять девочку, она исступленно визжит: «Нет! Не трогайте меня! Нет, нет, мне нужно войти туда! Я должна войти!»

Он не привык таскать тяжелые грузы – особенно такие, которые извиваются, брыкаются, царапаются и больно пинаются костлявыми ногами, когда наконец умудряешься взвалить их на плечо. Но тем не менее он с трудом шагает вверх по склону, кряхтя от натуги, весь багровея, ощущая бешеное биение жилки на виске. Анжелика семенит рядом, а Сьюки простирает руки к летнему домику и воет так, словно ее похищают у родной матери.

– Тише, тише, – успокаивает Анжелика. – Все будет хорошо.

– Нет! Пустите меня обратно!

– Тебе сделается лучше, когда мы уйдем подальше оттуда.

Но Сьюки разражается рыданиями с новой силой.

– Нет! Мне никогда не сделается лучше! Только там на душе у меня становится спокойно. Пожалуйста, прошу вас, пустите меня!

– Несите ее в дом, скорее, – говорит Анжелика, и мистер Хэнкок со всей возможной поспешностью поднимается по ступенькам крыльца.

При свете свечей, торопливо зажженных в спальне, девочка представляет собой ужасное зрелище: губы у нее синие, кожа пятнисто-серая, ногти фиолетовые от холода, будто она только что тонула в штормовом Северном море, а не бродила в саду росистой летней ночью. Бедняжка вся покрыта синяками и кровавыми ссадинами, и, когда Анжелика стягивает с нее мокрую сорочку и закутывает в одеяла, она сразу вся обмякает, точно мышь, спасенная из когтей кошки, глаза у нее стекленеют, челюсть вяло отвисает. Сьюки не просто угнетена, но совершенно раздавлена. В ней нет ни малейших признаков жизни. Когда мистер Хэнкок пробует заговорить с ней или влить ей в рот капельку глинтвейна, она в полном изнеможении отворачивает лицо и закрывает глаза.

– О господи… – Анжелика сгорбившись сидит у кровати, растирая ледяные пальцы девочки. – О господи, неужели это я натворила такое?

Мистер Хэнкок стискивает плечо жены и хрипло произносит:

– Не вы – я.

– Нет-нет, вы просто привезли мне то, что я просила.

– Мне не следовало привозить ее сюда.

– А мне следовало поступить иначе, когда я ее обнаружила. Ах, сэр, неужели Сьюки умрет из-за нее? Она такая холодная, такая неподвижная.

Однако доктор, прибывший перед самым рассветом, пощупавший слабый пульс девочки, осмотревший разбитые костяшки и сломанные ногти на ногах, лишь приподнимает бровь и кратко сообщает:

– Нервное расстройство. Ночные блуждания, вспышки гнева, нанесение себе телесных повреждений – такое часто наблюдается у барышень ее возраста, хотя причины столь подавленного состояния мне лично совершенно непонятны.

– Но чем же можно ей помочь? – раздраженно спрашивает Анжелика.

– Я пропишу хорошее снотворное. Но вы должны обращаться с ней построже. Она у вас наверняка избалована. Вы, так сказать, вырубите дубину на свою спину, если не приструните свою племянницу. Сильные страсти в девочке доставляют окружению много беспокойств, но во взрослой женщине они просто невыносимы. Обуздайте ее сейчас, миссис Хэнкок, пока она не приобрела дурную репутацию.

– Ничего подобного мы делать не собираемся! – сердито отрезает Анжелика, и доктор, прощаясь, с сочувствием смотрит в глаза ее мужу.

Когда Сьюки наконец засыпает, Анжелика скрещивает руки на груди и говорит:

– Мы должны положить конец этому. Немедленно. Пойдемте со мной.

Они накрывают девочку еще одним одеялом и на всякий случай запирают комнату снаружи, после чего спускаются в холл и через дверь для прислуги проходят в заднее помещение, где на стене висят в ряд кожаные пожарные ведра.

– Снимите несколько, – велит Анжелика, которая из-за своего малого роста не может до них дотянуться. – Живее, живее. Не я должна вами командовать, а вы – мной.

Они выходят на лужайку, неся по два ведра каждый.

Небо уже приобрело зеленоватый оттенок, ближе к горизонту переходящий в синий, потом в ярко-белый и, наконец, в густо-оранжевый цвет спелого абрикоса. Над рекой вдали стелется туман. В саду расцветает утро: маргаритки разворачивают лепестки навстречу солнцу и пчелы жужжат в разросшихся розовых кустах.

– Странный же свадебный подарок вы преподнесли мне, – задумчиво произносит Анжелика, когда они приближаются к летнему домику. – Живую тварь, слишком несчастную, чтобы кому-либо ее показывать. Диковинное существо, настойчиво внушающее нам, что наши мечты неосуществимы. Дайте мне ключ.

– Что вы задумали? – с подозрением спрашивает мистер Хэнкок, но тотчас ставит ведра на землю и послушно отцепляет ключ от связки.

Ведущая вниз лестница чисто вымыта, ступени выровнены и закреплены строительным раствором, чтоб не осыпались под ногами. Сводчатые помещения внизу теперь не затхлые: после тщательной уборки воздух здесь свежий, и от расстеленных на кирпичном полу ковров исходит запах камфоры. К стенам крепятся многочисленные канделябры, и Анжелика переходит от одного к другому, зажигая все свечи.

– Видите, красота какая? – говорит она. – И русалка тут совсем не нужна. Только внимание отвлекать будет.

Анжелика устремляется в последнюю пещеру, где вдоль стен стоят стулья. Дочерна закопченный громадный чан, возвышающийся в самом центре, выглядит уродливо, и только сейчас мистер Хэнкок замечает, сколько на нем царапин и вмятин. Парусиновая покрышка прихвачена толстой веревкой с распущенными на концах прядями, которую Анжелика без малейшего промедления развязывает, после чего рывком сдергивает парусину.

– Что вы делаете? – восклицает мистер Хэнкок, вдруг охваченный паникой.

– Я не желаю и не могу больше терпеть это. Мы должны удовольствоваться тем простым счастьем, что нам доступно. – Она хватает один из изящных стульев, стоящих у стены, подтаскивает к чану и проворно взбирается на него. – Смотрите, все гораздо проще, чем вы думаете. Ведь ваша русалка не плотское создание.

Она погружает обе руки глубоко в воду и шарит там. Мистеру Хэнкоку кажется, что он вот-вот лишится чувств. Еще несколько мгновений жена пристально смотрит на него, не меняя позы.

– Видите? Видите? – Она показывает мокрую пустую руку, потом снова водит обеими в чане и опять ничего там не находит. – Полагаю, мы сможем просто вычерпать ее по частям, ведро за ведром, как самую обычную воду.

Снаружи многоголосый утренний хор набирает силу.

Анжелика спрыгивает со стула и опять вскакивает на него, чтобы наполнить два своих ведра, каждое из которых словно тихо всхлипывает – именно так звучит плеск воды о металлические стенки огромного сосуда.

– Возьмите их, – велит Анжелика.

Мистер Хэнкок стоит столбом.

– Нет, нет, я не могу.

«Моя русалка. Все, ради чего…»

– Но наш званый вечер… – слабо протестует он.

– К черту званый вечер. Эта сущность должна исчезнуть. – Анжелика поднимает ведра, капли с тихим стуком падают на кирпичный пол; мистер Хэнкок подходит и берет ведра. – Вылейте вон туда. – Она указывает на водоем. – Мы отпустим ее на волю.

– Вы этого хотите?

– Я хочу, чтобы она убралась прочь от моей семьи. – Сейчас, с растрепанными волосами и в белой шали, складками стекающей с плеч, Анжелика похожа на античную сивиллу. – Мы слишком долго удерживали ее в плену. Если она разгневана, то потому лишь, что мы дурно с ней обращались. Любое существо, лишенное свободы, старается отомстить своим пленителям. Давайте же. Помогайте мне.

«Ах… ах…» – роняя на пол капли, всхлипывают ведра, когда мистер Хэнкок с кружащейся от страха головой несет их к обложенному камнем бассейну. «Ах…» – вздыхают они, когда он их опоражнивает, одно за другим, одно за другим, полные ведра тоски и печали, выливающиеся в темную воду.

Мистеру Хэнкоку чудится, что он видит русалку там, среди призрачного сияния: она мерцает широкой россыпью крохотных звездочек, а потом стремительно погружается в глубину – и глубоко под водой кружит, стягиваясь воедино, восстанавливая свою распыленную на атомы целостность, вновь обретая телесность. Мистер Хэнкок возвращается к чану, чтобы отдать два пустых ведра и взять два полных. Стоя около стула, он едва достает головой Анжелике до плеча. Она наклоняется и целует мужа.

– Видите? Мы поступаем правильно.

Он ходит туда-сюда несчетное число раз. Руки у него ломит от усталости, ноги мерзнут. Губы жены – единственный источник тепла во всей пещере, и он приникает к ним каждый раз, возвращаясь к чану.

Наконец Анжелика опустошает громадный сосуд настолько, что уже не дотягивается до воды, оставшейся на дне. Это ее нимало не обескураживает.

– Ничего страшного, – бодро говорит она и, повыше подобрав подол сорочки, залезает в чан.

Вода доходит до щиколоток и не такая холодная, как она ожидала: по крайней мере, не обжигающе студеная, как в фонтане миссис Чаппел памятной осенней ночью. Она нагибается и наполняет ведро. Вода завивается вокруг ног, словно ласкаясь, и Анжелика чувствует, как мягкая печаль, в ней растворенная, легонько покалывает кожу – точно сотни мельчайших рыбешек покусывают.

– Осторожнее там, – с тревогой говорит муж.

– О, с нами все в порядке. – Анжелика снова приседает, чтобы опять взволновать воду: так дети опускаются на корточки на приливной полосе берега и разглядывают текучие узоры песка. – С нами все в порядке, правда же? – воркует она воде, в которой обитала русалка. Потом передает мужу ведро. – Это последние два. Одно вам, другое мне.

Мистер Хэнкок помогает ей выбраться из пустого чана. Сорочка у нее мокрая, облепляет голени и бедра; даже волосы мокрые и липнут к плечам. Анжелика собирает пряди в один пучок и скручивает подобием каната. Капли дробно сыплются на пол, и она смеется.

– Ну что, пойдемте? – спрашивает мистер Хэнкок, и она следует за ним к водоему.

Оба чуть наклоняются вбок, чтобы уравновесить тяжесть ноши. Мистер Хэнкок вдруг осознает, что устал до изнеможения: он еле тащит свое тело, будто бы обратившееся в камень, но со священнодейственным перетаскиванием воды уже почти покончено, и теперь даже сводчатые пещеры подземного грота кажутся не такими мрачными, как тогда, когда они двое только приступили к делу. Анжелика придвигается к нему вплотную, когда он одним махом выплескивает свое ведро в водоем, где на миг возникает бурлящая, шумно глотающая воронка. Затем и сама выступает вперед, подняв ведро высоко над головой. Сейчас – с распущенными влажными волосами, в белоснежной тонкой сорочке, облепляющей тело, – она походит на себя четырнадцатилетнюю, вновь исполняющую грациозный танец служительницы Венеры. Анжелика опускает ведро на плечо, медленно наклоняет – и выливает из него содержимое одной длинной, плавной струей, от которой на поверхности водоема образуется лишь маленький ровный круг и ни единая капля не взлетает в воздух.

– Ну вот и все, – говорит Анжелика.

Сначала я погружаюсь в глубину.

Потом растекаюсь струйками.

Потом устремляюсь вверх.

Я здесь, и здесь, и здесь. Я всплываю то тут, то там.

Я все в себя вбираю, меня пронизывают вибрации сотен и сотен новых голосов, и каждый из них – мой собственный. Я – тугое сплетение сил, куда-то неумолимо меня влекущее.

Постижение знания и само знание для меня – одно. Я всего лишь ничтожная песчинка в вечности, и все мы пребываем в необъятном пространстве, нам дарованном.

И если вся я создана из горя и гнева – пускай! Но здесь царит счастье, и я, воплощенная ярость, обретаю здесь покой.

Вперед, вперед, вперед стремимся мы, сверкающий поток меж подводными скалами и мхами, глубоко в каменных недрах земли. Здесь уже нет ни слабейших проблесков дневного света, ни выдохов горя, испускаемых утопленниками. Мы несемся вперед, вечно молодые и счастливые, простираясь все шире, и последние атомы печали бесследно растворяются в новой свежести.

Мы мчимся дальше и дальше, в бескрайнее море.

Эпилог

Прием в канун Иоаннова дня – первый прием, устроенный мистером и миссис Хэнкок из Блэкхита, – удается просто на славу. Миссис Хэнкок, пригожая и гостеприимная хозяйка дома, выглядит поистине ослепительно в атласном платье цвета морской волны, украшенном прозрачной пеной кружев. Ее замужество вызвало много сплетен и пересудов, но сейчас при виде нее, сияющей улыбками и льнущей к своему добродушному коренастому мужу, многие меняют свое о ней мнение. Большое восхищение вызывает и их племянница, мисс Липпард. Ей дозволено лишь на несколько минут появиться на садовом крыльце (что очень правильно, если учесть ее юный возраст) – ей, бледной изящной девушке с необычайно притягательным выражением глаз, которая не произносит ни слова и в скором времени удаляется в свои покои. Но даже на основании столь краткого зрительного знакомства с ней несколько местных мамаш добавляют мисс Липпард к своему личному списку Подходящих Невест и решают прибрать ее к рукам прежде, чем она начнет выходить в свет. Дом и сады признаны безупречными, и гости прогуливаются по лужайке, восторгаясь великолепным видом на Гринвич и реку.

Чудесным сюрпризом становится для них подземный грот, где тысячи ракушек блестят в свете бесчисленных свечей и на стенах, под изумленные и восхищенные возгласы публики, вспыхивают образы жутких морских существ, недоступных человеческому воображению. Гости пребывают в совершенном восторге. Они танцуют под роскошными люстрами, втаптывая в кирпичный пол осколки хрустальных бокалов. Они дивятся на сложную систему зеркал, освещающих странный зеленый водоем в самой дальней пещере. Но больше всего их поражает особая атмосфера, здесь царящая. Ибо этот диковинный грот, пускай и довольно прохладный, имеет свой собственный, ни на что не похожий характер: самый воздух в нем дышит тихой радостью – должно быть, благодаря каким-то искусным ухищрениям миссис Хэнкок, иначе откуда в столь малом и холодном помещении такая невероятная теплая атмосфера? Друзья сердечно обнимаются; люди, друг друга не знающие, с удовольствием знакомятся; мужья увлекают своих жен в темные уголки.

Все угощения легкие и изысканные, какими предпочитают насыщаться девушки, чтобы хватило сил танцевать ночь напролет: силлабабы на подносах со льдом; приправленные ликером желеи; клубника, дыни, засахаренные фрукты и огромная ваза с желтыми ломтиками ананасов, сочная мякоть которых, как свежая, так и запеченная, наполняет своим ароматом все помещение и неудержимо привлекает людей, заставляя сгруживаться в одном месте. Многие смотрят на своих соседей в толпе с недоумением, справедливо полагая, что по-настоящему внимательная хозяйка должна была бы из соображений деликатности разделить своих гостей в соответствии с их общественным положением, но, с другой стороны, все мысленно признают, что на самом деле нынешний званый вечер ничем не отличается от любого гулянья в увеселительных садах, где особы самого разного рода и звания сходятся вместе, но благополучно общаются только с равными по сословию. Да и кроме того! Им же обещали показать русалку, самое загадочное земноводное существо! А кто из них не имеет права узреть такое чудо природы?

Сторонний наблюдатель заметил бы, что грот превращается в точное подобие зверинца, в некую кунсткамеру, где представлены все образцы человеческой породы, которые опасливо расхаживают друг с другом рядом и с интересом следят за представителями чуждых сословий, подмечая их манеру есть, пить, танцевать, разговаривать. Корабельные плотники собрались под сияющими белыми статуями и засовывают в карманы сэндвичи с тонко нарезанной говядиной; там же и развеселые молодые пары из Гринвича, мужчины и женщины в одинаково ярких шарфах и шляпах, украшенных пышными страусиными перьями. Новоиспеченные землевладельцы, сколотившие деньги на строительстве кораблей, добыче угля или производстве ткани, лишаются дара речи при виде высокородных дам, чьи портреты когда-то украшали окна типографских мастерских, и тонкой как тростинка гувернантки, неспешно ведущей между деревьями стайку юных красоток во всем белом, за которой трусят затейливо стриженные собачонки.

Миссис Хэнкок – особа низкого происхождения, в недавнем прошлом жалкая игрушка в руках знатных господ, а ныне законная супруга всеми уважаемого торговца, – приложила немыслимые усилия над своей адресной книжкой, чтобы созвать сюда всех ради Подлинной Диковины.

Ходит даже слух, что леди Д. – да, она самая, собственной персоной, присутствовала там, в наряде слишком объемистом для своих вкусов. Однако лишь единицы утверждают, мол, видели ее своими глазами, пускай и мельком, – что заставляет усомниться в истинности свидетельств. Но в таком случае кто была та миниатюрная черноволосая женщина, в обнимку с которой, голова к голове, миссис Хэнкок спустилась по лужайке в самую чащу сада, явно занятая доверительным, искренним разговором?

Еще одного гостя вообще никто так и не видит. Это молодой мужчина в синем форменном камзоле, внешне безупречный homme-comme-il-faut. Он запыхается после быстрой ходьбы и снимает шляпу, подставляя свои влажные от пота черные кудри свежему ветру. Он, конечно же, слышит музыку и видит отсветы огней, пляшущие в кронах деревьев впереди, но почему-то вдруг останавливается у самых ворот Хэнкоков и пристально смотрит на сад за поворотом подъездной аллеи. Он стоит там очень долго, не решаясь ступить ни шагу дальше, и в конце концов надевает шляпу, поворачивается кругом и быстро уходит прочь.

Но что насчет обещанной русалки? Да ладно вам! Это же просто шутка! Все ведь прекрасно помнят ужасную русалку Хэнкока, ставшую главным событием прошлого светского сезона. Кто из них не теснился в толпе, чтобы взглянуть на скрюченное, злобно оскаленное существо, или не рассматривал его изображения в различных газетах и брошюрах? Кто из них не содрогался, узрев русалку воочию или просто в нарисованном виде?

Умная миссис Хэнкок ясно понимает, что красота правды притягательна лишь для очень и очень немногих, а дрожь отвращения лучше оставить для паноптикума. И гостям своим явила ровно такую русалку, какую все жаждали увидеть: она там повсюду – в причудливом мерцании на стенах грота; в диковинных изображениях, на них вспыхивающих; в шипении игристого вина; в огромных аквариумах с мельтешащими золотыми рыбками; в странных искрах света, кружащихся в недрах зеленого водоема. Простому обывателю здесь не место: здесь все прекрасно и все окутано чарующей дымкой.

Самая короткая ночь года никогда еще не пролетала столь быстро. Вот уже утро, и мистер и миссис Хэнкок со вздохом запирают дверь подземного грота, все еще слыша приглушенный стук последнего экипажа, катящего через пустошь.

– Лучше и быть не могло, – говорит мистер Хэнкок.

– Да, – откликается Анжелика, у которой сейчас волосы растрепаны и вся краска на лице размазана. – Сама не верю, что провернула такое дело.

– А я верю, – твердо говорит ее муж, закрывая глаза от мягкого утреннего ветра. – Мы с вами… вы и я… мы достигли нашей цели. И все же… – Он хмурит брови. – Я ведь истратил уйму денег на поимку русалки… и гости остались в полном восторге, хотя никакой русалки так и не увидели…

– Т-ш-ш! – Анжелика толкает мистера Хэнкока локтем, а потом берет за руку. – Настоящая русалка не вызвала бы у них такого жадного любопытства, верно? Просто грот… просто световое представление… что это, если не истинное чудо? Мы живем здесь и сейчас, сэр: любые вещи, созданные нашим воображением, даже самые необычные, вдруг однажды становятся явью.

Мистер Хэнкок поворачивает лицо к дому, оштукатуренные стены которого розовеют в первых лучах зари.

– Не пора ли нам позавтракать? – спрашивает он, и они с женой идут, держась за руки, вверх по лужайке, в окружении весело пляшущих призраков.

Благодарности

Этот роман появился на свет в первую очередь благодаря Ребекке Стаут и Генри Саттону, которые, невзирая на все мои сомнения, убедили меня в необходимости взяться за его написание. Ричард Берд и Кейти Дерби, преподаватели школы мисс Броуди, послужили для меня источниками вдохновения.

Мне посчастливилось приступить к работе над «Русалкой и миссис Хэнкок» при поддержке моих первых замечательных читателей из Клуба исторической литературы, а также Сары Янг, чьи терпение и доброта не знают себе равных, и Софии Велтфорт, по чьей настоятельной рекомендации моя русалка обрела собственный голос. Шарлотта Берн, Робин Драммонд и Адам Роулс, первые читатели окончательной рукописи, окрылили меня своим энтузиазмом, а Дэни Редд тщательно «причесала» текст, отнесясь к нему с критическим, но благожелательным вниманием, которого я не заслуживаю. Дельные советы и дружеское участие Паулы Кокоццы стали для меня настоящим подарком небес, когда я подготавливала роман к выпуску в свет, а Роуз Томашевска щедро делилась со мной секретами писательского ремесла и всячески меня подбадривала с самого начала и до конца работы.

Мне выпало огромное счастье пользоваться поддержкой и поощрением поистине замечательных организаций. Степень магистра гуманитарных наук я смогла получить благодаря стипендии Мемориального фонда Малькольма Брэдбери; оргкомитет конкурса «Лучший дебютный роман по версии Mslexia» значительно укрепил мою уверенность в своих силах, и я никогда не забуду, какую радость и гордость я испытала, став номинантом литературной премии Фонда Деборы Роджерс. Воодушевленная столь высокой оценкой моего творчества, я почувствовала, что для меня нет ничего невозможного, и я безмерно счастлива быть частью наследия Деборы.

Каждый писатель хорошо знает, какие невероятные усилия порой требуются для того, чтобы просто сесть и писать. Я не смогла бы сделать этого без Джена Саттона, моего чудесного работодателя и отзывчивого товарища, который был рядом со мной, когда я только приступала к роману; без Сью Хилл, которая нашла мне работу, когда я была безработной; без Пенни Фриман и Питера Хадсона, которые предоставили мне свой коттедж одним восхитительным летом; и без Ники, Ив, Лин, Найла, Рачинты, Холли и Шеймуса, в чьем доме я написала восемьдесят тысяч слов.

Мне хотелось бы лично выразить свою глубокую признательность каждому историку, чьи сочинения я проштудировала в ходе своих исследований. Если я жила и дышала восемнадцатым веком, то только благодаря вам: ваши труды каждый день давали мне бесценные сведения, утоляли мою любознательность и пробуждали во мне эмоциональное сопереживание эпохе. Однако отдельно я должна поблагодарить доктора Маргарет Р. Хант, которая с безграничным терпением отвечала на все мои довольно-таки невежественные вопросы, и Фиону Синклер, которая безотказно наполняла меня знаниями, энтузиазмом и чаем с печеньем.

Огромное спасибо тебе, Кэролайн Саттон, мой бесстрашный литературный агент и замечательный товарищ по этому предприятию. Огромное спасибо моему редактору Лиз Фоли за терпение, понимание и твердую поддержку. Вы – лучшие, и спасибо, спасибо вам за то, что вы всегда видели эту книгу именно такой, какой она виделась мне.

Если бы мои родители не приучили меня к чтению, я бы вообще не стала писателем. А потому в следующую очередь я хочу горячо поблагодарить свою дорогую маму, привившую мне вкус к литературе, и своего дорогого папу, сызмала поощрявшего меня во всех моих творческих начинаниях.

Мэнди Ли Джандрелл всегда серьезно относилась к моим литературным опытам, что очень много для меня значило.

Спасибо тебе, Оскар, за то, что время от времени – без всякого повода с моей стороны – хвалишь мои литературные способности. Ты замечательный брат.

Милая Агнес, книги откроют для тебя весь огромный мир.

Спасибо тебе, Джейми, за все дни, недели и месяцы, когда работа над романом была для меня важнее наших отношений. Если ты и считал, что я неверно расставляю приоритеты, ты ни разу не сказал этого вслух. У меня нет слов, чтобы выразить, как я горжусь тем, что у меня такой невероятный друг: сердце мое переполнено.

И наконец – глубочайшая признательность Саймону и Мэдди, которые верили в меня еще прежде, чем я сама в себя поверила, и я с радостью посвящаю этот роман им двоим.

Примечания

Фатом – морская сажень, единица длины в английской системе мер, равная 6 футам, или 1,82 метра.

…уэслианской проповеди… – Джон Уэсли (1703–1791) – английский протестантский проповедник, один из основателей методизма.

Куафер (coiffeur, фр.) – устар. парикмахер.

…миссис Чаппел, настоятельница «Королевской обители». – Прообразом миссис Чаппел послужила Шарлотта Хейз (ок. 1725–1813) – известнейшая держательница роскошных публичных домов в лондонском квартале Кингз-Плейс, давшем название описанному в романе заведению.

«Таун-энд-Кантри» (Town and Country) – журнал светской хроники, выпускавшийся в Лондоне с 1769 по 1796 г.

Турнюр – принадлежность дамского туалета в виде подушечки, которая подкладывалась сзади под платье, чуть ниже талии, для придания пышности фигуре.

Платье-шемиз (от фр. chemise – рубашка) – цельнокроенное платье из тонкой полупрозрачной ткани, слегка расширяющееся книзу, с высокой талией.

Биллингсгейт – крупнейший рыбный рынок в Лондоне.

Петигреновое масло – группа эфирных масел, получаемых перегонкой листьев и молодых ветвей различных видов семейства цитрусовых.

Коломянка – плотная гладкая ткань полотняного переплетения из льна.

«Друри-Лейн» – старейший из непрерывно действующих театров Великобритании. В XVII–XVIII вв. считался главным драматическим театром британской столицы.

«Розолио» – итальянский ликер, основным компонентом которого являются лепестки роз.

Зато никто не скажет, что я проживаю жизнь впустую, без всякого исследования. – Отсылка к изречению Сократа: «Жизнь без… исследования не есть жизнь для человека». Платон, «Апология Сократа». Перевод М. Соловьева.

Редингот – верхняя одежда прилегающего силуэта с разрезом сзади, чаще двубортная, с отложным воротником, иногда с пелериной. Принадлежность мужского и женского гардероба.

Бюск – тонкая пластина из китового уса, которая вставляется в корсет спереди для придания ему жесткой формы.

Чинц – индийская ткань из льна или хлопка, украшенная рисунком, чаще всего с цветочными или растительными узорами на светлом фоне.

Тапиока – крахмал, извлеченный из корня маниоки, пищевого клубнеплодного тропического растения.

«Пантеон» – концертный зал в Лондоне на Оксфорд-стрит, открытый в 1772 г. и пользовавшийся большой популярностью.

Бульотка – сосуд для кипятка, с крышкой, ручкой и носиком, как у чайника; по назначению сходен с самоваром, но в отличие от него, не имеет внутреннего очага, а обогревается расположенной снизу горелкой.

Портси – небольшой низменный остров у южного побережья Англии.

Принни – прозвище одного из сыновей короля Георга III – принца Уэльского, Георга, впоследствии ставшего королем Георгом IV (1762–1830).

Я стала заниматься нашим ремеслом, чтобы избежать срока во Флите. – Флит – старинная лондонская тюрьма, использовавшаяся в XVIII в. для содержания должников и банкротов.

…самое необычное зрелище со времени полета мистера Лунарди на воздушном шаре. – Винченцо Лунарди (1754–1806) – итальянский воздухоплаватель, совершивший первый полет на газовом воздушном шаре 15 сентября 1784 г., то есть за год до описываемых событий.

Шраб – старинный алкогольный напиток на основе фруктового сиропа или фруктового уксуса.

Хорнпайп – народный танец кельтских народов Британии и Ирландии, название которого произошло от древнего шотландского духового инструмента.

Хайджинкс – популярная в XVIII в. игра, участники которой по очереди бросают кубик, и тот, у кого выпадет наименьшее количество очков, должен либо выпить, либо выполнить какое-нибудь унизительное задание.

Талловое мыло – туалетное мыло, сваренное из животного сала или жира.

Ласкар – бытовавшее в XVI–XIX вв. название для матросов индийского происхождения, нанятых на британские корабли.

…привлекла искушенный взор мистера Ромни… – Джордж Ромни (1734–1802) – известный английский художник-портретист.

«Альмакс» – известный лондонский клуб, в XVIII в. славившийся своей открытостью и аполитичностью.

Аболиционист – сторонник отмены рабства.

Бурдалю – женское подкладное судно для мочеиспускания (утка), продолговатой формы, с одной ручкой, по форме напоминающее соусник.

Ламбрекен – декоративная горизонтальная драпировка в верхней части шторной композиции оконного или дверного проема.

Сонетка – комнатный звонок для вызова прислуги, приводимый в действие шнурком.

Фрументи – сладкая пшеничная каша на молоке, приправленная корицей.

Мантикора, центикора, грифон. – Мифические существа: мантикора – чудовище с телом льва, головой человека и хвостом скорпиона; центикора – животное, похожее на антилопу или козла, с огромными рогами, которые оно может поворачивать в любом направлении; грифон – крылатое существо с туловищем льва и головой орла.

Кармин – красный краситель, получаемый из карминовой кислоты, производимой самками кошенильного червеца, насекомых из отряда полужесткокрылых.

«Эвелина» – роман английской писательницы Фанни Берни (1752–1840).

Шелки (селки) – мифические существа из шотландского и ирландского фольклора, морской народ, прекрасные люди-тюлени.

Репс – плотная хлопчатобумажная или шелковая ткань с тонкими, параллельно расположенными выпуклыми рубчиками.

Каприз (в архитектуре) – разновидность павильона, небольшое причудливое сооружение, возводимое в парках и садах для увеселения посетителей.

Карако – дамский жакет с рукавами три четверти, который носили в конце XVIII в.

Парасоль – зонт, предназначенный для защиты от солнца; в XVIII–XIX вв. модный аксессуар, с которым дамы отправлялись на прогулку.

Дамаст – ткань (обычно шелковая), одно- или двухлицевая, с узором (обычно цветочным), образованным блестящим атласным переплетением нитей на матовом фоне.

…его выступление ничем не хуже любого выступления Гаррика… – Дэвид Гаррик (1717–1779) – английский актер, драматург, директор самого популярного драматического театра в Лондоне.

Кеджери – блюдо британской кухни из вареной нарезанной рыбы, отварного риса, яиц вкрутую, петрушки, сливок и изюма, приправленное индийскими пряностями.

Джон Булль (от англ. John Bull – Джон Бык) – юмористическая кличка, собирательный образ типичного англичанина, одна из персонификаций образа Великобритании.

Сивилла – в античной культуре пророчица и прорицательница, экстатически предрекавшая будущее, зачастую бедствия.

М. Куренная

Примечания

1

Приличный во всех отношениях человек (фр.).

Content

Имоджен Гермес Гауэр
Русалка и миссис Хэнкок

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Часть III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

Благодарности

Примечания

Примечания