Алан Гринспен, Адриан Вулдридж

Капитализм в Америке: История

Переводчик Александр Соловьев, заместитель главного редактора журнала «Россия в глобальной политике»

Редактор Александр Журавель

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта М. Красавина

Корректоры Е. Аксёнова, Е. Чудинова

Компьютерная верстка К. Свищёв

Арт-директор Ю. Буга

Иллюстрация на обложке Wall Street Ferry Ship, Колин Купер

Historic Images / Alamy Stock Photo

© 2018 by Alan Greenspen

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2020

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Моей любимой Андреа.

Алан Гринспен

Моим дочкам, рожденным в Америке, – Элле и Доре.

Адриан Вулдридж

Предисловие

Начнем нашу историю с фантазии. Представьте себе встречу Всемирного экономического форума в Давосе в 1620 г. Сильные мира сего со всего света собрались в альпийской деревушке: китайские ученые в шелковых халатах, британские авантюристы в камзолах и колетах, османские чиновники в тюрбанах и кафтанах – все они пробираются, то и дело падая, по обледеневшим тропкам и собираются в тавернах и харчевнях, согревая и оживляя беседу добрым глотком вина.

На повестке дня этой конференции – взрывоопасный вопрос: кто будет господствовать в мире в грядущих столетиях? Всякий желающий приобщиться к мудрости Давоса вынужден разрываться между сменяющими друг друга дискуссиями экспертов и спотыкаться на каждом шагу от следующих за ними застолий.

Китайцы приводят самый убедительный довод в свою пользу: население Пекина составляет больше миллиона человек, в то время как крупнейшие европейские города (Лондон, Париж, Ницца) едва дотягивают до 300 000; чиновники на государственную службу отбираются по всей огромной империи через строжайшую систему экзаменов; китайские ученые только что создали энциклопедию в 11 000 томах. Китайские кораблестроители строят крупнейшие корабли в мире[1].

Однако у оппонентов Китая хватает контраргументов. Турки заявляют, что Оттоманская империя, самая могущественная держава в исламском мире, объединяющем земли Турции и Аравии, районы южнее Сахары и территории в Азии, расширяет свои владения на западе и вскоре покорит и Европу. Представитель империи Великих Моголов подчеркивает, что она объединяет людей всех рас и религий, став настоящим плавильным котлом творческого созидания. Испанский гранд снисходительно замечает на это, что именно Испания с благословления единственно истинной церкви вот-вот распространит свое милосердное правление на всю остальную Европу и даже на Латинскую Америку, обеспечивающую дальнейшую экспансию метрополии нескончаемым потоком золота и серебра. Однако с самым неожиданным заявлением выступает отважный британец. Его крошечная страна разрывает все связи с континентом, закосневшим и насквозь коррумпированным, и сосредоточивается на развитии новых динамичных институтов: мощного парламента, могучего флота (поддерживаемого пиратами), а также организаций совершенно нового типа – получавших королевскую лицензию акционерных обществ, способных вести дела по всему миру.

За давосскими спорами совершенно незамеченным остается один регион – Северная Америка. По сути, это почти белое пятно на карте – грандиозная, но дикая местность где-то к северу от Латинской Америки, богатой драгоценными металлами. Эта пустошь расположена между Тихим океаном и Атлантикой, где пролегают основные торговые пути и ходят огромные косяки рыбы. Населена она аборигенами – дикарями, которые еще не пересекались с давосской публикой. В Новой Англии и Вирджинии обретается горстка европейцев, но те сообщают, что жизнь там тяжелая, а признаки цивилизации отсутствуют. Весь Североамериканский континент производит меньше материальных благ, чем самое мелкое германское княжество.

Сегодня Соединенные Штаты Америки – крупнейшая экономика мира: обладая всего 5 % населения Земли, страна производит четверть мирового ВВП в долларовом эквиваленте[2]. Уровень жизни в Америке один из самых высоких в мире – он уступает лишь немногим маленьким странам вроде Катара или Норвегии. Кроме того, США доминируют в отраслях, формирующих будущее человечества, – в интеллектуальной робототехнике, производстве беспилотных автомобилей, разработке лекарств, увеличивающих продолжительность жизни. В 1980 г., когда президентом США был избран Рональд Рейган, Америке принадлежало 10 % мировых патентов. Сегодня ей принадлежит 20 %.

Экономика Америки настолько же разнообразна, насколько и огромна. Америка занимает лидирующие позиции в целом спектре отраслей – от разработки природных ресурсов до информационных технологий, от целлюлозно-бумажной промышленности до биотехнологий. Многие ведущие экономики опасно сконцентрированы в одном городе-центре. Наиболее очевидный пример такой концентрации – Великобритания. Схожая ситуация в Южной Корее и в Швеции. В США есть множество ведущих центров: в Нью-Йорке сосредоточены финансы, в Сан-Франциско – технологии, в Хьюстоне – энергетика, в Лос-Анджелесе – кинематограф.

Американский капитализм – самый демократичный в мире. Именно в Америке возникли главные движители «народного капитализма»[3] – от поточного производства до франчайзинга и паевых инвестиционных фондов. Во многих странах капитализм устойчиво ассоциировался с плутократической элитой. Но в Америке он всегда подразумевал открытость и новые возможности. Американский капитализм давал тем, кто был рожден в безвестности, шанс пробиться к высшим ступеням в обществе. Американский капитализм обеспечивал обычным людям доступ к товарам и услугам, прежде доступным исключительно для представителей верхушки. Роуленд Мейси, бывший китобой с наколкой на руке, продавал «товары, приличествующие миллионеру, по ценам, доступным миллионам». Сын фермера Генри Форд гордился тем, что его «Жестяная Лиззи» (Model T) – это «машина для обычных людей». Иммигрант из Италии Амадео Джаннини основал Bank of America, стремясь сделать банковские услуги доступными «маленькому человеку». Другой иммигрант, Пьер Омидьяр, создал интернет-базар eBay, втянув простого обывателя в процесс свободного обмена.

Путь Америки к своему величию был, конечно, запятнан множеством постыдных фактов, важнейшие из которых – притеснение коренного населения континента и обращение миллионов чернокожих в рабство. Тем не менее в широкой исторической перспективе этот путь был, безусловно, позитивным процессом. Америка обеспечила не только благосостояние своих граждан, но и экспортировала процветание в форме изобретений и идей. Не вступи Америка во Вторую мировую войну, Гитлер вполне мог бы поработить Европу. Не прояви Америка непоколебимой решимости в период холодной войны, духовные наследники Иосифа Сталина вполне могли бы до сих пор оставаться у власти в Восточной Европе и по крайней мере в большей части Азии. Дядя Сэм создал арсенал демократии, который спас ХХ век от тотальной катастрофы.

Это великолепная, выдающаяся история. Но ее развязка совсем не похожа на хеппи-энд: сегодня рост производительности практически прекратился. Тайлер Коуэн говорил о «великой стагнации». Лоуренс Саммерс вдохнул новый смысл в термин Элвина Хансена «секулярная стагнация». Исследование Роберта Гордона, посвященное истории американской экономики со времен Гражданской войны, называется «Взлеты и падения американского экономического роста» (The Rise and Fall of American Growth)[4]. Китай и другие быстро растущие державы отбирают у Америки экономическое первенство отрасль за отраслью. Темпы возникновения новых компаний опустились до рекордно низкого показателя за весь современный период. Рынок труда в застое. Нормативные требования множатся.

Америка умеет оправляться от былых разочарований. В 1930-е гг. она пережила одну из самых долгих и тяжелых экономических депрессий, которые когда-либо обрушивались на любую страну. Из Второй мировой войны США вышли страной с самой мощной экономикой мира – и остаются таковыми до сих пор. В 1970-е гг. Америку поразила стагфляция, она потерпела несколько болезненных поражений в конкуренции с Германией и Японией. Но в последующие два десятилетия Америка сумела воспользоваться возможностями, предоставленными развитием информационных технологий и глобализацией, для того, чтобы вновь стать самой динамичной экономикой. Cумеет ли Америка провернуть подобный фокус вновь, пока неясно.

Эта книга рассказывает о замечательнейшей истории последних 400 лет: 13 колоний из мирового захолустья сумели создать самую мощную экономику когда-либо известную человечеству. Обращаясь к урокам истории, мы попытаемся ответить на самый насущный вопрос современности: сумеют ли Соединенные Штаты сохранить свое превосходство или лидерство неизбежно перейдет от США к какой-то другой (и почти наверняка гораздо менее свободной) державе?

Прекрасная эпоха для старта

300 лет назад Америка была лишь совокупностью разрозненных поселений где-то на краю обитаемого мира. Образованнейшие люди вспоминали о ней в последнюю очередь. В международной политике ее касались вскользь. Богатая природными ресурсами территория находилась слишком далеко от центров цивилизации; огромные новые земли оставались по большей части почти недосягаемыми. Однако удача улыбалась молодой стране. Своим появлением на свет Америка обязана целой цепочке счастливых для нее перемен. Восстание, которое создало Соединенные Штаты, могло бы и не начаться вовсе, если бы британские правящие круги прислушались к словам Эдмунда Бёрка[5] и проводили чуть менее жесткую политику по отношению к колониям. Восставшие против британского господства колонисты извлекли немалую пользу из войны мирового масштаба, развернувшейся между Британией и Францией. Не будь Джордж Вашингтон таким выдающимся лидером, борьба за независимость могла бы и захлебнуться. Обстоятельства благоприятствовали Америке и после ее появления. В 1803 г. Томас Джефферсон приобрел у Франции Территорию Луизиану, что вдвое увеличило размер страны. Эта покупка принесла США огромные площади плодородной земли для сельского хозяйства, реку Миссисипи и порт Новый Орлеан. В 1821 г. Америка купила Флориду у Испании, в 1845-м аннексировала Техас, в 1846 г. – Орегон, а в 1850-м, после победы в американо-мексиканской войне, присоединила Калифорнию.

Америке также повезло с «родителями»: оказаться «дочкой» страны, в которой произошла первая промышленная революция и возникла первая парламентская демократия, было гораздо лучше, чем, допустим, «дочкой» Испании или Бельгии. И сегодня американцы считают монархическую тиранию безусловным злом, превознося при этом достоинства Американской революции. Но Война за независимость США была во многих своих проявлениях революцией незавершенной. Америка унаследовала многие лучшие традиции Британии – от ограниченных полномочий правительства до обычного (прецедентного) права и уважения к личным правам и свободам, которое, если верить авторитетному историку Алану Макфарлейну, восходит еще к XIII в.[6], {1}. Америка была вовлечена в постоянный неофициальный обмен информацией с Великобританией. В американские колонии продолжали приезжать британцы, часто обладавшие промышленными секретами. Американцы посещали британские фабрики, заводы и выставки. Америка заимствовала британские модели организации рынка ценных бумаг, товарно-сырьевой биржи и патентного права. Разные по названию страны, Америка и Британия были тем не менее объединены общей культурой.

Но больше всего Америке повезло со временем появления. Соединенные Штаты возникли в эпоху Просвещения, когда старые истины переосмыслялись, а устоявшиеся институты реорганизовывались. Жестокая борьба Америки за независимость (1775–1783) началась за год до того, как свет увидела величайшая книга о свободной рыночной экономике – «Исследование о природе и причинах богатства народов» Адама Смита[7]. Почти на всем протяжении писаной истории человечество молчаливо соглашалось со статичным и предсказуемым состоянием общества – и даже в каком-то смысле приветствовало его. По данным исследования Ангуса Мэддисона, с рождения Иисуса до примерно 1820 г. экономический рост составлял всего 0,11 % в год – или 11 % за век{2}. Молодой крестьянин XV в. мог вполне рассчитывать на то, что он будет обрабатывать все тот же надел, определенный ему сюзереном, до тех пор, пока болезнь, голод, природный катаклизм или насильственная смерть не подведут счет его дням. Он мог примерно с той же вероятностью рассчитывать и на то, что его дети и дети его детей будут обрабатывать все тот же участок земли.

Адам Смит предложил революционную концепцию динамичного общества, в котором производство материальных благ умножалось, а возможности возникали в изобилии. Это был выдающийся интеллектуальный эксперимент, настоящий переворот в экономической мысли, до тех пор поиск собственной выгоды считался в лучшем случае занятием недостойным, а в худшем – греховным. Смит пошел наперекор сложившемуся стереотипу, доказывая, что поиск этой выгоды, не выходящий за рамки закона и морали, резко повышает благосостояние всей страны.

Ни одна страна не прониклась этой идеей глубже, чем та, что появилась на свет сразу после того, как Адам Смит обнародовал свои мысли. Эта новая страна родилась во время восстания против меркантилистского режима, уверенного в том, что экономическая состоятельность государства измеряется в объеме золота, которым оно владеет, а этот объем, в свою очередь, зависит от величины положительного сальдо торгового баланса, которую обеспечивают протекционистские меры. Конституция США, написанная в 1787 г. и ратифицированная в 1788-м, постулировала, что вся страна является единым общим рынком без внутренних тарифов, сборов или налогов на коммерческую деятельность, осуществляемую между собой отдельными штатами в составе общего государства. Америка была первой страной, появившейся в эпоху экономического роста, когда насущной экономической задачей стало содействие силам перемен, а не распределение конечного объема ресурсов.

Вторым мощным фактором формирования американской идентичности стал главный антагонист Просвещения – религия, и прежде всего – протестантизм. Америка находилась под гораздо более мощным влиянием европейской Реформации, чем какая-либо иная страна. Если католическая церковь требовала от прихожан обращаться к Господу через посредника-священнослужителя, то протестантская церковь побуждала своих последователей обращаться к Богу через посредство Библии. Протестанты должны были читать Добрую Книгу дома и самостоятельно приходить к тем или иным суждениям по религиозным вопросам, а не полагаться на авторитетное мнение вышестоящих. Переселенцы-пуритане, осевшие в Массачусетсе, основали беспрецедентное количество школ и университетов. Закон Массачусетса обязывал всех владельцев домохозяйств обучать детей чтению. «После того, как Господь сохранил нас на пути в Новую Англию и мы построили дома, обустроили хозяйство, выделили достойные места для почитания Господа и создали гражданское управление, – говорилось в письме от 1643 г. из Гарвардского университета в Англию (это первый известный образец письма-декларации о создании университета), – одним из самых горячих наших устремлений и желаний было способствовать развитию и распространению образования и обеспечить постоянную передачу знаний нашим потомкам».

В первые годы существования страны Америке выпала еще одна удача: отцы-основатели[8] поняли, что единственный путь к процветанию в меняющемся мире пролегает по маршруту, заданному фиксированными, не меняющимися ориентирами. Они предоставили гражданам страны определенный набор прав, которые правительство не могло нарушить, а также Конституцию, предназначенную контролировать власть. Чем шире становились пределы народовластия, тем строже нужно было следить за тем, чтобы люди не злоупотребляли этой властью. Чем шире становились возможности для бизнеса, тем эффективнее должны были становиться механизмы, не позволяющие торговцам обрушить валюту или надувать своих покупателей.

Отцы-основатели сделали права собственности частью национального ДНК Америки. Фраза Томаса Джефферсона о том, что человек обладает «неотъемлемым правом» на «жизнь, свободу и поиск счастья» была парафразом мысли Джона Локка из «Второго трактата о гражданском правлении»[9] о том, что человек обладает «природным» правом охранять «свою жизнь, свободу и собственность против любого урона или посягательств со стороны других людей». Конституция использовала принцип разделения властей прежде всего для того, чтобы защитить имущих от ограбления их массами или диктатором. Такая активная защита частной собственности прекрасно стимулировала предпринимательство в самом государстве, поскольку граждане имели достаточно веские основания полагать, что сумеют сохранить заработанную прибыль. Более того, она привлекала иностранных инвесторов – те с охотой вкладывали свои капиталы в Америку в уверенности, что их вложения не будут украдены, а условия договоров будут соблюдаться.

Приверженность Америки к защите частной собственности распространила эту защиту даже на плоды воображения. Отцы-основатели сделали патентную защиту частью Конституции – об этом прямо говорит раздел 8 статьи I. Америка предложила защиту прав интеллектуальной собственности тем, кто никогда не имел ее в Европе; патентная пошлина в США составлял всего 5 % от суммы такой пошлины в Великобритании. При этом, защищая права изобретателей на извлечение прибыли от коммерциализации их изобретений, законы США требовали от них публиковать детали своих патентов с тем, чтобы информация об новинках распространялась как можно шире.

Это особое внимание к патентам указывает на еще одно преимущество: Америка родилась в эпоху бизнеса. Эту страну создали корпорации – такие как Virginia Company или Massachusetts Bay Company. Фактически первые американские «фримены»[10] были акционерами компаний, а первыми «содружествами» стали общие собрания акционеров. Американцы первыми использовали слово «бизнесмен» в его современном значении. В XVIII в. англичане называли «людьми бизнеса» (или «деловыми людьми») тех, кто подвизался в публичной политике. Дэвид Юм охарактеризовал Перикла именно как «делового человека» (man of business). В 1830-е гг. американцы начали использовать это выражение для описания людей, занятых коммерческими операциями{3}.

С тех пор американцы выработали в себе такое же уважение к бизнесменам, какое британцы питают к джентльменам, французы – к интеллектуалам, а немцы – к ученым. Готовность Америки «привнести нечто героическое в то, как они ведут дела» – по выражению Алексиса де Токвиля – привела к формированию культа предпринимателя. Американцы были инстинктивными приверженцами идеи Йозефа Шумпетера о том, что истинным движителем исторических перемен являлись не рабочие, как утверждал Карл Маркс, и не абстрактные экономические силы, как полагали экономисты того же направления, а люди, способные построить нечто из ничего – изобретатели, подобные Томасу Эдисону, имевшему 1093 патента, или создатели компаний, подобные Генри Форду, Томасу Уотсону и Биллу Гейтсу.

Исторический путь развития Америки после войны за независимость не был прямым как стрела. Молодая республика фактически разделилась надвое – между двумя разными образами будущего. Томас Джефферсон видел Америку децентрализованной аграрной страной, населенной свободными фермерами-йоменами[11]. А в представлении (удивительно живучем) Александра Гамильтона Америка выглядела урбанистической республикой, экономический рост которой определяли промышленные предприятия и мощный банк, обеспечивающий их денежными потоками. Эти две разительно отличные модели реализовались в двух частях Америки, фактически поделив ее на капиталистический промышленный Север и рабовладельческий сельскохозяйственный Юг. С течением времени это разделение стало еще более явным – по мере того, как Север все активнее инвестировал в машины и оборудование, а Юг – в хлопководство, одновременно пытаясь распространить рабство и на новые территории – Канзас, например. В конечном счете этот спор разрешила Гражданская война 1861–1865 гг. Ее исход определил будущее страны, и Соединенные Штаты энергично занялись распространением своей версии бизнес-цивилизации на весь континент.

Люди страны изобилия

Американская бизнес-цивилизация укоренилась в стране, щедро обеспеченной тремя важнейшими предпосылками производства – капиталом, землей и рабочей силой. С 1818 по 1914 г. американский банковский сектор разросся с 338 банков с общими активами в 160 млн долл. до 27 864 банков, активы которых насчитывали 27,3 млрд долл. Америка стала мировым лидером в импорте капитала; главным ее донором была Великобритания – предшественница США в качестве штаб-квартиры мирового капитализма. Территория США в первой половине XIX в. прирастала постоянно и быстро – от 2 239 681,86 кв. км в 1800 г. до 7 614 673,82 кв. км в 1850 г. Между окончанием Гражданской и началом Первой мировой войны американцы освоили как сельхозугодия 1 618 744 кв. км диких земель, что почти вдвое больше, чем вся территория Западной Европы.

Эта земля была необычайно богата природными ресурсами. Общая длина судоходных рек США больше, чем во всех остальных странах мира, вместе взятых. Величайшие из этих рек – Миссури, Огайо, Арканзас, Теннесси и, конечно, могучая Миссисипи – пересекают страну скорее по диагонали, чем перпендикулярно, разделяя ее на естественные географические зоны{4}. Аппалачи, простирающиеся от Пенсильвании до Кентукки и холмов Западной Вирджинии, переполнены каменным углем. Монтана настолько богата драгоценными металлами, что ее прозвали штатом-сокровищницей. В районе Месаби в Миннесоте – богатейшее месторождение железной руды. В земле Техаса – моря нефти (которые сегодня оказались еще более «полноводными» благодаря технологии гидроразрыва пласта). Средний Запад – житница Америки.

Изобилие природных ресурсов оказывало огромное влияние на экономическое развитие США. Порой оно проявлялось в форме общенациональной истерии вокруг этих ресурсов – достаточно припомнить золотую лихорадку 1849 г. и нефтяные бумы начала или середины ХХ в. Оно формировало мощные отрасли хозяйства, работающие на экспорт, – например, зерновых. Но один из наиболее существенных факторов такого изобилия оставался неявным – экономическое развитие Америки, в отличие от других стран, не сдерживалось нехваткой природных ресурсов. За период бурного роста американской сталелитейной промышленности с 1890 по 1905 г. доля Миннесоты в общенациональном производстве железной руды выросла с 6 до 51 %, а цена на руду в стране упала вдвое: американским стальным магнатам сырье обходилось гораздо дешевле, чем их британским конкурентам.

Америка притягивала людей как магнитом. Уровень рождаемости в колониальной Америке был одним из самых высоких в мире – благодаря изобилию земли и нехватке рабочей силы. Темпы прироста численности населения, и без того достаточно высокие, резко ускорились, когда в Америку хлынули люди со всего мира. В XIX в. население выросло почти в 15 раз – с 5,3 млн человек до 76 млн. Столько людей не жило ни в одной стране Европы, за исключением России. К 1890 г. 80 % ньюйоркцев и 87 % чикагцев были иммигрантами или детьми иммигрантов.

Среди икон американского предпринимательства необычайно высока доля иммигрантов или их детей. Александр Белл и Эндрю Карнеги родились в Шотландии. Никола Тесла, «первооткрыватель» переменного тока, – серб. Джордж Митчелл, изобретатель технологии фрекинга, один из самых влиятельных бизнесменов последних десятилетий, – сын грека-козопаса.

Прибывшие в Америку поселенцы оказывались необычайно мобильными: они выросли в странах, где свободная земля – огромная редкость, а тут она была в изобилии. Их охватывала и жажда обладания землей, и «охота к перемене мест» – жажда странствий. Эта тяга к мобильности, к свободе перемещений никуда не ушла и после создания более «зажиточной» цивилизации: «Средний город» (Middletown), исследование типичного города Среднего Запада (города Манси в штате Индиана), проведенное Робертом и Хелен Линд, показало, что с течением времени американцы становились все более мобильными. Если в 1893–1898 гг. переезжало 35 % американских семей, то в 1920–1924 гг. уже 57 %. За первые десятилетия ХХ в. миллионы чернокожих американцев Юга бежали от кабальной испольщины на Север – в бурно растущие промышленные центры вроде Детройта или Чикаго. (В 1980-е гг. эти миграционные потоки повернулись вспять – миллионы людей разного цвета кожи оставляют территорию «Ржавого пояса» ради процветающего «Солнечного»[12]).

Во второй половине XIX в. сочетание всех разнообразных преимуществ – культурных и демографических, политических и географических – позволило США стать самой мощной экономикой мира. Сеть железных дорог, пронизавших территорию страны, превратила ее в крупнейший в мире единый рынок: к 1905 г. только через один Чикаго проходило 14 % железнодорожных путей мира. В Америке сформировались крупнейшие мировые корпорации: в созданной в 1901 г. компании U. S. Steel (первая в мире компания-миллиардер) работало около 250 000 человек. Америка сделал больше, чем какая-либо другая страна, для того, чтобы превратить две важнейшие новаторские технологии – электричество и двигатель внутреннего сгорания – в неиссякаемый источник потребительских товаров – автомобилей и грузовиков, стиральных машин и радиоприемников.

Как стать богатым

В этой книге мы ведем рассказ, опираясь на три структурных принципа – производительность, созидательное разрушение, политика. Производительность отражает способность общества получить бóльшую отдачу при заданных вложениях. Созидательное разрушение определяет процесс, который стимулирует рост производительности. Политика имеет дело с негативными последствиями созидательного разрушения. Первое – чисто техническая сторона экономики. Второе – экономическое явление, связанное с фундаментальными проблемами социальной философии. Третье уводит нас все дальше из мира таблиц и графиков в мир практических политических решений. Тот же, кто считает, что история экономики существует вне связи с политикой, читает не ту книгу.

Производительность – наивысший критерий экономического успеха{5}. Ее степень определяет средний уровень жизни общества и отличает развитые страны от развивающихся. Наиболее распространенная ее мера – производительность труда, которая определяется выработкой (количеством добавленной стоимости) за единицу рабочего времени (рабочий час). Главными определяющими факторами (детерминативами) уровня производительности труда являются объем вложенного в производство капитала (производственные площади и оборудование) и количество рабочих часов с учетом образования и квалификации работников.

В 1950-е гг. адепты теории экономического роста во главе с Мозесом Абрамовичем и Робертом Солоу обнаружили, что вложения труда и капитала не определяют параметры роста ВВП полностью. Сведя остаточные факторы влияния на экономический рост к одному, они назвали его многофакторной производительностью (далее – МФП)[13]. В основе МФП лежат новации. Она растет преимущественно от вложений капитала и труда.

Проблема подсчета показателей ВВП и МФП в долгосрочной перспективе состоит в недостоверности статистики – чем дальше вы уходите в историю, тем сложнее получить надежные данные. Правительство США начало систематический сбор информации о национальном доходе и счетах производства только в 1930-е гг., обратившись к опыту Саймона Кузнеца из Стэнфордского университета и Национального бюро экономических исследований. В поисках данных, относящихся к более ранним периодам, историкам приходится обращаться в основном к материалам переписей населения, проводившихся раз в десятилетие с конца 1790-х гг. К этим данным историки добавляют разрозненные сведения о промышленном производстве, посевах и урожаях, поголовье скота, а также рабочих часах, но, как показал Пол Дэвид, эти данные до 1840-х гг. грешат серьезными неточностями. Тем не менее, несмотря на все эти ограничения, целый легион специалистов по экономической истории сумел воссоздать более или менее надежную статистическую хронологию ВВП – как номинального, так и реального – для самого раннего периода существования США (см. приложение){6}. Мы в книге постоянно будем обращаться к этим данным.

Созидательное разрушение

Созидательное разрушение – главная движущая сила экономического прогресса, нескончаемая буря[14], разрушающая бизнес и человеческие жизни, но по ходу этого создающая более продуктивную экономику. За редким исключением, единственный способ повысить выработку в единицу времени – направить ресурсы общества в те области, которые дают наивысшую отдачу на вложения, или, говоря более формально, направить валовые накопления населения (а также накопления, заимствованные за рубежом) на финансирование самых современных технологий и организаций. Созидание и разрушение – сиамские близнецы. Этот процесс подразумевает замещение прежде продуктивных и эффективных активов и связанных с ними рабочих мест новыми технологиями и рабочими местами. Так революционная технология литья Генри Бессемера в 1855 г. вытеснила предыдущие, более затратные способы получения стали.

Идеей созидательного разрушения мир обязан Йозефу Шумпетеру и его великой книге «Капитализм, социализм и демократия»[15]. «Процесс созидательного разрушения является самой сущностью капитализма, – писал Шумпетер. – В этом капитализм и состоит, в его рамках приходится существовать каждому капиталистическому концерну». Однако – при всей своей гениальности – в разработке последовательной теории созидательного разрушения Шумпетер не пошел дальше блестящих метафор, оставив эту задачу своим последователям. Современные экономисты пытались наполнить его идеи реальным содержанием, превратить метафоры в концепции, которые учитывают политические реалии и воспринимают мир таким, каков он есть.

Для изучения этой «нескончаемой бури» нет лучшего места и времени, чем Америка конца XIX в., где появилась плеяда титанов бизнеса. Они преображали целые отрасли в континентальном масштабе. Это было время, когда федеральное правительство сосредоточилось в основном на защите прав собственников и соблюдении договорных условий, не пытаясь «обуздать» процесс созидательного разрушения. Благодаря постоянному совершенствованию технологий издержки производства на единицу продукции (показатель, в принципе аналогичный почасовой выработке) «бессемеровской стали» резко снизились, в результате чего оптовая цена на сталь с 1876 по 1901 г. упала на 83,5 %. Дешевая сталь запустила целый цикл новаций: стальные рельсы были в десять с лишним раз долговечнее чугунных, а стоили лишь немногим дороже, что позволяло перевозить по железным дорогам больше людей и товаров за меньшие деньги. Аналогичный каскад модернизационных изменений, затронувших почти все сферы деятельности человека, удвоил уровень жизни в Америке всего за поколение.

Наиболее очевидным способом стимуляции созидательного разрушения является производство более мощных машин и механизмов. Примечательно, что многие подобные механизмы, совершившие революционные преобразования в производительности труда, выглядят как кустарные поделки непонятного предназначения. Жатка Сайруса Маккормика, которую лондонская The Times описывала как помесь акробатической трапеции и инвалидной коляски{7}, за период с 1831 г. (когда она была изобретена) по конец XIX в. позволила повысить производительность труда на 500 % при сборе пшеницы и на 250 % – при сборе кукурузы. При этом за тот же период высвободилось до четверти мировой рабочей силы в области сельского хозяйства. В 1800 г. вооруженный серпом фермер за один день тяжкого труда мог сжать колосья пшеницы с 0,4 га земли. К 1890 г. двое фермеров, используя пару лошадей, за то же время могли сжать и связать пшеницу в снопы с 8 га. Швейная машинка, изобретенная в 1846 г., в 1870-е гг. уже пошедшая в массовое производство, повысила производительность труда более чем в пять раз. Новые табуляторы (счетно-аналитические машинки) позволили завершить перепись населения в 1890 г. всего за год – всего десятилетием раньше полная обработка данных по переписи населения занимала (по оценкам) 13 лет. Телетайп, появившийся в 1910 г., к 1929 г. лишил работы от 80 до 90 % телеграфистов, оперировавших азбукой Морзе.

Совершенствование бизнес-практик важно не менее технологических новшеств. Главным вкладом Америки в повышение мировой производительности труда стало, возможно, именно массовое производство. В Европе XIX в. производство технологичных продуктов – таких, например, как ружья или часы – было сосредоточено в руках отдельных мастеров-ремесленников. В Америке Эли Уитни и другие новаторы преобразовали производство механизмов в процесс производства стандартизированных деталей. В 1913 г. Генри Форд запустил первый конвейер, доставлявший рабочее место к работнику. Успехи Америки в производстве более совершенных машин и производственных процессов признавали даже самые недалекие умы. Сталин назвал Америку «страной машин»{8}. Гитлер заявлял, что нацизм – это «фордизм плюс фюрер».

Вкупе с этими мощными силами в том же направлении действовали и более деликатные. Самая важная из них – информация. За последние годы мы настолько привыкли получать необходимую информацию вовремя, что воспринимаем ее как воздух, которым дышим. Но на протяжении большей части истории человечества информация была настолько дорогой, что людям зачастую приходилось действовать в полном неведении. Битва за Новый Орлеан, сделавшая Эндрю Джексона национальным героем Америки, – последнее крупное сражение англо-американской войны 1812 г., в котором британцы потеряли 700 человек убитыми, – состоялась через две недели после того, как был заключен Гентский мирный договор, завершивший войну[16].

В 1827 г. вышел Journal of Commerce, ставший незаменимым источником самых горячих деловых новостей: журналисты на скоростных шхунах перехватывали в открытом море корабли, направляющиеся в Новый Свет, чтобы узнать последние известия до того, как те войдут в порт. Телеграф Сэмюэла Морзе, впервые продемонстрированный публике в 1844 г., сократил время передачи информации до считаных секунд. Телеграфная компания Western Union связала тихоокеанское и атлантическое побережья Америки в единую коммуникационную систему в 1861 г., соединив телеграфные линии в городе Форт-Ларами, Вайоминг. Всего через несколько лет, в 1869 г., реальностью стали трансконтинентальные грузовые и пассажирские перевозки. Золотой костыль был торжественно вбит на церемонии в Промонтори-саммит, в Юте – в точке, где соединились железнодорожные сети Union Pacific и Central Pacific. Параллельно железнодорожным путям строились телеграфные сети. Сооружение трансатлантического телеграфного кабеля (после серии неудач) в 1866 г. наконец создало трансатлантическое финансовое сообщество: коммерсанты в Нью-Йорке, Сан-Франциско и Лондоне получили возможность общаться в реальном времени.

Информационная революция устранила все помехи и неопределенности, которые прежде затрудняли и тормозили деловую активность. Теперь продавцы могли дозаказать товар сразу после того, как тот уходил с полки. Поставщики получили постоянный контроль за цепочками поставок. Мгновенная коммуникация между кассой на прилавке и производственной площадкой, между поставщиками и перевозчиками снижает время доставки товара и необходимость складировать (и учитывать) массу товаров, не вовлеченных непосредственно в товарооборот.

Второй аспект созидательного разрушения – снижение затрат на капитальные вложения в экономику. Эндрю Карнеги и Джон Рокфеллер были героями созидательного разрушения: за счет выдающейся организации бизнеса и постоянных новшеств они сокращали затраты на капиталовложения в производство стали (Карнеги) и энергии (Рокфеллер), регулярно гальванизируя экономику снижением цен и предложением все более широкого доступа к ресурсам.

Третий аспект – более эффективное использование капиталовложений. В славные дни американского промышленного могущества степень успеха измерялась ценой завода или высотой небоскреба. Со временем, однако, размер становился все менее адекватным мерилом экономического могущества – объем сырья, необходимый для производства единицы товара или продукции, за последние десятилетия неуклонно снижался. Развитие интегральных микросхем позволило «упаковывать» все большее количество функций во все более миниатюрные электронные коробки, достижения в материаловедении – производить более легкие (в пересчете на лошадиную силу) автомобили и более рационально устроенные здания. По нашим оценкам, с 1879 по 2015 г. снижение доли материалов на каждый доллар в реальном ВВП добавило 0,26 % к росту ВВП каждый год. К 2015 г. это добавило к общему ВВП 40 %. Ежегодная прибавка к росту ВВП была особенно значительной в период с 1879 по 1899 г., когда эффективность добавляла к росту реального ВВП 0,52 процентных пункта в год – в 1899 г., соответственно, общий уровень прироста реального ВВП из этого источника составил 10,6 %.

Еще один аспект созидательного разрушения – снижение расходов на транспортировку. Лист холоднокатаной стали в машине, стоящей в салоне автодилера, стоит дороже, чем на выходе с прокатного стана сталелитейного завода в Питтсбурге. Соответственно, совершенствование транспортной системы приносит два очевидных преимущества: оно облегчает сведение воедино всех факторов производства и позволяет предпринимателям быстрее доставлять потребителям конечные результаты этого производства – готовую продукцию. На заре существования США скорость лошади и ход парусного корабля определяли возможности для роста производительности. Улучшение качества дорог или такелажа могли лишь незначительно повысить производительность, ибо лошадь и парусник не могли двигаться слишком быстро. Производительность повысилась, когда пароходы вытеснили парусники – и не только потому, что выросла скорость речного сообщения, но и потому, что пароходы одинаково легко шли как вниз по течению, так и вверх. Трансконтинентальная железная дорога сократила время перевозки грузов и пассажиров от побережья до побережья с шести месяцев до шести дней{9}. С развитием местных железных дорог к общенациональной транспортной сети «подключалось» все больше человеческих и физических ресурсов страны; нарастал масштаб перемещения товаров и людей внутри США. Автомобили и шоссейные дороги постепенно потеснили железные дороги с ведущих позиций: с их помощью товары можно было доставить к двери заказчика, а не на ближайшую к нему железнодорожную станцию. Следующая революция – миниатюризация – сократила транспортные расходы еще сильнее: компьютерная отрасль по природе своей имеет более глобальный характер, чем, скажем, производство цемента, поскольку легкие и дорогие компьютерные комплектующие проще перевозить из одной части мира в другую.

Пятый фактор повышения производительности – географический. В сегодняшнем «плоском» мире цепочки поставок глобальны, а коммуникации мгновенны, и мы порой забываем то, что было очевидно для наших предшественников: разумный выбор места для производственной площадки может резко повысить производительность. Предприниматели наживали состояния, выстроив фабрику рядом с водопадом (за счет дармовой энергии) или около реки (бесплатный транспорт) – или просто грамотно расположив само производство и связанные с ним средства его обслуживания. Логика, направленная на повышение производительности, одинаково приложима к любым единицам измерения – как к ярдам или милям, так и к долям дюйма. Она действует одинаково в любом масштабе. В XIX в. предприниматели создавали экономическую ценность, строя железные дороги для того, чтобы перевозить железную руду из Месаби-рендж в Миннесоте и уголь из Западной Вирджинии к плавильным печам Питтсбурга, где из них вместе на выходе получали сталь. Сегодня предприниматели создают экономическую ценность, еще компактнее «упаковывая» в интегральные схемы постоянно уменьшающиеся в размерах кремниевые чипы, чтобы получить на выходе очередной прирост вычислительной мощности.

Коварство истории

В реальном мире созидательное разрушение редко работает в соответствии с безупречной компьютерной логикой закона Мура[17]. Новой технологии может понадобится много времени для того, чтобы кардинально изменить экономику. Распространение телеграфа Сэмюэла Морзе осложнялось размером страны и особенностями ее рельефа. Телеграфные сети быстро покрыли Восточное побережье США и густонаселенные районы западного, обеспечив жителей этих территорией почти моментальной связью, но центральные части страны оставались в информационном вакууме. В конце 1850-х гг. для передачи сообщения с одного побережья на другое совместными усилиями телеграфа и почтового дилижанса все еще требовалось три недели. Порой старые технологии могут идти (и работать) рука об руку с новыми: с 1860 г. усилиями курьерской службы Pony Express, конные почтальоны которой доставляли сообщения, меняя на почтовых станциях уставших лошадей на свежих, депеши пересекали страну уже быстрее, чем за десять дней{10}. Конная курьерская служба оказалась гораздо гибче, чем более технологичное железнодорожное сообщение, – лошади курьеров могли преодолевать крутые склоны каньонов и пробираться по узким тропкам, доставляя сообщения туда, куда не было ходу поездам.

Как подсказывает история Pony Express, новые технологии часто поддерживают старые или вдыхают в них новую жизнь. Журнал The Nation в октябре 1872 г. так писал о парадоксальной популярности лошади в эпоху пара:

Мы так много лет говорили о железных дорогах, пароходах и телеграфе как о великих «силах прогресса», что почти перестали обращать внимание на то, что наша зависимость от лошади выросла практически pari passu[18] с нашей зависимостью от пара. Мы покрыли всю страну нашими великими линиями парового сообщения и связи, но товарами и пассажирами их питают лошади. Наши быстроходные пароходы бороздят океаны, но эти суда невозможно ни нагрузить, ни разгрузить без лошадей{11}.

Несколько десятилетий подряд «копытное» население Америки росло в два с лишним раза быстрее, чем «двуногое» – от 4,3 млн лошадей и мулов в 1840 г. до 27,5 млн в 1910 г. Если в начале 70-летнего периода беспорядочного прогресса одна лошадь приходилась на пять человек, то к его концу – уже одна на троих{12}. Лошади крутили жернова мельниц, тянули плуги в поле, а также баржи и другие суда по рекам и каналам, пастухи на конях пасли стада, кавалеристы бросались в атаку, но прежде всего на лошадях перевозили грузы на небольшие расстояния. Для того чтобы заменить лошадей в качестве сердца американской экономики, потребовалась комбинация трех видов энергии. Паровая тяга вытеснила лошадей из перевозок на длинные расстояния, электричество – из городского транспорта, а «безлошадные повозки» с двигателем внутреннего сгорания – из сферы коротких грузоперевозок.

Обычно между появлением новой технологии и резким ростом производительности, вызванным ее применением, проходит довольно много времени. За 40 лет, прошедших с того момента, как Томас Эдисон устроил электрическое световое шоу в Нижнем Манхэттене в 1882 г.[19], электричество не внесло особого вклада в рост производительности заводов и фабрик страны. Внедрение электричества в производство не сводилось к простому «подключению» фабрик к электрической сети. Для полноценной электрификации промышленности необходимо было полностью перепрофилировать весь производственный процесс, заменив «вертикальные» фабрики на «горизонтальные»[20], чтобы использовать новый источник энергии с максимальной эффективностью{13}.

Некоторые из наиболее существенных прорывов в производительности происходят без особой помпы. Мощнейший прогресс в сталелитейном деле и в агрокультуре случился много позже того, как комментаторам наскучило обсуждать «эпоху стали» и «сельскохозяйственную революцию». Печь с кислородным наддувом (как подсказывает название, в ней использовался чистый кислород вместо воздуха) пришла на смену мартеновской печи после Второй мировой войны, сократив время плавки с 8–9 часов до 35–40 минут. С 1920 по 2000 г. трудозатраты на выплавку тонны нерафинированной стали сократились в тысячу раз – с трех рабочих человеко-часов на метрическую тонну до всего 0,003.

Наиболее существенное воздействие технологический прогресс часто оказывает на нашу повседневную жизнь. Он скорее облегчает наше существование, чем сказывается на состоянии каких-то отдельно взятых отраслей вроде промышленности или сельского хозяйства. Геродот описывал египетского фараона, которому оставалось жить всего шесть лет: «Понимая, что судьба его определена, [он] приказал… каждый вечер зажигать лампы… и наслаждался… превращая ночь в день – так он прожил двенадцать за срок шести»{14}. Распространение электричества с начала ХХ в. оказало на американцев в целом примерно тот же эффект. Электрическая бытовая техника и полуфабрикаты быстрого приготовления сократили время на готовку, стирку и уборку с 58 часов в неделю в 1900 г. до 18 часов в неделю в 1975 г.{15}. По оценкам Статистического управления Министерства труда США, сканеры штрихкода на кассах увеличили скорость работы кассиров на 30 % и сократили трудозатраты кассиров и упаковщиков на 10–15 %.

Темная сторона созидательного разрушения

Деструктивный аспект созидательного разрушения проявляется в двух очевидных формах: разрушении физических активов по мере того, как они перестают соответствовать новым требованиям, и перемещение рабочей силы по мере того, как исчерпывается необходимость в старых рабочих местах. К этому следует добавить проблему неопределенности. «Буря созидательного разрушения» сносила старые истины вместе с отжившими практиками: никто не мог знать, какие активы в будущем окажутся продуктивными, а какие – нет. Новые технологии почти всегда приводят к надуванию спекулятивных пузырей, которым свойственно схлопываться – подчас с катастрофическими последствиями.

Созидательное разрушение обычно воспринимается, по Максу Веберу, с «бездной недоверия, подчас ненависти, прежде всего морального возмущения»{16}. Причина тому – отчасти боязнь любых перемен, свойственная человечеству в целом, а отчасти – тот факт, что перемены создают как победителей, так и проигравших. Самые очевидные противники перемен – рабочие, пытающиеся отстоять свои «архаизирующиеся» рабочие места. До Гражданской войны у американских рабочих было немного шансов создать организованное движение в защиту своих прав, поскольку компании были небольшими; рынок труда формировали элитные ремесленные гильдии; отношения в них были личными; забастовки случались крайне редко. После Гражданской войны, с развитием крупного бизнеса, неквалифицированные рабочие стали образовывать профсоюзы, чтобы добиться повышения зарплаты и улучшения условий труда[21]. Острые конфликты с заправилами бизнеса порой приводили к вспышкам насилия и часто отравляли классовые отношения.

Американские профсоюзы были гораздо слабее европейских. Суды наносили профсоюзному движению удар за ударом, запрещая трудовые объединения. Его сотрясали постоянные конфликты между квалифицированными и неквалифицированными рабочими, иммигрантами и местными уроженцами, а также между разнообразными региональными лоббистскими группировками. В 1930-е гг., после принятия целой серии законодательных актов, принятых в интересах рабочего класса, профсоюзы приобрели значительную власть. В период процветания после Второй мировой войны в профсоюзах состояла примерно треть американских рабочих частного сектора, а сами профсоюзы играли важную роль в формировании государственной политики. Однако индивидуалистические традиции Америки оставались очень сильными. Закон Тафта – Хартли в 1947 г. запретил принцип «закрытого цеха»[22]. Южные штаты были гораздо негативнее настроены по отношению к профсоюзам, чем северные. А после волны дерегуляционных законов 1970-х гг., количество американских рабочих, вовлеченных в профсоюзы, пошло на убыль. Профсоюзы не были столь уж заметной помехой на пути прогресса в долгую эпоху менеджерского капитализма после Второй мировой войны, поскольку Соединенные Штаты пожинали плоды поточного производства и распространения уже зрелых, зарекомендовавших себя технологий вроде электричества. Однако те же профсоюзы стали самым серьезным образом тормозить развитие и рост экономики, когда на смену поточному производству должно было прийти гибкое, переналаживаемое производство, а менеджерский капитализм должен был уступить место капитализму более предпринимательскому.

Но сопротивляться переменам могут не только профсоюзные боссы, но и титаны бизнеса. Один из величайших парадоксов созидательного разрушения состоит в том, что его выгодополучатели в один момент могут превратиться в его горячих противников: опасаясь того, что их производство превратится в архаичный пережиток или их конкуренты начнут производить лучшую продукцию, они сделают все возможное – от лоббирования в правительстве до обращений в суд, чтобы притормозить или вовсе заморозить конкуренцию, чтобы превратить свое временное преимущество в постоянное. В 1880-е гг. Эндрю Хикенлупер, возглавлявший Cincinnati Gas Company и одно время бывший президентом Американской ассоциации газовых компаний[23], вел активнейшую борьбу за «газовые рожки» против «динамо-машин». Он угрозами заставлял отцов города отказывать в подрядах электрическим компаниям (как, впрочем, и газовым компаниям-конкурентам), а также развернул пропагандистскую кампанию в прессе. Газеты рассказывали, что новая технология чрезвычайно опасна – электропроводка, дескать, могла вызвать смерть в результате удара электрическим током или вызвать пожар общегородского масштаба{17}.

Политики на арене

Америка была подвержена воздействию как конструктивного, так и негативного аспекта созидательного разрушения, чем большинство других стран мира: американцы лучше остальных умели создавать новые бизнесы и масштабировать их; с неменьшей легкостью они и сворачивали бизнесы, оказавшиеся неудачными. Наиболее яркое свидетельство этому – необычно спокойное отношение к банкротству, выработавшееся в США. Многие величайшие американские предприниматели XIX в. – Чарльз Гудьир, Роуленд Мейси, Генри Хайнц[24] и другие – неоднократно терпели неудачи, прежде чем стать иконами бизнеса.

Вкус американцев к созидательному разрушению имеет глубокие и разветвленные корни. Огромная территория страны способствовала как готовности людей к риску, так и подвижности. С самых первых дней запад США заполнился «городами-призраками» – люди быстро возводили новые города и так же легко оставляли их. Молодость страны не позволила сформироваться устойчивым привилегированным классам, да и власть таких социальных групп была ограниченной: немногие, особенно на западе страны, успели сформировать тот устоявшийся образ жизни, который стоило бы защищать. В Англии железным дорогам приходилось делать странные петли, чтобы обойти древние поселения. В Америке железные дороги пролагали прямые линии «из Ниоткуда в Никуда», как некогда заметила лондонская The Times. Порой Америке приходилось дорого платить за свое увлечение – не только с эстетической точки зрения, но и с экономической: построенные на скорую руку, без каких-то серьезных оценок их перспектив, новые поселения еще легче, без особых раздумий, забрасывали. Но по меньшей мере это позволяло избежать застоя.

Политическая система страны существенно усилила эти географические и культурные преимущества. Самой сильной помехой созидательному разрушению может быть политическое сопротивление ему. Проигравшие в результате действия созидательного разрушения, как правило, сконцентрированы, победившие – рассеяны. Организовать сконцентрированных людей проще, чем рассеянных. Блага и преимущества, создаваемые созидательным разрушением, могут проявиться через десятилетия, а затраты зачастую происходят немедленно. В дополнение к этому «нескончаемая буря» дезориентирует всех – как проигравших, так и победивших: людям свойственно держаться за привычное окружение; принять и приветствовать перемены способны немногие (а еще им очень сложно объяснить, что сохранять привычный уклад нельзя, потому что это уже нельзя себе позволить).

Америка гораздо лучше, чем почти все другие страны, умела бороться с искушением прямого вмешательства в логику созидательного разрушения. Почти везде политики построили на этом успешный бизнес – обещая воспользоваться плодами созидательного разрушения, но умалчивая об их цене. Коммунисты перекладывали вину за эти потери на жадность капиталистов, популисты – на зловещие «правящие слои». Европейские социалисты и им подобные исповедуют более взвешенный подход, признавая, что созидание и разрушение идут рука об руку, но они заявляют, что способны повысить конструктивный аспект созидательного разрушения, одновременно избавившись от его деструктивного аспекта за счет сочетания управления спросом и разумного вмешательства в экономику. Результат таких действий обычно оказывается разочаровывающим – застой, инфляция или какой-либо иной кризис.

На протяжении большей части своей истории США не были подвержены давлению таких кратковременных политических решений. Огромной заслугой отцов-основателей стала защита экономики от вмешательства политиков. Они сумели защитить граждан, предоставив им неотъемлемые права и разработав целую систему разнообразных ограничений на отправление политической власти. Экономическая культура Америки пропагандировала бережливость и опору на собственные силы. Золотой стандарт обеспечил настолько стабильную структуру для кредитно-денежной политики, что Америка на протяжении 77 лет обходилась без центрального банка – с 1836 г. (когда Эндрю Джексон наложил вето на создание Третьего банка[25]) по 1913-й. Подоходного налога не существовало вовсе. Большинство образованных американцев верили в то, что выживает сильнейший.

Прогрессистское движение[26] бросило вызов некоторым из этих устоявшихся положений. В 1913 г. Вудро Вильсон ввел федеральный подоходный налог. «Новый курс» президента Рузвельта положил конец эпохе капитализма свободной конкуренции. После Второй мировой войны правительство стало гораздо активнее вмешиваться в экономику, чем это было в 1920-е гг. Дуайт Эйзенхауэр запустил грандиозную программу строительства автомагистралей. Линдон Джонсон обещал построить «великое общество», в котором не будет бедности[27].

Отход от принципов laissez-faire (свободной конкуренции) тем не менее был гораздо менее драматичным, чем в Европе, не говоря уже о Латинской Америке. Конституция США постоянно сдерживала проправительственных политических активистов. Верховный суд США отверг предложенный Франклином Делано Рузвельтом Закон о восстановлении национальной промышленности, предполагавший установление значительного государственного контроля над экономикой. Конгрессмены-республиканцы не позволили Гарри Трумэну ввести общенациональную систему здравоохранения после Второй мировой войны. На смену либеральным политикам постоянно приходили более консервативные – Франклина Делано Рузвельта сменил Эйзенхауэр (после Трумэна), Линдона Джонсона – Ричард Никсон, а Джимми Картера – Рональд Рейган. Сильнейшая американская традиция либерального рыночного капитализма после Второй мировой войны возродилась и обрела новую силу. Краткое изложение вышедшей в 1944 г. книги австрийского экономиста Фридриха фон Хайека «Дорога к рабству» (The Road to Serfdom) в журнале Reader's Digest прочли миллионы. Милтон Фридман[28] стал звездой телевидения. Президентская кампания Рональда Рейгана была построена на идее о том, что правительство – это проблема, а не решение.

Но способна ли Америка сохранить свое сравнительное преимущество в искусстве созидательного разрушения? В этом все больше сомнений. Сегодня в США создается наименьшее количество компаний по сравнению с 1980-ми гг. Уровень конкуренции упал в более чем трех четвертях ключевых секторов американской экономики. Растет процент неработающих категорий населения по мере того, как представители поколения беби-бумеров[29] выходят на пенсию. Неудержимо растет количество и объем компенсаций и пособий, государственные расходы подменяют собой частные капитальные вложения, что снижает производительность труда и замедляет рост экономики. С каждым днем Америка становится все более беззащитной перед популизмом, поскольку профессиональные политики продают свои голоса тому, кто больше предложит, а избиратели требуют прямой демократии без фильтров, чтобы обуздать коррумпированную политическую систему. Дональд Трамп – наиболее близкий к типичному латиноамериканскому популисту продукт этой системы. Он обещает устранить международную конкуренцию и заставляет компании предлагать своим работникам «честные сделки».

Как восстановить утраченный динамизм америки

В конце книги мы предложим некоторые меры, которые позволят восстановить утраченный Америкой динамизм. Самым важным шагом будет повторение шведского опыта 1991 г. – реформа системы социальных выплат и пособий. Швеция отреагировала на свой налогово-бюджетный кризис, отказавшись от принятой системы социальных льгот (пособий) в пользу системы четко определенных отчислений. В США в 2017 г. пособия и компенсации составляли 14 % ВВП (для сравнения – в 1965 г. этот показатель составлял менее 5 %), что отвлекало десять процентных пунктов ВВП и экономической активности в целом от инвестирования в потребление и раздувало и так уже чрезмерный дефицит бюджета. В 2017 г. в годовом отчете Совета попечителей Фонда страхования по старости и Федерального фонда страхования по потере трудоспособности статистики отметили, что для того, чтобы система страхования была действительно статистически обоснованной, уровень страховых выплат необходимо понизить на 25 % на неопределенное долгое время – или же поднять уровень налогообложения. Это предложение появляется ближе к концу 296-страничного отчета, что прекрасно иллюстрирует всю политическую деликатность такого диагноза.

За этим должна последовать не менее важная реформа финансовой системы: еще один финансовый кризис масштаба тех, что случились в 2008-м или 1929 г., может подорвать легитимность всей финансово-политической системы, повергнув ее в полный хаос в краткосрочной перспективе. Все подобные кризисы, как мы подробнее поговорим ниже, возникают из-за того, что финансовые посредники (кредитно-финансовые учреждения) располагают слишком недостаточными резервами капитала и провоцируют современные формы панических изъятий вкладов. Исторически соотношение акционерного капитала к активам в нефинансовых секторах американской экономики составляло 40–50 % всех активов. «Цепные» дефолты фирм с подобным балансом капитала происходят крайне редко. Периодические обвальные дефолты – это прискорбное свойство финансовых организаций, в которых показатель соотношения акционерного капитала к активам гораздо ниже. Лучший способ предотвратить повторение кризиса – принудить банки создавать гораздо больший объем резервов капитала и обеспечительных средств. История не подтверждает ставшее в последнее время очень популярным положение о том, что подобное требование серьезно снижает объем заимствований и замедляет экономический рост. К сожалению, политики избрали иное решение – создавая сложную регламентацию, наподобие закону Додда – Франка 2010 г.[30], пойдя на поводу у различных групп влияния, которые предпочитают составлять длинные списки пожеланий и требований, вместо того, чтобы попытаться найти реальное решение конкретных проблем. Закон Додда – Франка лишь усложняет и без того достаточно запутанную структуру отраслевого регулирования, которая десятилетиями выстраивалась совершенно бессистемно, что называется, «на коленке».

Тем не менее, когда Америка сталкивалась с угрозой национального упадка в прошлом – в 1930-е гг., например, или в 1970-е, – она всегда находила способ справиться с проблемами и становилась лишь сильнее. Внутренняя сила национальной экономики и вместе с тем национального характера всегда позволяла Америке преодолеть последствия ошибок политиков. В 1940 г. будущее Америки выглядело мрачным: страна только-только выбралась из десятилетнего экономического застоя и финансовой ямы. Однако всего через десять лет экономика Америки уже работала на полную мощность, став – с большим отрывом от любых потенциальных конкурентов – самой успешной в мире.

Один из способов побороть подступающий пессимизм – взглянуть на происходящее в Кремниевой долине, где предприниматели изобретают будущее. Это будущее всего – от смартфонов до робототехники. Можно обратить взгляд и в прошлое. Двести лет назад американские поселенцы сталкивались с проблемами, по сравнению с которыми современные проблемы Америки меркнут: как выжить в огромном враждебном мире, не прощающем ошибок, как создать политическую систему, гармонично сочетающую права отдельных штатов и федерального правительства, частную инициативу с коллективной ответственностью.

История о том, как были решены эти проблемы, в равной степени захватывающа и поучительна.

Глава 1

Республика бизнесменов: 1776–1880 гг.

При слове «колония» на ум приходят «эксплуатация» и «обособленность». Однако колониальная Америка во многих смыслах относилась к числу самых благоприятных мест на Земле. Природа щедро наделила ее ресурсами, а управление колониями было достаточно либеральным. С 1600 по 1766 г. население американских колоний росло быстрее всего в мире – в два с лишним раза по сравнению с населением метрополии. А к моменту, когда колонии уже были готовы расстаться с Британией, американцы были одними из самых богатых людей мира: по ценам 2017 г. их подушевая производительность составляла 4,71 долл. в день{18}. Американцы в среднем были на 5–7 см выше, чем европейцы. Рождаемость в колониях также была выше – каждая женщина в среднем рожала шестерых-семерых детей (в Англии – четверых-пятерых). Бенджамин Франклин даже предположил, что к середине 1880-х гг. «по эту сторону океана англичан будет больше». Просторный Новый Свет предоставил поселенцам почти неограниченные запасы основных ресурсов для жизни – землю, дичь, рыбу, лес и полезные ископаемые. Колонии от метрополии отделяли 4828 км открытого океана, поэтому колонисты обладали относительной свободой жить так, как им хотелось.

При этом они не смогли воспроизвести у себя закрытое британское общественное устройство: на их берегу Атлантики было слишком мало администраторов из метрополии и англиканских священнослужителей для того, чтобы навязать его местным уроженцам[31], {19}. В Англии ремесленные гильдии и «гильдии искусств»[32] могли уничтожить любую новую идею. Они регулировали конкуренцию. Но в Америке они были слишком слабы для того, чтобы оказать существенное влияние на общество – не говоря уже о том, чтобы контролировать его. Колонисты исключительно дорожили своей независимостью. Они свыклись с ней и не желали с ней расставаться. «Они не испытывают привязанности к какому-то определенному месту, наоборот, тяга к смене мест, кажется, стала их второй натурой, – замечал современник. – Им свойственно постоянно воображать, что там, вдали, всегда есть земли получше тех, на которых они уже обосновались»{20}.

Вместе с тем колонистам отчаянно не хватало изысканности. Сливки местного общества изо всех сил пытались подражать стилю жизни британских джентри, импортируя из метрополии мебель, дорогой фарфор, одежду и чай. Тяга же американцев к высшему образованию не имела себе равных во всем остальном мире – к 1800 г. в новой стране были основаны десятки университетов. В Англии к тому времени их было только два. 29 из 56 делегатов Первого континентального конгресса имели степени об окончании колледжа. Образованным американцам не приходилось стыдиться за свои знания ни перед кем в мире. Они изучали великие тексты, лежавшие в основе западной мысли, – античную классику, Библию и разнообразные комментарии к ней. Особенно тщательно они штудировали работы британских мыслителей, выделяя из них юристов уровня Уильяма Блэкстона[33] и философов вроде Джона Локка. Не обходили вниманием они и французских философов. Когда же они наконец дозрели до мысли создать новую страну, то создали самую впечатляющую Конституцию из тех, что видел мир.

Их Конституция обращается к самым насущным, «вечным» вопросам политической философии. Как обеспечить равновесие между благоразумием и широким народным представительством? Как сбалансировать права личности и волю большинства? Конституция обращалась и к новым проблемам, возникшим после распада старого, стабильного мироустройства: как удовлетворить и потребности коммерции, и требования власти народа? Как обеспечить незыблемость определенных постулатов в хаотично меняющемся мире?

Конституция превратила Соединенные Штаты в нечто уникальное в мировой истории – в зарождающееся демократическое общество, установившее строгие пределы того, что может себе позволить большинство[34]. Большинство не могло покуситься на право частной собственности, на право заниматься торговлей или иной коммерческой деятельностью, на право индивида сохранять плоды своего труда, включая труда умственного. Именно это – больше, чем что бы то ни было иное, – позволило твердо гарантировать будущее процветание Америки. Это было гораздо важнее, чем традиционные «естественные» экономические преимущества вроде обширных территорий и богатых запасов сырья. Это побуждало людей заниматься предпринимательством, не опасаясь того, что плоды их усилий могут отобрать или украсть. Отцам-основателям удалось создать прекрасную архитектуру Основного Закона, не уступала ей и проработка деталей. Отказавшись от внутренних тарифов (европейцы не могли избавиться от них до 1980-х гг.), американцы получили крупнейший в мире единый рынок. Это позволило создать промышленность огромных масштабов, при этом регионы страны могли специализироваться. Кроме того, Конституция распространила имущественные права на важнейшую отрасль – на мир идей{21}.

С хлеба на воду

При всех своих преимуществах страна, рожденная Американской революцией, была в значительной степени сельскохозяйственной. Путешествуя по Америке в 1794–1796 гг., великий французский дипломат Талейран поражался ее отсталости. Америка «оставалась еще во младенчестве, если говорить о мануфактурном производстве: несколько литейных, несколько стекольных фабрик, кожевенных мануфактур, значительное число мелких и плохо оборудованных мастерских по производству кашемира [грубой шерстяной ткани], кое-где мастерские по выделке хлопка… все это свидетельствует о том, насколько жалкие усилия были предприняты до сих пор, чтобы обеспечить эту страну производством товаров повседневного спроса»{22}.

По сравнению с метрополией финансовая система Америки была примитивной. Национальный банк в Англии был основан еще в 1694 г., когда банк под названием The Governor and Company of the Bank of England получил монопольное право на выпуск ассигнаций. В 1717 г. был введен золотой стандарт: тогдашний глава Королевского монетного двора сэр Исаак Ньютон определил фунт в золотом весовом выражении (4,25 фунтов за тройскую унцию золота). В Америке же до 1780-х гг. банков не было вовсе. В 1781 г. Роберт Моррис учредил Банк Северной Америки (The Bank of North America), в 1784 г. Александр Гамильтон основал Банк Нью-Йорка (The Bank of New York), а Джон Хэнкок и Сэмюэл Адамс – Массачусетский банк (Massachusetts Bank). До 1830-х гг. в Америке не существовало и ясной единой финансовой политики. Конституция наделяла Конгресс (статья I, раздел 8) правом «чеканить монету» и «регулировать ценность ее». Монетный акт 1792 г. определял американский доллар прежде всего в серебре, а не в золоте (доллар составлял эквивалент 371,25 гран серебра[35]); правда, он оставлял место и для золота: монеты более высокого достоинства (от 2,5 долл. до десятидолларового «орла») по этому закону чеканились из золота. Золотое содержание доллара было определено в 24,75 гран чистого золота, а отношение цены серебра к золоту – в 15 к одному. Однако это соотношение оказалось необоснованным: по мере падения рыночной цены серебра золото, более дорогое за океаном, чем на территории США, экспортировалось в таких объемах, что Америка едва не лишилась золотых монет в обращении. В 1834 г. федеральное правительство наконец разобралось с этой проблемой, установив новое соотношение – 16 к одному – и приняв британский золотой стандарт.

Более 90 % населения Америки составляли сельские жители – фермеры или плантаторы. Только три города – Филадельфия, Бостон и Нью-Йорк – могли похвастать населением выше 16 000 человек. По сравнению с мегаполисами того времени – Лондоном (750 000 жителей) или Пекином (почти 3 000 000 жителей) – крупнейшие американские города выглядели убогими захолустьями{23}. Большинство американцев питалось продуктами, которые они сами же и выращивали, носили одежду собственного изготовления, тачали сами себе обувь и – что было самым трудоемким – варили собственное мыло и свечи из перетопленного животного жира. Основным строительным материалом было дерево; древесина же служила и основным источником топлива. Основным источником энергии – животные, а с появлением первых мануфактур – вода, вращавшая приводные колеса примитивных агрегатов. Сельскохозяйственные орудия американских колонистов мало отличались от тех, которые использовались в Древнем Риме: плуги и бороны делались из древесных веток, утыканных кусками железа и подвязанных полосками воловьей кожи. Они ездили по разбитым тропам и трактам, усеянным валунами и обломками деревьев; ливни превращали эти «дороги» в непролазные болота, а долгие засухи делали их пыльными и жесткими.

Жизнь, по большей части заполненная изнурительным трудом, была тяжелой, жестокой и суровой. Фермеры могли выжить, только если все члены семьи – дети наравне со взрослыми, женщины наравне с мужчинами, старики наравне с молодыми – отдавали все свои силы труду. Бездельников наказывали или выгоняли из дому. Даже самые примитивные домашние дела – натаскать воды для мытья или стирки, выбросить мусор – отнимали невероятно много времени и сил. Ритм жизни определялся восходом и закатом солнца (главные источники искусственного освещения – свечи и лампы на китовом жире – были редкой и при этом малоэффективной роскошью). Представления поселенцев о скорости сводились к «копытам и парусам». Путешественникам приходилось мириться со множеством неудобств: они тряслись в седлах, их бросало от борта к борту в фургонах, как мешки с картошкой, на борту кораблей они страдали от морской болезни. Потеря подковы или поломка оси фургона на суше приковывала их к месту, словно баржу, севшую на мель на реке. По пути из своего дома в Монтичелло, штат Вирджиния, на инаугурацию в Вашингтон, округ Колумбия, в 1801 г. Томасу Джефферсону пришлось переходить вброд пять рек{24}.

Американцы были заложниками климата своей страны. Современные историки, забившиеся в свои снабженные кондиционерами кабинеты, склонны с насмешкой отмахиваться от доводов Монтескьё, изложенных им в трактате «О духе законов» (The Spirit of the Laws), о том, что климат – это рок для народов. Для Джорджа Вашингтона и его современников это было само собой разумеющимся. На северо-востоке страны зима могла накрыть людей снегом на долгие месяцы. На Среднем Западе торнадо и сейчас способны сровнять с землей целые поселения. На Юге есть только два сезона – жаркий и дьявольски жаркий. (Рабство в некотором смысле было ужасающим, но естественным ответом на особенности местного климата: в такой жаре и влажности заставить свободных людей заниматься трудоемкими сельскохозяйственными работами невозможно.) Погода – капризный и при этом еще и деспотичный хозяин. Нежданное наводнение может сделать дороги непроезжими. Поздние заморозки способны уничтожить урожай.

В первые годы после окончания Войны за независимость американцы были пленниками и в географическом смысле: их поселения сосредоточились на узкой полоске земли вдоль Восточного побережья. Они не решались путешествовать вглубь континента, поскольку практически вся эта территория оставалась большим белым пятном на карте, где всем заправляли конкурирующие европейские державы и частные корпорации. На диких территориях путешественников подстерегало множество опасностей – коренные жители, обозленные на белых поселенцев за то, что те сгоняли их с насиженных мест; кровожадные волки и медведи, всегда готовые отведать человечины; солдаты и наемники враждебных государств. Но главной опасностью диких земель была их неизведанность – без точных карт заблудиться там было очень легко.

Американцы были заложниками и собственного невежества – точно так же, как и климата. Прежде всего им остро недоставало актуальной информации о том, что происходит в мире. Новости даже о значительных событиях в те времена добирались из одного края в другой неделями, а уж из Европы в Америку – и того дольше. О кончине Джорджа Вашингтона в Нью-Йорке узнали только через неделю после того, как он умер. Новость о том, что Наполеон готов продать Луизиану, отправленная Джеймсом Монро из Парижа, добралась до Томаса Джефферсона в Вашингтоне через месяц с лишним.

Роберт Макнамара говорил о «тумане войны». В первые десятилетия существования США подобный туман окружал американцев практически всегда. Это был своего рода «туман повседневности». Они затевали сражения, когда война была уже выиграна[36]. Они переплачивали бешеные суммы за «редкие» товары как раз накануне прибытия кораблей с грузом этих самых товаров. Такая ситуация оказывалась тем более опасной, когда жизнь была настолько изменчива и нестабильна. Приток импорта на Восточное побережье зависел от небольшого по численности торгового флота – эти корабли (и весь этот импорт в целом) легко могли пасть жертвой плохой погоды или военных действий между враждебными державами.

Правительство блуждало в том же тумане невежества, что и обыватели. Во время Американской революции повстанцы не располагали даже самой приблизительной информацией о стране, которую они собирались освобождать. Каково было ее население? На чем и как оно зарабатывало на жизнь? Способны ли были американцы обеспечивать самих себя? Новообразованное правительство немедленно занялось сбором статистических данных о населении: Конституция включала положение об обязательной переписи населения каждые десять лет для того, чтобы верно распределять места в Конгрессе. Первая перепись была проведена вскоре после создания США – в 1790 г. Однако до 1840 г. никаких данных о производстве или сельском хозяйстве правительство не собирало. Пол Дэвид из Стэнфордского университета назвал период до 1840 г. темным веком статистики.

Основные экономические связи людей устанавливались с миром дикой природы – в частности, с животными, с ветром и водой. Как горожане, так и сельские жители Америки были окружены целыми зверинцами – свиньями и овцами, курами и утками и, конечно, лошадьми. Собаки бегали без привязи. В каждом доме размером больше хибары была лошадь. По сравнению со своими современными аналогами домашние животные были мелкими и жилистыми, приспособленными к выживанию в суровых условиях, а не к тому, чтобы производить как можно больше молока, мяса или яиц. В 1800 г. в среднем корова, вероятно, давала около 453 л молока за год. Сегодня она дает 7257,5 л{25}. В то же время их использовали далеко не только для еды: шкуры обеспечивали людей одеждой и обувью, а из копыт варили клей. Использовать в дело «все, кроме визга» – таким было правило тех времен, далеких от какой бы то ни было сентиментальности. Американцы были и земледельцами, и охотниками одновременно. Природа была переполнена бесплатной пищей и одеждой – в виде лосей, оленей и диких уток. Джон Астор сколотил самое большое в Америке состояние на торговле бобровыми, куньими, ондатровыми и медвежьими шкурами (правда, часть денег, заработанных на охоте на необъятных просторах Америки, он весьма предусмотрительно потратил на очень большое поместье на Манхэттене).

Самыми главными животными Америки того времени оставались лошади. Более того, лошади тогда, вероятно, были самой важной частью основного капитала страны. В 1800 г. в Америке насчитывалось где-то около миллиона лошадей и мулов. Комбинация человека и лошади была краеугольным камнем американской экономики тех лет – примерно так же, как сейчас стержневым элементом экономики является комбинация человека и компьютера. Породистые лошади служили источником богатства – а также источником развлечений: в Вирджинии и в Кентукки, в частности, обсуждение родословных лошадей стало излюбленным повседневным занятием.

Американцам повезло – страну во всех направлениях пересекала сеть из рек и озер, выполнявших роль водных магистралей. Главной среди них являлась могучая Миссисипи, растянувшаяся на 6000 км. Эта транспортная артерия связывала Средний Запад и Юг Америки. По рекам и озерам легко перетекали товары из региона в регион. Поселенцы использовали энергию воды, возводя мельницы и другие производства на берегах рек с быстрым течением. Еще выгоднее было использовать комбинацию гидроэнергетики с силой тяжести, размещая производства рядом с водопадами, вроде водопада на реке Чарльз в Уолтеме, штат Массачусетс. Фрэнсис Лоуэлл вместе с группой бостонских торговцев даже создали компанию – «Владельцы шлюзов и каналов» (Proprietors of the Locks and Canals) на реке Мерримак. Они контролировали течение реки и продавали высвободившиеся гидроэнергетические ресурсы владельцам местных мельниц и фабрик{26}. Водные пути, однако, не были лишены некоторых недостатков. Транспортировать грузы вверх по течению таких мощных рек, как, например, Миссисипи, зачастую было просто невозможно.

Еще одним источником благосостояния американцев был Атлантический океан. Атлантика обеспечивала их как обильными запасами рыбы и морепродуктов, так и столбовым транспортным путем в Европу. Рыболовство в Новой Англии было настолько успешной индустрией, что сам Адам Смит назвал ее в своей книге «одной из самых, вероятно, важной в мире»{27}. Поселенцы добывали омаров, устриц, сельдь, осетра, морского окуня и пикшу, крабов и треску. По сути, треска для Массачусетса была тем же, что табак для Вирджинии. «Колыбель американской свободы», Фанел-холл[37], был подарком Питера Фанела, бостонского торговца, сделавшего состояние на продаже трески из Новой Англии по всему миру.

Самым ценным «водным зверем» была не рыба, но млекопитающее – спрос на китовый жир был столь велик, что чистые доходы китобойного бизнеса в ведущем китобойном порту Америки, Нью-Бедфорде в штате Массачусетс, с 1817 по 1892 г. в среднем составляли 14 % в год. Китобойный синдикат Gideon Allen & Sons, расположенный там, получал до 60 % годовой прибыли в течение большей части XIX в., финансируя китобойные экспедиции, – вероятно, это лучшие финансовые показатели частной компании за всю историю Америки{28}.

Америка была богата древесиной не менее, чем морепродуктами: лесные угодья занимали более 364 млн га континента. Переселенцы из Англии поражались тому, насколько много было деревьев в Америке по сравнению с их родиной, леса которой были сведены почти подчистую: сосны, дубы, клены, вязы, ивы, разнообразные хвойные породы и множество других. Один из поселенцев в Вирджинии обронил, что это «похоже на лес, стоящий в воде». Другой, в Мэриленде, писал, что «мы живем довольно близко друг к другу, но мы не видим соседских домов за деревьями». В густых лесах Америки поселенцы различали контуры будущей цивилизации – мебель для своих домов, топливо для своих очагов и кузниц, мачты и корпуса своих кораблей, детали машин и даже зубные протезы{29}.

Поэт Уолт Уитмен видел в топоре символ, отделивший Новый Свет от Старого. В Европе топором рубили головы аристократам. В Америке топор использовался для того, чтобы превращать лес в полезные предметы{30}:

Топор взлетает!

Могучий лес дает тысячи порождений,

Они падают, растут, образуются –

Палатка, хижина, пристань, таможня,

Цеп, плуг, кирка, пешня, лопата,

Дранка, перила, стойка, филенка,

косяк, планка, панель, конек…[38]

Располагая такими природными богатствами, американцы не собирались влачить жалкое существование и жить в бедности. Они разработали новые способы извлекать прибыль из окружающей среды. Джейкоб Перкинс в 1795 г. изобрел машину, способную производить 200 000 гвоздей в день. Гвоздильная машина позволила возводить деревянные балочно-стоечные каркасные дома (что само по себе не требовало особых навыков) с минимальными затратами усилий. Уильям Водсворт усовершенствовал этот процесс и далее, создав в 1820-е гг. распиловочную машину, распиливающую дерево по заданным параметрам. К 1829 г. американцы потребляли более 24 кубометров досок в год – в три с половиной раза больше, чем в Британии в пересчете на подушевое потребление{31}. Однако, преображая окружающий мир силой своей изобретательности, американцы оставались зависимыми от него: к 1850 г. даже самые совершенные машины и механизмы производились из дерева, а их приводные ремни – из кожи.

Рип Ван Винкль

Война за независимость погрузила Америку в такой шок, по сравнению с которым шок, испытываемый Великобританией в связи с выходом из Евросоюза, кажется совсем незначительным. В XVIII в. британская Америка наладила достаточно тесные связи с экономикой метрополии. Америка импортировала готовые продукты, произведенные в этой мастерской мира, расплачиваясь за них из своих бездонных кладовых природных богатств – рыбой и древесиной, а также дорогими продуктами сельского хозяйства – табаком и рисом. Рост трансокеанской торговли, по ходу которого товары преодолевали по 4800 км в обе стороны, теоретически обосновывался идеями меркантилизма[39] и стимулировался разгоравшейся экономической борьбой между крупнейшими европейскими державами.

Война за независимость оставила хрупкую американскую экономику в руинах. Сражавшиеся армии уничтожали города и фермерские усадьбы. Британские военные корабли остановили морскую торговлю. Более 25 000 американцев погибли в боях. Континентальный конгресс пытался профинансировать войну, запустив на всю катушку печатный станок – не обеспеченных ничем ассигнаций-«континенталей»[40] было напечатано на 242 млн долл. Поначалу это сработало, позволив Джорджу Вашингтону снабдить армию провизией и амуницией, но постепенно привело к гиперинфляции. К 1780 г. континентали торговались за одну сороковую их номинальной стоимости (отсюда и выражение «не стоит и континенталя»), и правительству пришлось изъять их из обращения. Таким образом, эта новая национальная валюта исполнила роль скрытого налога на обычных – а еще в большей степени на богатых – американцев. Те, кто перевел свои сбережения в континентали, дешевевшие все сильнее, фактически были вынуждены оплатить значительную долю военных расходов правительства (см. рис. 1.1).

.

Последствия войны еще более усугубили ситуацию. Отчаянно пытаясь осознать свое положение и роль в изменившемся мире, Америка столкнулась с ситуацией, которую один из историков назвал крупнейшим обвалом экономических доходов в истории: национальный доход упал на 30 %, судя по данным международной торговли{32}. Более того, государственный военный долг Америки составлял огромную сумму: новое правительство США, образованное в соответствии с Договором об образовании конфедерации английских колоний в Северной Америке, было должно 51 млн долл. (с совокупным долгом всех штатов по отдельности – еще 25 млн долл.), но правительство не имело достаточно власти для того, чтобы повысить доход за счет сбора налогов, – оно просто не имело права собирать налоги.

Тем не менее стараниями Александра Гамильтона, ставшего министром финансов США, новообразованное государство на удивление энергично и успешно привело свои финансы в порядок. Конституция США позволила федеральному правительству пополнять статьи бюджета за счет таможенных сборов, что предоставило Гамильтону средства, необходимые для того, чтобы обеспечить доверие к Америке как к надежному заемщику, способному выплатить свои долги, – прежде всего со стороны Франции. На основе этого доверия правительство смогло договориться о новых заимствованиях{33}.

Всего через несколько лет после провозглашения независимости рост американской экономики возобновился. В 1819 г. увидела свет новелла Вашингтона Ирвинга, изумительно точно отражавшая дух новой страны, «Рип ван Винкль» (Rip Van Winkle) – о человеке, который после 20-летнего сна обнаружил, что мир вокруг него изменился до неузнаваемости. Америка рванулась вперед бешеным аллюром сразу по нескольким важным направлениям экономической жизни. Площадь страны, население и материальное благосостояние ее граждан росли как на дрожжах. Территория США выросла в четыре раза за счет покупок, завоеваний, аннексий и заселения земель, которые прежде были заняты коренными жителями континента, а потом были присвоены Францией, Испанией, Великобританией или Мексикой. В 1803 г. «Луизианская покупка» Томаса Джефферсона принесла США весь бассейн Миссисипи к западу от реки – за это Америка заплатила Наполеону Бонапарту 15 млн долл. Покупка, львиную долю которой обеспечили средства, выделенные банковским домом братьев Барингов (Baring Brothers), продемонстрировала, что «кредитная история» молодых Соединенных Штатов весьма надежна. Тем самым Новый Орлеан превратился в американский порт, а Миссисипи – во внутреннюю реку США{34}. В 1821 г. Эндрю Джексон организовал приобретение Флориды у Испании. Позже США присоединили Техас (1845), Калифорнию (1850) и бóльшую часть современного юго-запада. В 1864 г. США отбили последние британские претензии на американскую территорию в Орегоне.

Население страны со времен первой переписи в 1790 г. выросло с 3,9 млн человек до 31,5 млн в 1860-м – в четыре раза быстрее, чем в Европе, и в шесть раз, чем в целом в мире. С 1815 по 1830 г. население района к западу от Аппалачей росло в три раза быстрее, чем население на территории 13 колоний, с которых начинались Соединенные Штаты. Каждые три года к США добавлялся новый штат. Новые города вырастали на юге и западе страны – Питтсбург, Цинциннати, Нэшвилл и другие, – как локальные центры и как магниты, притягивающие людей. Объем национального капитала рос еще быстрее: с 1774 по 1799 г. он более чем утроился, а к началу Гражданской войны (1861 г.) вырос в 16 раз{35}.

С 1800 по 1850 г. реальный валовый внутренний продукт Америки рос в среднем ежегодно на 3,7 %. Доход на душу населения вырос на 40 %. «Никакое другое государство в тот период не могло сравниться хотя бы по одному показателю этого взрывного роста, – заметил историк Джеймс Макферсон в книге «Боевой клич свободы» (Battle Cry for Freedom). – Сочетание всех трех показателей сделало Америку государством-вундеркиндом XIX в.»{36}. Постепенно рост начал сопровождаться последовательностью циклов подъема-спада. В обществах, основу экономики которых составляет натуральное хозяйство, экономические проблемы, как правило, обусловлены либо изменениями местных условий хозяйствования, либо воздействием природных факторов. В условиях развитой экономики, напротив, деловая активность развивается дуалистически: постепенно ускоряющийся рост активности сменяется драматическими спадами, которые называют по-разному – «кризисами» или «паникой».

Паника 1819 г. стала первым опытом финансового кризиса мирного времени для Америки. В августе 1818 г. Второй банк Соединенных Штатов прекратил прием банкнот, посчитав, что их обеспечение угрожающе мало. Затем в октябре казначейство США усугубило разворачивавшийся финансовый кризис, вынудив банк перевести 2 млн долл. наличными для погашения облигаций по «Луизианской покупке». Государственные банки по всему Югу и Западу затребовали возврата кредитов от перезаложенных фермерских хозяйств. Стоимость многих ферм упала на 50 % и более. Местные банки начали лишать закредитованных фермеров прав пользования фермами, передавая их заложенные купчие во Второй банк Соединенных Штатов. В 1819 г. цены на хлопок всего за день упали на 25 %. Затем началась рецессия, от последствий которой Америка не могла оправиться до 1821 г.

Эта паника определила «стандарт» последующих – 1837, 1857, 1884, 1893, 1896 и 1907 гг. Конкретные поводы, вызывавшие обвальные циклы подъема-спада, каждый раз были совершенно разными. Однако структурная причина их оставалась неизменной: бурный рост продолжался до тех пор, пока не достигал «золотого потолка», ограничивавшего поступление кредитов и заставлявшего предприятия резко урезать расходы. Рост провоцировал эйфорию, а та – создание избыточных мощностей и товарное перепроизводство. Перепроизводство вызывало рост процентной ставки кредита, а это, в свою очередь, приводило к резким коррекциям курсов на фондовой бирже – и, соответственно, к политическим пертурбациям. Рис. 1.2 демонстрирует, что экономическая активность в период с 1855 по 1907 г. раз за разом достигала отметки 85–87 %, после чего вскоре рушилась. Это было совсем непохоже на экономику XVIII в., когда ритм жизни в основном диктовался сменой сезонов.

.

В последующие десятилетия «золотой потолок» несколько приподнялся. Мировые запасы золота возросли после того, как месторождения этого металла обнаружили в Калифорнии в 1848 г., в Южной Африке в 1886 г. и на Юконе в 1896 г. Выщелачивание золота цианидами и другие технологические усовершенствования повысили добычу как на новых, так и на старых приисках. Распространение чековых расчетных офисов и другие финансовые нововведения позволили наращивать объем кредитной эмиссии на заданный объем золота. Однако и здесь возникали побочные эффекты: рост предложения золота, возможно, спровоцировал один из самых серьезных экономических спадов в истории Америки. Этот спад начался в 1893 г. Острая необходимость найти способ предотвращать подобные кризисы привела к тому, что в 1908 г. был принят закон Олдрича – Вриланда, что в итоге привело к созданию Федеральной резервной системы в 1913 г. Она заменила несовершенную систему казначейских облигаций (суверенного кредита) США золотыми слитками.

Культура роста

Культура нового государства-вундеркинда была необычайно открытой и динамичной. Отцы-основатели прекрасно сумели выразить дух времени, воплотившийся в этой культуре. «Пахарь, прямо стоящий на ногах, выше джентльмена, опустившегося на колени», – говорил Бенджамин Франклин. «Этот народ родился не для того, чтобы его взнуздали и оседлали. Нет среди него и тех избранных в сапогах со шпорами, способных оседлать его и помыкать им», – вторил ему Джефферсон. За последующие десятилетия новая культура открытости пустила еще более глубокие корни. Иностранцы впечатлялись (или возмущались) буржуазной натурой американцев. Они подмечали одержимость американцев бизнесом и деньгами. Леди Стюарт-Уортли писала: «В этом великом трансатлантическом улье нет места трутням». Фрэнсис Грунд заявил: «Труд у них почитается таким же обязательным условием образа жизни и благополучия, как еда и одежда для европейца». Токвиль замечал: «Я, по правде, не знаю никакой иной страны, где материальное благосостояние вызывало бы у людей такое восхищение и привязанность». Прибыв в Огайо, он воскликнул: «Все общество здесь – это фабрика!» Путешественники-иностранцы обычно увязывали эту целеустремленность (или стяжательство – тут уж как посмотреть) с тем обстоятельством, что, по словам Фрэнсис Троллоп, в Америке «сын любого человека может стать равным сыну любого другого человека»{37}. Отвратительным исключением из этого правила было, разумеется, рабство, о чем речь пойдет ниже.

На дальнейшее развитие и укрепление этой культуры открытости мощнейшее влияние оказали два фактора. Протестанты считали тяжелый труд проявлением добродетели, а образование – путем к постижению Библии. Философы Просвещения оспаривали ценность устоявшихся иерархий и авторитетов, призывая людей полагаться на свои собственные суждения. При всех различиях эти две традиции прекрасно сопрягались с явлением созидательного разрушения: они учили американцев подвергать деятельному сомнению как существующий порядок вещей – в стремлении к самосовершенствованию, так и устоявшиеся мнения и истины – в стремлении к рациональному постижению мира.

Нехватка рабочей силы также оказала свое влияние. В Америке плотность населения была самой низкой в мире. (Фактически Британия потерпела поражение в войне со своими подданными-колонистами в том числе и потому, что те были слишком широко рассеяны по территории колоний: британцы могли оккупировать прибрежные города при поддержке могучего королевского военного флота, но для того, чтобы подчинить себе сельские районы, где проживало 95 % населения колоний, британцам банально не хватало сил.) В Европе предостережения Мальтуса из его «Очерка о законе народонаселения» (Essay on the Principle of Population) о том, что население растет быстрее, чем площади обрабатываемой земли, необходимые для того, чтобы обеспечить пропитание, могли показаться верными. Но в Америке такая идея выглядела абсурдной: рук для работы на уже доступной земле отчаянно не хватало{38}. Плотность населения оставалась достаточно низкой и тогда, когда Америку наводнили иммигранты, поскольку территория страны расширялась вместе с ростом ее населения: количество человек на квадратную милю даже упало – с 6,1 в 1800 г. до 4,3 в 1810 г.

Сочетание ресурсного богатства и нехватки рабочей силы приносило серьезные материальные дивиденды. Американцы рано создавали семьи, поскольку землю для ферм найти было проще. Они непомерно плодились отчасти потому, что могли это делать, а отчасти потому, что для обработки земли им требовалась помощь детей. В 1815 г. медианный возраст[41] населения страны составлял 16 лет и лишь один человек из восьми был старше 43 лет{39}. При всей общей молодости американцев вероятная продолжительность жизни в Америке также была выше, так как эпидемии распространялись в сельской местности слабее, чем в плотно заселенных европейских городах (на юге, впрочем, вероятная продолжительность жизни была ниже: влажный и теплый климат благоприятствовал развитию инфекционных заболеваний).

Это сочетание приносило и богатые психологические дивиденды. Нехватка рабочих рук изменила баланс сил: по словам Уолтера Макдугалла, «американцы могли себе позволить – более, чем кто-либо где-либо на Земле, – заявить потенциальному нанимателю: "Иди ты вместе со своей работой в…!"»{40}. В ситуации, когда освоение огромной территории было насущной необходимостью, особую ценность приобретали организаторские способности. «Великий поход» мормонов в Юту стал, возможно, лучшим примером этого: под блестящим руководством Бригама Янга последователи Церкви Иисуса Христа Святых прокладывали новые дороги и возводили мосты, а также засевали поля, урожай с которых должны были собрать переселенцы следующей волны{41}. В то же время доступность такого обширного пространства сглаживала социальные проблемы начальных этапов индустриализации. Промышленная революция в Европе ассоциировалась с перенаселением городов, застроенных «темными фабриками сатаны»[42]. В Соединенных Штатах первые побеги индустриализации проклюнулись в прекрасной зеленой земле – обычно по берегам рек или в небольших городках Новой Англии. В 1830-е гг. французский экономист Мишель Шевалье заметил, что американские фабрики выглядят «новыми и свежими, как оперная сцена». В 1837 г. англичанка Харриет Мартино настаивала, что американским рабочим повезло, что «их жилища и места работы привязаны к точкам, в которых высятся гряды холмов, а потоки воды прыгают и вращаются среди скал и камней»{42}.

Америка быстро перехватила у Британии лавры главного «предпринимательского инкубатора». К 1810 г. она выдала больше всех в мире патентов на душу населения. Америка преуспевала в преимущественном развитии именно тех отраслей, что являлись сердцем промышленной революции, – в строительстве пароходов, сельскохозяйственном машиностроении, станкостроении и производстве швейных машинок. Американские предприниматели происходили из всех слоев общества. Их объединяла общая убежденность в том, что любую проблему можно решить, если хорошенько обдумать решение.

Конструктор-самоучка Оливер Эванс был сыном фермера из Делавэра. В 1784–1785 гг. он сконструировал под Филадельфией практически полностью автоматизированную мельницу, механизмы которой приводились в движение при помощи силы тяжести, трения и гидроэнергии. Зерно из загрузочного бункера перемещалось корзинами на транспортере из кожаных полос по нескольким этажам мельницы, не требуя никакого участия человека, кроме регулировки самого механизма и сопровождения груза. И Томас Джефферсон, и Джордж Вашингтон установили устройства Эванса на своих мельницах, уплатив ему соответствующий лицензионный сбор. Еще через несколько лет он сконструировал один из первых в мире паровых котлов высокого давления и выстроил целую сеть мастерских, где производились и ремонтировались популярные новинки – продукты творчества американских изобретателей. В 1813 г. он предсказал, что в будущем люди будут путешествовать в дилижансах, «движимых силой пара» по направляющим, проложенным из одного города в другой.

Эли Уитни был выпускником Йельского университета. В 1793 г. он разработал механизм, в 50 раз уменьшавший затраты труда при разделении хлопкового волокна и семян[43]: валик с гвоздями подцеплял хлопковое волокно и отрывал его от семян, протаскивая через решетку с ячейками, слишком узкими, чтобы в них могли пройти семена. Семена ссыпались в контейнер, а щетка другого валика счищала волокна хлопка с гвоздей первого на себя. Любой достаточно квалифицированный плотник мог построить такой агрегат за час. Раздосадованный бесплодными попытками оформить патент на свое изобретение, Уитни занялся производством ружей и других подобных изделий для правительства.

Сэмюэл Морзе был уважаемым художником и профессором изящных искусств в университете Нью-Йорка. Однако отказ Конгресса дать ему заказ на оформление ротонды Капитолия историческими фресками разъярил его настолько, что он забросил живопись и направил свою энергию на изучение вопроса использования явления электромагнетизма для отправки сообщений по проводам. В 1843 г. Морзе убедил Конгресс предоставить ему 30 000 долл. для строительства демонстрационной линии связи из Балтимора в Вашингтон с использованием новой технологии. 24 мая 1844 г. он отправил свое первое сообщение: «Вот что творит Господь»[44].

Сайрус Маккормик и Джон Дир были сельскохозяйственными рабочими и механиками-самоучками. В 1833–1834 гг. Маккормик изобрел механическую жатку, которая могла собрать зерна больше, чем пятеро фермеров, вооруженных серпами. В 1837 г. Дир изготовил плуг с отвалом из полированной стали, обеспечившим плугу функцию «самоочищения». Еще через несколько лет, приспособив сиденье над плугом, он превратил фермера в подлинного князя прерий, восседавшего на этом «троне» вместо того, чтобы брести за ним. «Плуг, поднимающий целину»[45], должен был быть столь же удобным в обращении, сколь и эффективным. Исаак Зингер был мерзавцем, жившим на три семьи одновременно и ставшим отцом как минимум 24 детей. В 1840-е гг. он изобрел швейную машинку, которая, пожалуй, больше, чем какое-либо иное изобретение XIX в., высвободило женскую рабочую силу: машинка Зингера сократила время, необходимое для того, чтобы пошить сорочку, с 14 часов 20 минут до 1 часа 16 минут. Чарльз Гудьир был скромным владельцем скобяной лавки в Нью-Хейвене, штат Коннектикут. Он никогда не изучал химию и не имел никакого практического опыта, но по какой-то причине убедил себя в том, что Творец избрал его для того, чтобы разрешить проблемы в области химии, перед которыми спасовали профессиональные ученые. В 1844 г., прожив много лет в тяжелой нужде и отбыв несколько сроков в долговой тюрьме, он запатентовал процесс, в котором смесь серы, каучука и свинцовых белил позволяла получить вулканизированную резину.

Множество предпринимателей совмещали техническую сметку с коммерческой жилкой. Дир подстегивал спрос на свои плуги, регулярно принимая участие в соревнованиях по скоростной вспашке. Растущий спрос он удовлетворял, создав национальную сеть «путешественников»-коммивояжеров, которые продавали плуги по всей стране{43}. Маккормик нанимал местных предпринимателей в качестве своих «агентов», рекламировавших его жатки. Он стал первооткрывателем многих приемов, сегодня ставших общеупотребительными бизнес-практиками: бесплатные пробы продукта разогревали аппетит к нему, гарантированный возврат денег развеивал сомнения, а «обучающие» рекламные публикации в фермерских журналах создавали новые рынки{44}. Когда издатели газет подняли расценки на рекламу, он выпустил собственную газету, насыщенную информативной рекламой своей продукции и заказными статьями, – Farmers' Advance, тираж которой со временем достиг 350 000 экземпляров. «Пытаться вести бизнес без рекламы – то же самое, что подмигивать симпатичной девчонке через зеленые очки, – язвил один из его редакторов. – Вы можете знать, что вы делаете, но другие-то об этом ни сном, ни духом»{45}. Зингер со своим партнером Эдвардом Кларком закрепили контроль над рынком швейных машинок, применив две новинки: долговременную рассрочку, когда покупатели покупали машинку на пять долларов дешевле, а потом выплачивали по три доллара в месяц в течение 16 месяцев[46]; и гарантированный выкуп всех бывших в использовании машинок – как произведенных в их компании, так и других производителей – в обмен на скидку для приобретения новой модели. Потом компания Зингера и Кларка прекратила такой обмен, надеясь добиться господства на рынке как подержанных швейных машинок, так и запчастей для сломанных машинок.

Предприниматели действовали столь эффективно в том числе и потому, что были достаточно уверены в том, что смогут воспользоваться плодами своего труда. Патентный акт 1790 г. превратил Америку в единый рынок интеллектуальных продуктов и предоставил изобретателям эксклюзивные права на 14 лет. Создание патентного бюро в 1836 г. позволило закону заработать. Бюро не только сумело избежать свойственных государственным институтам того времени коррупции и неэффективности, но и успешно поддержало веру нации в технический прогресс и новации. Здание бюро – в виде греческого храма на улице F в Вашингтоне – наполненное образцами и моделями последних изобретений, стало одной из главных достопримечательностей города. Даже Чарльз Диккенс, не упускавший случая пренебрежительно отозваться о еще не оперившемся государстве, признал, что это был «выдающийся пример американской предприимчивости и изобретательности».

Предприниматели-новаторы работали в мире, стремительно менявшемся под воздействием трех факторов, стимулировавших взрывной рост производительности труда. Первым из них была «ресурсная революция». В 1790 г. Бенджамин Франклин писал, что «золото и серебро не являются продуктами Северной Америки, не имеющей шахт и добывающей промышленности»{46}. Но за несколько десятилетий все это изменилось. Американцы открыли месторождения самых разнообразных минералов – железной руды, серебра, меди и, конечно, золота, спровоцировав золотые лихорадки 1840-х и 1850-х гг. Кроме того, они научились использовать гораздо более широкий спектр материалов для энергообеспечения страны. В 1800 г. спрос на энергоносители в США почти целиком удовлетворялся за счет древесины. Через 80 лет 100 % превратились в 57 %{47}. Производство угля в США к 1813 г. удвоилось, а к 1818 г. утроилось. В Пенсильвании были обнаружены богатейшие залежи «твердого» угля (антрацита), при сгорании дающего меньше дыма и золы, чем «мягкий» (битуминозный) уголь. Уголь стал настолько важным источником энергии, что журнал Фримена Ханта Merchants' Magazine в 1854 г. провозгласил: «Коммерция – это президент страны, а уголь – госсекретарь ее!»{48}. Еще через пять лет в США появился «госсекретарь-дублер»: в Пенсильвании были обнаружены нефтяные месторождения. Уголь питал локомотивы и сталеплавильные печи. Нефть обеспечивала керосин для освещения и смазку для машин.

Переходя на новые источники энергии, американцы учились извлекать новую пользу из старых. Текстильная промышленность Новой Англии обнаружила, что из новой комбинации гидроэнергии и силы тяжести можно извлекать энергию с минимальными затратами – на смену водяным колесам приходили водяные турбины.

Особенно успешно американцам удавалось интенсифицировать использование лошадиной силы. У этого источника энергии были очевидные ограничения. Лошади трудоемки – их надо кормить, ухаживать за ними, а при использовании в качестве тягловой силы сопровождать. Они обладают ограниченной грузоподъемностью. Тем не менее американцам удавалось выжимать из лошадей все больше и больше. Они занимались улучшением породы лошадей с энтузиазмом, изумившим бы самого Фрэнсиса Гальтона[47]: к 1900 г. разнообразие пород и физических характеристик было гораздо выше, чем в 1800 г. Лошадей использовали самыми разными способами. Дилижансные компании запрягали четыре–шесть лошадей в упряжки, предназначенные для того, чтобы тянуть «лимузины» длиной 18 м и более. Скорость дилижанса составляла примерно 16 км/ч, и курсировали они достаточно регулярно, придерживаясь расписания. Бостонская «Восточная дилижансная компания» имела более тысячи лошадей, конюшенный комплекс, кузницы, а также финансовые интересы на всех почтовых станциях, во всех гостиницах и постоялых дворах, расположенных на ее маршрутах{49}. Компания Pony Express применяла методику промышленного планирования, покоряя просторы Запада: она не только строила сеть дорог и мостов по всей стране, чтобы ее курьеры знали, куда они направляются, она возводила и сеть трактиров, конюшен, оборудовала путевые пункты постоя, чтобы у них постоянно были свежие перекладные[48]. На пике своего развития Pony Express располагала 400 лошадей, там служило 125 курьеров, заполнявших подробные табели учета времени; обслуживающий персонал составлял еще 275 человек{50}.

Pony Express относилась к числу компаний, осуществивших транспортную революцию – второй элемент системных перемен того времени{51}. И если в первый век существования Америки главным мотивом была постоянная географическая экспансия – страна прирастала новыми территориями, то вторым великим мотивом стало сжатие времени, «уплотнявшегося» по мере того, как появлялись новые транспортные возможности, сокращавшие время путешествия раз, пожалуй, в 100. До 1815 г. единственным экономически рентабельным способом доставки грузов на дальние дистанции был водный транспорт – грузы перевозили на парусниках или на баржах-плоскодонках. Перевозка тонны груза на расстояние 48 км фургоном обходилась в ту же сумму, что и доставка той же тонны на 4800 км по океану{52}. После 1815 г. развитие транспортной системы в Америке шло тремя путями: более эффективное использование доступных физических ресурсов (в основном рек), использование новых источников энергии (в частности, пара), а также освоение новых транспортных путей – строительство дорог, железных дорог и каналов.

В первые десятилетия XIX в. сотни компаний, получивших за плату государственные привилегии, построили тысячи километров платных магистралей с более совершенным дорожным покрытием (благодаря использованию камня, гравия или досок){53}. По оценкам Альберта Фишлоу, средняя ежегодная норма прибыли таких магистралей была невелика – лишь 3–5  %. Причиной тому частично были жесткий контроль со стороны правительства, а частично – расчетливость путешественников, тщательно оценивавших альтернативные маршруты, выбирая между платными магистралями и бесплатными дорогами{54}. Вскоре на смену «дорожной лихорадке» пришло такое же лихорадочное строительство каналов: к 1850 г. Америка могла похвастать сетью каналов общей длиной 6000 км. Стоимость транспортировки грузов по каналам составляла 2–3 цента за тонну – сравните со стоимостью перевозки груза фургонами, составлявшей более 30 центов. Дело было в том, что в среднем лошадь способна тянуть движущийся по воде груз весом 50 тонн[49], в то время как по земле ее грузоподъемность составляет лишь тонну.

Эра каналов началась с прокладки Эри-канала в штате Нью-Йорк от города Олбани на Гудзоне до Буффало на озере Эри. Сооружение такого канала было бы нелегкой задачей и сегодня, не говоря уже о 1820-х гг.: длина канала составляла 584 км, его русло проходило по болотам и горным кряжам, а также пересекало реки (так, под Рочестером строителям пришлось возвести 240-метровый акведук). Прокладка канала заняла восемь лет. Однако канал полностью окупил затраты на строительство всего за год, легко подтвердив обоснованность широкого использования Комиссией канала права на принудительное отчуждение собственности у владельцев земельных участков, которых вынуждали продавать свою землю. Экономические выгоды от этого канала были огромными. Канал сократил затраты на транспортировку грузов на 75  %, а время транспортировки – на 67  %. Он разрешил спор между Бостоном, Нью-Йорком и Новым Орлеаном за позицию главного порта США в пользу Нью-Йорка. Он подтолкнул экспансию на Запад: Буффало стал центром развития всей системы Великих озер и способствовал ускоренной урбанизации других приозерных городов – таких как Детройт, Кливленд и Чикаго. Города по берегам канала – Олбани, Сиракузы, Рочестер и Буффало – также процветали. Успех канала подтолкнул строительство новых каналов: Мэриленд выделил средства на прокладку канала между Чесапиком и рекой Делавэр, а Пенсильвания начала строить канал до Питтсбурга.

Со временем каналы соединили Великие озера с общенациональной транспортной системой. В 1855 г. группа предпринимателей совместно с ведущими политиками Мичигана проложила канал, оборудованный несколькими шлюзами, от озера Верхнее до остальных Великих озер, расположенных ниже, в обход восьмиметрового водопада Сент-Мэрис. Шлюзы Су позволили увеличить объемы местных транспортных перевозок с 14 503 тонн в 1855 г. до 325 357 тонн в 1867 г. – на 30  % ежегодно. Это значительно облегчило доставку зерновых с житниц Среднего Запада на Восточное побережье, а также открыло двухстороннюю торговлю, бурно развивавшуюся все последующие десятилетия: грузовые судна везли железную руду из месторождений Месаби в Питтсбург (где ее превращали в сталь) и возвращались обратно с грузом угля из Пенсильвании.

Однако для многих людей настоящим символом XIX в. стали не платные дороги и каналы, а нечто гораздо более эффектное и драматичное – огнедышащий, пышущий паром, сотрясающий землю «железный конь». В 1780-е гг. во всей Америке насчитывалось целых три паровых двигателя. Их использовали для подъема воды: два двигателя откачивали воду из шахт, а еще один подавал воду в Нью-Йорк. Иными словами, эти «двигатели» не приводили в движение ничего, кроме воды. К 1838 г., когда Министерство финансов США опубликовало отчет об использовании паровой энергии, в стране насчитывалось уже 2000 паровых двигателей, общей мощностью 40 000 л. с. Фундамент для бума паровых двигателей заложил Оливер Эванс, разработав в 1801 г. двигатель высокого давления и основав в 1811 г. в Питтсбурге, штат Пенсильвания, Pittsburgh Steam Engine Company.

Самой примечательной областью применения паровых двигателей стала транспортная сфера. Пар был первым источником энергии, который полностью контролировался человеком: работа парового двигателя не зависела от направления и силы ветра, его не требовалось укрощать, как лошадь{55}. Первые паровые двигатели устанавливались на судах – поездам пришлось ждать своей очереди. «Пароход Северной реки», первый американский пароход с гребным колесом, отправился в свой первый рейс – из Нью-Йорка в Олбани – 17 августа 1807 г. На нем был установлен достаточно примитивный паровой двигатель низкого давления. К 1838 г. реки Америки бороздили уже сотни пароходов с двигателями высокого давления. Пароходы воплощали симбиоз романтики и эффективности: величественные на вид, с огромными гребными колесами по бокам или на корме, эти плавучие дворцы были вместе с тем невероятно эффективны. Они могли перевозить груз как вниз по течению, так и вверх. Они справлялись с самым быстрым течением – даже с могучим потоком Миссисипи. Со временем они становились только быстрее: время путешествия из Нового Орлеана в Луисвилл в 1826 г. сократилось с 25 дней – в 1817 г. этот потрясающий рекорд скорости вызвал необыкновенный фурор – до восьми{56}. За период с 1815 по 1830 г. благодаря пароходам стоимость транспортировки груза вверх по реке, против течения, упала на 90  %, а вниз по реке – почти на 40  %.

Однако попытки перенести технологию пароходных двигателей на сухопутные маршруты проваливались одна за другой, вызывая досаду у энтузиастов-изобретателей. Еще в 1813 г. Оливер Эванс предложил связать Нью-Йорк и Филадельфию железной дорогой, по которой побегут «экипажи, движимые силой пара», но из этой затеи ничего не вышло. Поначалу американцам приходилось импортировать паровые двигатели из более развитой технологически Великобритании – включая и целые локомотивы, как Stourbridge Lion в 1829 г. и John Bull в 1831 г. Но вскоре им удалось наладить свое производство паровозов, переработав и усовершенствовав британские модели.

Первая железная дорога в США – между Балтимором и Огайо – заработала в 1830 г., через пять лет после Стоктон-Дарлинтонгской железной дороги в Великобритании. Вскоре, однако, темпы внедрения этой новой технологии в Америке далеко превзошли европейские: американским железнодорожным компаниям было гораздо проще получать землеотводы для строительства, чем их европейским конкурентам, поскольку страна была фактически пустынной, так что правительство охотно выделяло им землю – дешево, а то и вовсе бесплатно. В 1840-е гг. в США было построено 8000 км железных дорог и еще 32 180 км – в 1850-х. К началу Гражданской войны общая длина железных дорог США превышала длину железнодорожных путей Великобритании, Франции и Германии, вместе взятых. Согласно Фишлоу, объем инвестиций в железнодорожное строительство в пять раз превышал инвестиции в строительство каналов[50], {57}.

Железнодорожный бум развивался очень по-американски. Созидательное разрушение вновь торжествовало: железные дороги быстро и безжалостно перехватили роль ведущих транспортных артерий у каналов – по ним можно было перевозить в 50 раз больше грузов, да и зимой они не замерзали. Железные дороги строились беспорядочно. Многие железнодорожные воротилы разорились с шумом и грохотом, построив слишком много невостребованных железнодорожных путей. Единой транспортной системы не было – вместо этого возник хаотичный конгломерат конкурирующих компаний, использовавших колеи разной ширины, вагоны разного размера и ведущих исчисление времени в разных часовых поясах (правда, в некоторых регионах порой удавалось стандартизировать и колею, и даже часовые пояса). Железнодорожный бум сопровождался выдающимся лицемерием: декларируя отказ от субсидирования частных компаний деньгами или ценными бумагами, федеральное правительство использовало обширные земли, имевшиеся в его распоряжении на Западе, чтобы субсидировать развитие железнодорожного транспорта. Так, в 1851 г. правительство предоставило 1,52 млн га земли для того, чтобы стимулировать строительство Центральной железной дороги в Иллинойсе{58}. Практика выделения земельных участков была очень действенным инструментом, поскольку давала железным дорогам шанс увеличить стоимость земли в несколько раз: прокладывать железную дорогу через пустынные земли было делом очень рискованным и затратным, но она могла в конце концов превратить любое захолустье в часть глобальной экономики, обогатив всех причастных.

Некогда историки уверенно утверждали, что железные дороги внесли наибольший, несравнимый вклад в «открытие» Америки. Они стали идеальным видом транспорта для экономики, основой которой было перемещение по стране объемных грузов – гор зерна, тонн кокса, меди и железной руды, океанов нефти, составов древесины. Группа энергичных «ревизионистов» во главе с Робертом Фогелем и Альбертом Фишлоу сумела несколько поколебать это заключение, казавшееся аксиомой: так, они совершенно обоснованно продемонстрировали, что железные дороги были всего лишь одним из нескольких видов транспорта{59}. Но даже с учетом этих поправок стоит признать, что железные дороги заслуживают всех тех дифирамбов, которые им пели. Они были гораздо эффективнее любого другого транспорта. Их можно было строить практически повсюду. Таким образом, они формировали кратчайший путь из одной точки в другую. Поезду не приходилось следовать прихотливым извивам речного русла, подобно пароходам. Горы не являлись для них непреодолимым препятствием – в отличие от тех же судов внутреннего плавания. По реке расстояние от Питтсбурга до Сент-Луиса составляло 1873 км, по железной дороге – 985 км. В эпоху каналов Аллеганские горы, достигавшие 670 м в высоту, были почти непроходимым барьером между Питтсбургом и Кливлендом. Но после строительства железной дороги этот маршрут стал одним из самых загруженных в мире. И, наконец, железные дороги обеспечивали предсказуемость. Железнодорожные компании быстро скоординировали расписание движения поездов, и те прибывали на станции назначения с точностью до минуты{60}. Добавьте к этому превосходство в скорости – и вы получите идеальную формулу победы.

Эта формула способствовала росту производительности всей экономики в целом. Железные дороги снизили общие затраты на транспортировку единицы груза: в 1890 г. стоимость перевозки по железной дороге составляла 0,875 цента на тонно-километр. По сравнению с 24,5 цента за тонно-километр фургонной перевозки экономия достигала 96 %{61}. Железные дороги подстегивали экономическую специализацию, поскольку фермеры теперь могли сосредоточиться на выращивании культур, наиболее подходящих для регионального климата, и приобретать самое эффективное сельскохозяйственное оборудование. Железные дороги помогали решать трудовые споры: рабочим стало легче перебираться в те районы, где им платили больше. Железные дороги способствовали развитию промышленности, поскольку поезда требовали огромного количества ресурсов – угля в качестве топлива, железа и стали для рельсового полотна и колесных пар, высококвалифицированной рабочей силы для того, чтобы все это работало. Многие фермеры забросили работу на земле и превратились в кочегаров, машинистов, механиков, кондукторов, стрелочников и вагоновожатых.

Главное – железные дороги изменили весь уклад жизни. Когда Эндрю Джексон прибыл в Вашингтон в 1829 г., он ехал в упряжке, двигаясь с той же скоростью, что и римские императоры. Через восемь лет покидая Вашингтон, он уезжал на поезде – и в этот раз передвигался лишь немногим медленнее современных президентов (когда те снисходят до поездки на поезде). Натаниэль Готорн[51] верно ухватил тот дух ускорения, когда время и пространство спрессовывались вместе со всеми экономическими показателями, написав, что «свисток локомотива… рассказывает о занятых людях», а вместе с ним в «наш сонный мирок вторгается шумная суета»{62}.

Третьей революцией стала информационная. Ключевым элементом процесса созидательного разрушения является знание о том, какая комбинация каких ресурсов даст наивысший рост материального благосостояния. Обделенные информацией американцы понимали важность старинной поговорки о том, что в стране слепцов одноглазый – король. Journal of Commerce, издание которого началось в 1827 г., для того, чтобы информировать читателей о поступлении импортных товаров в Соединенные Штаты, выступил с удачной идеей снаряжать быстроходные океанические шхуны и отправлять их в океан навстречу грузовым судам из Европы – так журнал получал необходимую информацию о поступавших грузах еще до того, как те прибывали в порт. Самым важным нововведением информационной революции стал, конечно, телеграф. Железнодорожные компании прокладывали телеграфные линии вдоль железнодорожных путей – куда бы те ни шли: быстрая дальняя связь была необходима им, чтобы предотвращать столкновения поездов. «Телеграфная революция» быстро опередила «железнодорожную». Тянуть телеграфные линии было гораздо дешевле, чем прокладывать железные дороги: к 1852 г. в Америке насчитывалось 35 405 км телеграфных линий (и лишь 17 702 км железных дорог). Они оказывали и более значительный эффект: информация, которая раньше путешествовала из точки А в точку Б неделями, теперь достигала адресата за секунды.

Изобретение телеграфа было гораздо более революционной новинкой, чем появление телефона, произошедшее несколько десятилетий спустя. Телефон (примерно как Facebook сегодня) просто повысил качество социальной жизни, сделав вербальное общение более доступным и удобным. Телеграф же изменил параметры экономической жизни: он разорвал незыблемую дотоле связь между отправкой сложных сообщений и отправкой физических объектов и кардинально сократил время на передачу информации. Это стало очевидным уже в первые годы существования телеграфной связи: данные, собранные в 1851 г., показывают, что до 70  % телеграфных сообщений носило коммерческий характер – от проверки кредитоспособности потенциальных заемщиков до «передачи секретных сведений о росте и падении рынков»{63}.

Постепенно телеграф превратил Америку в единый финансово-информационный рынок: товарно-сырьевую биржу в Чикаго в 1848 г. смогли открыть потому, что оттуда уже можно было мгновенно связаться с Восточным побережьем. Сан-Франциско стал процветающим коммерческим центром, поскольку мог поддерживать связь с Нью-Йорком. Когда Леланд Стэнфорд забил золотой костыль своим серебряным молотом, автоматически отправив телеграфное сообщение и на запад, и на восток, так что ему салютовали из пушек и в Нью-Йорке, и в Сан-Франциско. И это было не только тщеславное позерство{64}. Предприниматель таким образом открывал новую эру бизнеса[52].

Сооружение трансатлантического кабеля 28 июля 1866 г. сделало телеграф глобальной коммуникационной сетью. Протянуть кабель через огромный океан, естественно, оказалось очень сложной задачей: между 1857 и 1866 гг. делалось пять неудачных попыток – кабель рвался. Дело тем не менее стоило всех затраченных усилий: до этого известия пересекали Атлантику на кораблях дней за десять – или еще дольше, если погодные условия были суровыми. Кабель сократил время ожидания информации до часа или двух и даже меньше (пропускная способность первого кабеля составляла примерно восемь слов в минуту). Кабель позволил сформировать интегрированный трансатлантический финансовый рынок с центрами в Лондоне, Нью-Йорке и Сан-Франциско. Теперь этот рынок поддерживал поток информации, позволявший ему подстраивать предложение под спрос и, таким образом, лучше балансировать распределение мировых ресурсов.

Беспокойные люди

Европейцы, попадая в Америку, почти всегда поражались деловитости и предприимчивости молодой страны: этот мир пребывал в постоянном движении, все суетились в погоне за наживой. Фрэнсис Троллоп говорила о «деятельном, неугомонном, энергичном населении, неумолимо и отчаянно продирающемся» в глубь континента{65}. Токвиль считал, что за всем этим движением стоит единая логика: люди двигались на запад в поисках новых земель. Фактически же этот процесс объединял две мощных волны.

Одна выплескивалась с Восточного побережья внутрь континента. В 1790 г. население было сосредоточено в нескольких местах вдоль побережья Атлантики, относительно ровно распределяясь между северной (Новой Англией), центрально-атлантической и южной частями побережья. Фактической границей Америки были Аппалачи – горная цепь, пролегавшая примерно в 800 км от атлантического побережья. К 1850 г. всего за пару десятилетий половина 31-миллионного населения Америки и половина из 30 ее штатов находились за Аппалачами.

Эта масштабная внутренняя колонизация требовала всех наличных в новой республике ресурсов. Экспансия началась со сбора информации. Топографические и геодезические работы, сбор самой разнообразной статистической информации были навязчивой идеей молодой нации с первых дней ее существования: Джордж Вашингтон, сам топограф-любитель, изучал «землю, как ювелир изучает драгоценный камень, с кропотливым вниманием ко всем ее недостаткам, фацетам[53] и достоинствам»{66}. В 1814 г. медицинский департамент армии США начал систематический сбор материалов о погодных условиях по всей стране, а Смитсоновский институт в 1847 г. – данных о минералах. Информация являлась предпосылкой к расселению. Все правительства Америки – федеральное правительство, правительства штатов, местные власти – пытались активно способствовать экспансии, расчищая и углубляя русла рек, строя платные магистрали и каналы, предлагая частным компаниям разнообразные стимулы, поощряющие переселение на Запад. Предприниматели создавали товарищества и даже корпорации, нацеленные на ускорение переселения.

Второй волной было движение из сельских районов в города. Доля горожан в Америке увеличилась с 5  % в 1790 г. до 20 % в 1860 г.{67}. Доля населения, занятого несельскохозяйственным трудом, выросла с 26 до 47 %. В 1810 г. население только двух городов (Нью-Йорк и Филадельфия) превосходило 50 000. К 1860 г. таких городов было уже 16.

Переселение повышало общую производительность. Наиболее сильное воздействие оказывал процесс перемещения людей с ферм в города и из сельского хозяйства в промышленность. Несмотря на то, что американское сельское хозяйство было самым высокопроизводительным в мире, переезд в город позволял фермеру в среднем удвоить свой доход{68}. Переселение подключало к экономике новые производительные силы: поселенцы добывали новые ресурсы и через сеть каналов и железных дорог доставляли их в старые центры сосредоточения населения (и тем самым в мировую экономику). Кроме того, переселение ускорило формирование национальной идентичности: все чаще люди считали себя именно американцами, а не ньюйоркцами или вирджинцами. В первой половине XIX в. одно за другим появлялись такие объединения, как Американское библейское общество (1816), Американское общество содействия образованию (1816), Американское колонизационное общество (1816) и Американское общество борьбы с рабством (1833), которому предстояло сыграть важнейшую роль в будущем страны.

Экспансия привела к росту уровня жизни. До начала XIX в. экономический рост был «экстенсивным» – в том смысле, что он практически соответствовал показателям роста населения. Однако в некоторый момент после войны 1812 г. экономический рост стал «интенсивным»: экономика начала расти быстрее, чем население. Экономические оценки показывают, что подушевая производительность росла на 1,25 % в период с 1820 по 1860 г., в то время как в предыдущее 20-летие рост составлял лишь 0,24 % в год{69}.

Все это звучит относительно просто: Америка была молодой республикой, движимой революционными идеями и поклонявшейся богу роста. На деле же все было гораздо сложнее: Америка разрывалась между двумя концепциями общественного устройства – динамичной и статичной; между двумя экономическими моделями – основанной на труде свободных людей и основанной на труде рабском.

Глава 2

Две Америки

Та формообразующая эпоха породила множество образов Америки. В книге «Семя Альбиона» (Albion's Seed) Дэвид Фишер выделил четыре типично британские традиции, которые определили американскую культуру. Северо-восток сформировали пуритане, бескомпромиссные морализаторы и успешные социальные организаторы. Квакеры определяли уклад Пенсильвании и Делавэра. Они были эгалитаристами в большей степени, чем их северные компатриоты, но в создании общественных институтов преуспели гораздо меньше. «Кавалеры» – лоялисты, потомки британских сторонников короля Карла I в ходе английской Гражданской войны середины XVII в. – создавали культурную идентичность Вирджинии и Мэриленда, а также, в более широком смысле, Юга вообще. Они были аристократичными, иерархичными рабовладельцами, истово увлеченными скачками и азартными играми. Англикане и англофилы, многие из них являлись младшими сыновьями британских аристократов, эмигрировавшими в надежде, что в Америке они смогут вести тот же образ жизни, что и их старшие братья. Наконец, иммигранты шотландско-ирландского происхождения, застолбившие за собой фронтир[54], являлись яростными сторонниками независимости, убежденными эгалитаристами. Привычные к трудностям и невзгодам простой и тяжелой жизни, они и сами были резкими и жесткими людьми. Они пили невероятно крепкий самогон («белую молнию»), жевали табак и развлекались охотой, петушиными боями и борьбой. Пытаться «укротить» таких людей было бы дурацкой затеей.

С этими британскими субкультурами смешивались множество иных, разного происхождения. Америка импортировала миллионы рабов из Африки через Вест-Индию. Перепись 2010 г. показала, что большинство американцев возводят свою родословную к Германии больше, чем к какой-либо иной стране, включая Англию: выходцы из Германии прибывали в Америку тремя мощными волнами – в XVIII в., после 1848 г. и после 1890 г. Эти волны включали протестантов, католиков и иудеев, поэтому иммигранты связывали себя брачными узами со всеми региональными религиозными субкультурами страны. Одна из причин экономического успеха Америки коренится в ее способности опираться на эти разнообразные традиции и черпать из них все лучшее, а еще одна – в способности Америки объединять эти разнообразные традиции в одну.

Гамильтон против Джефферсона

В период с 1776 по 1865 г. все разнообразие взглядов и укладов в Америке постепенно сконцентрировалось в великий диспут двух системных точек зрения. Противостоянию сторонников промышленной модернизации и аграриев-рабовладельцев было суждено определить весь дальнейший ход американской истории. Оно началось с интеллектуальной дискуссии между первым министром финансов США Александром Гамильтоном и первым государственным секретарем (впоследствии – третьим президентом США) Томасом Джефферсоном. Постепенно этот диспут перерос в общенациональное противостояние между промышленным Севером и рабовладельческим Югом. В феврале 1861 г. «две Америки» стали чем-то большим, нежели метафора: Конфедеративные Штаты Америки (коалиция южных штатов) объявили себя независимым государством с собственным президентом (Дэвисом Джефферсоном) и столицей (Ричмондом). Таковыми – по крайней мере в собственных глазах – они оставались на протяжении 49 месяцев, до начала апреля 1865 г.

Александр Гамильтон и Томас Джефферсон происходили из противоположных концов социального спектра. Гамильтон, по словам Джона Адамса[55], был «ублюдком шотландца-разносчика». Джефферсон на свое 21-летие унаследовал большой земельный участок вместе с рабами, которые там работали, и женился на представительнице одной из богатейших семей Вирджинии. Гамильтон родился на острове Невис, в Вест-Индии, а обучался в нью-йоркском Королевском колледже – в будущем тому предстояло стать Колумбийским университетом (один из редких случаев, когда Гамильтон вышел из себя во время публичных дебатов, произошел, когда Джон Адамс обвинил Гамильтона в том, что тот «родился на чужбине»[56]). Джефферсон учился в самом популярном среди вирджинской элиты Университете Уильяма и Мэри. По представлению Гамильтона, в мире должна существовать вертикальная социальная подвижность: Америке следует обеспечить каждому возможность подняться за счет собственных талантов и усилий. Джефферсон же исходил из принципа «положение обязывает»[57]: класс плантаторов должен был тщательно прочесывать общество в поисках одаренных людей, «природных гениев», которым следовало помочь занять подобающее им место среди элиты.

Эти разногласия приняли характер личной вражды. Джефферсон испытывал глубочайшую неприязнь к Гамильтону, и с годами эта неприязнь становилась все острее. Ее подпитывали страх и зависть. Джефферсон считал себя естественным лидером Американской революции. Он происходил из одной из величайших семей Америки! Он был автором великой Декларации! Наконец, он был на 12 лет старше своего соперника! Однако Гамильтон становился все более влиятельной фигурой. Он был избранником Вашингтона, его адъютантом и личным секретарем во время Войны за независимость, возглавлял самый влиятельный государственный орган – Министерство финансов – и вмешивался в работу всех остальных министерств, включая Министерство иностранных дел. Несмотря на то, что сам Вашингтон также был уроженцем Вирджинии и принадлежал к высшим слоям местной аристократии, общество и идеи Гамильтона он, похоже, предпочитал обществу и идеям Джефферсона. Гамильтон фонтанировал множеством вычурных прожектов по обустройству и развитию новой страны. Джефферсон уединялся в Монтичелло, обложившись книгами.

Гамильтон хотел, чтобы Америка стала республикой бизнесменов, ведущую роль в которой играли бы производство, торговля и города. Джефферсон, напротив, желал сохранить децентрализованную аграрную республику свободных фермеров. Гамильтон надеялся наделить Америку всеми атрибутами торгово-промышленной республики. Джефферсон настаивал на том, чтобы та оставалась аграрным обществом, населенным, как он говорил, проникнутыми духом гражданственности землевладельцами и свободомыслящими крестьянами. «Те, кто обрабатывает землю, – самые ценные граждане, – писал он Джону Джею в 1785 г. – Они наиболее энергичны, наиболее независимы, они привязаны к своей стране и обручены самыми крепкими узами с ее свободолюбивыми интересами»{70}. Величайшим преимуществом Америки были «необъятные просторы земли, с вожделением ожидавшей внимания землепашца». Наиболее разумной стратегией было привлечь максимально возможное число людей к земледелию и благоустройству земли.

И Гамильтона, и Джефферсона современники называли природными аристократами. Оба читали запоем, прекрасно писали, были блестящими ораторами, способными выступать часами без бумажки. Однако Гамильтон все же был более впечатляющей фигурой. Джефферсон мыслил традиционно – стремясь сохранить и усовершенствовать старое аграрное общество. Гамильтон же создавал образ будущего – практически из воздуха. Он не только предвидел развитие индустриального общества, когда в Америке еще ни о какой промышленности и речи не шло. Он понимал, как вдохнуть в такое общество жизнь: для этого требовалась надежная валюта; бюджетно-финансовую политику должен администрировать центральный банк, моделью для которого служил Банк Англии; источником бюджетного дохода должны были выступать таможенные сборы; единый рынок стимулировал бы разделение труда; «энергичное управление» улучшило бы правила коммерческой деятельности. Гамильтон как раз и был природным гением калибра Моцарта или Баха.

Спор между этими великими людьми не затихал: они дискутировали и на публике, и во время заседаний правительства в Вашингтоне. Гамильтон настаивал на том, что само выживание Америки как государства зависит от ее способности развить мощный промышленно-производственный сектор. Развитая промышленность даст возможность молодой стране создать мощную армию и обеспечит ей экономическую независимость. Но выживание было только началом: особую силу проектам Гамильтона придавал их динамизм – он видел ситуацию в развитии. Со временем республика бизнесменов будет становиться все сильнее: банкиры будут направлять капиталы в наиболее выгодные и эффективные проекты, а предприниматели – изобретать все новые машины. Экономический прогресс повлечет за собой прогресс моральный – люди, прежде обреченные лишь возделывать землю и возить воду, смогут полностью раскрыть и развить свои способности. «Когда в обществе имеются различные виды отраслей [промышленности], – писал он, – каждый индивид может найти свою стихию и выбрать для себя вид деятельности, наиболее соответствующий его устремлениям и энергии». Этот аргумент Гамильтон подчеркивал особо, поскольку из всех отцов-основателей, включая Франклина, именно Гамильтон ближе всех подошел к идеалу человека, который «сделал себя сам».

Джефферсон как представитель знати считал это все чепухой. Гамильтоновская версия экономического прогресса, полагал он, уничтожит Американскую республику так же верно, как варвары уничтожили Рим. Выживание Америки зависело от ее способности сохранить гражданскую добродетель и достоинство, настаивал Джефферсон, а ее способность сохранить гражданскую добродетель зависела от ее способности взрастить в населении множество необходимых для этого качеств (бережливость, трудолюбие, умеренность, неприхотливость и т.д.), а также от ее способности удержать отдельных людей от попыток властвовать над другими. Республика Гамильтона погубит многие добродетели, поощряя стремление к роскоши, и уничтожит независимость, подталкивая к власти работодателей и биржевых спекулянтов. Индустриализация будет путем к гибели.

Джефферсон жаловался, что «банды из больших городов способствуют честному управлению государством в той же степени, в какой язвы способствуют силам человеческого тела» (он предпочитал при этом «забывать», что нет более болезненной общественной язвы, чем рабство). На доклад Гамильтона Конгрессу «По вопросу мануфактур» он отреагировал попыткой подчеркнуть важность интересов сельского хозяйства. «Единственное, что нуждается в исправлении в существующей ныне форме правления, – писал он Джорджу Мейсону[58] вскоре после того, как доклад "О мануфактурах" увидел свет, – это количество мест в нижней палате. Их необходимо увеличить, чтобы повысить представительство земледельцев, чтобы их интересы получили приоритет перед интересами дельцов».

Джефферсон ненавидел способы, которыми Гамильтон пропагандировал экономический прогресс, не меньше, чем сам экономический прогресс: Гамильтон настаивал на том, что власть должна быть сосредоточена в руках федерального правительства, а управление – осуществляться из центра. Ради чего же тогда американцы совсем недавно восстали против британского господства, как не ради того, чтобы предотвратить именно такую централизацию власти? Американцы опасались, что все правители – это потенциальные тираны: именно поэтому они с таким энтузиазмом соревнуются в честолюбии – так размышлял Джеймс Мэдисон в статье 51-й сборника «Федералист»[59]. Кроме того, верховные правители всегда очень ревниво относились к власти своих же губернаторов.

Джефферсон с самого начала был в выигрышной позиции по сравнению с Гамильтоном: фактически он имел изрядную фору. Относительным национальным преимуществом Америки в 1789 г. было ее сельское хозяйство: в США имелось больше пустующей земли, чем в любой другой стране, а большинство иммигрантов – от младших сыновей британских аристократов до крестьян из Померании – являлись прирожденными сельскими хозяевами. Промышленность страны, напротив, сводилась к надомному ремесленничеству. Однако на стороне Гамильтона имелись более сильные аргументы. И история, как выяснилось, была на его стороне. Будучи министром финансов в администрации Джорджа Вашингтона, он заложил основы гамильтоновской республики. Он сформулировал удачную мысль о «подразумеваемых полномочиях» – иными словами, если закон или акт, принятый федеральным правительством, признается соответствующим Конституции, то тогда все действия, необходимые для исполнения этого закона, также являются конституционными. Федеральное правительство имело право строить маяки, даже если Конституция не давало ему на это специального разрешения, поскольку защита границ страны сама по себе являлась конституционным императивом.

Гамильтон, что было еще важнее, проводил удачную кредитно-финансовую политику. Прежде всего под его руководством федеральное правительство взяло на себя все обязательства по национальному долгу: сначала его консолидировали, а затем его удалось оплатить за счет поступлений от налогов на импортные товары, благодаря «тарифу Гамильтона» (Акту о тарифах) от 1789 г.{71}. Кроме того, он основал первый Центральный банк Соединенных Штатов в 1791 г. (в тогдашней столице страны Филадельфии), лицензия которого действовала до 1811 г. Капитализация резервов банка обеспечила возможность получения дополнительного национального кредита, что похоже на современный денежный мультипликатор.

С началом формирования в Америке промышленной экономики на переломе веков Джефферсон перестал быть таким уж бескомпромиссным аграрием. Он начал опасаться, что отстанет от времени: Америка постепенно превращалась в страну, очень похожую на гамильтоновскую республику бизнесменов. В своей блестящей инаугурационной речи в марте 1801 г. он сделал широкий шаг навстречу своему оппоненту{72}. «Не всегда разница во мнениях означает разницу в принципах, – сказал он в той части своей речи, которую стоит перечитать сегодня. – Мы оба – республиканцы. Мы оба – федералисты». Гамильтон приветствовал это обращение «как фактический искренний и прямой отказ от прежних заблуждений и поручительство перед обществом» в том, что новый президент «пойдет по стопам своих предшественников». Председатель Верховного суда федералист Джон Маршалл заключил, что реплики Джефферсона были «продуманными и умиротворяющими». Сенатор-федералист Джеймс Байярд отметил, что эта речь «в своем политическом наполнении была лучше, чем мы ожидали; и совершенно не отвечала ожиданиям фанатиков с другой стороны». Для медика и просветителя Бенджамина Раша, горячего поклонника Джефферсона, эта речь была поводом вознести благодарственную молитву: «Старые друзья, которых много лет разделяла партийная принадлежность[60] и мнимая разность в понимании принципов политики, пожали друг другу руки сразу после того, как прозвучала эта речь, и обнаружили – впервые, – что они имели различные мнения относительно наилучшего пути представления интересов их общей страны»{73}.

В своей биографии Джефферсона Джон Мичэм пишет, что «не будет большим преувеличением сказать, что Джефферсон использовал гамильтоновские методы для достижения джефферсоновских целей»{74}. Но даже такое громкое заявление не до конца отражает масштаб того, насколько изменились взгляды Джефферсона: прежний ярый приверженец положений Конституции 1788 г., став президентом, демонстрировал настолько поразительный прагматизм и гибкость, что даже Гамильтон вряд ли сумел его в этом превзойти, окажись он на месте Джефферсона. Скорее всего, он поступал бы ровно так же. Этот образ мыслей наиболее ярко проявился в 1803 г., в процессе «Луизианской покупки». В 1800 г. император Франции Наполеон Бонапарт отнял Луизиану у Испании в ходе масштабной кампании по упрочению позиций Французской империи в Северной Америке. Однако вскоре он был вынужден отказаться от заморских имперских амбиций, поскольку неудачная попытка Франции подавить восстание в Сан-Доминго продемонстрировала всю сложность управления настолько обширной империей, особенно в контексте яростного сопротивления Великобритании, отчаянно защищавшей свою империю. В такой ситуации затраты на экспансию попросту грозили не окупиться. В итоге Наполеон решил продать Луизиану Соединенным Штатам за 15 млн долл. (по 7,5 цента за 1 га). Джефферсон сделал все, чтобы воспользоваться этой счастливой возможностью, несмотря на жесткое противостояние федералистов, утверждавших, что приобретение каких бы то ни было территорий противоречит Конституции. Он отклонил протесты скептиков, желавших ограничиться приобретением только портового Нового Орлеана и прилежащих к нему прибрежных территорий. Он проталкивал свое решение, несмотря на отсутствие соответствующей конституционной поправки. Обнаружив, что у Америки недостаточно денег на покупку Луизианы, он положился на обеспеченный Гамильтоном мощный кредитный рейтинг своей страны, чтобы занять недостающие средства. Этот Джефферсон кардинально отличался от того, который в бытность государственным секретарем США на вопрос президента о том, насколько создание национального банка соответствует Конституции, ответил, что любая власть, не оговоренная в Конституции особо, принадлежит штатам, а не федеральному правительству: «Любой шаг за пределы, специально установленные для ограничения власти Конгресса, будет шагом к тому, чтобы захватить неограниченную сферу власти, неподконтрольную более никаким дефинициям».

Приобретение Луизианы было одним из самых важных предприятий, затеянных – кем-либо из американских президентов ради национального развития. Присоединение этих земель значительно расширило территорию США, добавив к ней огромные плодородные и богатые минералами районы, что стало очевидно во время экспедиции Льюиса и Кларка к Западному побережью (май 1804 г. – сентябрь 1806 г.). Покупка стала стимулирующим толчком к развитию предпринимательства, которого Джефферсон ранее опасался, а ныне приветствовал. Джефферсон получил справедливо причитающиеся ему политические дивиденды за дерзновенное стремление к расширению и обновлению. Он не только победил Чарльза Пинкни 162 голосами выборщиков против 14, выставив свою кандидатуру на второй президентский срок. Он также помог привести в Белый дом своих ближайших союзников – Джеймса Мэдисона и Джеймса Монро, ставших его преемниками на посту президента.

Джеймс Мэдисон поступил недальновидно, в 1811 г. не продлив срок банковской лицензии Первому банку США. Однако ему вскоре пришлось передумать. Вторая англо-американская война 1812 г. обошлась стране примерно в 158 млн долл., а способов повысить национальный доход у США в то время было немного. Американское эмбарго на британские товары лишило страну таможенных сборов, одного из самых главных источников пополнения казны, заодно снизив уровень внутриэкономической активности. Конгресс отказался поднять налоги. В отчаянной попытке профинансировать войну правительство поначалу активно занимало средства, а потом, в 1814 г., объявило дефолт по своим обязательствам, оставив солдат и производителей оружия без оплаты. В 1816 г. Мэдисон наконец вернулся к действительности и создал Второй национальный банк, получивший лицензию на 20 лет. Гамильтон вновь восторжествовал, на сей раз – посмертно.

Ключевой фигурой, обеспечившей примирение аграрного и индустриального образов Америки, стал Эндрю Джексон. Он не был особенно привлекательным человеком: скандалист и бахвал, одинаково безжалостный как к индейцам, так и к британцам. Он не был продуктом ни гамильтоновского буржуазного мира и городской коммерции, ни джефферсоновского мира аристократичных плантаторов-рабовладельцев. Он принадлежал к шотландско-ирландской культуре американского фронтира: его родители были родом из Теннесси, а сам он появился на свет в Южной Каролине.

Эндрю Джексон был воплощением новой силы, набиравшей влияние в общественной жизни Америки, – народной демократии. В 1824 г. он проиграл президентские выборы последнему великому представителю патрицианской Америки, Джону Куинси Адамсу, разделявшему веру своего отца Джона Адамса в то, что демократия может выжить, только будучи облаченной в ограничения самого разного рода. Однако Адамс победил лишь благодаря тому, что выбор президента пришлось делать Конгрессу[61], о чем ему не уставали напоминать раздосадованные критики в течение всего срока его пребывания (довольно бесславного, надо сказать) в Белом доме, а через четыре года популистская лавина снесла Адамса, а на гребне ее утвердился Джексон. Наибольшую поддержку он получил в новых штатах, имевших меньше ограничений на участие в голосовании, чем «штаты-основатели». Кроме того, Джексона с энтузиазмом поддерживали механики, торговцы и ремесленники, многие из которых отправились в тяжелую дорогу до Вашингтона, чтобы приветствовать его инаугурацию.

Джексоновская демократия была тесно связана с очередным изменением общественно-политических настроений в США – с неприятием привилегий и ограничений. Джексон с удовольствием считал себя участником исторической борьбы против привилегий, восходящей к принятию Великой хартии вольностей и включавшей в себя протестантскую реформацию XVI в., Славную революцию в Англии XVII в. и Американскую революцию XVIII в. На каждом этапе этого процесса люди отбирали себе больше прав у тех, кто желал, чтобы власть оставалась уделом немногих избранных. Джексон выступал против «искусственных разграничений» – таких, например, как невозможность создать корпорацию без лицензии.

В то же время Джексон объединял популизм с тем, с чем он редко сочетается, – с фискальным консерватизмом. Он добился снижения федерального долга до нуля и удерживал его на этой отметке три года подряд – в первый и последний раз в истории Америки. Он активно поддерживал металлические деньги и золотой стандарт. Таким образом, он ввел в американские экономические споры новый мощный элемент – либерально-рыночный популизм.

Север против Юга

Первые 70 лет своего существования Соединенные Штаты имели две разные экономики – капиталистическую на Севере и рабовладельческую на Юге. Новая Англия была районом текстильных фабрик, работающих на энергии воды, а Юг – страной плантаций, где главным движителем экономики был рабский труд. Со временем это разделение только усиливалось: Север инвестировал в новые машины и оборудование, а Юг – в новых рабов.

Север стал местом рождения изобретательных и предприимчивых янки – людей с особым складом ума, нацеленных на практические решения проблем и бесконечные новации. Этот склад ума запечатлел Марк Твен в образе Хэнка Моргана в книге «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура»:

«Я американец… Я янки из янки и, как подобает настоящему янки, человек практичный; до всякой чувствительности, говоря иначе – поэзии, я чужд. Отец мой был кузнец, мой дядя – ветеринар, и сам я в юности был и кузнецом, и ветеринаром. Потом я поступил на оружейный завод и изучил мое теперешнее ремесло, изучил его в совершенстве: научился делать все – ружья, револьверы, пушки, паровые котлы, паровозы, станки. Я умел сделать все, что только может понадобиться, любую вещь на свете; если не существовало на свете новейшего способа изготовить какую-нибудь вещь быстро, я сам изобретал такой способ»[62].

93 % важных изобретений, запатентованных в США между 1790 и 1860 гг., были сделаны в так называемых свободных штатах[63], причем почти половина – в Новой Англии. Янки применяли свою изобретательность везде, куда они могли дотянуться. Фредерик Тюдор обнаружил, что лед из Новой Англии можно выгодно экспортировать в тропические страны. Затем Натаниэль Уайет догадался паковать лед в опилки, в изобилии поставляемые местными лесопилками{75}. Эрайял Брагг, ученик сапожных дел мастера из сельской части Массачусетса, устроил мини-революцию в своей отрасли, продемонстрировав, что обувь может быть товаром массового серийного производства, а не только пошитой на заказ{76}. Путешественник из Британии заметил, что «каждый работник, похоже, постоянно занят тем, чтобы придумать что-то новое, что поможет ему в работе; и хозяева, и работники – все в новоанглийских штатах – чрезвычайно озабочены тем, чтобы "засветиться" в каком-нибудь новаторстве»{77}. Аргентинский путешественник высказался еще лучше: «Янки – это ходячие мастерские»{78}.

Авраам Линкольн зарабатывал на жизнь, работая адвокатом, но он также идеально подходил под типаж «ходячей мастерской». Он не пропускал ни одной машины на улице, чтобы не остановиться и не выяснить, как она работает: часы, омнибусы, гребные колеса – все механизмы привлекали его внимание и становились предметом его «наблюдения и разбора», по воспоминаниям его коллеги-юриста. Работая в палате представителей Конгресса США, он запатентовал «прибор для предотвращения посадки кораблей на мель», состоявший из кузнечных мехов, надутых под ватерлинией корабля, чтобы «приподнимать» его на мелководье. Деревянная модель этого приспособления, собственноручно собранная Линкольном, экспонируется сегодня в Национальном историческом музее Америки. В 1859 г. он говорил о коммерциализации своей идеи «парового плуга», но вскоре обнаружил, что у него есть более насущные дела.

В первой половине XIX в. львиная доля изобретательства приходилась на текстильную отрасль, особенно не проявляясь ни в кузнечном деле, ни в паровых плугах. Текстильные магнаты Севера превратили свой регион в ткацкую мегакорпорацию, объединив промышленный шпионаж – идею механических ткацких станков они попросту украли в Британии – с коммерческой инициативой. В 1790 г. Олми и Браун построили ткацкую фабрику в Потакете, на Род-Айленде, следуя разработкам иммигранта из Британии Сэмюэла Слейтера, Слейтера-предателя, как его называли англичане. Он помнил все характеристики станка наизусть – британские власти запрещали эмигрантам вывозить с собой чертежи новых станков, даже обыскивали их багаж, но ничего не могли поделать с памятью людей, подобных Слейтеру. В 1815 г. Фрэнсис Кэбот Лоуэлл из Boston Manufacturing Company построил новую ткацкую фабрику в Уолтеме, штат Массачусетс. На ней работали 300 человек. Фабрика выпускала ткани, образцы которых он видел в Ланкашире[64]. Компания Лоуэлла была настолько успешной, что объявила о 17 %-ных дивидендах в октябре 1817 г. и инвестировала в строительство еще одной фабрики в 1818 г.

Механический ткацкий станок позволил превращать пряжу в ткань на одной производственной площадке вместо того, чтобы отправлять нити на специализированные прядильные фабрики, что сократило затраты на производство тканей вдвое. Новая технология молниеносно распространилась по всей Новой Англии: к 1820 г. 86 текстильных компаний имели 1667 механических ткацких станков, а традиционные прядильные фабрики в Филадельфии и на Род-Айленде были вынуждены закрываться{79}. Производство подскочило с 3,66 млн м хлопчатобумажной ткани в год в 1817 г. до 281,64 млн м всего за 20 лет{80}.

Вместе с импортом идеи фабричного производства из Британии янки создали и собственную новаторскую систему производства, которую европейцы называли американской, но лучше всего она известна как система стандартизированных взаимозаменяемых запасных частей. В 1798 г. Эли Уитни получил гигантский правительственный подряд на производство 10 000 ружей. Когда стало ясно, что он никак не успевает к сроку, его осенила идея массового производства ружей со взаимозаменяемыми деталями. Несмотря на то, что оригинальной эта идея не была – еще в 1780-е гг. французы освоили производство стандартизированных деталей для мушкетов, американцы развили ее и вывели на качественно новый уровень. Во Франции детали производили мастера-ремесленники, вооруженные ручными инструментами. В Америке их начали производить рабочие средней квалификации при помощи специально разработанных станков, работавших поточным методом практически без остановок. Суть французской системы состояла в том, чтобы несколько повысить эффективность ручного труда. Суть американской – в том, чтобы заменить ручной труд чем-то абсолютно новым, чем-то, что было скорее функциональным, чем красивым, и скорее демократичным, чем эксклюзивным. Изобретатель шестизарядного револьвера Сэмюэл Кольт пошел по стопам Уитни и, набрав государственных подрядов, зимой 1855/56 г. основал огромную фабрику в Хартфорде, штат Коннектикут, где работало более тысячи человек. Правительство также создавало собственные гигантские оружейные заводы в Спрингфилде, штат Массачусетс, и в Харперс-Ферри, штат Вирджиния.

Военные возглавляли революцию массового производства, поскольку им требовалось много идентичных продуктов и они не боялись разориться на заказах. Но идея быстро прижилась и в гражданском обществе. Фрэнсис Пратт и Амос Уитни работали на заводе Кольта и применили принципы организации массового производства в станкостроении. Эли Терри наладил массовое производство недорогих часов, дав возможность вечно занятой стране следить за ходом времени{81}.

Двигаясь на Средний Запад в погоне за землей, янки революционизировали сельское хозяйство так же, как они революционизировали промышленность. Тысячелетиями согбенные земледельцы в поте лица убирали урожай при помощи серпов. С помощью механической жатки Маккормика они получили возможность убирать зерно с 4 га за день, буквально не вставая с места. Жатка была верхушкой айсберга: Патентное бюро США в 1850-е гг. зарегистрировало 659 изобретений сельскохозяйственного применения – от плугов и трепальных машин до повышающих редукторов, механических початкоочистителей, маслобоен и ульев{82}. Фермеры были голодны до знаний. На ярмарках своих штатов они выставляли призовых животных и новое оборудование, они создавали сообщества для защиты своих интересов и распространения «лучших практик»: к 1858 г. существовало 912 таких ярмарок, и лишь 137 из них были организованы не на Севере{83}. Справочник Томаса Фессендена «Полное руководство по экономике фермерства и сельской жизни» (The Complete Farmer and Rural Economist) стал бестселлером. Местные предприниматели издавали газеты и журналы – такие как Western Farmer (1839) или Prairie Farmer (1841). Газета Хораса Грили New York Tribune была заполнена статьями об уходе за животными и охране почв. Многие из этих статей перепечатывались в местных газетах – Cleveland Plain Dealer, Chicago Tribune и других. В 1860 г. выходило 60 специализированных сельскохозяйственных периодических изданий общим тиражом 300 000 экземпляров{84}.

Одновременно на Севере создавалась инфраструктура современной нации деловых людей. Suffolk Bank в Бостоне исполнял некоторые функции центробанка для Новой Англии, помогая защищать регион от финансового хаоса, последовавшего за прекращением деятельности Второго банка Соединенных Штатов в 1836 г. Под руководством Хораса Манна Управление по делам образования штата Массачусетс создавало современную систему обучения: педагогические колледжи, стандартизированное и разделенное на уровни расписание, сельские школы разных уровней, средние общеобразовательные школы для более возрастных учеников. Школы стали «великими агентами развития и преумножения национальных ресурсов, – писал Манн в 1848 г., – более полезными для производства и продуктивного применения общего богатства страны, чем все остальные факторы, упомянутые в книгах о политэкономии»{85}.

Если Север делал ставку на промышленность, Юг попал под влияние Его Величества Хлопка. В 1793 г. Эли Уитни, вернувшись в Саванну после обучения в Йельском университете, изобрел машину под названием «хлопковый джин» (сокращение от engine), которая, как мы говорили выше, ускорила процесс отделения волокон хлопка от семян в 25 раз[65]. Это был поворотный момент в американской истории. До изобретения Уитни большинство плантаторов концентрировались на выращивании табака и риса, производстве сахара и индиго. Хлопок считался роскошью: высококачественный длинноволокнистый хлопок рос только на островах Си-Айленд неподалеку от побережья Джорджии и Южной Каролины, но нигде на континенте его не культивировали (хлопок си-айленд[66] до сих пор остается синонимом роскоши). Изобретение Уитни позволило превратить в товарную культуру «континентальный» хлопок: собирать его было гораздо сложнее, чем длинноволокнистый (волокна «континентального» хлопка гораздо прочнее соединены с семенами), но выращивать можно было по всему Югу. Производство хлопка выросло с 2270 тонн в 1793 г., когда был изобретен «хлопковый джин», до 28 576 тонн за десять лет.

Трепалка Уитни позволила создать одну из величайших экспортных отраслей Америки: к 1820 г. хлопок составлял половину американского экспорта, превратив Юг в самый экспортно-ориентированный регион Америки, а плантаторов-южан – в самых активных поборников свободной торговли. Оказалось, что Юг был прекрасно приспособлен для массового производства этой культуры: дожди выпадали там в нужном количестве и с нужной регулярностью, количество дней без заморозков было идеальным, а почвы, особенно в районе дельты Миссисипи, были богаты осадочными породами{86}. Фермеры быстро занялись повышением урожайности: в 1806 г. плантатор из Натчеза Уолтер Бёрлинг привез из Мексики новый вид семян хлопчатника. Этот сорт имел коробочки большего размера, их было легче собирать, и волокно этого сорта было более высокого качества{87}. Хлопководы издавали специализированные журналы вроде American Cotton Planter и основывали сельскохозяйственные колледжи, предлагавшие все новые способы поклонения Королю Юга.

Хлопководы полагались на то, что журнал называл «самой дешевой и доступной рабочей силой в мире»{88}. К 1860 г. около четырех из 4,5 млн афроамериканцев были рабами и почти все они находились в собственности плантаторов-южан. До воцарения Его Величества Хлопка существовала некоторая возможность того, что рабство умрет естественной смертью: аболиционисты называли этот институт варварским, а либералы утверждали, что труд свободных людей более эффективен, чем труд подневольных работников. В 1807 г. Конгресс США принял, а рабовладелец Томас Джефферсон подписал акт, запрещавший импорт рабов. В 1833–1834 гг. аболиционисты еще более воспрянули духом после того, как Великобритания приняла решение отказаться от работорговли в пределах империи. Однако «хлопковый джин» отдал древнему злу весь Юг в долгосрочную аренду. Сейчас уже нельзя сказать, возможна ли была в США мирная отмена рабства по образцу Британской империи, если бы «хлопковый джин» не был изобретен. Однако рабство и производство хлопка совершенно точно шли рука об руку. Это прекрасно демонстрирует Свен Беккерт: доля рабов в четырех типичных округах в глубинке Южной Каролины возросла с 18,4 % в 1790 г. до 39,5 % в 1820 г. и до 61,1 % в 1860 г.

Рабство было основой – и движущей силой – промышленной революции: производство хлопка в фунтах в пересчете на одного раба (в возрасте от 10 до 54 лет) росло на 34 % в год с 1790 г. по 1800 г. и на 11 % в год с 1800 г. по 1806 г. Несмотря на то, что эти темпы роста оказались недолговечными, производительность труда с 1806 г. вплоть до начала Гражданской войны все же росла на вполне респектабельные 3,3 % в год. Объем инвестиций в рабовладение также поступательно рос: к 1861 г. почти половина капиталовложений Юга приходилась на «стоимость негров». «Продавать хлопок для того, чтобы покупать негров – чтобы производить больше хлопка, чтобы покупать еще больше негров, и так до бесконечности – это цель и главное устремление любых предприятий любого уважающего себя плантатора», – заметил один янки, посетивший хлопковое царство в 1830-е гг. «Они отдаются этому всей душой. Очевидно, это главный принцип, руководствуясь которым плантатор "живет и движется и существует"[67]», – заключал он{89}. Расселение американского черного населения менялось в соответствии с экспансией хлопководства.

Чернокожих (включая и лично свободных, которых похищали и обращали в рабство) насильно перемещали с Севера на Юг и с «верхнего» Юга на «нижний». Домашнюю прислугу переводили на работу в поля. Но безжалостная эффективность этой системы была такова, что спрос на рабов далеко превосходил предложение: стоимость юноши на рынке рабов в Новом Орлеане выросла с 520 долл. в 1800 г. до 1800 долл. накануне Гражданской войны (см. рис. 2.1). Газеты Юга говорили о «негритянской лихорадке».

Комбинация новых технологий (использование волокноочистителя) и ручного труда рабов, которых можно было без особенных усилий перевозить из одного места в другое, обеспечивала практически беспрепятственную экспансию хлопководства на новые территории Америки: в 1850 г. 67 % американского хлопка росло на территориях, которые еще не были частью страны, когда Уитни изобрел «хлопковый джин»{90}. Объем экспорта хлопка рос по экспоненте. В 1820 г. Америка экспортировала 250 000 кип хлопка[68] на 22 млн долл., в 1840 г. – 1,5 млн кип на 64 млн долл, в 1860 г., на пороге Гражданской войны, экспорт достиг 3,5 млн кип хлопка на 192 млн долл. В то же время цена хлопка-сырца, отражая падение себестоимости его производства, упала на 86 % за период с 1799 по 1845 г. Америка была настоящей хлопковой супердержавой; в США было сосредоточено три четверти мирового производства хлопка (в 1801 г. – лишь 9 %). Америка обеспечивала хлопчатобумажным сырьем отрасль, в которой, по оценкам 1862 г., было занято 20 млн человек по всему миру – или каждый 65-й на Земле{91}.

Эта быстрорастущая отрасль покоилась на фундаменте неслыханной жестокости. Рабство лишило миллионы американцев основных человеческих прав только на основании цвета их кожи. За непослушание или недостаточное усердие рабы подвергались побоям; за беглыми рабами охотились и пытали их; рабынь насиловали и унижали. По мере того, как век подходил к концу, «владыки кнута» изобретали все более изощренные и жестокие формы принуждения, чтобы выжать максимум труда из своего человеческого «движимого имущества».

Организуя бригады, они пытались сделать работу максимально «механистичной»: рабы исполняли одни те же операции на одном и том же месте, с рассвета до заката. Хозяева разбивали работников на три группы в соответствии с их возможностями: первая, или «большая», бригада состояла из самых сильных рабов, вторая – из подростков и пожилых, третья – из совсем слабосильных и немощных. Так, во время посадочных работ на плантации Макдаффи первая группа рыла небольшие ямки через каждые 18–25 см, вторая – высаживала в них семена, а третья – засыпала их грунтом{92}. Джон Браун, беглый раб, вспоминал о связи между ценами на хлопок на мировом рынке и уровнем принуждения в Дикси[69]:

«Когда цена на английском рынке росла, бедные рабы тут же ощущали это на себе: их заставляли трудиться усерднее, а бич свистел гораздо чаще»{93}.

Система принудительного труда позволяла белому населению Юга получать доходы, примерно сопоставимые с доходами белого населения Севера, несмотря на то что первое существовало в гораздо более архаичной экономике. Более того, она позволяла элите южан жить так же широко, как и другим богачам страны: из 7500 американцев, чье состояние в 1860 г. превышало 3,3 млн долл. (в современном выражении), 4500 человек были южанами{94}. В 1860 г. общая стоимость всех рабов составляла 2,7 млрд – 3,7 млрд долл., что было больше, чем капитализация всех железных дорог и всей промышленности страны. Рабы составляли от 37 % (в Вирджинии) до 61 % (в Миссисипи) облагаемой налогом собственности (табл. 2.1).

Большинство рабовладельцев владели едва ли десятком рабов, но во владении каждой из 339 элитных семей было по 250 рабов или более. Крупнейший плантатор дельты Миссисипи Стивен Дункан имел 1036 рабов{95}. Плантаторы были главными потребителями предвоенной Америки: они строили огромные дома, содержали огромный штат прислуги, устраивали пышные развлечения в духе британской аристократии{96}.

Но не только южане наживались на рабовладении: юго-восточные штаты США были составной частью глобальной хлопковой экономики, простиравшейся от дельты Миссисипи до банковских домов Нью-Йорка и далее – до европейских ткацких фабрик и бирж{97}. Некоторые из ведущих банков нью-йоркского Сити озолотились на торговле хлопком. Банкиры из Brown Brothers обеспечивали хлопководов и финансовой помощью, и логистическими услугами, ссужая им деньги в счет будущих урожаев и организуя поставки хлопка в Ливерпуль на собственных судах. Братья Леман – Генри, Эмануэль и Майер – начинали свой бизнес в качестве посредников для фермеров-хлопководов Алабамы. Майер перевел бизнес компании в Нью-Йорк, основав первую Хлопковую биржу Нью-Йорка, но во время Гражданской войны он поддерживал южан и сам имел несколько рабов. Призрак рабовладения витает и над теми финансовыми брендами, которых в то время не существовало: изучив историю слияний и поглощений в финансовом секторе, Chase Bank обнаружил, что приобретенные им Citizens Bank of Louisiana и New Orleans Canal Bank имели в качестве обеспечения более 13 000 рабов{98}.

Эти состояния оплачивались не только ценой страданий рабов, но и отставанием и архаизацией экономики в целом. Рабовладельцы были мало заинтересованы в том, чтобы подключиться к национальному рынку рабочей силы, поскольку они пользовались трудом подневольных работников. Они были мало заинтересованы в развитии городов или других центров сосредоточения населения: их богатство производилось на разрозненных плантациях. И еще менее они были заинтересованы в том, чтобы инвестировать в образование, поскольку им не хотелось, чтобы рабы задумывались о своем положении.

Неравный бой

Исход противостояния Севера и Юга представлялся предопределенным изначально. Генерал Уильям Текумсе Шерман в конце 1860 г. обратился к своему знакомому-южанину с поистине пророческим письмом:

На Севере производят паровые машины, локомотивы и железнодорожные вагоны; вы сами вряд ли способны произвести хотя бы ярд материи или стачать пару обуви. Вы рветесь воевать с едва ли не самым могучим, изобретательным, технически подкованным и целеустремленным народом в мире – причем прямо под своими дверьми. Вы обречены на поражение. Вы готовы к войне лишь духом и решимостью. Во всем остальном вы совершенно не подготовлены{99}.

На Севере было сосредоточено 70 % национального богатства и 80 % банковских активов. Всего три северных штата – Массачусетс, Нью-Йорк и Пенсильвания – совокупно располагали 53 % производственного капитала страны, обеспечивая 54 % ее промышленного производства, согласно «Переписи производителей 1850-х гг.»{100}. Север инвестировал в трудосберегающие машины и механизмы – как сельскохозяйственные, так и промышленные. Юг инвестировал в рабов. Доля населения Севера, занятого в сельском хозяйстве, упала с 80 до 40 %, в то время как доля занятого земледелием населения Юга застыла на отметке 80 %{101}. Север гораздо активнее инвестировал в свой человеческий капитал: население Новой Англии было, вероятно, самым высокообразованным обществом на Земле – 95 % жителей Новой Англии умели читать и писать, а 75 % детей и подростков в возрасте от пяти до 19 лет посещали школы. Остальные территории Севера не сильно уступали Новой Англии в этом отношении. Неудивительно, что семь восьмых иммигрантов в Америку из Европы в период с 1815 по 1860 г. выбирали именно Север.

Юг мог выставить вдвое меньше рекрутов, чем Север. Кроме того, чрезмерная зависимость Юга от своих товарных сельскохозяйственных культур – хлопка, в частности, – несла потенциальную угрозу, поскольку они в основном поставлялись на экспорт: северянам требовалось лишь заблокировать сухопутную границу и порты, чтобы обескровить экономику Юга. Нижеследующий график сравнивает экономики Союза (федерации северных штатов) и Конфедерации начиная с 1800 г. в показателях ВВП на душу населения и доли от общенационального ВВП. Этот график демонстрирует не только то, насколько экономика Союза превосходила экономику Конфедерации, но и то, как много времени потребовалось Югу после Гражданской войны, чтобы подтянуться к Северу.

Однако эта война вовсе не была легкой прогулкой. Первые три года военная машина Севера не использовала всего потенциала его экономики. И даже если Юг не был таким продуктивным, как Север, он вовсе не был мальчиком для битья. Юг находился в сердце самой глобализованной отрасли. Более того, военная сила определяется далеко не только экономической мощью, о чем Северная Корея напоминает нам с пугающей частотой. Элита южан была военной кастой, южане вырастали в седле и были одержимы понятием воинской чести. В высших слоях армии они были представлены гораздо лучше, чем северяне: среди солдат довоенной американской армии, удостоившихся упоминания в Национальном биографическом словаре, южан было вдвое больше, чем северян, несмотря на то, что население Юга было меньше{102}.

Юг мог бы продержаться дольше, если бы южане управляли экономикой с таким же блеском, с каким они занимались военным делом. Военный заем Казначейства Конфедерации оказался вполне успешным. В начале 1863 г. Казначейство выпустило облигации на бирже Амстердама; обеспечением займа выступал хлопок, а не золото. Облигации, получившие название «Бонды Эрланже» по имени французской компании, осуществлявшей их размещение, сохраняли свою ценность даже после того, как стало окончательно ясно, что Юг безнадежно проигрывает войну. Это стало возможным потому, что возможность покупать хлопок ограждала инвесторов от рисков, связанных с ходом войны{103}. Но в целом создало неразбериху как в налоговой, так и в финансовой политике. Попытки повысить доходы казны за счет дополнительного налогообложения оказались в лучшем случае жалкими: лишь 6 % из 2,3 млрд долл. национального дохода приходилось на долю импортных и экспортных пошлин вместе с «военным налогом» на товары массового потребления. И Юг, и Север печатали ничем не обеспеченные деньги для расчетов с солдатами и военными поставщиками. Однако Север использовал печатный станок гораздо скромнее Юга. Северные «гринбеки» (названные так за свой цвет) сохраняли примерно 70 % своей номинальной стоимости к концу войны. Валюта Конфедерации обесценивалась гораздо быстрее, затрудняя задачу снабжения армии и разгоняя гиперинфляцию до 9000 % (см. рис. 2.3). В 1864 г. Конфедерация отозвала значительную часть декретной денежной массы из обращения, что на некоторое время снизило темп инфляции. После войны, разумеется, деньги Юга стали полностью совершенно бесполезны, и южанам пришлось вернуться к бартеру.

Первый крупномасштабный военный конфликт индустриальной эпохи дорого обошелся участникам – как с точки зрения пролитой крови, так и финансово-экономических потерь: по последним подсчетам, число погибших составило от 650 000 до 850 000 человек. Ни в одной из последующий войн не погибало столько американцев: в пересчете на нынешний размер населения людские потери были эквивалентны 5 млн человек{104}. Полмиллиона были ранены. В этой мясорубке пострадали не только люди: в 1870 г. соотношение голов домашнего скота к людям упало с 749 на 1000 человек до 509 на 1000 человек – в основном из-за массового забоя скота на Юге{105}. Экономические потери в связи с Гражданской войной оцениваются в 6,6 млрд долл. (в долларах 1860 г.), то есть примерно 150 % ВВП страны за предвоенный год. Выкуп всех рабов в Америке на свободу обошелся бы намного дешевле.

Юг, что было неизбежно, заплатил самую высокую цену. Примерно 13 % мужчин призывного возраста погибли за время войны – это вдвое больше, чем за тот же период родилось в свободных штатах и на свободных территориях, вместе взятых. Еще больше были изувечены: в первый послевоенный год, в 1886 г., штат Миссисипи потратил 20 % доходов на протезы рук и ног{106}. В результате освобождения рабов рабовладельцы потеряли более 2 млрд долл. капиталовложений. Более того, они потеряли возможность использовать бригады, организацию которых они совершенствовали годами в погоне за увеличением производства хлопка. Объем экспорта, который в основном обеспечивал Юг, упал с 7 % ВВП в 1860 г. до менее 2 % в 1865 г.{107}. Юг потерял и один из важнейших своих ресурсов – политическую власть. На протяжении полувека после окончания Гражданской войны южным штатам не удавалось получить большинства ни в палате представителей, ни в Сенате, и ни одному представителю Юга не удавалось занять пост спикера Конгресса.

В некотором смысле война продлила разделение между прогрессивной и архаичной экономическими моделями. Север тяготы войны взбодрили. Сенатор Джон Шерман в письме своему брату Уильяму Текумсе Шерману торжествовал почти в открытую: «Правда в том, что окончание этой войны оставит наши ресурсы почти нетронутыми, что окрыляет. Это придает новый, невиданный доселе масштаб идеям ведущих капиталистов, готовых теперь замахнуться на такие высоты, о которых в этой стране еще не мечтали. Они говорят о миллионах так уверенно, как раньше говорили о тысячах». Юг, напротив, лежал в руинах: в 1870 г. общий объем производства в южных штатах составлял лишь треть этого показателя 1860 г., и лишь в 1890 г. доход на душу населения вернулся к довоенному уровню{108}. Переписи населения накануне (в 1860 г.) и почти сразу после Гражданской войны (в 1870 г.) показывают, какой огромный урон война нанесла различным секторам аграрной экономики (см. табл. 2.2). Выход продукции сельского хозяйства упал на 42 %, площадь мелиорированных земель – на 13 %, поголовье рабочего скота – на 42 %. Количество ферм, обрабатываемые земельные наделы которых превышали 40 га, упало на 17 %, а количество ферм с наделами менее 20 га выросло более чем вдвое{109}.

Причина, почему сельское хозяйство Юга рухнуло, была проста и понятна: рабы, ранее вынужденные подчиняться воле хозяина, теперь обрели свободу и могли сами решать, сколько и как им работать. По оценкам Роджера Рэнсома и Ричарда Сатча, отказ бывших рабов от работы (варьировавшийся от прекращения работы по выходным до категорического отказа работать вообще) был равносилен потере от 28 до 37 % рабочих рук черных рабов по экономике в целом. И если число мужской рабочей силы уменьшилось на относительно небольшие 12,4 %, то для женщин уменьшение достигало 60 %, а среди детей и того больше{110}.

Освобождение рабов повлияло далеко не только на производительность сельского хозяйства. Рабство определяло каждый аспект экономической жизни Юга. Бу Сринивасан отмечает, что самой большой ценностью в большинстве аграрных обществ является земля. На рабовладельческом же Юге самым ценным активом были рабы – прежде всего потому, что они были движимым имуществом. Можно было обеспечить себя на всю жизнь, накупив рабов, а затем продавая их в те районы, где требовалась рабочая сила. Кредит под залог рабов стал самым популярным способом добыть деньги{111}. В предвоенной Луизиане, например, 88 % займов в той или иной мере обеспечивались залогом рабов. 13-я поправка к Конституции покончила с этой практикой в то самое время, когда другие формы капитала либо исчезали, либо становились исчезающе малы. Облигации военного займа обесценились до нуля. Цена на землю рухнула{112}.

Юг столкнулся с необычной проблемой: как приспособиться к крушению исключительно ужасной, но одновременно исключительно эффективной системы принудительного труда? Как заменить кнут наличными?[70] Как превратить почти 4 млн бывших рабов в наемных рабочих, если те никогда не использовали деньги, никогда не имели собственности и никогда не учились ни читать, ни писать? Упразднить институт рабского труда – это одно; создать же систему свободного труда – совершенно другое. Проблема существенно осложнялась еще и серьезнейшей конкуренцией со стороны других производителей хлопка – в особенности Египта и Индии. В 1870 г. объем производства хлопка на Юге составил лишь 56 % от уровня производства десятилетней давности.

Сразу после провозглашения Манифеста Линкольна об освобождении рабов многие бывшие рабовладельцы попытались «перелить старое вино в новые мехи». В первые послевоенные годы на Юге обычным делом были годовые контракты, согласно которым лично свободные работники соглашались работать за «еду и одежду в обычной манере». В Южной Каролине Уильям Танро попытался заставить своих бывших рабов подписать пожизненные контракты. Когда четверо из них отказались это сделать, их сначала изгнали с плантации, а затем выследили и убили{113}. С помощью насилия белые пытались вернуть освободившихся черных и к «бригадному труду».

Со временем плантаторы нащупали систему, находившуюся в «серой зоне» между принудительным и свободным трудом, – испольщину. В рамках испольщины бывшим рабам разрешалось пользоваться инструментами и орудиями труда, принадлежавшими их бывшим хозяевам, а также работать на земле, принадлежавшей их бывшим хозяевам, в обмен на долю в урожае. Эта система поддерживалась принудительными законами, внеправовым насилием – и прежде всего разорительными долгами. Большинство испольщиков попадали в долговую кабалу, которая привязывала их к земле: единственным способом расплатиться по долгам было сеять и выращивать больше в надежде собрать больше. Но чем больше они сеяли, тем ниже падала цена на то, что они собирали, тем сильнее истощалась почва, которая обеспечивала их существование. После Гражданской войны население росло быстрее, чем экономика в целом. Бедняки белые со временем также попадали в жернова этой системы, что только обостряло расовые противоречия.

Наиболее жестокой экономической практикой после Гражданской войны стало использование труда заключенных. Осужденных (90 % которых были неграми) заставляли работать на самых тяжелых направлениях местного хозяйства – на строительстве железных дорог, в шахтах, на производстве скипидара и, конечно, на хлопковых плантациях. В Джорджии власти штата санкционировали создание трех частных компаний – Первой, Второй и Третьей исправительных компаний, – которые специализировались на предоставлении услуг таких работников. Фактически они сдавали их в аренду. Джеймс Смит, владелец плантации «Смитсония» в округе Оглиторп, штат Джорджия, площадью 8000 га, где для работы по выращиванию хлопка требовалось 1000 работников, был настолько доволен возможностью использовать труд заключенных, что приобрел четверть акций Третьей исправительной компании, чтобы обеспечить гарантированную поставку рабочей силы{114}. Он регулярно использовал труд 200–300 заключенных, а в 1895–1896 гг. привлек к работам 426 каторжников{115}.

У заключенных не было иного выбора, им оставалось только подчиняться: за неподчинение их пороли кнутом, калечили и даже могли казнить. Смертность среди каторжан была ошеломляющей: 11 % в Миссисипи в 1880 г., 14 % в Луизиане в 1887 г., 16 % в Миссисипи в 1887 г. Один южанин-бизнесмен, занимавшийся арендой каторжан, описывал ситуацию с жестокой прямотой: «До войны мы владели неграми. Если у тебя был хороший негр, ты мог позволить себе заботиться о нем, содержать его… А эти заключенные – мы же не владеем ими. Один помрет – возьмем другого»{116}.

Но даже при помощи труда заключенных промышленный прогресс на Юге шел исключительно медленно{117}. В 1880-е гг. Бирмингем, штат Алабама, окруженный залежами угля и железной руды, стал самым успешным местным производителем железа. В 1890-е гг. владельцы металлургических заводов начали устанавливать на своих предприятиях паровые двигатели. В 1888 г. Фрэнк Спрэйг запустил в Ричмонде, штат Вирджиния, первый электрический городской трамвай. Однако подобные усовершенствования были редки и непоследовательны. В Бирмингеме выпускали дешевый «штыковой» чугун, в то время как на Севере лили сталь. Многие ведущие предприниматели Севера отказывались инвестировать на Юге. «Меня не интересует ни одно деловое предложение, связанное с местом, где не бывает снега», – заявил строитель Великой Северной железной дороги Джеймс Хилл{118}. Элита же Юга в основном продолжала пытаться выжать все что можно из сельского хозяйства. Контраст между городской жизнью на Юге и в других частях страны в 1874 г. потряс немецкого путешественника Фридриха Ратцеля:

Общий вид и характер городов на Юге… сильно отличаются от их северных и западных городов… Коммерция в этом регионе еще никак не связана ни с какой промышленной деятельностью, о которой стоило бы говорить. Поэтому рядом со здешними крупными торговцами не стоят ни крупные промышленники, ни квалифицированные рабочие; никакой активный белый рабочий класс не проявляет себя ни в какой достойной упоминания мере. Лавочники и ремесленники не могут возместить недостаток этих мощных классов, создающих блага цивилизации… Таким образом… это общество характеризуется таким несовершенством и недоразвитостью, которые свойственны лишенным промышленности крупным городам преимущественно аграрных стран. В этом отношении Новый Орлеан, Мобил, Саванна и Чарльстон больше похожи на Гавану и Веракрус, чем, скажем, на Бостон или Портленд{119}.

Юг сохранял и культурные отличия, а попытки Севера навязать равноправие силой постепенно теряли интенсивность. Белые южане целеустремленно создавали систему легальной сегрегации и запугивания избирателей, оставляя сторонников интеграции в дураках на каждом шагу. Они не только превратили региональное отделение Демократической партии в инструмент местного сопротивления, но и создали под крылом партии вооруженные отряды – организацию «Ку-клукс-клан». Эта организация, основанная в 1866 г., постоянно занималась террором, направленным против «зарвавшихся» черных и либералов-белых. Целеустремленные негры отправились на относительно безопасный Север. Иммигранты не жаловали южные штаты: в 1910 г. только 2 % населения Юга родились за границей, в отличие от 14,7 % в целом по стране. Только после «Нового курса» 1930-х гг. и периода бурного расцвета «Солнечного пояса» в 1980-е гг. Юг превратился в один из самых динамично развивающихся регионов США.

Однако, несмотря на то, что Гражданская война углубила пропасть между прогрессивным Севером и архаичным Югом, она все же разрешила величайший вопрос о том, какое будущее уготовано Америке. Республиканцы, контролировавшие Вашингтон, имели четкое представление о том, какую Америку они хотят построить – великую промышленную страну, мощь и развитие которой обеспечивали фабрики и заводы, пронизанную сетью железных дорог, застроенную школами и увенчанную огромными мегаполисами, – и они были уверены в том, что могут воплотить эту мечту в жизнь.

В некоторых аспектах федеральное правительство было невероятно слабым: ему едва хватало сотрудников и оно все еще не было уверено ни в своих налоговых, ни в своих законодательных полномочиях. Однако в одном аспекте оно было невероятно сильно: благодаря серии удачных приобретений правительство располагало примерно 800 000 га земли – территорией, большей, чем любое западноевропейское государство. И оно очень разумно распоряжалось этой землей, чтобы расплатиться по долгам, модернизировать инфраструктуру и расширить свою империю на запад. Закон 1862 г. о бесплатном выделении поселенцам земельных наделов предлагал участки земли площадью 65 га любому, кто сможет занять и благоустроить их (обусловить дар обязательством по его облагораживанию было очень по-американски). Люди, которые в Старом Свете поколениями мечтали заполучить во владение клочок земли размером 4–8 га, теперь могли рассчитывать на надел в 20 раз больше – для этого надо было лишь переправиться через Атлантику и заполнить заявку. К началу Первой мировой войны было удовлетворено около 2,5 млн таких заявок.

Единая капиталистическая нация

Становление Америки в качестве единого государства сопровождалось многими памятными эпизодами. Таким моментом была церемония 1869 г., во время которой Леланд Стэнфорд в Промонтори-саммит забил своим серебряным молотом золотой костыль, соединивший в единую систему железнодорожные сети Union Pacific и Central Pacific, связав таким образом в единое целое великий американский Запад и старый американский Восток; таким был момент в 1986 г., когда было закончено сооружение транснациональной автомагистрали I-80 – от моста Джорджа Вашингтона в Манхэттене до моста Бэй-бридж из Сан-Франциско в Окленд. Но ни один из них не был столь же важен, как капитуляция Юга перед Севером в Гражданской войне, после чего разделенная было страна приняла свою судьбу – судьбу капиталистической республики.

Глава 3

Триумф капитализма: 1865–1914 гг.

За полвека между Гражданской и Первой мировой войнами Соединенные Штаты приобрели зримые черты современного общества. В 1864 г. страна все еще демонстрировала признаки принадлежности к старому миру – миру натурального хозяйства. В городах жило примерно столько же животных, сколько и людей, причем не только лошадей, но и коров, свиней и цыплят. Одна искра могла спалить целый город буквально дотла, как это произошло, например, в Чикаго в 1871 г. (считается, что тот весьма впечатляющий пожар спровоцировала корова, опрокинувшая масляный фонарь), поскольку большинство домов все еще были деревянными. Люди в основном работали в маленьких семейных компаниях. Но к 1914 г. американцы пили кока-колу, ездили на «фордах» и в метро, работали в небоскребах, поклонялись «научному менеджменту», брились одноразовыми лезвиями Gillette, освещали и обогревали дома электричеством, летали самолетами – или хотя бы читали о таких полетах – и болтали по телефонам, предоставленным компанией AT&T.

AT&T была одной из сотни с лишним гигантских корпораций, которые сформировались в сердце американской экономики. 53 компании, входившие в 2000 г. в список Fortune 500, были основаны в 1880-е, 39 – в 1890-е гг. и 52 – в первое десятилетие ХХ в. Америка далеко опережала весь остальной мир в таких новейших отраслях, как металлургия, автомобилестроение и электроэнергетика. Но и в традиционных отраслях – таких как сельское хозяйство – она также задавала темпы развития: к концу 1870-х гг. страна обеспечивала от 30 до 50 % мирового рынка зерна и 70–80 % мирового рынка мяса.

Одновременно Америка превратилась в общество потребления с крупнейшим в мире классом долларовых миллионеров (4000 человек к 1914 г.) и наиболее высокооплачиваемых рабочих: доход на душу населения в США в 1914 г. составлял 346 долл., в то время как в Великобритании – 244 долл., в Германии – 184 долл., во Франции – 153 долл., в Италии – 108 долл. Компании производили не просто продукты, но бренды, которым потребители могли доверять: оладьи от Aunt Jemima, пшеничная соломка от Kellogg, жвачка Juicy Fruit, пиво Pabst Blue Ribbon, овсянка Quaker Oats. Рекламщики продавали свои бренды с пиццами, что мгновенно прижилось и стало привычным. Jell-O[71] – это было «быстро и легко». Продукты компании Kellogg были ключом к здоровому образу жизни. В 1896 г. Генри Хайнц воздвиг на Таймс-сквер 15-метровый пикуль (маринованный огурчик) с электрической рекламой: 1200 лампочек перечисляли все 57 разновидностей[72] продукта, который предлагала компания{120}. Потребители бросались из одной мании в другую – роликовые коньки в 1870-е, велосипеды в 1890-е гг. Большие города наперебой возводили храмы потребления – супермаркеты: Wanamaker's в Филадельфии, Macy's, Bloomingdale's, Lord & Taylor в Нью-Йорке, Filene's в Бостоне, и, возможно, самый шикарный из них – Marshall Field's в Чикаго. В 1864 г. самым высоким зданием в Нью-Йорк-Сити была церковь святой Троицы на углу Уолл-стрит и Бродвея. В 1914 г. таким зданием стал «храм коммерции» – 60-этажный Вулворт-билдинг.

В эту эпоху Америка вступила в период самоподдерживающегося роста. После тысячелетнего[73] экономического застоя (или почти застоя) темпы роста в стране поначалу были невысокими, а сам этот процесс периодически приостанавливался. В основном новации (многофакторная производительность) и снижение затрат на единицу продукции (почасовая выработка) зависят от сложного взаимодействия новых идей и производственных процессов, которые могут принести плоды лишь спустя десятилетия. Во второй половине XIX в. великие прорывы в экономике – повышение качества передачи информации (телеграф), покорение пространства (железная дорога), новые источники энергии (электричество) – происходили особенно медленно, поскольку они зависели от строительства соответствующей инфраструктуры. Но, наконец, в конце XIX – начале ХХ в., экономический рост начал ускоряться все заметнее, поскольку новые идеи подпитывали друг друга, товары циркулировали все быстрее, а региональная специализация интенсифицировалась. Ежегодный прирост производительности поднялся от среднего показателя 1,4 % в год в период с 1800 по 1890 г. до 2 % в период с 1889 по 1899 г., что соответствует увеличению темпа экономического роста в две пятых, а затем, в 1920-е гг., темпы возросли еще.

Американцы гордились всеми этими темпами роста гораздо сильнее европейцев (и они имели больше оснований для гордости). Республиканская партия, доминировавшая на политической арене бóльшую часть послевоенного периода, действовала беззастенчиво в интересах бизнеса и экономического роста. В 1864 г. Конгресс принял Акт о поощрении иммиграции, создав в составе Госдепартамента Иммиграционное бюро и выделив средства из федерального бюджета и персонал для того, чтобы нанимать иностранных рабочих и облегчить им путь в Америку. Крупные компании (в особенности железнодорожные) и власти штатов проводили рекламные кампании перед потенциальными иммигрантами по всей Европе. Даже интеллектуалы, которых обычно не ангажируют на капиталистические балы, присоединились к восторженному хору. Уолт Уитмен восхвалял «предельную деловую энергию» Америки и ее «почти маниакальный вкус к богатству». Ральф Эмерсон пел дифирамбы «стране будущего… стране начинаний, проектов, смелых замыслов и больших ожиданий». Он путешествовал по Америке с лекциями о достоинствах самосовершенствования и коммерческого прогресса. «В броске одной железной дороги через континент больше поэзии, – говорил Хоакин Миллер, поэт Запада[74], – чем во всей этой кровавой истории о сожжении Трои!»{121}.

Незадолго до начала Первой мировой войны этот нахальный и пробивной подросток потеснил своего стареющего родителя – Великобританию – с позиции лидера мировой экономики. То по одному, то по другому показателю Америка обгоняла бывшую метрополию. В 1857 г. население США превзошло население Великобритании (включавшее тогда и население Ирландии). С 1870 по 1910 г. доля Америки в мировом промышленном производстве выросла с 23,3 до 35,3 %, а доля Британии упала с 31,8 до 14,7 %. Тщательный подсчет дает основания предположить, что к 1910 г. доход на душу населения в США превосходил этот показатель в Британии на 26 %{122}.

Поток технологических знаний и идей развернулся вспять. В первой половине XIX в. американцы заимствовали (а чаще – просто крали) большинство идей, способствующих технологическому прогрессу, из Англии. Честолюбивые банкиры – Джуниус Морган и другие – отправлялись в Лондон, чтобы обучаться своему ремеслу. Во второй половине XIX в. начался обратный процесс. Чарльз Йеркс, магнат с сомнительной репутацией из Чикаго, захватил контроль над большей частью Лондонского метрополитена, построил три новые линии, ввел электропоезда и консолидировал линии в более или менее единую систему. Джон Морган превратил английский банк Morgan Grenfell & Co. в подразделение своей глобальной империи. Генри Хайнц построил фабрику в Пэкхеме, на юго-востоке Лондона. Фрэнк Вулворт открыл первый супермаркет Woolworth's по ту сторону Атлантики – в Ливерпуле.

Некогда издевавшиеся над технологической отсталостью американцев, теперь британцы видели в них опасных соперников. В конце Викторианской и в Эдвардианскую эпоху[75] выходили тонны книг о росте американской промышленной мощи. Страдавшие раньше колониальным подобострастием американцы становились все более высокомерными по отношению к своим бывшим господам. Одной из первых «движущихся картинок», продемонстрированных в США, в 1896 г., был сатирический эпизод «Дядя Сэм отправляет задиристого коротышку Джона Булля в нокаут»{123}.

Прометей освобожденный[76]

Все эти годы безостановочно продолжалась территориальная экспансия, росла иммиграция, строились железные дороги. Расширение территория США завершилось приобретением Аляски в 1867 г. и Гавайев в 1898 г.; к 1900 г. страна была в три раза больше, чем к моменту изгнания британцев: под американским флагом располагалось 7 776 147 кв. км. Население увеличилось с 40 млн в 1870 г. до 99 млн в 1914 г. В среднем в год население прирастало на 2,1 %; в Германии годовой прирост населения составлял 1,2 %, в Британии – 1,9 %, во Франции – 0,2 %. Две трети этого прироста обеспечивала естественная рождаемость, что демонстрировало оптимизм населения и его уверенность в будущем, оставшуюся треть обеспечивал иммиграционный прирост, отражающий убежденность мира в том, что Америка была страной новых возможностей.

Американская «воронка» буквально засасывала иммигрантов из Европы. Только в 1880-е гг. в США переселилось 5,3 млн человек, что составило 10,5 % из 50 млн проживавших там на начало десятилетия. Приток иммигрантов, несомненно, положительно сказывался на экономике{124}. Непропорционально большую долю их составляли молодые люди – как правило, холостые, но настроенные семью создать. Все они были авантюристами по определению, готовыми рискнуть и отправиться через океан в новый мир в поисках лучшей жизни. Они предоставили свои руки и силы для строительства машин и механизмов, дорог и мостов быстро индустриализующейся нации: к 1920 г. иммигранты и их дети составляли более половины промышленных рабочих. Многие иммигранты уже владели ценными навыками: скандинавы, наводнившие верхний Средний Запад, были квалифицированными фермерами, а евреи из Восточной Европы, оседавшие в Нью-Йорке, – коммерсантами и торговцами. Высококвалифицированные иммигранты из Британии продолжили делать то, что они делали на протяжении всей истории Америки: перевозили через Атлантику британские технологические секреты в области металлургии, текстильной и химической промышленности.

Не случайно многие из величайших зданий, построенных в ту эпоху, были железнодорожными терминалами: Центральный вокзал Нью-Йорка (1871), вокзалы Union Station в Чикаго (1881) и в Вашингтоне (1907) являлись мраморными храмами парового двигателя. Главными инструментами процветания в тот период были железные дороги. «Город в ста милях по железной дороге оказывается так близко, что его обитатели становятся вам соседями, – писал Энтони Троллоп (сын Фрэнсис Троллоп) во время своего путешествия по США в 1860-е гг. – Но поселение в 30 км по бездорожью оказывается безнадежным захолустьем, безвестным и заброшенным. Дети и женщины, скорее всего, даже не знают о его существовании. В таких обстоятельствах железная дорога – это все. Это предмет первейшей необходимости. Она единственная дает надежду на благополучие». Во второй половине XIX в. происходит массированная экспансия этой американской «надежды на благополучие»: начиная с 1870 г. в течение 40 лет железнодорожные строительные компании добавляли к путевой сети более 48 км полотна ежедневно. Общая протяженность железных дорог Америки увеличилась впятеро и к 1917 г. составляла 35 % мировой (см. рис. 3.2). Соотношение населения на милю готовых железных дорог упало с 6194 человек в 1840 г. до 571 человека в 1880 г. и 375 человек в 1890 г. Непропорционально большая доля строительства велась на дотоле малонаселенном Западе.

Железные дороги радикально снизили транспортные затраты: согласно некоторым оценкам, к 1890 г. стоимость грузовой транспортировки по железной дороге составляла 0,875 цента за тонно-милю, что было на 96 % дешевле, чем 24,50 цента за тонно-милю фургонной транспортировки. Железнодорожный транспорт ускорил коммуникации: по трансконтинентальной железной дороге страну можно было пересечь за шесть дней, а не за шесть месяцев, как было раньше. Железные дороги повысили надежность жизни: вы могли быть достаточно уверены в том, что вы прибудете в пункт назначения вовремя. Поезда состояли из десятков вагонов грузов: Дэвид Уэллс подсчитал, что в 1887 г. по железной дороге было перевезено столько же грузов и на такое расстояние, что вручную тот же объем можно было бы перетащить, только если бы каждый житель страны перенес тысячу тонн на одну милю или одну тонну на расстояние 1600 км{125}.

Железные дороги и сами по себе стимулировали развитие промышленности. В 1880-е гг. только на строительстве железных дорог было занято 200 000 человек и еще 250 000 – в их эксплуатации{126}. Примерно половина стали, отлитой за три десятилетия после Гражданской войны, пошла на производство рельсов.

Железные дороги не только связывали между собой разрозненные точки на карте и ускоряли перевозку грузов: они изменили направление транспортных потоков. До начала железнодорожной эпохи большинство товаров перемещалось с севера на юг и наоборот, либо по морю вдоль побережья, либо по многочисленным рекам. По мере ввода в эксплуатацию железных дорог товары все активнее начали перемещаться с востока на запад. Поток людей хлынул на бескрайние пустоши Запада и начал возделывать землю и разводить скот. Продукты их труда отправлялись к Восточному побережью, а оттуда – разлетались по всему миру. Это выглядело так, как будто некий гигант приложил огромный рычаг ко всей стране и повернул ее вокруг оси{127}.

За эти годы Америка изменилась больше, чем за какой-либо иной период. В этой главе мы обратим основное внимание на две волны перемен – технологическую трансформацию, вызванную появлением новых материалов (стали и нефти) и новых технологий (автомобилей и электричества); и географическую трансформацию, в ходе которой Запад интегрировался в американскую (и мировую) экономику. В следующей главе мы расскажем о тех титанах бизнеса, которые переформатировали экономику.

Эпоха новаторства

За полвека, с 1865 по 1914 г., свершилась целая череда фундаментальных новаций: появились новый промышленно-сырьевой материал (сталь), новый источник топлива (нефть), новый источник энергии (электричество), новое средство личного передвижения (легковой автомобиль), новый коммуникационный аппарат (телефон), а также бесчисленное множество более мелких новинок, которые иногда развивались в русле более крупных, а иногда вели прогресс уже по новым направлениям. С 1860 по 1890 г. Патентное бюро США выдало полмиллиона патентов на новые изобретения – в десять с лишним раз больше, чем за предыдущие 70 лет, и гораздо больше, чем было выдано в любой другой стране. Вчерашний имитатор-энтузиаст, теперь Америка заняла место, которое с тех пор не уступала: место безусловного лидера технологического фронтира, прокладывающего путь для других – тем оставалось лишь пытаться преследовать ее.

Эпоха стали была фактически навеяна порывом ветра, когда в 1856 г. англичанин сэр Генри Бессемер обнаружил, что продувка холодным воздухом жидкого расплава чугуна заставляет кислород вступать в химическую реакцию с углеродом в чугуне, в результате чего из расплава автоматически удаляются примеси. Сталь используется человеком с первых дней существования цивилизации – в основном для производства оружия, но также и для создания изящных инструментов вроде столовых приборов. Шеффилд был знаменит качеством своей стали уже во времена Чосера. Однако сталь почти не была востребована в первой промышленной революции, поскольку ее было очень трудно производить в промышленных количествах. Генри Бессемер изменил это: он изобрел новый тип артиллерийского снаряда – но чугунные стволы пушек того времени были слишком хрупкими для него. В поисках способа получить более прочный металл Бессемер провел множество экспериментов, и в какой-то момент порыв ветра нагрел расплавленный чугун еще больше и тем создал сталь. Бессемер быстро разработал производственный процесс, воспроизводящий условия удачного эксперимента. Бессемеровский конвертер позволял производить тонну высококачественной тигельной стали, расходуя на этот объем всего 2,5 тонны кокса – прежние плавильные печи требовали 7 тонн угля на производство тонны низкокачественной «пузырчатой» стали. Бессемер запустил цепную реакцию изобретений, продолжающихся и по сей день. Через десять лет применение сименс-мартеновского процесса (мартеновской печи) сделало процесс плавки стали еще более производительным. После этого металлурги научились использовать металлолом для снижения количества отходов. К концу века стоимость производства тонны стали упала на 90 % в сравнении с его серединой (см. рис. 3.3).

Америка лучше всех в мире внедряла эти усовершенствования: если в 1870 г. в стране производилось только 380 000 тонн стали, в 1913 г. – уже 28,4 млн тонн. Америка обладала гигантским конкурентным преимуществом в сталелитейной отрасли. Все необходимые для производства стали компоненты имелись в ее земле, формирование же транспортной инфраструктуры позволяло относительно недорого доставить их к месту производства. Кроме того, сталелитейное производство в США начиналось практически с чистого листа: если Великобритания, бывшая лидером в этой области в начале рассматриваемого периода, вложила существенные капиталы в старые технологии производства стали, Америка с самого начала строила новые заводы и использовала новые технологии.

«Стальная революция» изменила лицо промышленной Америки. Джон Фитч[77] так описывал мощь новых сталеплавильных печей:

Сам их размер – грандиозность инструментов и механизмов, объем производства – потрясает воображение ощущением безграничной мощи. Доменные печи высотой 24, 27, 30 м, угрюмые и ненасытные, постоянно – тонну за тонной – заглатывают руду, топливо, известь и камень. Калейдоскоп языков пламени в бессемеровских конвертерах ослепляет. 400-килограммовые стальные болванки, раскаленные добела, перетаскивают с места на место, разбрасывают вокруг, как игрушки. <…> Краны подбирают стальные рельсы или 15-метровые балки так легко и небрежно, как будто те весят не тонны, а унции. Это зрелище совершенно покоряет любого, кто посетит эту кузницу Вулкана{128}.

Она также изменила географию производства. Кливленд, Бетлехем (Пенсильвания), Чикаго, Бирмингем и Янгстаун стали – в большей или меньшей степени – стальными городами, а Питтсбург – стальным мегаполисом. Но эти новые центры сталелитейной промышленности все равно не могли удовлетворить стремительно растущий спрос на серебристый металл. Всего за десятилетие, за 1880-е гг., доля американских железных дорог со стальными рельсами возросла с 30 до 80 %{129}. Америка стала «стальной страной» – примерно так же, как сейчас она является страной «кремниевой». Стальные рельсы связали континент в единое целое гораздо прочнее, чем в свое время чугунные. Они ржавели примерно в десять раз медленнее и способны были выдержать гораздо больший вес: более тяжелые локомотивы могли тащить больше вагонов – соответственно, поезда перевозили больше грузов. По стальным трубопроводам со стальными насосами и компрессорами подавались нефть и газ, приводившие в действие промышленный механизм. Стальные мосты встали над реками, а стальные каркасы поддерживали небоскребы. Сталь предоставила каждому желающему доступные инструменты, позволила наполнить каждую кухню и столовую доступной утварью. Сталь дала Америке ее богатейшего человека, Эндрю Карнеги, и ее крупнейшую компанию – металлургический гигант U. S. Steel.

Если новая экономика Америки была построена из стали, то смазкой для нее стала нефть. В 1855 г. Бенджамин Силлиман, химик из Йельского университета, опубликовал статью «Отчет о "горном масле" или же нефти от компании Venango Cо., Пенсильвания, со специальным отношением к ее использованию для освещения и иных целей». Три года спустя Эдвин Дрейк начал буровые работы в поисках нефти в Тайтусвилле, Пенсильвания, применяя технологии, которые использовались для бурения солевых скважин. Гражданская война на некоторое время остановила изыскания и буровые работы, но как только она закончилась, по всей Америке прокатилась «нефтяная лихорадка», напоминавшая калифорнийскую золотую лихорадку. Вскоре северо-восточная Пенсильвания была уставлена самодельными нефтяными вышками и примитивными нефтеперегонными заводиками, где нефть обогащали примерно таким же образом, каким дистиллировали виски: жидкость доводили до кипения и по запаху определяли, можно ли ее использовать в качестве керосина. Горный рельеф нефтяных полей Пенсильвании осложнял транспортировку, но в 1865 г. строительство нефтепровода разрешило эту проблему: нефть потекла из Пенсильвании, наполняя железнодорожные цистерны и танкеры, которые перевозили ее на огромные нефтеперерабатывающие заводы. Спрос и предложение вскоре резко взлетели. С 1880 по 1920 г. объем обогащенной нефти ежегодно рос и от первоначальных 26 млн баррелей увеличился до 442 млн. А когда нефтяные поля Пенсильвании иссякли, были обнаружены новые месторождения нефти, в частности в Техасе и в Калифорнии. На рис. 3.4 показано удивительное падение розничных цен на керосин с 1860 по 1900 г.; такое же падение произошло в период между 1920 и 1930 гг.

Комбинация новых месторождений и опыта нефтяных компаний позволила Америке доминировать на нефтяном рынке на протяжении почти столетия – с момента начала работы первой скважины Дрейка до подъема стран Персидского залива в 1960-е гг. Доступная дешевая нефть быстро изменила потребительские привычки американцев. В XIX в. нефть в основном использовали для освещения: Джон Рокфеллер начал свой нефтяной бизнес с покупки фабрики, производившей керосин для керосиновых ламп, когда те еще считались новинкой. Кроме того, нефть использовалась в качестве смазочного материала для механизмов еще на заре «машинного века». В ХХ в. нефть стала главным источником энергии для страны: бензин и дизельное топливо – для автомобилей, котельное топливо – для промышленности, мазут – для обогрева домов.

Америка – более, чем любая другая страна, – выстроена на дешевой нефти. Американцы могут позволить себе жить в дальних пригородах, поскольку автомобильное горючее стоит дешево. Они могут позволить себе строить просторные дома и располагать свои жилища в районах с суровым климатом, поскольку не испытывают недостатка в топливе. Калифорния стала первым ярким примером цивилизации, построенной на основе дешевого топлива: люди там предпочитают простор тесному соседству, а продавцы быстро приспосабливаются к менее плотному расселению, сооружая гигантские торгово-развлекательные центры и площадки, где можно удовлетворить потребительские запросы, не выходя из машины. Периодические резкие колебания цен на нефть – такие как нефтяной кризис 1970-х гг. – представляют фундаментальную угрозу американскому образу жизни и провоцируют многочисленные предложения отказаться от старой привычки и не использовать нефть. Но как только цена на нефть падала, американцы немедленно к ним возвращались.

В 1880 г. на экономической сцене появились две новые революционные технологии – электроэнергия и двигатель внутреннего сгорания. Экономисты называют нововведения такого рода технологиями широкого применения, поскольку эти изобретения (великие сами по себе) неизбежно ведут к появлению новых, более мелких изобретений и нововведений, которые, взятые вместе, полностью меняют жизненный уклад. Технология, позволившая использовать электричество, была настолько мощной, что современники считали ее каким-то видом магии. Электрический ток легко производился и передавался на дальние расстояния с минимальными утечками, без дыма и запахов. Однако при неосторожном обращении он может мгновенно убить ротозея. Двигатель внутреннего сгорания объединил мощь парового двигателя с гибкостью лошади. Электричество породило электроинструменты и электромеханизмы для заводов и электрическую бытовую технику для домов – лифты, наземный и подземный электрифицированный городской транспорт, стиральные машины, электроплиты, утюги, холодильники и – что чрезвычайно актуально для юга Америки, плавящегося под жарким солнцем, – кондиционеры. Двигатель внутреннего сгорания дал жизнь не только своим прямым наследникам – автомобилям, грузовикам и автобусам, – но и миру вокруг них: пригородам, супермаркетам, мотелям, McDonald's (и другим ресторанам быстрого питания) и, конечно, «Городу моторов» Детройту и мотауну[78].

Соединенные Штаты не могут похвастать патентом на эти великие изобретения. Основа «электрической революции» была заложена великим научным интернационалом изобретателей. Итальянец Алессандро Вольта изобрел первую батарейку. Англичанин Джеймс Джоуль продемонстрировал, как индуктор преображает механическую энергию в электрическую. Еще один англичанин, Майкл Фарадей, в 1831 г. создал первый электрогенератор – медный диск, вращавшийся между полюсами подковообразного магнита. Немец Карл Бенц разработал первый двигатель внутреннего сгорания накануне празднования нового, 1879 г. – всего через десять недель после того, как Эдисон продемонстрировал работу электрической лампочки. Через шесть лет, в 1885 г., Карл Бенц собрал первый легковой автомобиль. Однако Америка, безусловно, может похвастать тем, что она демократизировала эти технологии широкого применения успешнее, чем любая другая страна. Американский гений проявлялся в трех вещах, гораздо более тонких, чем собственно изобретения: умение сделать новацию более удобной в применении; умение создавать компании, способные успешно извлекать из изобретений прибыль; умение разработать методики, позволявшие успешно управлять такими компаниями.

Томаса Эдисона помнят как одного из величайших американских изобретателей, природного гения, выросшего на Среднем Западе, не получившего формального образования и набиравшегося полезных навыков во время работы в мелких мастерских. Все помнят, что в итоге он получил больше патентов на свое имя, чем любой другой американец, включая патенты на первые модели таких популярнейших товаров, как фонограф (1877), а также долгоиграющая пластинка (1926). Однако величие Эдисона далеко не только в этом: его главный вклад в прогресс человеческой цивилизации состоит, скорее, не в его изобретениях, а в том, что он был систематизатором изобретений. Он понял, что Америка нуждается не столько в энтузиастах-самоучках, сколько в профессиональных изобретателях: людях, способных регулярно, как на фабричном конвейере, формировать блестящие идеи, а также способных реализовывать эти идеи, встраивая их в широкую систему спроса и предложения. Именно для этого он в 1876 г. создал первую в США промышленную лабораторию в Менло-парке в Нью-Джерси, пригласив туда дипломированных немецких ученых, квалифицированных ремесленников и просто «абсолютно сумасшедших людей». Он собирался совершать «небольшое открытие каждые десять дней и что-то большое – каждые шесть месяцев или около того». При этом он хотел, чтобы продукты его лаборатории имели коммерческую ценность. «Мы не можем быть такими, как старый немецкий профессор, готовый всю свою жизнь, пока ему хватает черного хлеба и пива, изучать, как жужжит пчела»{130}.

Так, вовсе не Эдисон изобрел первую электрическую лампочку. Еще в 1859 г. Мозес Фармер освещал свой дом в Салеме, Массачусетс, при помощи раскаленной платиновой нити. Русский изобретатель Павел Яблочков разработал дуговую лампу («свечу Яблочкова»). В 1876 г. Англичанин Джозеф Суон запатентовал первую лампу накаливания в 1878 г. и продемонстрировал свое изобретение на публике, сначала оборудовав такими лампами свой дом, затем – лекционный зал в Ньюкасле, а потом – театр «Савой» в Лондоне. Эдисон же проложил дорогу к массовому распространению электрического освещения. Он изобрел эффективную электролампочку, которую можно было производить большими партиями. Он создал электрогенерирующие станции, которые давали этим лампочкам ток. Первый великий прорыв на этом пути произошел 22 октября 1879 г., когда он подвел электричество к хлопковой нити, заключенной в вакуумную стеклянную колбу. Тысячи людей отправлялись в Менло-парк, чтобы увидеть «свет будущего», который освещал мир без огня и который можно было зажигать и тушить при помощи выключателя. В 1882 г. в офисе своего банкира Моргана он повернул выключатель, и Нижний Манхэттен озарился огнями, электричество для которых вырабатывала его станция, расположенная на Пёрл-стрит. Технология была настолько непривычной, что компании General Electric приходилось размещать в общественных местах объявления, предупреждавшие, что не стоит пытаться зажигать новые электрические лампочки при помощи спичек.

Распространялась эта новая технология неравномерно. Электрические лампочки прижились практически мгновенно: в 1885 г. в использовании было 250 000 лампочек, а к 1902 г. – 18 млн. Быстро электрифицировался городской транспорт. В начале ХХ в. электрические трамваи перевозили почти 5 млрд[79] пассажиров ежегодно, в Чикаго и Нью-Йорке были созданы полноценные электрифицированные системы общественного транспорта: надземные линии сообщения в Чикаго были электрифицированы в 1896 г., а первая линия метрополитена в Нью-Йорке – в 1904 г. Электрификация зданий шла гораздо дольше. Электричество было дорогим, поскольку электростанции были небольшими, а многие поставщики электричества вслед за Эдисоном предпочитали использовать постоянный ток, передача которого на дальние расстояния сопровождалась существенными потерями. Впервые великий систематизатор новаций выбрал неверный путь в истории. К 30-й годовщине электрического освещения Нижнего Манхэттена, в 1912 г., только 16 % домов были обеспечены электричеством.

Скорость электрификации возросла с началом ХХ в.: поставщики электричества перешли с постоянного на переменный ток – в 1902 г. 61 % электрогенерирующих мощностей вырабатывали переменный ток, а в 1917 г. таких было уже 95 %. Подключение домов к электросетям стало чем-то само собой разумеющимся. Среднее производство электроэнергии на душу населения удваивалось каждые семь лет в период с 1902 по 1915 г., а с 1915 по 1929 г. – каждые шесть лет. Номинальная цена на электроэнергию упала с 16,2 цента за киловатт-час в 1902 г. до 6,3 цента за киловатт-час в 1929 г., что с учетом инфляции составило 6 %-ное снижение ежегодно{131}. Однако электрификация производств происходила еще медленнее: до 1920-х гг. промышленная Америка серьезных шагов в электрическую эпоху не делала.

К автомобилям Америка относилась поначалу так же, как и Европа: их считали игрушками для богатых, «сухопутными яхтами», по выражению Ричарда Тедлоу. В 1906 г. один из младших партнеров Джона Моргана Джордж Перкинс купил самый большой в мире автомобиль, сделанный по индивидуальному заказу, – машину французского производства длиной 3,35 м, оснащенную письменным столом и умывальником{132}. Количество зарегистрированных автомобилей постепенно росло – с 8000 в 1900 г. до 78 000 в 1905 г. Шоферы становились таким же непременным атрибутом обстановки домов сильных мира сего, как и камердинеры. Но Генри Форда посетила идея не менее революционная, чем любые инженерно-технические новшества: делать автомобили «для великого множества людей». Первая Model T, появившаяся в 1908 г., была «убийцей в своей категории»: мощная для своего веса (22 лошадиные силы), легкая в управлении по стандартам своего времени (надо признать непростым), прочная и с малым весом благодаря использованию ванадиевой стали, в несколько раз превосходившей обычную по сопротивлению на разрыв, не боящаяся грязных проселочных дорог (к 1900 г. общей длины всех американских дорог с твердым покрытием не хватило бы для того, чтобы проехать 350 км от Нью-Йорка до Бостона){133}. Форд снизил цену на Model T с 950 долл. в 1910 г. до 269 долл. в 1923 г., повышая при этом ее качество. Количество автомашин на американских дорогах увеличилось до 468 000 в 1910 г. и до 9 млн в 1920 г.; «Жестяные Лиззи» при этом составляли удивительно большую долю автопарка – 46 % в 1914 г. и 55 % в 1923 г.{134}.

Автомобили быстро увеличили объем энергии, доступной обычным людям: заключенных в моторах лошадиных сил было гораздо больше тех, которые могли предоставить животные (в основном лошади) в 1910 г. и железные дороги к 1915 г. Автомобили также изменили лицо Америки: города начали расползаться вширь, поскольку люди получили возможность доехать на машине до дверей дома. Поголовье лошадей, выросшее в эпоху железных дорог, постепенно начало уменьшаться{135}.

За распространением автомобилей вскоре последовало развитие еще более захватывающего вида транспорта – летательных аппаратов. В 1900 г. братья Райт осуществили успешный полет на планере в Китти-Хок, Северная Каролина. Позже, в 1903 г., они установили на планер бензиновый карбюраторный двигатель.

Орвил и Уилбур Райты были типично американскими архетипами. В Германии или в Великобритании гордыми пилотами летающих машин, как правило, становились отпрыски аристократических семей. В Америке же это были продукты американской глубинки – энтузиасты-самоучки, полагавшиеся на местные ресурсы, а не на государственный патронаж, всегда нацеленные на быструю коммерциализацию своих (порой совершенно безумных) идей. Братья Райт родились и выросли на Среднем Западе. Они зарабатывали на жизнь в «кузнице предпринимателей» – в велосипедном бизнесе, в свободное время экспериментируя с летательными аппаратами, деталями которых зачастую становились велосипедные запчасти. Первый мотор для них собрал механик их велосипедной мастерской Чарли Тейлор; пропеллеры приводились в движение при помощи цепей, напоминавших велосипедные.

Своим успехом они обязаны двум вещам. Они были первыми из пионеров аэронавтики, кто понял, что ключом к производству летательных аппаратов является не создание все более мощных двигателей, но разработка системы управления, которая позволит пилоту управлять самолетом, поддерживая его стабильный полет. Их первый патент содержал заявку на изобретение не летательного аппарата, а скорее системы аэродинамического контроля. Во-вторых, они были гораздо более деловыми людьми, чем их соперники: они полагались на собственные ресурсы, а не на поддержку со стороны государства или плутократов, поэтому им было просто необходимо превратить полеты в деловое предприятие как можно быстрее. В 1909 г. братья создали компанию, которая вместе с производством аэропланов управляла летной школой, организовывала показательные воздушные выступления с трюками и пробовала силы в воздушных грузоперевозках.

Превратить хобби в бизнес оказалось непросто. Продать самолет обычному покупателю – как продают, скажем, машины – невозможно: они слишком дорогие и опасные. Перспективными клиентами были только правительство и деловые круги. Приходилось учитывать все возможные проблемы, связанные со спросом и предложением, – отсюда акцент на летные школы и показательные выступления. Патентные войны отнимали много денег и внимания. Поначалу правительство США не собиралось иметь ничего общего с парой выскочек из Огайо; европейские консорциумы тоже с подозрением отнеслись к американцам, не имевшим ни имени, ни репутации. Но несколько успешных полетов с пассажирами, включая знаменитый облет статуи Свободы (за штурвалом машины был Уилбур), за которым последовал «спуск» по течению Гудзона – и все это на глазах у миллиона ньюйоркцев – сделали братьев знаменитыми: клиенты выстроились в длинную очередь за их машинами.

Наименее революционной из этих трех технологий стала телефонная связь. Технологический Рубикон был перейден уже с появлением телеграфа, который отделил передачу информации от передачи физических объектов. Но все же она была более революционной, чем можно предположить из первых слов, переданных с ее помощью: «Мистер Ватсон, подойдите сюда, я хочу вас видеть». Это звучит, конечно, совсем не так эпохально, как «Вот что творит Господь». Но Александр Белл ни секунды не сомневался в важности собственного изобретения: 10 марта 1876 г., вечером того дня, когда он отдал это банальное распоряжение господину Ватсону, он писал своему отцу: «Мне кажется, я нащупал решение великой проблемы, и грядет день, когда телеграфные линии будет проведены в каждый дом, так же, как вода и газ, так что друзья смогут общаться друг с другом, не выходя из дома»{136}. Он представлял себе и коммерческие перспективы своего детища: несмотря на то, что Белл по профессии был профессором «физиологии голоса», а не технологом, он подал патентную заявку на свое изобретение в начале 1876 г., всего на несколько часов опередив изобретателя-конкурента Элайшу Грея, подавшего практически аналогичную заявку.

При всем своем удобстве телефон распространялся медленнее, чем, скажем, радио или интернет. Число домохозяйств с телефонами выросло с 250 000 в 1893 г. до 6 млн в 1907 г. Стоимость телефонного звонка оставалась высокой, соответственно, скорость технологического прогресса – низкой. Временной разрыв между изобретением телефона и появлением первой междугородней телефонной линии между Нью-Йорком и Сан-Франциско был почти вдвое больше (29 лет), чем между изобретением телеграфа и появлением первой междугородной телеграфной линии между этими городами (17 лет). Причина была в том, что компания Bell Telephone была практически монополией. Единственное, что удерживало ее на передовом краю прогресса, – неэффективность государственных монополий, контролировавших эту технологию во всех остальных странах мира. Государственные монополии оказались еще менее эффективными, чем частная. В 1900 г. количество телефонов на человека в США было в 4 раза выше, чем в Англии, в 6 раз выше, чем в Германии, и в 12 раз выше, чем во Франции. Во всей Европе было столько же телефонов, сколько в одном штате Нью-Йорк{137}.

Технологические новинки вроде автомобилей и телефонов настолько приковывают внимание, что за ними легко не заметить более скромные новшества. Элайша Отис, основатель компании Otis Elevator, в 1852 г. разработал «безопасный тросовый лифт», который не только перемещал пассажиров между этажами, но и был оборудован системой безопасности (безотказными тормозными стопорами, задерживавшими лифт в шахте при обрыве троса). Архитектор Джеймс Богард разработал систему строительных каркасов из ковкого чугуна – эти каркасы в 1854 г. стали основой конструкции семиэтажного здания Harper & Brothers building. В дальнейшем этот принцип активно использовался при строительстве небоскребов. В 1869 г. Джордж Вестингауз разработал автоматический воздушный железнодорожный тормоз, позволявший при помощи сжатого воздуха одному машинисту остановить целый состав, всего лишь потянув соответствующую рукоятку. Харви Файрстоун, работавший инженером в Columbus Buggy Company в Коламбусе, Огайо, обнаружил, что повозки на конной тяге передвигаются быстрее, если снабдить их колеса резиновыми шинами. Одним из первых посетителей новой шинной фабрики (в 1895 г.) был Генри Форд: он понял, что нет никакого смысла ставить мир на колеса, если те не обеспечивают плавного хода.

Возвышение Запада

Экспансия на Запад подарила Америке несколько самых знаменитых образов молодой страны: ковбои, мчащиеся по бескрайним просторам; города, быстро превращающиеся в «города-призраки»; кровавые бои между Джорджем Кастером[80] и индейцами-сиу. Теодор Рузвельт перебравшись в дакотскую полупустыню[81], чтобы вести жизнь скотовода (и заодно шерифа), написал четырехтомную историю фронтира. Уильям Коди (он же Буффало Билл, Билл Бизон) устроил из образов фронтира популярнейшее шоу, включавшее сцены охоты на бизонов, родео, индейских военных танцев. Зимой 1886/87 г. более миллиона зрителей видели это шоу в нью-йоркском «Мэдисон-сквер-гардене», а на следующий год среди огромной английской аудитории этого представления была и королева Виктория.

Запад начинал казаться еще более великим, когда его эра уже подошла к концу и начала превращаться в историю. Некоторые из величайших произведений американской культуры послевоенного периода посвящены Западу: серия повестей Лоры Инглз-Уайлдер «Домик в прерии»[82], посвященных ее детским воспоминаниям о жизни среди переселенцев; мюзикл «Оклахома!» (1943) Ричарда Роджерса и Оскара Хаммерстайна о земельной лихорадке начала ХХ в. в Оклахоме; вестерн Джорджа Стивенса «Шейн» (1953) о человеке, бросившем вызов местному воротиле-скотоводу. Голливуд продолжал зарабатывать деньги на «Западе» и через много лет после того, как последние «железнодорожные бароны» отправились в свои последние поездки. При всем романтизме той эпохи не стоит забывать, что экспансия Америки на Запад была вызвана (и поддерживалась) жестким воздействием экономических факторов.

Смысл слова «Запад» менялся по мере роста населения страны. В 1800 г. под Западом понимался Огайо. К 1850 г. в это понятие уже входило и Западное побережье. Обнаружение золота в Калифорнии в 1848 г. свело с ума тысячи людей. Старатели оставляли семьи и отправлялись пешком через весь континент, переваливая через Скалистые горы и хребет Сьерра-Невада, надеясь намыть себе золота. Истории о сказочно разбогатевших старателях, рассказывавшиеся по всему Восточному побережью, преувеличивали все с каждым пересказом. Гораздо же более распространенные (и правдоподобные) истории о людях, впустую потративших деньги, время и усилия и так и не обнаруживших ни грамма золота, популярности у слушателей не снискали. За золотой лихорадкой последовали серебряные 1860-х и 1870-х гг., когда в холмах Невады нашли залежи серебра.

Другая мощная волна миграции 1840-х гг. была вызвана скорее волей Господа, чем жаждой наживы. В 1847 г. Бригам Янг повел около 70 000 мормонов в свой Великий поход, спасая их от преследований на религиозной почве. Через некоторое время они остановились на берегах Большого Соленого озера в Юте. Вслед за первой волной переселенцев последовали новые. Прижившись на Западе, эта яростная антикапиталистическая религия, основанная на обобществлении собственности и жен, быстро видоизменилась и обуржуазилась. Для того чтобы быть принятыми в США, мормонам пришлось отказаться от многоженства[83]. А для того, чтобы процветать, им пришлось стать первоклассными предпринимателями: многие из нынешних великих мормонских капиталов были сколочены в ту эпоху.

Как мы уже знаем, закон 1862 г. о бесплатном выделении поселенцам земельных наделов ускорил переселение населения на Запад. Согласно этому закону, переселенцы получали в пятилетнее пользование под обработку участок земли в 65 га по символической цене. За несколько последовавших десятилетий правительство раздало 2,5 млн поселенцам более 109 млн га земли – примерно 10 % сухопутной территории США. Большинство участков лежало к западу от Миссисипи. Несмотря на то, что самыми горячими сторонниками закона были поклонники джефферсоновской республики фермеров-«йоменов», сам закон был вполне прогрессивным. Правительство использовало права собственности для поселенцев, чтобы стимулировать одну из величайших внутренних миграционных волн в истории. В неофеодальной Бразилии правительство раздавало огромные земельные наделы крупнейшим землевладельцам. В капиталистической Америке оно раздавало земли обычным людям на том условии, что те добавят к этой земле свой труд. Те 65 га определили скорее минимальный, чем максимальный, размер фермы: за последующие десятилетия землевладения росли, поскольку неудачливые фермеры продавали свои наделы более успешным.

Кроме того, правительство поощряло железнодорожные компании строить новые дороги на свой страх и риск, чтобы связать поселенцев с хозяйственной жизнью страны. За первое десятилетие после 1862 г. Конгресс неоднократно выделял земельные участки, размерами не уступавшие северо-восточным штатам: железнодорожная сеть Union Pacific получила землю, равную совокупной площади Нью-Гемпшира и Нью-Джерси. Ричард Уайт из Стэнфордского университета подсчитал, что, если собрать в один штат «Железнодорожный» всю территорию, выделенную железным дорогам в то десятилетие, этот штат стал бы третьим в стране по величине после Аляски и Техаса{138}. До появления там железных дорог обширная масса суши Запада была, в сущности, бесполезна. Перевезти оттуда продукты сельского хозяйства на Восточное побережье было настолько тяжело, что такая овчинка выделки не стоила вовсе. Но с появлением железных дорог Средний Запад и Запад стали частями национальной – а вместе с тем и глобальной – экономики. Продукты прерий можно было доставить в Нью-Йорк на поезде, а оттуда уже переправить в Европу. Джефферсон мечтал, что обеспечивающие сами себя фермы станут альтернативой рынку, но великая история сельского хозяйства второй половины XIX в. – это история интеграции даже самых изолированных хомстедов Запада в глобальный базар[84].

Запад, который открыли для себя эти переселенцы, сильно отличался от привычного им Восточного побережья: это был мир огромных открытых пространств и гигантских расстояний. Семьи расселялись в абсолютно неизведанных местах. Поездка в город за припасами или встреча с кем бы то ни было занимали целый день. Не было никаких радиопередач, способных развеять тишину долгих ночей. Железнодорожные станции находились за сотни километров от жилья. Некоторые поля занимали по 24 га. Нам свойственно считать, что по мере развития цивилизация «уплотняется»: все больше людей сосредотачивается в шумных городских центрах. Но для многих американцев происходило прямо противоположное: по мере расширения экспансии на Запад поселенцы оказывались на одиноких фермах-островках, окруженных не известным им пространством.

Со временем, однако, законы экономики преобразовали эти просторы. Меняющие масштаб и пространство экономические системы, повышающие эффективность машины, логистические сети – все это работало в мире скота и пшеницы так же, как в мире железа и нефти. Железные дороги были частью логистической системы, постепенно распространявшейся по миру. «Одинокие ковбои» становились частью цепочки поставок, повышавшей стоимость техасских длиннорогих быков с трех долларов в самом Техасе до тридцати долларов в Додж-Сити. Большой бизнес менял мир владельцев «домиков в прериях» так же верно, как и мир владельцев мелких сталелитейных мастерских и нефтеперегонных заводиков.

Железные дороги (и железнодорожные компании) господствовали на Западе с самого начала: невозможно проложить тысячи километров полотна через территорию нескольких штатов без значительных капиталов и политических связей. На востоке железным дорогам приходилось конкурировать с другими видами транспорта – от каналов до проезжих дорог. На Западе они чаще всего выступали единственным транспортным средством – и, как и всякий монополист, эксплуатировали полученные возможности, чтобы выжать максимальную ренту со своих клиентов.

Пионером железнодорожных перевозок в регионе была компания Union Pacific, получившая лицензию еще от Авраама Линкольна в 1862 г. Union Pacific приняла участие в создании первой американской трансконтинентальной железной дороги, когда состыковала свои рельсы с рельсами компании Central Pacific 10 мая 1869 г. Она быстро строила или приобретала новые линии, устанавливая связь почти со всеми значительными (или обещавшими стать значительными) городами региона: Солт-Лейк-Сити, Денвером и Портлендом. Расширение американской железнодорожной сети на запад превратило страну в сельскохозяйственную супердержаву, открыв новые рынки еще дальше к западу. Средний Запад стал не только американской, но и мировой житницей.

Железные дороги были причастны к формированию одного из самых интересных бизнесов аграрной Америки – «ферм бонанза»[85] в долине Ред-Ривер в Миннесоте и обеих Дакотах[86]. Впервые такие фермы появились в 1873–1874 гг., когда железнодорожная компания Northern Pacific обанкротилась, спровоцировав панику 1873 г. Вместе с Northern Pacific обрушились еще более сотни железнодорожных компаний, обремененных крупными займами. Однако Northern Pacific, к своему счастью, располагала активами в виде примерно 16 млн га земли, выделенной компании правительством, и кредиторы охотно принимали земельные участки в уплату ее долгов. Джорджу Кассу, президенту Northern Pacific, пришла в голову прекрасная мысль: преобразовать отданные в собственность, но пустующие земельные участки в огромные фермы. Таким способом создавались новые предприятия, которые могла бы обслуживать железная дорога, получая дополнительное преимущество. Касс предложил прогрессивному аграрию Оливеру Дарлимплу реализовать свои идеи{139}.

Получившиеся в результате деятельности Дарлимпла «фермы бонанза» стали, по сути, сельскохозяйственными фабриками, организованными по той же логике, что и промышленные фабрики востока. Они занимали в среднем по 2800 га. На этих фермах широко применялись паровые машины и механические уборочные комбайны – десятилетиями ранее, чем такие машины начали использовать на семейных фермах. На «фермы бонанза» нанимали армии рабочих, зачастую мигрантов, вооружая их новейшим оборудованием{140}. Они управлялись в соответствии с теми же принципами менеджмента, что и другие виды крупного бизнеса: отсутствовавшие земельные собственники нанимали профессиональных управленцев (счетоводов, бухгалтеров, специалистов по закупкам), а те подразделяли весь рабочий процесс на отдельные операции вроде техобслуживания молотилок или загрузки урожая в вагоны. Уильям Уайт отразил дух нового сельского хозяйства в 1897 г. в статье в журнале Scribner's Magazine:

«Успешный фермер этого поколения в первую очередь должен быть бизнесменом, а земледельцем – лишь во вторую… Он должен быть капиталистом – бережливым и хватким. Он должен хорошо разбираться в вопросах промышленного производства, быть дерзновенным и изобретательным»{141}.

Скотоводство также переживало бурный рост: американские скотоводы всегда стремились вырваться на просторы Америки – сначала в Техас, потом в обе Дакоты, а затем в Монтану, – чтобы увеличить поголовье своих стад. Один из крупнейших скотоводов Конрад Корс владел 50 000 голов скота, которые паслись на 4 млн га земли в четырех штатах и двух канадских провинциях. Он поставлял на чикагские скотные дворы 10 000 голов скота в год. Там их забивали, а туши отправляли дальше на восток.

Для процветания скотоводству требовались две вещи – колючая проволока и ковбои. Колючая проволока повышала производительность, предлагая удобный способ отделения частной собственности от ничейной земли. Поначалу фермеры пытались восполнить недостаток дерева для изгородей на Западе, оборудуя заборы обычной проволокой, но она не становилась для животных преградой. Потом, в 1870-е гг., несколько предпринимателей предложили перекручивать проволоку так, чтобы она напоминала колючки. Фермер Джозеф Глидден подал одну из первых патентных заявок на изобретение колючей проволоки в 1874 г. Это «величайшее открытие всех времен», как ее рекламировали, быстро распространилось по землям Запада; конкурирующие предприниматели устраивали патентные свары и производили бесконечные варианты проволоки. «Библия» колючей проволоки Роберта Клифтона «Шипы, зубцы, жала, иглы и колючки» (Barbs, Prongs, Points, Prickers, and Stickers), вышедшая в 1970 г., описывает 749 видов колючей проволоки. American Barbed Wire Company, со временем скупившая все патенты, владела собственным месторождением железной руды. Ранчо XIT Ranch в Техасе, созданное в 1880-е гг., имело 1,2 млн га земли, для ограждения которых потребовалось 9656 км колючей проволоки. Джон Гейтс описывал колючую проволоку поэтично: «Легче воздуха, крепче виски, дешевле пыли». Американские индейцы дали ей не менее поэтичное название – «дьяволова веревка».

Гигантским скотоводческим хозяйствам требовались ковбои для того, чтобы перегонять скот из Техаса к железнодорожным терминалам в Канзасе – в Додж-Сити или Уичито. В среднем за перегон стада в 3000 голов отвечали десять ковбоев (каждый о трех лошадях). Тысячекилометровый перегон мог занимать до двух месяцев (двигаться можно было и быстрее, но скот терял в весе так много, что в точке назначения его уже невозможно было продать). К 1877 г. перегонный маршрут был так хорошо налажен, что за год через Додж-Сити прогоняли 500 000 голов скота.

Сельскохозяйственной супердержавой Америку сделала готовность фермеров превращаться в капиталистов – «бережливых и хватких». Американские фермеры провели экологическую трансформацию, превратив девственные луга Среднего Запада и Калифорнии в бескрайние поля для зерновых. Они провели биологическую трансформацию, превратив поджарых, худосочных животных, которых мы встречали в первой главе книги, в упитанные, размером 1,22 м, фабричные изделия. К сожалению, они же устроили и экологическую катастрофу. Бизоны были миролюбивыми безмятежными существами, огромные стада которых тысячелетиями паслись на Великих равнинах Америки, сосуществуя с американскими аборигенами, которые никогда не убивали столько бизонов, чтобы поставить под угрозу их поголовье. Однако с 1872 по 1874 г. белые охотники убили больше 4,3 млн бизонов. Это массовое убийство было организовано с поистине безжалостной эффективностью: с десятков тысяч бизонов сдирали шкуры, а туши просто бросали разлагаться. В результате популяция бизонов едва не была уничтожена полностью{142}.

Доля сельскохозяйственных земель в США возросла с 16 % в 1850 г. до 39 % в 1910 г. Это соотношение сохраняется более или менее неизменным и по сей день{143}. За тот же период реальная (с учетом инфляции) стоимость акра сельскохозяйственных угодий США более чем удвоилась{144}. Этот быстрый рост стимулировался преобразованием непродуктивных земель в фермерские хозяйства в тех регионах, где уже осели переселенцы, а также продолжающейся экспансией на запад. Работы по благоустройству земли были чрезвычайно трудоемкими и дорогими: необходимо было выкорчевывать деревья и пни, осушать заболоченные участки, убирать камни, избавляться от подлеска и поросли. Производство пшеницы выросло с 3 млн куб. м в 1839 г. до 17,6 млн куб. м в 1880 г. и до 21,1 млн куб. м в 1900 г. В 1915 г. производство пшеницы достигло 35,2 млн куб. м. Американские фермеры находились на переднем краю технологических новаций, поскольку им постоянно не хватало рабочей силы. Между 1840 и 1880 гг. количество человеко-часов, необходимых для производства 3,5 куб. м пшеницы, упало с 233 до 152, а для производства 3,5 куб. м кукурузы – с 276 до 180{145}. Уборочный комбайн, появившийся в 1880-е гг., объединил жатку и молотилку в один механизм. Первые комбайны были настолько громадными и неуклюжими, что их использовали только на самых больших фермах. Однако с годами они становились все компактнее. Их приспособили обрабатывать все большее число зерновых культур – кукурузу, бобы и горох. Появление сеялок упростило процесс сева и сделало его более эффективным.

Американские фермеры находились на переднем краю и биологических новинок. Иммигранты ввозили в Америку более выносливые сорта зерновых – такие как «турецкая краснозёрная» пшеница, выведенная в российских степях. Ученые же работали над созданием новых сортов, уже адаптированных к местным условиям. Качество американской пшеницы постепенно росло. Более 90 % посевов пшеницы в 1919 г. приходилось на долю сортов, которых не существовало в Америке до Гражданской войны{146}. Качество скота также росло благодаря сочетанию селекционных работ, улучшению питания и развитию ветеринарии. Средний надой на одну корову с 1850 по 1900 г. вырос на 40 % – с 1070 л в год в 1850 г. до 1520 л в 1900 г.{147}.

Американский ботаник и селекционер Лютер Бёрбанк, прозванный волшебником садоводства и колдуном растений, достоин места рядом с другими выдающимися аграриями-новаторами – такими как Сайрус Маккормик и Джон Дир. Бёрбанк родился в Массачусетсе в 1849 г. Карьеру биолога-новатора он начал с выведения сорта картофеля, устойчивого к заболеваниям (этот сорт, носящий имя создателя, до сих пор используется в сети McDonald's для приготовления картофеля фри). Выручку от продажи патента на свой сорт картофеля он использовал для того, чтобы перебраться на Запад, в Калифорнию, в город Санта-Роза. Там он вывел – или способствовал выведению – более 800 различных видов и сортов растений, фруктов и цветов, включая персик July Elberta, сливу Santa Rosa, нектарин Flaming Gold, а также кормовой кактус без колючек.

Одновременно с этим американцы придумывали, как лучше превращать животных в пищу, а затем – как лучше доставлять ее к столу. В 1830-е гг. несколько скотобоен в Цинциннати усовершенствовали старинное искусство забоя свиней, внедрив так называемый разделочный конвейер: рабочие цепляли свиные туши к движущейся цепи, которая перетаскивала их из бойни в холодильную камеру. Позже они еще усовершенствовали этот «конвейер», надстроив его вверх, что превратило скотобойни в небоскребы смерти: свиней по пандусу заводили на верхний этаж, где и забивали. Этажом ниже их свежевали и разрезали на куски. Отрезанные части туш падали в расположенные в подвале цистерны для консервации и засолки{148}.

Это нововведение оказало огромное влияние на целый ряд отраслей. Другие местные предприятия переняли идею непрерывного процесса производства и применили ее к обработке отходов забоя свиней: компания Procter & Gamble начала свой бизнес с производства мыла из свиного сала{149}. Гигантские скотобойни Чикаго скопировали идею и применили ее к коровам с еще большей безжалостностью: бычьи туши подвешивали на крюки транспортерной линии. Туши проносились мимо кровосборщиков, резальщиков, кожедеров, распиловщиков и обрезчиков с такой скоростью, что Сара Бернар назвала это зрелище «величественным и ужасающим» спектаклем{150}. Именно во время визита на одну из этих скотобоен Генри Форда осенила идея конвейерной сборки.

Автором еще одной прорывной новации – вагонов-холодильников – стал в 1877 г. Густав Свифт. До него стада скота, предназначенного на забой, перегоняли на дальние расстояния к грузовым терминалам, а затем перевозили по железной дороге живьем в специальных вагонах. Свифт понял, что можно сэкономить значительные средства, если забивать скот на Среднем Западе, а замороженное мясо перевозить на восток. Перевозка стейков, а не туш, как это было прежде, не только избавила от необходимости длинных перегонов скота (и сопутствующей потери веса), но и снизила общий тоннаж перевозок вдвое. Даже по стандартам своего времени Свифт был убежденным сторонником (и практиком) вертикальной интеграции: он выкупил права на сбор льда на Великих Озерах, а также на хранилища для льда, расположенные вдоль железных дорог, – они обеспечивали пополнение вагонов-холодильников льдом. Он быстро выстроил целую империю – к 1881 г. ему принадлежало 200 вагонов-холодильников; в неделю он перевозил мяса в объеме примерно 3000 туш. Совсем недавно сильно фрагментированная отрасль консолидировалась в горстку крупных компаний (помимо его компании Swift, среди ведущих были Armour, Morris и Hammond).

Американцы также научились гораздо лучше заготавливать еду, разрабатывая и перенимая новые методы хранения, консервирования, маринования и упаковки. Первый в Америке центр консервации открылся в Балтиморе в 1840-е гг. Среди самых восторженных его клиентов были экспортеры, желавшие доставлять свои продукты на Запад. В 1856 г. Гейл Борден начал производство концентрированного молока, а после того, как его на посту главы компании сменил племянник, попытался применить ту же технологию к концентрированию чая, кофе, картофеля и тыкв{151}. В 1859 г. Джон Мейсон изобрел стеклянную банку[87], которая облегчила домашнее консервирование. Во время Гражданской войны армия северян питалась консервами. Джозеф Кэмпбелл начал консервировать томаты, овощи, сласти, приправы и начинки в 1869 г. – в том же году, когда Генри Хайнц начал продавать фасованные пищевые продукты. К 1910 г. Америка производила более 3 млрд банок различных консервов – 33 банки на человека, а пищевая промышленность составляла 20 % национального промышленного производства{152}. Домашние морозильники принесли революционные методы хранения еды к простым людям, что снизило объем порчи продуктов (особенно молока и мяса), а также уровень заболеваний, передающихся воздушно-капельным путем. По оценкам одного из научных исследований, лед обеспечил до половины роста в качестве питания в 1890-е гг.{153}.

Фермеры совершенствовались в систематизации всех этих новых – технологических и биологических – идей, превращая их в отдельную область знаний. Созданное в 1862 г. Министерство сельского хозяйства США основало сеть специализированных сельскохозяйственных и машиностроительных колледжей.

Американцы также начали управлять неопределенностью, используя фьючерсные биржи. Фермерство – рискованный бизнес: бесчисленные «проявления Божьей воли» – стихийные бедствия от резких перепадов погоды до биологических катастроф вроде эпидемий, падежа или нашествия вредителей – могут уничтожить урожай и оставить фермера без гроша. Богатый урожай в другой части света способен вызвать обвал цен на сельхозпродукцию. Продажа опциона, пока посевы еще на корню, может помочь застраховать риски, связанные с неопределенностью будущего. Во второй половине XIX в. широкое распространение получили специализированные опционные биржи, на которых торговались различные «портфели» сельскохозяйственных продуктов. Созданный в 1848 г. Департамент торговли Чикаго в 1868 г. начал торговать фьючерсами на пшеницу, кукурузу и рожь. Созданный в 1856 г. Департамент торговли Канзас-Сити торговал фьючерсами на твердую озимую краснозёрную пшеницу; а зерновая биржа Миннеаполиса, созданная в 1881 г., – фьючерсами на твердую яровую краснозёрную пшеницу.

Последним компонентом этого рецепта было дешевый транспорт: при всем озлоблении сельских жителей на железнодорожные монополии, те реально снижали затраты фермеров. С 1852 по 1856 г. перевозка бушеля[88] пшеницы из Чикаго в Нью-Йорк обходилась в 20,8 цента. К началу 1880-х гг. цена упала до 8,6 цента, а в 1911–1913 гг. – до 5,4 цента. Стоимость перевозки бушеля пшеницы через Атлантику упала с 14,3 цента до 4,9 цента. В начале 1850-х гг. цена на пшеницу в Чикаго составляла 46 % от цены на ту же пшеницу в Ливерпуле. К началу Первой мировой войны цены на пшеницу в Чикаго и Ливерпуле практически сравнялись: изолированные прежде торговые площадки объединились в единый мировой рынок{154}.

Все эти нововведения и достижения связали прежде обособленный Запад с глобальной экономикой. Вовлечение Запада в окружающий мир обогатил его, сделав земли и ресурсы Запада гораздо более ценными. Этот процесс обогатил и окружающий мир, предоставив ему новый источник зерна и мяса. Железные дороги старались яркими рекламными кампаниями привлечь как можно больше людей со всех уголков света. Они частично оплачивали билет через Атлантику и выделяли новоприбывшим средства на покупку участка земли. Агенты компаний дежурили в портах Восточного побережья, следя за тем, чтобы конкуренты не прикарманили «их» иммигрантов. У Union Pacific особым спросом пользовались ирландцы, которых полагали превосходными землекопами, и китайские «крепостные» рабочие, которые, помимо своей дешевизны, считались мастерами работы со взрывчаткой. Джеймс Хилл предпочитал скандинавов: он был убежден, что те отличаются высокими моральными качествами. В Дакотах даже переименовали город и назвали его Бисмарк в надежде привлечь немецких иммигрантов.

Сочетание экспансии на Запад и технологического прогресса позволило резко поднять эффективность и производительность сельского хозяйства. В XIX в. реальная выработка на одного рабочего в сельскохозяйственном секторе росла примерно на 0,5 % в год; при этом наиболее быстрый рост пришелся на два десятилетия после 1860 г. – 0,91 % ежегодно{155}. В 1900 г. средний сельскохозяйственный работник демонстрировал производительность труда на две трети выше, чем в 1800 г.

Революция в производительности изменила лицо сельской Америки. Женщины и дети постепенно освобождались от тяжелого труда: женщины теперь могли сосредоточиться на ведении домашнего хозяйства. Работы по дому в рамках новомодных теорий «научной организации домоводства» облегчали швейные машинки и другая новейшая утварь. Дети проводили больше времени за учебой. Но революция в производительности изменила Америку целиком. Американские скотоводы и ковбои превратили говядину из лакомства для богатых (чем она оставалась в Европе) в продукт массового потребления. Американские хлеборобы завалили страну дешевым хлебом и мукой: всего за четыре года, с 1868 по 1872 г., цена на пшеницу упала вдвое{156}. Питание стало более насыщенным и менее однообразным: американцев могли освежить свое меню персиками из Джорджии, апельсинами из Флориды, спаржей из Калифорнии, а основными блюдами на американском столе были говядина со Среднего Запада и треска из Новой Англии. В 1905 г. в речь вошел новый термин – «диетолог»: люди перестали беспокоиться о хлебе насущном и начали беспокоиться о том, что они едят слишком много{157}.

Глава 4

Эпоха гигантов

Во второй половине XIX в. экономическая жизнь претерпевала масштабные революционные изменения. Когда в 1848 г. умер Джон Астор, он оставил 20 млн долл., что делало его богатейшим человеком Америки. В его American Fur Company на полной ставке работала лишь горстка сотрудников – им всем хватало одной комнаты. Когда Эндрю Карнеги в 1901 г. продал Carnegie Steel Company Джону Моргану, он получил 226 млн долл., став богатейшим человеком в мире. Объединив Carnegie Steel с еще несколькими металлургическими компаниями, Морган создал левиафана: число его работников (250 000 человек) превышало наличный состав вооруженных сил США, а рыночная стоимость новой компании составляла 1,4 млрд долл.{158}.

Революция в организационной структуре сопровождалась столь же масштабной революцией в человеческом плане: ее вождями являлись подлинные гиганты; их энергия и честолюбие были неистощимы. Они располагали большей властью, чем доставалась королям или полководцам прежних лет. И мыслили они предельно широко: ни одна мечта, ни одна цель не казались им чрезмерными. Это были те немногие из бизнесменов, кто заслуживает сравнения с Александром Великим, Цезарем и Наполеоном.

Рокфеллер контролировал 90 % мировых нефтеперерабатывающих мощностей. Карнеги производил больше стали, чем все Соединенное Королевство. Морган дважды спас Америку от дефолта, действуя как ее персональный Федеральный резерв. Преобразовав частный сектор экономики, они заодно преобразовали ее некоммерческий сектор. Огромное количество самых важных общественных институтов Америки – от университетов Чикаго и Стэнфорда до фондов Рокфеллера и Карнеги – были созданы людьми, которые родились примерно в одно и то же время – в 1830-е гг.

Эти гиперболические фигуры вызывали столь же гиперболические поношения. Ида Тарбелл[89] называла их «баронами-разбойниками»[90]. Тедди Рузвельт[91] – «злодеями с огромными состояниями». Генри Адамс описывал Джея Гульда[92] как «паука», который «притаился в темном углу сплетенной им гигантской сети». Популярное бродвейское шоу называло Моргана «великая финансовая горгона».

Такая враждебность была отчасти оправданной: тот, кто не готов сметать все на своем пути, редко совершает великие дела. Но подобная целеустремленность может вскружить голову и обернуться чрезмерной самоуверенностью: Генри Форд пытался самолично остановить Первую мировую войну, отправившись с миротворческой миссией в Европу на зафрахтованном им корабле[93] – и это только один пример из череды наивных до умопомрачения политических прожектов. Некоторые из «баронов-разбойников» Иды Тарбелл были, вне всякого сомнения, виновны в совершении чудовищных преступлений. Бывший ковбой Дэниел Дрю пичкал быков солью: измученные искусственно вызванной жаждой животные жадно пили воду, набирая лишний вес перед предпродажным взвешиванием, – отсюда и пошла фраза «разводненный капитал»[94]. Джеймс Фиск, которому приписывают авторство фразы «не дай лоху ни шанса»[95], навыпускал столько необеспеченных, «разводненных» акций Eire Railroad Company, что некогда процветавшая железнодорожная компания обанкротилась. Джей Гульд подкупал законодателей, чтобы обеспечить свои сделки, подкупал акционеров и однажды даже похитил инвестора. Как-то он сказал: «Я могу нанять одну половину рабочего класса, чтобы она убивала другую». Почти все они платили «подменные» 300 долл., чтобы избавиться от службы в американской армии.

Однако в большинство своем они не были ни «разбойниками», ни «баронами». Они большей частью заработали свои капиталя сами, а не унаследовали их. Эндрю Карнеги приехал в Америку из Шотландии в возрасте 13 лет без гроша в кармане. Отец Джона Рокфеллера был проходимцем и буяном, двоеженцем, возможно, насильником. Он регулярно уходил из семьи и в конце концов оставил ее ради новой, более молодой жены. Коллис Хантингтон вырос в местечке с говорящим названием Поверти Холлоу[96] в городке Харвинтон, штат Коннектикут.

Эти люди разбогатели, работая засучив рукава и цепляясь за выпадавшие им шансы. «Если пойдет дождь из каши[97], – сказала как-то сестра Рокфеллера, – Джон тут же встанет снаружи с тарелкой». Карнеги начал свою карьеру с должности смотрителя бобин на ткацкой фабрике. Он сумел расположить к себе ведущих бизнесменов Питтсбурга и уже в тридцать с небольшим лет стал миллионером – не вложив еще и доллара в сталь. В начале Гражданской войны Рокфеллер занял у отца 1000 долл., вложил их в компанию, занимавшуюся снабжением и торговлей. Заработав к концу войны 70 000 долл., он купил керосиновую фабрику. Корнелиус Вандербильт свой путь к богатству начал в качестве перевозчика: на своей лодке-плоскодонке он переправлял людей из Нью-Джерси в Нью-Йорк; затем приобрел пароход, а потом уже накопил на покупку локомотивов. «Закон, ранг, социальное положение – все это ничего для него не значило, – замечал биограф Т. Стайлс. – Только власть и сила вызывали в нем уважение. С каждым новым вложением, с каждой новой крупицей правовых знаний, с каждым новым бизнес-уроком он ощущал, как растет его сила»{159}. Коллис Хантингтон отправился в Калифорнию на волне золотой лихорадки, но быстро понял, что на продаже топоров и лопат золотоискателям можно заработать гораздо больше. Джон Морган – единственный из них по рождению принадлежал к элите общества. Он целеустремленно наращивал могущество своего банка. Одно из потрясающих свойств созидательного разрушения заключается в том, что оно может затронуть членов одной и той же семьи совершенно по-разному: та же сила, что сделала Эндрю Карнеги богатейшим человеком мира, его отца довела до полной нищеты. Ткач, работавший на ручном ткацком станке, обнаружил, что с появлением в 1830-е гг. станков с паровым двигателем его навыки устарели; даже в Америке, куда он перебрался из Шотландии, ему не удалось найти достойного места.

Все «бароны-разбойники» чрезвычайно щепетильно относились к своему «долгу перед обществом»: масштаб их благотворительной деятельности не уступал масштабу их бизнеса. Карнеги пытался воплотить в реальность равенство возможностей, основав почти 3000 публичных библиотек. Рокфеллер основал два университета – Университет имени Рокфеллера и Чикагский университет, а также отдавал большую часть своего состояния другим высшим учебным заведениям. Леланд Стэнфорд оставил Стэнфордскому университету так много, что его вдове пришлось продать часть активов, чтобы не остаться на мели.

Однако главная защита этих людей от нападок публики – не в том, что они выросли из безвестности или создавали благотворительные фонды. Прежде всего они внесли огромный вклад в кардинальное улучшение условий жизни всех без исключения. Эти люди были гениями предпринимательства; они успешно превратили Соединенные Штаты в одну из самых успешных в мире лабораторий, где исследовалось созидательное разрушение в его чистом виде. Эти люди ощущали, что в воздухе носится нечто неопределенное, но невероятно огромное, и сумели придать этому форму, динамику и направление развития. Они выжимали нефть из камня[98] и создавали промышленные механизмы из хаоса. Одна из знаменитых фраз Уинстона Черчилля гласит: «Наконец-то я получил право отдавать указания по всем вопросам. Я чувствовал себя избранником судьбы». Люди, отдававшие указания по всем вопросам промышленности в тот золотой век капитализма, также были избранниками судьбы.

Все титаны бизнеса чувствовали, что материальная основа цивилизации меняется. Карнеги понимал, что Америка входит в эпоху стали. Тот, кто сможет предложить сталь наилучшего качества по наименьшей цене, станет царем Мидасом[99] своего времени. Рокфеллер понимал, что страна входит в эпоху нефти. Генри Форд понимал, что она входит в эпоху массовой подвижности. Менее крупные фигуры того времени понимали, что наступает эра массового потребления, и занимались производством товаров повседневного спроса для масс. «Сложите все хорошие яйца в одну корзину – и берегите ее», – говаривал Эндрю Карнеги. Этот совет работал, если вы выбирали те яйца, которым было предназначено преобразовать экономику.

Кроме того, лидеры бизнеса понимали, что железные дороги и телеграфные линии меняют саму природу времени и пространства. Они делали все возможное, чтобы получать информацию вовремя и ускорить как производство, так и доставку. «Старые народы ползут со скоростью улитки, – писал Карнеги. – А Республика проносится мимо них со скоростью экспресса». Они понимали, что те же силы, что сжимают пространства Америки, сжимают и весь мир: выстроив свой американский левиафан, Рокфеллер немедленно занялся мировой экспансией.

Эти великие предприниматели заслужили свое место в истории не тем, что они изобретали что-то новое, а тем, что они умели это новое организовать. Эта задача была троякой: обнаружить то, что обладает потенциалом для революционных изменений в той или иной отрасли; свести удаленные факторы производства вместе, что порой предусматривало перемещение оборудования на гигантские расстояния; интегрировать дотоле изолированные виды экономической деятельности – от добычи и производства сырья до продажи конечных продуктов.

Карнеги стал «стальным королем», сумев масштабировать последние достижения в организации производства. В 1875 г. он потратил весь свой капитал на строительство ультрасовременных по тем временам огромных сталелитейных заводов в Питтсбурге и его окрестностях. Посчитав, что Питтсбург сам по себе уже обеспечивал ему значительные конкурентные преимущества, поскольку город находился на пересечении крупнейших рек и железнодорожных путей, а также неподалеку от месторождений угля и железной руды, он капитализировал эти преимущества, интегрировав свой бизнес и вертикально, и горизонтально. Карнеги приобрел заводы по производству кокса, чтобы обеспечить себе запасы угля, железорудные шахты – чтобы обеспечить запасы руды, а также железные дороги и пароходства – для бесперебойной поставки сырья на свое предприятие и готовой стали для своих покупателей.

Он обеспечил себе постоянное преимущество перед конкурентами, действуя на опережение и выстраивая надежную оборону. При этом находился в постоянном поиске прорывных новаций, способных поставить под угрозу его доминирование в отрасли. В 1883 г. он купил своего крупнейшего конкурента – компанию Homestead Steel Works. Этому огромному сталелитейному комбинату принадлежали также значительные месторождения угля и железной руды, железная дорога длиной 684 км и речное пароходство. Чем больше становилась империя Карнеги, тем значительнее он мог снижать себестоимость продукции. «Дешевизна пропорциональна масштабу производства, – утверждал он. – Затраты на тонну при производстве десяти тонн стали в день многократно превышают те же затраты при производстве сотни тонн». В 1888 г., обнаружив, что новый сталелитейный завод с мартеновскими печами производит сталь лучшего качества, чем при использовании бессемеровского процесса, он немедленно распорядился построить еще шесть мартеновских печей. «Каждый день задержки при строительстве… равнозначен упущенной выгоде в том же размере».

Карнеги в обязательном порядке направлял часть своей сказочной прибыли в научно-технические разработки. Его воспоминания о работе немецкого химика, которого он разыскал в 1870-х гг., прекрасно отражают его склад ума:

Мы нашли… ученого-немца, доктора Фрике, и этот доктор раскрыл нам невероятные секреты. [Руда] из шахт, имевших блестящую репутацию, оказалось, содержит на десять, 15 и даже 20 % меньше железа, чем считалось ранее. А месторождения, которые раньше поругивали, оказалось, дают руду гораздо более высокого качества. Хорошее было плохим, а плохое – хорошим, и все было шиворот-навыворот. Девять десятых всех неясностей относительно производства чугуна и стали теперь просто рассеялось под яркими лучами химических знаний{160}.

Рокфеллер придерживался сходной стратегии. Он обнаружил нефтедобывающую отрасль в состоянии хаоса – «нефтяные старатели» бурили скважины наугад, где придется, включая даже главные улицы городов; перепроизводство сводило нормы прибыльности до нуля; добытую нефть просто бросали – и занялся наведением порядка и структурированием. Он первым оценил бизнес-перспективы нефтепереработки. (Табличка с любимой присказкой его компаньона Генри Флэглера «Поступай с окружающими так, как они поступили бы с тобой, – но делай это первым!» всегда стояла на его столе.) Такой подход позволил ему производить больше нефти, чем его конкуренты, и по более низкой цене. Он систематически устранял этих конкурентов – либо предлагая им присоединиться к основанной им в 1870 г. Standard Oil Company, либо, если они, как отец Иды Тарбелл, отказывались продавать, выдавливая их из бизнеса. «Standard, – говорил он, – был ангелом милосердия[100], который с небес обращался к ним со словами: "Поднимайтесь на ковчег. Забирайте с собой свою рухлядь. Мы принимаем все риски на себя"»{161}. К концу 1870-х гг. фирмы, входившие в альянс Рокфеллера, контролировали более 90 % нефтяного бизнеса страны.

Эти альянсы были частью гораздо более масштабного плана – собрать все, что возможно, под одной крышей. Рокфеллер тянул нефтепроводы, соединяя свои нефтяные поля в Пенсильвании с нефтеперерабатывающими заводами в Нью-Джерси, Кливленде, Филадельфии и Балтиморе. Он построил собственный завод, производивший нефтяные бочки, в 1888 г. позволивший ему экономить 1,25 долл. на каждый баррель нефти[101]: за год он использовал 3,5 млн бочек емкостью один баррель. Огромные объемы производства позволяли ему выторговывать наиболее выгодные тарифы у железнодорожных компаний: гарантированные объемы перевозок в обмен на снижение стоимости. Рокфеллер повышал доходы, превращая нефть в постоянно растущий ассортимент востребованных товаров – машинное масло, парафины, лигроин для дорожного покрытия и бензин. Его амбиции росли вместе с его бизнесом. В середине 1880-х гг. он построил три гигантских нефтеперерабатывающих завода, потребляющих 6500 баррелей нефти в день – ранее рекорд составлял 1500 баррелей. К 1890 г. целый парк цистерн Standard Oil доставлял его продукт «к двери» потребителя, обеспечивая полный бизнес-цикл, который полностью контролировал.

Устаревшие представления о конкуренции и свободном рынке представлялись ему бесполезными. «Время индивидуальной конкуренции в крупных делах осталось в далеком прошлом, – говорил Рокфеллер. – С таким же успехом вы можете требовать вернуться к ручному труду и избавиться от наших эффективных машин и станков». Для него приемы организации бизнеса (главным из которых были слияния) были системным аналогом паровых двигателей. Аргументы о том, что слияния предприятий сопровождаются злоупотреблениями, вредными для развития бизнеса в целом, были для него сродни попыткам «остановить использование пара жалобами на то, что паровые машины могут взорваться». Он не видел смысла в таких жалобах: «Паровые машины необходимы, и их можно делать сравнительно безопасными. Слияния необходимы, и их можно осуществить безболезненно»{162}. Обвальное падение цен на нефть после того, как он установил свой контроль над этой отраслью, свидетельствует в его пользу: Рокфеллер использовал свои организаторские способности для того, чтобы снизить себестоимость единицы продукции, а не для того, чтобы облапошить публику. Из-за снижения себестоимости продукции росла почасовая выработка.

В сфере финансов такой же организационный гений демонстрировал Джон Морган. По большей части экономическая жизнь в те времена проходила в тени невежества и неведения{163}. Правительство не собирало никаких данных, например, по уровню занятости, по объему экспорта и импорта или по денежной массе в обращении. Корпорации не раскрывали свои балансовые отчеты ни перед кем – даже перед акционерами. Большинство компаний не публиковало годовых отчетов. А те, кто это делал, перемешивали факты с вымыслом: в 1870 г. Хорас Грили в New York Tribune отметил, что, если бы годовой отчет Erie Railroad Company соответствовал действительности, тогда «Аляска находилась бы в субтропиках и там собирали бы клубнику»{164}. Акции компаний выбрасывали на рынок по случайной прихоти. И это было только на руку «профессиональным инвесторам» вроде Джея Гульда и Джеймса Фиска, эксплуатировавших ради наживы биржевые слухи (и часто искусственно создававших их) или запускавших под эти слухи масштабные махинации вроде попытки захватить золотой запас в 1870 г.[102]

Морган привнес в мир туманной неопределенности три вещи. Во-первых, тренированный интеллект. В эпоху, когда центром мировой науки была Германия, он изучал математику (в числе прочих предметов) в Геттингенском университете и оказался настолько хорош, что его профессор предлагал ему поступать в аспирантуру. Во-вторых, он ввел в дело контакты по всему миру. Отец Моргана сделал карьеру в лондонском Сити – тогдашней столице мировых финансов. Он продавал Америку Британии и Британию Америке. Прежде чем вернуться в Нью-Йорк, Морган-младший провел в Лондоне несколько лет. В-третьих, он привнес столько информации об англо-американском бизнесе, сколько никогда не было ни у кого. Собственную предпринимательскую карьеру он начал с реорганизации железных дорог – на тот момент самой крупной и одновременно самой беспорядочной отрасли американского бизнеса. Затем он занялся реорганизацией всего на свете – от металлургии до сельского хозяйства и трансатлантических перевозок. Он сам или его помощники входили в советы директоров десятков компаний. Никто не знал подноготную американского бизнеса лучше, чем Джон Морган.

Исключительное положение, которое занимал Морган, позволило ему привести американский капитализм к зениту славы. Порой для этого требовалось создавать компании с нуля. Морган цепко подмечал новинки, способные изменить мир: в 1878 г. он одолжил Томасу Эдисону деньги на создание Edison Electric Illuminating Company и был первым, кто электрифицировал свой дом (к сильному раздражению соседей – генератор производил адский грохот){165}. Но чаще требовалось добиться снижения издержек за счет совершенствования организации труда и избавления от избыточных мощностей.

Как заметил в своей великолепной книге о династии Морганов Рон Черноу, Морган очень любил правильно организованный прогресс: «Он предпочитал капитализм аккуратным, чистым, под контролем банкиров»{166}. Порядок в частном секторе Морган наводил, создавая тресты. Порядок в экономике в целом – уже путем личного вмешательства, оказывая «операционную помощь» системе. Он дважды спасал правительство США от дефолта. В 1895 г. организованный им консорциум банкиров не позволил Америке исчерпать ее золотой запас – банкиры предоставили Казначейству США золото в обмен на облигации федерального займа. Контроль за притоком и оттоком золота из США ненадолго оказался полностью в руках Моргана. В 1907 г., когда рушились биржи и взрывались банки, он запер своих коллег-капиталистов в комнате своего дома на Мэдисон-авеню, 219 и заставил их разработать план по предотвращению рыночного коллапса. Порядок, установленный банкиром, мог способствовать росту производительности больше, чем неограниченная конкуренция.

Главный вопрос об этих титанах капитализма заключается не в том, были ли они алчными и эгоистичными. Алчность и эгоизм – обычные человеческие эмоции, обуревающие в равной мере и нищих, и плутократов. Вопрос даже не в том, нарушали ли они правила коммерции. В тот период Америка еще не сталкивалась со многими серьезными вызовами развитой капиталистической экономики, не говоря уже о том, чтобы сформулировать правила и принципы разрешения подобных проблем. Вопрос в том, было ли их богатство создано за счет остального населения страны. Верховный суд, безусловно, признал их виновными в попытках создавать монополии. Даже консервативные экономисты, как правило, сопровождают восхваления их предпринимательского напора сетованиями на то, что их амбиции разрушали конкуренцию. Но обвинения в монополизме стоит все-таки смягчить: не всякая монополия плоха сама по себе. В развивающихся странах монополии наносят в целом меньше вреда, чем в развитых. Развивающимся экономикам свойственно сталкиваться с тем, что экономисты называют «институциональные пустоты»: отсутствием институтов-посредников, обеспечивающих «нормальную», корректную работу рынка, поэтому компаниям приходится расширяться во все возможные сферы деятельности – от обеспечения поставок сырья до управления распределением{167}. В периоды резких технологических рывков, когда новаторы делают серьезные ставки на новые технологии, монополии также оказываются менее вредоносными. Алюминиевый гигант Aluminum Company of America (Alcoa) также был монополией, поскольку компания владела новейшей системой извлечения алюминия из глинозема и бокситов. Конкурировать с ней не мог никто. Однако Alcoa не только удерживала низкую себестоимость и цены на свою продукцию, но и продолжала новаторскую деятельность, создав в итоге новую отрасль легких кастрюль и сковородок, революционизировавшую быт.

Титаны процветали, эксплуатируя эффект экономического масштаба, а не за счет взвинчивания цен. Они процветали, потому что создавали рынки, которых раньше не было, и насыщали эти рынки постоянно дешевеющими товарами. Производство стали выросло с 20 000 тонн в 1867 г. до более 1 млн тонн всего через десятилетие, а цены при этом упали с 166 долл. до 46 долл. за тонну. Производство нефти выросло с 8500 баррелей рафинированной нефти в 1859 г. до более 26 млн баррелей в 1879 г., а цены упали с 16 долл. за баррель в 1859 г. до менее 1 долл. за баррель в 1879 г.; и до конца века они оставались в пределах 1 долл.

«Единственное величайшее открытие современности»

Одновременно с появлением бизнес-титанов зародились и бизнес-организации нового типа – открытые акционерные компании. Николас Батлер, президент Колумбийского университета с 1902 по 1945 г., емко объяснил историческую важность деловых корпораций:

Я взвешиваю свои слова, когда утверждаю, что корпорация с ограниченной ответственностью – единственное величайшее открытие современности с точки зрения воздействия этого института на общество, этику, промышленность и, в долгосрочной перспективе, на политику, если мы понимаем ее суть и умеем ее использовать. Даже пар и электричество оказались менее важными, чем корпорация с ограниченной ответственностью; без нее они оказались бы относительно бессильными.

Пар, электричество и другие достижения прогресса, разумеется, потенциально способны изменить мир. Волевые бизнесмены, подобные Карнеги и Рокфеллеру, тоже, конечно, потенциально способны изменить мир. Но объединить эти способности и претворить их в действие смогла только эта уникальная организующая технология{168}. Компании могут улучшать работу рынка двумя путями: координировать потоки продукции от сырья до конечного продукта, создавая управленческие иерархии, или формировать будущее, позволяя предпринимателям делать крупные ставки на какие-то отдельные продукты или процессы.

До середины XIX в. существовали компании двух типов: партнерства и учрежденные государством компании. Партнерства были гибкими организациями, создавать их было легко. Но у них было два серьезных недостатка: недолговечность и неограниченная ответственность. Стоило одному из партнеров умереть или потерять интерес к бизнесу, партнерства обычно распадались, зачастую – очень болезненно. Если бизнес не складывался, каждый из партнеров отвечал по долгам компании всем своим имуществом – а банкротство в те времена грозило неудачнику тюрьмой. Соответственно, партнерства, как правило, создавались между родственниками или единоверцами – своему доверяли больше, чем чужаку. Государственные компании могли обеспечить постоянство и ограниченную ответственность, разделяя предприятие – корпоративную структуру – и людей, которые им управляли или инвестировали в него. Однако без соответствующего документа от властей такую компанию создать было невозможно, а получить такой акт было непросто и требовало много времени. Приходилось подмазывать нужных людей и плясать под чужую дудку. Кроме того, власти пытались использовать государственные корпорации для своих целей: ради вожделенного разрешения, гарантирующего стабильность и ограниченную ответственность, компании приходилось, например, строить мосты по указке властей или обслуживать имперские амбиции правительства.

Государственные компании сыграли гигантскую роль в истории Америки. Первых поселенцев на Американский континент завозили компании вроде Massachusetts Bay и Virginia. Путешествие переселенцев через океан оплачивали «авантюристы», покупавшие акции таких компаний. Первые поселенцы также были их акционерами. Компании коллективно владели и большинством земель в колониях. Считается, что первое представительское правительство Америки было сформировано в 1630 г., когда Massachusetts Bay Company преобразовалась из корпорации в «содружество», а ее акционеры превратились из участников делового предприятия с ограниченной ответственностью в представителей общественного правительства колонии{169}.

Американская революция дала государственным компаниям новую жизнь – в Британии такие компании пришли в упадок после вступления в силу «закона о пузыре» – закона против мошенничества и спекуляций, принятого в 1720 г. Он должен был помочь справиться с проблемами, связанными с деятельностью и банкротством «Компании Южных морей»[103]. (Реакция правительства на «пузырь Южных морей» была одним из самых ранних примеров того, что реакция властей на финансовую панику оказывается даже более разрушительной, чем сама паника.) В послереволюционной Америке штаты активно начали создавать подобные же компании. Между 1783 и 1801 гг. было зарегистрировано более 350 новых предприятий. Две трети из них занимались «внутренней навигацией», эксплуатируя платные дороги и мосты. Остальные предоставляли разнообразные услуги в банковской и страховой областях, занимались производством или, как в случае с компанией Джона Астора, пушниной и шкурами{170}.

Но даже несмотря на то, что Америка была гораздо щедрее по отношению к своим учрежденным властью компаниям, чем Великобритания, эта организационно-правовая форма корпорации отличалась «врожденными» пороками: такие компании были узкими по замыслу, а политики имели на них слишком большое влияние. В первой половине XIX в. произошла одна из величайших революций в истории капитализма: после целого ряда законодательных решений корпорации были освобождены от оков – к концу Гражданской войны компанию, заплатив небольшой взнос, мог создать любой желающий. Создаваемые компании должны были соответствовать ряду критериев (включая минимальный объем капитализации). Цели подобных организаций обозначались туманно – занятия бизнесом. После этого деловым людям стало много проще привлекать значительные средства «со стороны», а всем остальным – гораздо удобнее инвестировать в компании. Изменился баланс сил между государством и частным сектором: теперь не бизнесмены лоббировали правительства ради привилегии учредить компанию, а власти штатов уговаривали бизнесменов открыть дело на территории штата. Новые компании фактически получили права «физических лиц»: они могли иметь коллективную собственность и вступать в юридические отношения друг с другом (включая возможность подавать друг на друга в суд). При этом они были лишены недостатков физических лиц: были потенциально бессмертными и могли вести операции за рубежом.

Величайшие из «баронов-разбойников» предпочитали сохранять контрольный пакет акций в компаниях, которые они считали «своими». Карнеги недолюбливал публичную собственность, считая, что «там, где акции принадлежат многим, то, что становится общим бизнесом, превращается в ничей бизнес». Он превратил свою корпорацию в систему товариществ, каждое из которых контролировал он сам. Все они были связаны едиными жесткими контрактными условиями, которые обязывали любого партнера, желающего выйти из партнерства, продать свою долю акций компании по учетной, «книжной» стоимости. Лишь в 1900 г., когда иск со стороны другого предпринимателя, Генри Фрика, не оставил ему иного выбора, Карнеги сменил организационно-правовую форму своей компании на корпоративную. Структура компании Джона Рокфеллера также представляла собой последовательность взаимосвязанных товариществ под его личным контролем. В середине 1920-х гг. Генри Форд сконцентрировал контроль над компанией, превратив ее в индивидуальное частное предприятие.

Тем не менее логика масштабирования и роста вела к тому, что превосходство корпорации над другими типами деловых организаций неравномерно, но неумолимо увеличивалось. До начала 1880-х гг. лишь немногие компании имели капитализацию более 1 млн долл. В 1900 г. капитализация Standard Oil Джона Рокфеллера составляла 122 млн долл. До начала 1880-х гг. штат лишь немногих компаний превышал несколько сот работников. В 1900 г. в некоторых компаниях работало больше сотрудников, чем во всем правительстве США. «Если бы вернулся каменноугольный период и Землю снова заселили динозавры, – писал в 1901 г. Джон Кларк[104], – изменения в животной жизни планеты вряд ли были бы масштабнее тех, что привнесли в деловую жизнь эти монстроподобные корпорации»{171}.

Началась корпоративная революция с железных дорог и железнодорожных компаний. Им требовались две вещи, в которых до тех времен частные компании не нуждались. Им требовались гигантские объемы капитала для финансирования производства рельс и подвижного состава. Общий объем капитала, потраченного на обустройство каналов с 1815 по 1860 г., составил 188 млн долл. Общий объем денег, затраченных на строительство железных дорог к 1860 г., превысил 1,1 млрд долл.{172}. Привлечь такой объем капитала из традиционных источников – семейных сбережений или занять по друзьям – было уже невозможно. Кроме того, им требовались армии управленцев. Железнодорожные компании быстро оставили позади другие корпорации по количеству сотрудников: в середине 1850-х гг. в железнодорожной компании Erie Railroad работало 4000 человек, а в одной из крупнейших промышленных компаний страны Pepperell Manufacturing в Биддфорде, штат Мэн, – всего несколько сотен. В дальнейшем штат железнодорожных компаний только рос: в 1900 г. в компании Pennsylvania Railroad было более 100 000 работников{173}. Не только операционный масштаб железных дорог далеко превышал тот, что был характерен для деловых организаций прежде, они сталкивались с гораздо бóльшими рисками: малейший сбой в расписании грозил столкновением двух гигантских стальных «болванок», движущихся навстречу со скоростью 96 км/ч каждая. Масштабы железнодорожной революции были бы недостижимы без такой формы корпоративной организации, которая гарантировала долгое существование компании и ограничение ответственности, защищавшее инвесторов.

Историк бизнеса Альфред Чандлер утверждал, что наряду с другими достижениями железные дороги создали новый вид экономического человека – профессионального менеджера, которого нанимали на основе его компетенций и знаний, а не по степени родства с владельцем компании. Менеджеры железнодорожных компаний не были владельцами организаций, на которые они работали, но тем не менее они посвящали всю свою жизнь защите их интересов. («Индивидуальность усыхает, а целое становится все больше», – говорил студентам Гарварда Чарльз Адамс[105], пытаясь разъяснить им суть современной корпорации.) Они работали в рамках сложных иерархических структур, определявших круг их обязанностей, но при этом отличались повышенным ощущением собственного призвания. Они читали газеты и журналы вроде Railroad Gazette и мудреные книги вроде «Доход железнодорожной компании: Трактат о прибыльной организации железных дорог» (Railroad Revenue: A Treatise on the Organization of Railroads and the Collection of Railroad Receipts) Маршалла Киркмана или «Экономическая теория размещения железных дорог» (The Economic Theory of the Location of Railways) Артура Веллингтона. Они первыми применяли те управленческие методы, которые после них стали общеупотребительными: менеджеры, подобные Дэниелу Маккаллуму, служившему в компании New York and Erie Railroads, Бенджамину Латробу–второму из Baltimore and Ohio Railroads или Джону Эдгару Томсону из Pennsylvania Railroad, создавали новые методики учета, позволявшие оценивать индивидуальную эффективность отделов и подразделений компании; они разрабатывали новые структурные схемы организации, точно определявшие роль каждого винтика в гигантской машине.

Железные дороги соединили мир рационального менеджмента с миром финансового капитала. Ненасытная потребность железных дорог в капитале стала главнейшей предпосылкой к возникновению современной Нью-Йоркской фондовой биржи. Основанная еще в 1817 г., биржа не обретала своего лица до тех пор, пока в середине века не разразился железнодорожный бум. Первый промышленный индекс, предшественник современного Доу–Джонса, включал в себя курсы акций десятка железнодорожных компаний, одного пароходства, Pacific Mail, а также одной телеграфной компании – Western Union. До эпохи железных дорог неделя, объем сделок за которую достигал тысячи акций, считалась очень насыщенной. В 1850-е гг. нередко за неделю из рук в руки переходил миллион акций. В 1898 г. акции железнодорожных компаний составляли 60 % общего объема акций в публичном обращении, в 1914 г. эта доля упала до 40 %. Уолл-стрит быстро стала центральным рынком долговых обязательств железнодорожных компаний. В 1913 г. железнодорожные компании выпустили долговых облигаций на 11,2 млрд долл.; для сравнения – объем их простых акций оценивался в 7,2 млрд долл.

Железные дороги сформировали новую инвестиционную культуру. Деловые газеты – такие как Commercial & Financial Chronicle (основана в 1865 г.) и Wall Street Journal (основана в 1889 г.) – писали преимущественно о работе железнодорожных компаний. До появления рейтингового агентства Standard & Poor's Генри Варнум Пур, чье имя стало частью названия агентства, работал редактором American Railroad Journal. Опытные инвесторы (включая многих иностранцев) учились уменьшать риски, формируя «рыночные корзины» из акций разных железнодорожных компаний, подобно тому, как сегодняшние инвесторы создают свои «корзины» из акций ведущих производственных компаний.

Инвесторы были крайне заинтересованы в информации и уменьшении рисков, потому что новый бизнес был очень нестабильным. Йозеф Шумпетер отметил, что железнодорожный бум в Америке гораздо более, чем железнодорожный бум в любой из европейских стран, означал «строительство, далеко опережавшее спрос», что, в свою очередь, создавало текущий дефицит на непредсказуемо долгий период. У железнодорожных «баронов» не было иного выбора, кроме масштабных спекуляций: им было необходимо консолидировать материальные ценности в невиданных доселе объемах, чтобы создать предприятия, у которых первоначально не было клиентуры. Спекуляции вели к действиям, сомнительным с точки зрения закона и этики, и даже к откровенным мошенничествам. Железные дороги породили целое поколение спекулянтов, которых блистательно высмеивал Энтони Троллоп[106] в романе «Как мы теперь живем»[107]. Игра с акциями железнодорожных компаний ради быстрой наживы интересовала их куда больше, чем собственно строительство железных дорог. В так называемой «войне Эри» 1868 г. Дэниел Дрю и его союзники Джеймс Фиск и Джей Гульд втайне напечатали облигаций компании Erie Railway на несколько миллионов долларов, чтобы остановить ее захват Корнелиусом Вандербильтом. Спекуляции были в порядке вещей прежде всего в трансконтинентальных железнодорожных компаниях, в которых, как продемонстрировал американский историк Ричард Уайт, процветали инсайдерские сделки, не предусмотренное ранее строительство и другие сомнительные корпоративные практики.

Комбинация «строительства, далеко опережавшего спрос», и повальных спекуляций говорила о том, что эта отрасль очень далека от модели рационального планирования, столь ценимой Альфредом Чандлером[108]. Железные дороги не были объединены в единую национальную систему: не была даже установлена общая ширина колеи – на разных линиях она различалась; порой для пересадки с одной линии на другую приходилось ехать многие мили на лошади или в повозке{174}. При этом Запад получил огромное количество железных дорог – и просто не понимал, что с ними делать: в 1890 г. на территорию к западу от Миссисипи приходилось 43 % железнодорожных путей страны, хотя проживало там всего 24 % ее населения{175}. Отрасль была болезненно нестабильной: в последней четверти XIX в. более 700 железнодорожных компаний, совокупно контролировавших более половины железнодорожных путей Америки, разорились. «Поколение 1865–1895 гг. было со всеми потрохами заложено железнодорожным компаниям, – лаконично отметил Генри Адамс, – и никто лучше его самого этого не понимал».

Невзирая на такую иррациональность, корпорации продолжали захватывать индустриальное сердце Америки. Если в 1860-е гг. вертикально интегрированными компаниями были, по сути, только железнодорожные, то к 1900 г. корпорации такого типа доминировали во всех крупных отраслях страны: не только в металлургии и нефтедобыче, но и в машиностроении и производстве товаров массового потребления. В 1885 г. была основана компания AT&T, в 1888 г. – компания Eastman Kodak, в 1892 г. – General Electric. Создатели этих корпораций обычно следовали той же схеме, которой придерживались и Карнеги с Рокфеллером. Они рисковали, вкладывая все свои сбережения в новые заводы. Они наращивали масштаб компании как можно быстрее, превращая свою низкую себестоимость в барьер для входа конкурентов. (Рид Хоффман, основатель сервиса LinkedIn, называет современный аналог такой стратегии «блиц-скейлинг»[109].){176}. Они интегрировались «вперед» и «назад». Они старались продавать как можно больше, снижая себестоимость и проводя массированные рекламные кампании.

Последней на милость корпорации сдалась розничная торговля. В 1850 г. в этой отрасли безраздельно господствовали семейные магазинчики и лавки. Однако всего через поколение, расталкивая толпу лилипутов, на рынок вступили гиганты. Сформировавшаяся общенациональная железнодорожная сеть позволяла им резко расширить ассортимент, одновременно стремительно снижая цены. В 1858 г. Роуленд Мейси открыл в Нью-Йорке галантерейный магазин, который вырос в сеть супермаркетов. В 1859 г. Джордж Фрэнсис Гилман открыл небольшой магазин, продававший шкуры и перья, – и тот вырос в The Great Atlantic & Pacific Tea Company (A&P). К 1900 г. эта сеть имела почти 200 магазинов в 28 штатах, а ассортимент ее товаров далеко перерос шкуры и перья. Фрэнк Вулворт вел экспансию еще быстрее: открыв в 1879 г. свой первый успешный магазин формата «все за пять центов» в Ланкастере, штат Пенсильвания, к 1889 г. он имел 12 магазинов, а к 1909 г. – 238 и искал возможность расширить бизнес за границами США.

Одной из самых ярких инноваций стал бурный рост торгово-посылочного бизнеса. Аарон Уорд (в 1872 г.) и Ричард Сирс вместе с Алвой Робаком (в 1886 г.) создали торгово-посылочные фирмы, которые позволили американцам заказывать товары по каталогу. Эти компании революционизировали сельскую жизнь: люди, раньше имевшие доступ только к горстке товаров, теперь могли позволить себе практически все, что производила страна, – от самых банальных вещей (вроде товаров для сельского хозяйства и садоводства) до самых экзотических (вроде «электрического пояса Гейдельберга», который, если его периодически носить, якобы обеспечивал «превосходное лечение недомоганий жизненно важных и репродуктивных органов»){177}

Самой интересной фигурой этой революции в розничной торговле стал Ричард Сирс. Как и многие другие предприниматели той эпохи, Сирс начинал свою карьеру в железнодорожном бизнесе (который в то время был и телеграфным бизнесом тоже). Будучи начальником станции (и одновременно начальником радиостанции), он собирал информацию о ценах на многие коммерческие продукты, которые так или иначе (через каталоги или через службу доставки) попадали в поле его зрения. Основное внимание он уделял часам, поскольку те имели чрезвычайно высокую прибыль; первую свою крупную сделку он провел, распродав невостребованную заказчиком[110] партию часов, которая попала к нему в руки. Полученные на этой сделке деньги он вложил в свою торгово-посылочную фирму, чтобы продавать еще больше часов. Вскоре он понял, что занимается не торговлей часами, а именно торгово-посылочным бизнесом, и стал предлагать в своих каталогах все более широкий ассортимент товаров. В 1902 г. Сирс исполнял 100 000 заказов в день, а его каталог был толщиной в 1162 страницы. Такой объем бизнеса потребовал создать гигантский механизм из складов, служб доставки и координации, что, в свою очередь, требовало еще бóльших инвестиций.

В 1906 г. Сирс вместе со своим деловым партнером Алвой Робаком сделали компанию публичной и открыли торгово-посылочный комбинат в Чикаго. Строительство и оснащение этого крупнейшего в мире делового здания, в котором в числе прочего был установлен конвейер для сборки индивидуальных заказов клиентов, обошлось партнерам в 5 млн долл. «Мили железнодорожных рельсов опутывают здание изнутри и снаружи, – гордо заявлял каталог компании Sears. – По ним прибывают, движутся и уходят к получателям их товары. Лифты, механические транспортеры, бесконечные цепи, движущиеся дорожки, гравитационные желоба, аппараты и механизмы, пневматические трубы и все известные механические приспособления для облегчения труда, для обеспечения экономии и отправки заказа – все они применяются здесь, на нашей огромной фабрике». Одним из первых это индустриальное чудо посетил всегда любопытный Генри Форд.

Страсть к слияниям

У корпораций, наводнивших деловой мир Америки, – от транспорта до производства и розничной торговли – было одно общее качество: все они стремились стать самыми крупными. С развитием (и насыщением) рынка погоня за размером неминуемо приводила к слияниям и поглощениям. В период между 1895 и 1904 гг. этот процесс стал маниакальным. До начала «лихорадки слияний» консолидация бизнеса, как правило, приобретала формы вертикальной интеграции, когда компании приобретали своих поставщиков и дистрибьюторов. Бум слияний добавил к этой комбинации горизонтальную интеграцию. Горизонтальная и вертикальная интеграции подпитывали и стимулировали друг друга: сразу же после своего возникновения компания U. S. Steel приобрела крупные залежи железной руды в районе озера Верхнее, а к 1950 г. она владела 50 % запасов железной руды в стране{178}.

Двумя центральными фигурами эры консолидаций были Рокфеллер и Морган. В 1882 г. Рокфеллер осуществил первое гигантское слияние, преобразовав альянс Standard Oil – рыхлую конфедерацию из 40 компаний, каждая из которых имела собственную юридическую и административную идентичность (для того, чтобы соответствовать законодательствам различных штатов), – в трест Standard Oil Trust. К тому времени альянс уже преуспел в устранении внутренней конкуренции за счет обмена акциями. Акционеры компаний, входивших в альянс, передали свои голосующие акции в головную компанию в обмен на обращаемые сертификаты треста, держатели которых имели право на доход, но не на голос в управлении. Трест стал организационно-правовой формой еще более высокого уровня. Говоря юридическим языком, трест – это средство передачи права распоряжаться активами в руки доверенных лиц или групп (поручителей), которых закон обязывает действовать в интересах владельцев активов. Говоря языком деловым, трест – возможность централизовать контроль над бизнесом. Рокфеллер воспользовался этим средством, чтобы создать интегрированную компанию с единым центром управления в штаб-квартире по адресу Бродвей, 26, в Нью-Йорке, с единой структурой собственности, с единой управленческой стратегией. Рокфеллер закрыл 32 из 53 нефтеперерабатывающих заводов и расширил оставшийся 21 завод, что позволило снизить себестоимость очистки нефти с 1,5 цента за галлон до 0,5 цента{179}. Компании во множестве других отраслей – в частности, в производстве сахара, свинца, виски – последовали примеру Рокфеллера.

Конгресс США ответил на это в 1890 г. антитрестовским законом Шермана, запрещавшим объединения и сговоры, препятствующие торговле. Законодатели штата Нью-Джерси отреагировали упрощением на территории штата создания холдинговых компаний, которые могли владеть долями в акционерном капитале дочерних компаний. В 1899 г., зарегистрировавшись в Нью-Джерси, нефтяной гигант Standard Oil стал формально холдингом: материнская компания контролировала акционерный капитал в 19 крупных и 21 мелкой компании. К 1901 г. в этом штате было зарегистрировано две трети американских фирм с капиталом 10 млн долл. и больше, что к 1905 г. принесло Нью-Джерси бюджетное сальдо почти 3 млн долл., позволив штату финансировать масштабную программу общественных работ. Другие штаты принимали свои законы, благоприятствующие трестам. Законодатели штата Нью-Йорк приняли отдельную поправку, чтобы удержать General Electric Company от бегства в Нью-Джерси. Но в деле «ухлестывания» за корпорациями ни один штат не мог угнаться за Делавэром. К 1930 г. более трети промышленных корпораций, акции которых торговались на Нью-Йоркской фондовой бирже, были зарегистрированы в Делавэре: 12 000 компаний в качестве официального юридического адреса указывали один и тот же офис в деловой части города Уилмингтон.

Самым мощным трестом был «денежный трест» – так Чарльз Линдберг, отец знаменитого авиатора и конгрессмен от штата Миннесота, называл Уолл-стрит. А самым влиятельным учредителем этого денежного треста в тот период был Джон Морган. Продемонстрировав блестящие способности в области консолидации железнодорожных компаний в период великой реструктуризации рынка, последовавший за депрессией 1890-х гг., Морган направил свои таланты на консолидацию в других отраслях. Ситуация благоприятствовала этому: экономика восстанавливалась, но избыточных мощностей хватало.

Результатом стала великая волна слияний 1895–1905 гг., захватившая более 1 800 промышленных компаний. Морган и его союзники выкупали компании у собственников, предлагая им стоимость их компаний в привилегированных акциях, а в качестве бонуса – эквивалент стоимости обычных акций. Потом они объединяли различные конкурирующие компании, чтобы избавиться от избыточных мощностей. Теоретически при этом привилегированные акции должны были расти в цене, поскольку инвесторы конкурировали бы друг с другом за долю в доходах от консолидации, а обычные акции должны были демонстрировать хорошие показатели в долгосрочной перспективе, поскольку новые, консолидированные компании приносили бы устойчивый доход. Обычно Морган расставлял своих доверенных лиц (как правило, это были его деловые партнеры) по советам директоров этих новых компаний, чтобы внимательно наблюдать за ними{180}. В 1900 г. интересы Моргана и его партнеров были представлены в советах директоров компаний, на совокупную долю которых приходилось более четверти всего богатства Соединенных Штатов.

Морган, бесспорно, изменил образ корпоративной Америки. Среди созданных им новых компаний – General Electric, American Telegraph and Telephone (AT&T), Pullman Company, National Biscuit (Nabisco), International Harvester и, конечно, U. S. Steel. Он увеличил общий объем капитала в зарегистрированных на бирже компаниях с 33 млн долл. в 1890 г. до 7 млрд долл. в 1903 г. Он создал мир «Большой тройки» или «Большой четверки». По подсчетам Наоми Ламоро, тщательно изучившей историю 93 слияний, в 72 случаях в результате возникали компании, под контролем которых находилось не менее 40 % предприятий своих отраслей, а в 42 случаях – компании, державшие в своих руках как минимум 70 %. Среди этих 42 – General Electric, созданная из восьми компаний и контролировавшая 90 % рынка; International Harvester, созданная из четырех компаний и контролировавшая от 65 до 75 % рынка; American Tobacco, созданная из 162 фирм и контролировавшая 90 % рынка.

Но вот сумел ли Морган создать более эффективную экономику – вопрос сложный: он остается гораздо более спорной фигурой, чем, скажем, Карнеги или Рокфеллер. Результаты эти левиафаны бизнеса показывали смешанные. Наиболее благоприятная оценка коэффициента успешности этих слияний была опубликована Шоу Ливермором в 1935 г. Он собрал информацию о 136 слияниях, которые были достаточно значительными, чтобы оказать существенное влияние на отрасль, и исследовал доходы компаний, возникших в результате этих слияний, с 1901 по 1932 г. Ливермор пришел к выводу, что 37 % этих предприятий были неудачными, а 44 % – успешными{181}. С возникновением компании U. S. Steel закончился долгий период падения цен в металлургической отрасли (см. рис. 4.1).

Эволюция корпораций

Период доминирования банкиров оказался относительно коротким. Эпоха слияний завершилась не триумфом финансового капитализма, но утверждением в основе капиталистической системы компаний с широким кругом акционеров и консолидацией таких компаний. В железнодорожном секторе такие компании уже господствовали, а теперь они добились господства и в обрабатывающей промышленности: поскольку гигантские корпорации финансировали свои слияния за счет выпуска ценных бумаг, другие компании устремились на биржи, чтобы конкурировать с ними. Эти компании с широким кругом акционеров, как правило, отделяли владение от управления. Некоторые основатели компаний, подобно Эндрю Карнеги, целиком отстранились от своих компаний. Другие сохранили какие-то пакеты акций, но этих пакетов редко хватало для того, чтобы диктовать политику. Решение задач повседневного управления перешло к нанятым менеджерам, которые либо не имели акций компаний вовсе, либо имели минимальные пакеты. Основатели доносили свое мнение до управленцев через совет директоров, но их влияние обычно уравновешивалось влиянием менеджмента и входивших в совет директоров представителей банков, финансировавших и организовывавших слияния. Крупный капитал теперь означал распределенный капитал – компаниями владело общество, а управляли профессиональные менеджеры.

К 1914 г. Ford Motor Company оставалась одной из очень немногих уцелевших крупных частных компаний. Как ни странно, эта столь упорно противившаяся переходу в публичную собственность крупная компания одновременно довела до совершенства величайшее управленческое изобретение Америки – поточное производство. Истоки массового производства коренятся в «системе единообразия», введенной Эли Уитни при производстве хлопкового джина, а потом ружей в конце XVIII в. Генри Форд вывел этот принцип на новый уровень, разбив каждый производственный процесс на мельчайшие базовые составляющие и внедрив движущуюся сборочную линию – конвейер.

Теперь рабочие длинными рядами стояли на своих рабочих местах, повторяя одно и то же механическое действие снова и снова. Форд превратил движущуюся сборочную линию в огромную производственно-дистрибьюторскую систему, в которой все элементы отвечали задаче повышения эффективности и ужесточению контроля. Вертикальная интеграция означала, что его работники производили у себя на предприятии почти все. Общенациональная торговая сеть, состоящая из 7000 дилеров, сделала «Жестяные Лиззи» доступными даже в самых маленьких городках. «В прошлом, – писал в 1911 г. Фредерик Тейлор в книге «Принципы научного менеджмента» (The Principles of Scientific Management), – во главу угла был поставлен человек; в будущем во главе угла должна стать система».

Не менее важным фактором подъема менеджерского капитализма стала стандартизация инноваций – это был тот же подход, что и к стандартизации производства. Происходило это не быстро. Многие компании предпочитали полагаться на импровизацию и вдохновение – в поисках новых идей они штудировали общественные архивы или получали их во время неформального общения с местными изобретателями и новаторами. Патентное бюро США внесло значительный вклад в этот процесс, активно распространяя информацию, выставляя на всеобщее обозрение в своем офисе в Вашингтоне, округ Колумбия, чертежи и модели, публикуя статьи в прессе. Научно-популярный журнал Scientific American предлагал подробные описания самых важных технологических новинок, публиковал списки выданных патентов и даже предоставлял читателям доступ к полным техническим описаниям патентов за небольшую плату. Немаловажную роль сыграла и организация «инновационных центров», где изобретатели и новаторы собирались, чтобы обсуждать тонкости изобретательства и новаторства. Магазины стройматериалов и хозяйственных товаров, а также офисы телеграфных компаний как магнитом притягивали энтузиастов технического прогресса. В телеграфных офисах накапливались книги и журналы, посвященные электротехнике. Компании практиковали то, что сегодня называют «краудсорсинг» (сбором народных пожертвований) и «открытые технологии», полагая, что умных людей вне рамок организации больше, чем внутри. Руководители компании Western Union поощряли изобретательство среди рядовых сотрудников, внимательно следили за их яркими идеями и часто ссужали их деньгами для коммерциализации этих идей. Джон Морган принял решение вложить деньги в проект Эдисона по производству ламп накаливания, поскольку двое из партнеров банкира приятельствовали с патентным поверенным из Western Union. Крупные компании активно инвестировали в разработку и развитие инструментов, позволяющих «сканировать» рынки. Глава патентного отдела компании AT&T Т. Локвуд объяснял: «Я совершенно убежден в том, что ни прежде, ни сейчас, ни в будущем создание отдельного учреждения для профессиональных изобретателей или людей, чьим главным делом были бы изобретения, коммерчески не окупится»{182}.

Локвуд был прозорлив, как сова Минервы: к концу века изобретательство фактически превратилось в функцию корпораций, подобную бухгалтерии или рекламной службе, а изобретатели стали штатными работниками компаний (см. рис. 4.2). Первопроходцем новой эры стал Томас Эдисон со своей «фабрикой новаций» в Менло-парке и планом совершать крупное изобретение каждые шесть месяцев. К концу века все старались следовать его примеру. Доля патентов, выданных индивидуальным изобретателям, а не корпорациям, упала с 95 % в 1880 г. до 73 % в 1920 г. и до 42 % в 1940 г.{183}.

В 1900 г. General Electric, у которой подходил к концу срок действия выкупленного патента на старую лампочку накаливания, отчаянно пыталась разработать свою. В компании создали собственную опытно-конструкторскую лабораторию под руководством Уиллиса Уитни. Компания AT&T также создала собственную лабораторию, которая быстро окупилась, решая технические проблемы, встававшие на пути создания общенациональной телефонной сети. По словам президента компании, собрание «тысячи и одного патента» из этой лаборатории позволяло ей надежно удерживать конкурентное преимущество{184}. В 1911 г. свою лабораторию создала компания DuPont, в 1913 г. – Kodak, в 1919 г. – Standard Oil of New Jersey. Фронтир знаний теперь пролегал по корпоративным исследовательским лабораториям.

Основу американской экономики составляли гигантские компании, находившиеся в общественном владении, управляемые профессиональными менеджерами, настроенные на производство стандартизированных продуктов во все бóльших объемах и на сосредоточение максимальных объемов производства всего, включая идеи, внутри компании.

Но это нравилось не всем.

Глава 5

Бунт против laissez-faire

История Америки знает много примеров выдающегося ораторского искусства: «Геттисбергская речь» Линкольна, выступление Джона Кеннеди на своей инаугурации, «У меня есть мечта» Мартина Лютера Кинга. Речь «Золотой крест» Уильяма Брайана также входит в эту категорию. Она стала не только выражением самых глубинных чувств значительной части населения Америки, но и ознаменовала поворотный пункт американской экономической политики.

Когда в июле 1896 г. Брайан, бывший конгрессмен от штата Небраска, ставший журналистом, выступал на съезде Демократической партии в Чикаго, ему было всего 36 лет – мальчишка на фоне старых, матерых партийных боссов. Но обстановка на съезде уже пылала яростным огнем. Сторонники Брайана подготовили почву для его выступления, взяв под контроль партийный аппарат. Брайан был величайшим оратором своего времени и обладал несомненным словесным даром и мощным голосом, «чистым, как соборный колокол» и использовал все возможные риторические ухищрения, чтобы ввести аудиторию в экстаз праведного возмущения{185}.

Брайан объявил, что обычные аргументы сторонников золотого стандарта о том, что введение еще и серебряного не пойдет на пользу американскому бизнесу, основаны на ложных концепциях{186}. «Тот, кто работает за зарплату, – не менее деловой человек, чем его наниматель; адвокат в провинциальном городке – не менее деловой человек, чем корпоративный юрист в огромном столичном городе; владелец магазинчика на перекрестке – такой же деловой человек, как коммерсант из Нью-Йорка». Фермеры, выращивающие американское зерно, были такими же бизнесменами, как и оптовые брокеры, торговавшие этим зерном. Правящие круги с гневом окрестили этих сельских радикалов воинственными и агрессивными. Но тот, кто защищает свой дом и свою семью, разве бывает не воинственным? «Мы обращались с ходатайствами, но их с презрением отвергали. Мы умоляли, но наши мольбы игнорировали». Правящие круги высокомерно пеняли им на то, что те обращались с петициями исключительно от имени сельского населения. Но разве сторонники золотого стандарта не выступают исключительно в интересах горожан, тогда как великие города стоят «на наших бескрайних и плодородных прериях»? «Сожгите ваши города и оставьте наши фермы – и вскоре, как по волшебству, ваши города восстанут вновь. Но уничтожьте наши фермы – и травой зарастут улицы каждого города в стране!» Сторонники золотого стандарта бросили перчатку. Народ был обязан ответить. Брайан завершил речь эффектным пассажем:

Если вы осмелитесь выйти с открытым забралом на ристалище и защищать достоинства золотого стандарта, мы будем биться до конца. За нами – все производительные силы страны и мира, за нами – повсеместная поддержка коммерсантов, рабочих и всех тружеников, и мы ответим тем, кто выступает за золотой стандарт так: «Вам не удастся возложить на чело трудового народа этот терновый венец! Вы не сумеете распять человечество на золотом кресте!»

После этой фразы Брайан уронил голову и раскинул руки, застыв в образе распятого Христа. Делегаты смотрели на него в молчании. Потом, когда они поняли, что речь закончена, взорвались аплодисментами, волна за волной перешедшими в овацию с криками и воплями. Съезд немедленно добавил пункт о введении серебряного стандарта в партийную программу, а на следующий день выдвинул Брайана кандидатом на пост президента от Демократической партии.

В ходе предыдущих десятилетий в Демократической партии доминировали сторонники крупного бизнеса в целом и золотого стандарта в частности. Их неоспоримым лидером был абсолютный консерватор Гровер Кливленд. Но оппозиция золотому стандарту росла давно: фермеры жаловались на дефляцию, а «поборники серебра» (в том числе многие владельцы серебряных шахт) утверждали, что серебро является и более человечной, и более удобной альтернативой золоту. На съезде Демократической партии сторонники Кливленда фактически подверглись обструкции как агенты капитализма и апостолы варварского «золотопоклонства». Дэвид Хилл, сенатор от штата Нью-Йорк, безуспешно пытался защитить сторону Кливленда в неравном бою. «Почему вы никогда не улыбаетесь и выглядите так мрачно?» – спросил его репортер. «Я никогда не улыбаюсь и всегда мрачен на похоронах», – ответил Хилл.

При всей своей силе и красоте речь Брайана обернулась катастрофой для его дела и его идей. Раскол Демократической партии по «золотому» вопросу предопределил долгий период доминирования республиканцев на внутриполитической арене. Обсуждение вопроса о золотом стандарте превратило неформальную политику в формальную. В числе первых документов, подписанных Уильямом Маккинли после переезда в Белый дом в 1897 г., был закон о золотом стандарте, сделавший золото универсальным валютным стандартом[111].

Битва за серебро была лишь одним пунктом в длинном списке политических поражений Брайана. Он трижды приводил Демократическую партию к поражению на президентских выборах (в 1896, 1900 и 1908 гг.). В бытность госсекретарем при Вудро Вильсоне он пытался обратить дипломатический корпус США в трезвенников, запретив алкоголь на всех дипломатических мероприятиях, чем, вероятно, только осложнил и без того не слишком гармоничные международные отношения. Он возражал против вступления США в Первую мировую войну. Он выступал в качестве обвинителя от штата Теннесси во время знаменитого «обезьяньего процесса», пытаясь запретить Джону Скопсу преподавать в школе теорию эволюции. Тедди Рузвельт называл его болтливым ослом, а Генри Менкен[112] – «убогим олухом… бредящим детской теологией, исполненным почти патологической ненависти к любому знанию, любому проявлению человеческого достоинства, к любой красоте, всему прекрасному и благородному»{187}.

Однако Брайан обладал удивительной способностью – триумфально возвращаться после любых поражений. Его вдова, редактировавшая после его кончины в 1925 г. его мемуары, утверждала, что при всех его прижизненных неудачах его идеи побеждали одна за другой: федеральный подоходный налог, прямые выборы сенаторов США, право голоса для женщин, Министерство труда, более строгое регулирование деятельности железных дорог, финансовая реформа, а на уровне штатов – законодательные инициативы и референдумы. Его идеи торжествовали и после его смерти – со временем, в 1971 г., при республиканской администрации, США окончательно отказались от золотого стандарта.

Главным успехом Брайана стало расширение политической сферы как таковой. До него респектабельные американцы считали золотой стандарт неотъемлемым элементом мироустройства, а не политическим конструктом. Брайан же утверждал, что золотой стандарт был крестом, который одна группа людей (спекулянты) изобрела для того, чтобы мучить другую (фермеров). С тем же скепсисом он относился к концепции свободной конкуренции (laissez-faire) в целом. До него респектабельные американцы считали законы рынка такими же естественными, как законы природы. Но Брайан и его сторонники заявляли, что политики способны укротить рынок и управлять им ради общего блага.

Мироустройство по Гроверу

Шок, в который Америку повергла речь Брайана о «золотом кресте», невозможно оценить полностью без ясного представления о том, кого молодой популист сменил на посту главы Демократической партии. Гровер Кливленд был единственным президентом в истории США, который занимал пост два срока с перерывом: он был 22-м и 24-м президентом США. Он был единственным президентом, который женился в Белом доме. Он верил в металлические деньги и устойчивую валюту, малое правительство и здоровую самодостаточность. «Ожидания родительской заботы от правительства… подрывают стойкость национального характера», – сказал он однажды. Он хранил верность своим принципам с бычьим упрямством, несмотря на давление корпораций с их «особыми интересами», на капризы общественного мнения, а также на экономическую неустойчивость (Кливленд имел поистине бычье здоровье – однажды он набрал 136 кг веса – и склад характера). В 1887 г. он наложил вето на законопроект, предполагавший предоставить техасским фермерам, чьи посевы пострадали от жесточайшей засухи, небольшую сумму для покупки зерна, мотивировав отказ тем, что он не смог «найти оснований для таких ассигнований в Конституции… Я не верю, что власть и обязанности центрального правительства должны включать деятельность по вспомоществованию в случае страдания отдельных лиц, когда такие страдания не способствуют должным образом исполнению общественного долга или не приносят пользы обществу». Он демонстрировал полную приверженность принципам свободной конкуренции во время биржевой паники 1893 г., когда рушились банки, промышленное производство упало на 17 %, а безработица выросла на 12 %. Во время промежуточных выборов в Конгресс в 1894 г. голоса избирателей бурным потоком потекли к республиканцам. Но Кливленд был непоколебим: он вмешался в ход Пулмановской стачки[113], чтобы не допустить остановки работы железнодорожного и почтового сообщения, использовав антитрестовский закон Шермана, чтобы получить судебный запрет на забастовку и добиться осуждения лидера Американского союза железнодорожников Юджина Дебса[114].

Кливленд вырос в мире, в котором малое правительство воспринималось и как идеальная форма организации власти, и как фактическая реальность. Даже в 1871 г. количество сотрудников федерального правительства составляло всего 51 071 человек, 36 696 из которых работали в Почтовой службе США. Таким образом, без учета почтовых работников на одного сотрудника правительства приходилось 2853 человека всего населения страны{188}. С 1800 по 1917 г. – за исключением периода Гражданской войны – совокупные государственные расходы (объединяющие расходы федерального правительства, правительств штатов и провинциальных правительств) составляли значительно меньше 10 % ВВП (см. рис. 5.1 и 5.2).

Граждане страны могли всю жизнь провести, не сталкиваясь с федеральным правительством нигде, кроме почтового отделения. День 15 апреля был всего лишь обычным весенним днем: ни о каком подоходном налоге речи не было[115]. Город Вашингтон в округе Колумбия был одной из самых сонных мировых столиц: не существовало Федеральной резервной системы, которая бы присматривала за деньгами страны, не было ни Министерства образования, ни Министерства торговли, ни иного подобного. Обитателю Белого дома было почти нечем заняться, и, если ему по какой-то странной прихоти все-таки приходило на ум сделать что-нибудь, почти никто не мог ему помочь. Президенту Кливленду приходилось самому брать трубку, когда ему звонили[116]. И двери перед собой он открывал тоже самолично.

Когда же правительству приходилось что-то делать, решения стремились опускать на самый низший уровень. Правительство в целом собирало только восемь центов с каждого доллара дохода, создаваемого экономикой, и шесть из этих восьми центов тратились местными органами власти. Во многом правительство США все еще оставалось правительством, описанным Токвилем в книге «Демократия в Америке» (Democracy in America) (1835), – руководством городского общественного собрания.

Оно находилось в тени гигантских корпораций. Президент Гарвардского университета Чарльз Элиот в 1888 г. в эссе «Как работает американская демократия» (The Working of the American Democracy) описывал проявления этой несоразмерности на местном уровне: железнодорожная компания Boston & Maine Railroad имела штат в 18 000 человек и годовой доход примерно 40 млн долл.; самый высокооплачиваемый работник компании получал 35 000 долл. В тот же период в штате Массачусетс имелось всего 6000 государственных служащих, самый высокооплачиваемый из которых получал не больше 6500 долл., а годовой доход штата составлял 7 млн долл{189}.

Удивительный, беспрецедентный в истории рост экономики США после Гражданской войны происходил практически без вмешательства из Вашингтона. 77 лет, с 1836 г., когда окончился срок действия лицензии Второго банка Соединенных Штатов, по 1913 г., когда Вудро Вильсон создал Федеральную резервную систему, Америка обходилась без центрального банка и финансово-кредитной политики, предусматривавшей что-то помимо приверженности к золотому стандарту. Стоимость жизни росла на жалкие 0,2 процентных пункта в год. Работодатели нанимали и увольняли работников по своему усмотрению. Америка вела политику открытых дверей по отношению к европейским иммигрантам (но не по отношению к иммигрантам из Китая, въезд которых и натурализация были запрещены актом об исключении китайцев от 1882 г.). Большинству американцев все это нравилось: господствовало представление о том, что для построения здорового общества достаточно только надежной валюты и Билля о правах[117], а об остальном позаботится свободный рынок.

Отцы-основатели аккуратно определили пределы власти как для государства, так и для его граждан, права которых были зафиксированы в Билле о правах. Правительство было разделено на несколько ветвей власти с тем, чтобы создать систему сдержек и противовесов. «Главная сложность при определении границ, в которых одним людям придется управлять другими, – писал Джеймс Мэдисон на страницах альманаха "Федералист", – заключается в следующем: сначала надо дать правительству средства контролировать управляемых; но при этом оно обязано контролировать само себя». Кроме того, основатели США внедрили в нее элемент меритократии: срок полномочий сенаторов был определен в шесть лет, чтобы они могли сосредоточиться на долговременных задачах. Известно, что Джордж Вашингтон сравнивал сенат с блюдцем, куда наливают чай, чтобы остудить его. Сенаторов не избирали напрямую, а назначали законодательные собрания штатов, чтобы гарантировать, что места в сенате достанутся самым достойным из «лучших людей» страны. Судьи Верховного суда занимали свои посты пожизненно.

С резким ростом числа избирателей при президенте Эндрю Джексоне система сдержек и противовесов, созданная отцами-основателями, подверглась суровой проверке на прочность (см. рис. 5.3). Ко второй половине XIX в. почти все белые мужчины в США имели право голоса, и удивительно большая их доля этим правом пользовалась: 83 % в 1876 г., 81 % в 1888 г. и 74 % в 1900 г.

Однако барьеры, воздвигнутые отцами-основателями на пути злоупотребления демократией, продолжали работать десятилетиями – отчасти потому, что противостояние политических элит в Вашингтоне было слишком острым, а отчасти потому, что недавно получившие избирательные права массы не ожидали от федеральных властей многого.

Между Авраамом Линкольном и Тедди Рузвельтом в США прошла череда пассивных президентов. Писатели до сих пор соревнуются друг с другом в стенаниях по этому поводу. Англичанин Джеймс Брайс в своем классическом труде 1888 г. «Американское содружество» (The American Commonwealth) целую главу посвятил рассуждениям о том, почему «великих людей не выбирают президентами». Мортон Келлер[118] уже в наше время писал, что «история президентства в Америке XIX в. состоит из пика величия (Линкольн), обрамленного низинами посредственности». Эндрю Джонсон (17-й президент США) никогда не ходил в школу и не умел писать, пока его образованием не занялась жена. Гровер Кливленд никогда не бывал не только в Европе, но и в Америке западнее Миссисипи. Вашингтон он увидел впервые, когда въезжал в Белый дом. Однако не факт, что это было плохо: Брайс также заметил, что сменявшие друг друга посредственности неплохо послужили Америке в то время: «В Америке в политику вовлечено меньше выдающихся талантов, чем в Европе», – утверждал он, поскольку внутренняя политика и госслужба не так увлекательны, как «деловая активность, связанная с разработкой материальных ресурсов страны»{190}.

Пассивность президентов сопровождалась постоянной сменой партий в правительстве. За 20 лет (с 1874 по 1894 г.) только дважды и очень недолго одна партия контролировала и пост президента, и Конгресс – республиканцы в 1889– 1891 гг. и демократы в 1893–1895 гг. В середине 1890-х гг. это политическое «равновесие» нарушила партия, наиболее расположенная к нуждам бизнеса. На протяжении следующих 16 лет контроль республиканцев над федеральным правительством был невероятно велик; примеров подобного политического доминирования в истории США почти нет. Председатель Республиканской партии Марк Ханна, сделавший больше, чем кто бы то ни было, для того, чтобы президентом стал Уильям Маккинли, был железорудным магнатом из Кливленда. Спикер палаты представителей «Дядюшка Джо» Кэннон осаживал любого сторонника социальных реформ звонким аргументом: «Эта страна чертовски успешна!»{191}

Верховный суд выступал недремлющим стражем прав собственности и свободы договора[119]. Суд ссылался на первый раздел 14-й поправки 1868 г., определившей, что ни один штат не может «лишить какое-либо лицо жизни, свободы или собственности без надлежащей правовой процедуры»; изначально эта поправка была призвана гарантировать юридические права освобожденных рабов, теперь же с ее помощью блокировали попытки регулировать бизнес. В деле Санта-Клары (1886) Верховный суд ясно продемонстрировал, что он считает корпорацию полноценным юридическим лицом, имеющим право на защиту со стороны закона. В деле Чарльза Поллока против компании Farmer's Loan & Trust (1895) Верховный суд пятью голосами против четырех признал незаконным федеральный подоходный налог. Делом США против компании E. C. Knight Верховный суд вырвал клыки у антитрестовского закона Шермана. Федеральное правительство считало, что оно выиграет антимонопольное разбирательство против конгломерата American Sugar Refining Company, поскольку это объединение контролировало 98 % поставок сахара в стране. Однако суд определил, что монополия на производство не тождественна монополии на торговлю, поскольку вполне можно было что-то производить, не продавая этого.

В случае трудовых конфликтов Верховный суд защищал принцип свободы договора особенно бескомпромиссно. В деле Толедо, Анн-Арбор и компании North Michigan Railway против Pennsylvania Company (1893) суд определил, что законное действие отдельного работника – уход (увольнение) с работы – становится незаконным, если оно было частью сговора. Это решение было подтверждено в одностороннем порядке в деле Леннона в 1897 г. Фактически оно сделало забастовки и стачки незаконными. В деле Джозефа Локнера против штата Нью-Йорк (1905) Верховный суд отменил положение штата Нью-Йорк, запрещавшее работникам пекарен работать более десяти часов в день или 60 часов в неделю, на основании того, что оно нарушало принцип свободы договора. В 1918 г. суд отменил принятый в 1916 г. закон Китинга–Оуэна о детском труде, запрещавший поставку товаров, произведенных при применении детского труда, из одного штата в другой, поскольку этот федеральный закон претендовал на то, чтобы регулировать технические нормы производства, что было вмешательством в права штатов.

Монетарным аналогом Конституции США служил золотой стандарт. Его сторонники – по понятным причинам – занимали наиболее влиятельные позиции в экономике страны: пост президента, секретаря Казначейства (то есть министра финансов), а также возглавляли крупнейшие банки страны. Золото на всем протяжении истории принималось в качестве обменного средства, а значит, служило и средством накопления. Запасы золота были ограничены, что делало его одним из самых надежных средств защиты либерального общества от искушения обесценить валюту – монетарный эквивалент права собственности. Повсеместное использование золота в качестве обменного средства облегчало международную торговлю.

Горячий спор об относительных достоинствах «твердых» (металлических) и «мягких» (бумажных) денег в Америке велся со дня основания республики. Отцы-основатели – Александр Гамильтон, в частности – понимали, что для эффективного развития обществу, построенному на торговле, необходим надежный запас материальных ценностей, которые пользовались бы всеобщим доверием. Однако до 1834 г. Америка металась между золотом и серебром, пытаясь определиться, что является наилучшим средством накопления (сначала США номинировали доллар в тройских унциях серебра, одновременно чеканя тем не менее и золотые монеты с фиксированной ценностью, привязанной к цене серебра). Кроме того, Америка постоянно (хотя и на время) отказывалась от приверженности к «твердым» деньгам, чтобы профинансировать свои многочисленные войны, начиная с Войны за независимость. Периодический запуск печатного станка оказался единственным практичным способом оплаты военных расходов, поскольку достаточно быстро аккумулировать необходимые суммы только за счет налогов или зарубежных займов было невозможно. Но если в краткосрочной перспективе выпуск декретных денег был эффективной мерой, то в долгосрочной он неминуемо приводил к инфляции и резкому сокращению бюджета. Континентали Джорджа Вашингтона позволяли ему платить жалованье солдатам и снабжать армию несколько лет после их выпуска в 1775 г., но со временем совершенно обесценились.

Гражданская война была крайним примером проявления подобной закономерности. После того, как и Север, и Юг во время войны ввели собственные бумажные деньги, потребовались годы тяжелейшего труда, чтобы восстановить ценность американской валюты. Судьба южных «декретных денег» оказалась совершенно катастрофической: напечатанные на сумму полмиллиарда долларов «грейбеки» («сероспинные»), которые не обменивались на золото, создали такую волну инфляции, что почти мгновенно обесценились. Южане не могли торговать с другими частями страны, не говоря уже о международной торговле. Но даже от последствий более осторожного эксперимента с «гринбеками» («зеленоспинными») на Севере США оправились далеко не сразу. Принятый в 1875 г. акт об уплате надежными деньгами вынудил федеральное правительство к январю 1879 г. вывести из обращения «гринбеки» в количестве, достаточном для того, чтобы цена доллара в золоте вернулась к довоенному показателю 20,67 долл. за тройскую унцию золота.

Денежно-финансовые дебаты осложнились находкой новых богатейших залежей серебра в Комсток-Лоуд, Невада, в 1859 г. Когда резкий рост запасов серебра (с 900 кг в 1858 г. до 326 тонн в 1864 г. и потом до 1134 тонн в 1876 г.) вызвал резкое падение его стоимости (с 2,73 долл. за унцию в 1864 г. до 0,53 долл. за унцию в 1902 г.), «серебряных баронов» Запада посетила блестящая идея, как поднять цену на серебро – заставить федеральное правительство покупать их продукт и использовать в качестве национальной валюты. Закон Шермана о покупке серебра 1890 г. был одним из самых примечательных в истории Америки примеров закона, принятого в интересах определенных деловых кругов. Он не просто вынуждал федеральное правительство покупать практически все добытое на месторождениях серебро, что составляло сотни тонн ежемесячно, и чеканить из него серебряную монету, он угрожал дестабилизировать национальную валюту. Закон требовал, чтобы Казначейство США приобретало серебро, оплачивая его специальными казначейскими банкнотами, которые можно было погасить либо серебром, либо золотом. Но на рынке металлов серебро стоило меньше, чем установленный правительством официальный обменный курс для серебра и золота. В результате инвесторы получили волшебное денежное дерево: они покупали серебро на рынке металлов, обменивали это серебро в Казначействе на золотые доллары, продавали их на металлических рынках, получая больше, чем они заплатили на серебро, а затем – возвращали увеличившийся запас серебра в Казначейство. Доведенная до своего логического завершения, эта схема свела бы золотой запас Америки к нулю.

Истеблишмент Восточного побережья Америки ринулся на защиту золота от нарастающих угроз со стороны западных «серебряных баронов» и фермеров Среднего Запада. Гровер Кливленд остановил утечку золотых запасов Казначейства, заставив Конгресс отменить Закон Шермана о покупке серебра в 1893 г. Консерваторы превозносили золото как бастион, противостоящий не только экономическому хаосу, но и краху цивилизации в целом. Ведущая республиканская газета Chicago Tribune сравнивала защитников декретных денег с революционерами Парижской коммуны. Ведущая газета демократов Illinois State Register называла их не просто инфляционистами, но и лунатиками{192}. Чем очевиднее становилась эрозия старых аксиом, тем отчаяннее либералы цеплялись за золотой стандарт. В итоге концепция золотого стандарта стала «самоочевидной»: жалобы на то, что золотой стандарт наносит урон экономике, воспринимались как доказательство того, что она «работает»{193}.

Критики золотого стандарта отождествляли это преклонение перед желтым металлом с примитивным фетишизмом. Но это было чем-то гораздо бóльшим. В процентном выражении соотношение обменного курса золота к фиксированной корзине товаров и услуг оставалось стабильным с тех пор, как сэр Исаак Ньютон в 1717 г., будучи главой британского Королевского монетного двора, определил золотое содержание фунта стерлингов в 4,25 фунта на унцию золота. Цена оставалась на этом уровне вплоть до 1931 г., когда Британия отказалась от золотого стандарта. Соединенные Штаты последовали ее примеру в 1933 г. Одна из примечательных характеристик экономической экспансии второй половины XIX в. заключается в том, что она не сопровождалась инфляцией.

«Официозный либерализм» решений Верховного суда и банкиров отражал господствовавшее на тот момент в обществе «просвещенное мнение». Идея о том, что рынок – это суровый, но в конечном счете справедливый и благодатный правитель, сомнению не подвергалась: повинуйся рынку – и общество станет богаче; ослушайся рынка – и не только общество обеднеет, но и на тебя обрушатся всевозможные неблагоприятные последствия. Если работникам недоплачивать, например, это приведет к росту безработицы. Экономика свободной конкуренции заправляла не только в экономических отделах, но и – в широком смысле – во всех отраслях интеллектуальной жизни. Епископ Англиканской церкви США Уильям Лоуренс заявил, что между «богатством человека и милостью Господа» существует «элементарное равенство»{194}. Юристы считали свободу договора основополагающим уложением англосаксонского права. Сформировавшаяся в 1860-е гг. философская школа социал-дарвинистов учила, что принцип laissez-faire предопределен как эволюцией, так и Божьей волей.

Возник социал-дарвинизм в Британии. Двоюродный брат Чарльза Дарвина Фрэнсис Гальтон применил идеи Дарвина к человечеству как к биологическому виду, заложив основы того, что он назвал наукой евгеникой. Герберт Спенсер, журналист из The Economist[120], развил идеи Дарвина, запустив в обращение фразы «выживает сильнейший» и «жестокий закон природы – закон когтя и клыка»[121]. Американские интеллектуалы с восторгом восприняли эти идеи. В послевоенной Америке Спенсер считался одним из самых почитаемых мыслителей: «Великий человек, величайший ум, выдающаяся фигура в истории человеческой мысли» – так о нем отзывался Ричард Хофстейтер[122], {195}. Уильям Самнер преподавал социал-дарвинизм с кафедры Йельского университета.

Ведущим бизнесменам Америки социал-дарвинизм пришелся очень по душе. Джеймс Хилл[123] утверждал, что «богатство железнодорожных компаний было обусловлено законом выживания сильнейших». Джон Рокфеллер, сравнивая создание крупного бизнеса с выведением розы сорта «американская красавица», сказал, что «выживание сильнейших» – это «проявление законов природы наравне с законом Божьим». Эндрю Карнеги пригласил Спенсера на свой металлургический завод в Питтсбурге. Социал-дарвинизм исчерпывающе объяснял, почему «высшие типы» людей должны иметь максимально возможную свободу. Не ограничивайте их – и они найдут наиболее эффективные комбинации земли, труда и капитала. Это будет постоянно способствовать развитию общества, поскольку массы потянутся за ними. Не ограничивайте их свободу – и они направят излишки своих богатств и свою энергию на филантропическую деятельность; гений, уже приложенный к работе с железом, сталью и нефтью, теперь будет приложен к реорганизации образования, социального обеспечения и здравоохранения. Свяжите им руки – и все общество будет страдать{196}.

В американской культуре глубоко укоренилась вера в самостоятельность и в возможность достичь высот. Келвин Коттон утверждал: «Это страна людей, которые сделали себя сами, а лучшего не может пожелать никакое общество». Марк Твен и Чарльз Уорнер в предисловии к британскому изданию романа «Позолоченный век (Повесть наших дней)»[124] настаивали, что «в Америке почти каждый человек имеет свою мечту, свой излюбленный план, благодаря которому он рассчитывает выдвинуться в смысле общественного положения или материального благополучия»[125]. Рассказы Горацио Элджера о тех, кто своим трудом поднялся к величию, продавались миллионами экземппляров. Книга Орисона Мардена «Стремиться к пределу» (Pushing to the Front), утверждавшая, что успеха может добиться каждый – достало бы целеустремленности и энергии, – выдержала 250 переизданий. Иммигранты, зачастую искавшие в Америке убежища от авторитарных европейских режимов, обладали глубокой заинтересованностью идеалами равных возможностей и стремления к успеху.

Таким образом, Америка Гровера Кливленда была замечательным исключением из правил: она, безусловно, была самой демократичной страной в мире, будучи при этом страной самого свободного рынка. Около 80 % белых мужчин Америки имели право голоса. Но они не пользовались этим правом для того, чтобы ограничить свободу бизнеса – отчасти потому, что политическая система этому препятствовала, но, что гораздо важнее, потому, что они не считали, что их благосостояние должно обеспечивать правительство.

После 1880 г. эти ограничения на полномочия правительства подверглись атаке с двух сторон: во-первых, как в сельской, так и в городской Америке нарастал протест против устоявшейся политической системы; во-вторых, набирающее силу прогрессистское движение меняло отношение американцев к понятиям «государство» и «рынок». Однако во многом почва для этих движений была создана революцией, протекавшей внутри самого капитализма: гигантские корпорации начали подрывать саму логику laisses-faire (свободной конкуренции). Воплотить изменение настроений американского народа в реальную политику предстояло двум президентам – Тедди Рузвельту и Вудро Вильсону.

Капитализм против свободной конкуренции

Изменения структуры производства поставили под сомнение многие догматы laisses-faire: доктрину, которая, казалось, идеально подходила токвилевскому миру небольших независимых торговцев и бескрайних просторов, было гораздо сложнее воплотить в мире, где тысячи сотрудников, распределенных по разным штатам, работали на большие корпорации, а миллионы людей стекались в огромные города.

Первыми от чар свободной конкуренции освободились железнодорожные компании. К тому времени они создали самый эффективный способ перевозки людей и товаров на дальние дистанции, а постоянно растущий масштаб операций быстро заставил впутаться в политику. Их деятельность оказывала серьезное влияние на торговлю между штатами, поскольку железнодорожные пути пересекали границы. Работа железнодорожных компаний оказалась связана с вопросами общего блага, поскольку от них напрямую зависела судьба многих других предприятий, сельскохозяйственных – едва ли не в первую очередь. Но самое важное: их деятельность касалась вопросов суверенного права государства на отчуждение частной собственности, поскольку по своей природе железные дороги проходили по земельным угодьям, которые принадлежали другим людям. Соответственно, их бизнес-модель в целом требовала контакта с властями, которые обеспечивали железнодорожные компании дешевой землей, чтобы побудить их прокладывать пути в неосвоенную неизвестность.

Даже самые консервативные американцы понимали, что железные дороги – это особый случай. Первое решение Верховного суда, санкционирующее масштабное вмешательство в работу рынка, касалось деятельности железнодорожных компаний. В деле Манна против штата Иллинойс (1876) Верховный суд определил, что железные дороги были особенным типом собственности, «облеченным общественным интересом», поскольку у общественности не существовало иной реальной альтернативы, кроме использования их услуг. Это означало, что штаты имели право регулировать цены на железнодорожные перевозки в интересах общества{197}. Первый пример общенационального делового законодательства также касался деятельности железнодорожных компаний. Закон о торговле между штатами 1887 г., подписанный президентом Кливлендом, создавал Комиссию по торговле и перевозке грузов между штатами, чтобы обеспечить справедливые цены и предотвратить ценовую дискриминацию клиентуры – неоправданные скидки для определенных категорий пассажиров. Железнодорожные компании первыми подверглись национализации (пусть и на короткое время) во время Первой мировой войны. Ради железных дорог Америка «национализировала» и время. В Америке свободной конкуренции время было местным: отцы городов устанавливали церковные часы на полдень, когда солнце находилось в зените. Это превращало работу железных дорог, расписание деятельности которых охватывало весь континент, в смертельно опасный хаос, когда поезда сталкивались друг с другом. В воскресенье 18 ноября 1883 г. Соединенные Штаты были разделены на два часовых пояса, чтобы облегчить координацию работы железных дорог{198}.

Железнодорожные компании стали первыми системными капиталистами-коррупционерами. Они покупали политиков, подкупали судей и, как говорил Генри Адамс, превращались в «локальные деспотии» в одном штате за другим. В 1867 г. строительная компания Crédit Mobilier, основанная ключевыми владельцами Union Pacific Railroad, присвоила миллионы на подрядах по строительству железнодорожных путей, подкупая политиков, закрывавших глаза на воровство. В скандальной схеме были замешаны в том числе вице-президент США Шайлер Колфакс, кандидат в вице-президенты Генри Уилсон, спикер палаты представителей Джеймс Блейн, а также будущий президент США Джеймс Гарфилд. В 1869 г. в «войне» между Корнелиусом Вандербильтом и Джеем Гульдом за контроль над нью-йоркской железнодорожной компанией Erie Railroad под шелест купюр, передаваемых из-под полы, принимали участие купленные судьи и коррумпированные законодатели.

Железные дороги изменили природу лоббизма и его масштаб. С помощью лоббистов они боролись друг с другом и пытались выпросить привилегии у властей, размывая границу между экономической и политической конкуренцией. Их противостояние разворачивалось на местном уровне, быстро вырастая до национального. После создания Комиссии по торговле и перевозке грузов между штатами железнодорожные компании вынуждены были «обрабатывать» не только местных и национальных политиков, но и соответствующие органы управления.

«Бароны-разбойники» подхватили наступление железнодорожных компаний на старомодный мир свободной конкуренции. 19-й президент США Ратерфорд Хейс жаловался в дневнике на то, что «это больше не правительство народа, управляемое народом для народа[126]. Это правительство корпораций, управляемое корпорациями для корпораций». «Бароны-разбойники» стремились купить максимум политического влияния: некий остряк заметил, что Джон Рокфеллер сделал с законодательством штата Пенсильвания все, кроме того, чтобы его очистить[127]. Они и сами активно пробивались в законодательную власть. Сенат США повсеместно высмеивали, называя клубом миллионеров. Уильям Кларк, сенатор-демократ от штата Монтана, «стоил» 100 млн долл.; Джон Драйден, сенатор-республиканец от штата Нью-Джерси, – 50 млн долл.; за серым кардиналом Уильяма Маккинли сенатором-республиканцем Марком Ханной стояла сила «ценой» 7–10 млн долл.

Рамки laissez-faire трещали под напором растущей плотности населения. Количество людей на квадратную милю выросло с 10,6 человека в 1860 г. до 35,6 человека в 1920 г. Концентрация людей в населенных пунктах с 8000 жителей и более за тот же период увеличилась с 16,1 до 43,8 %. Крупнейшие города – такие как Нью-Йорк и Чикаго – застраивались доходными домами для арендаторов.

Перенаселение неизбежно вызывало проблемы с санитарией. В старой доброй сельской Америке природа могла позаботиться о себе сама. В новой урбанистической Америке антисанитария и загрязнение окружающей среды стали насущными проблемами. Улицы были заполнены не только толпами людей, но и массой животных: свиньи рылись в грудах отбросов, коровы толкались во дворах, ожидая дойки; но больше всего было лошадей – они являлись и тягловой силой, и средством развлечения. Бытовые отходы и отходы животноводства загрязняли воду. Трупы провоцировали заболевания: только в 1880 г. власти Нью-Йорка убрали с улиц города 10 000 трупов лошадей{199}.

Загрязнение среды промышленными отходами ужасало. В старой сельской Америке антропогенная нагрузка ткацких фабрик и кузниц на природу была настолько ничтожна, что просто растворялась в атмосфере. В новой индустриальной Америке ее концентрация достигла опасных пределов. Даже днем небеса были серыми от фабричного дыма, сажа покрывала любую поверхность грязным липким слоем. Вид Питтсбурга, где располагались сталелитейные производства Карнеги с их шумом, дымом и грязью, показался Герберту Спенсеру настолько отвратительным, что он заявил, что «полгода здесь оправдывают самоубийство». Впечатления Редьярда Киплинга о Чикаго были схожими: «Увидев это, я страстно желаю никогда больше этого не видеть. Сам воздух здесь – это грязь»{200}.

Сочетание перенаселенности и загрязнения позволяет лучше понять один из самых загадочных парадоксов того периода: несмотря на общее повышение уровня жизни и снижение реальной цены на питание средний рост мужчин-уроженцев США снизился на 2,5 % – с 1 м 73 см для возрастной группы 1830 г. до 1 м 69 см для возрастной группы 1890 г.{201}.

Жизнь в индустриальном мире была и грязной, и опасной. Великие машины индустриализации – локомотивы, спешащие из города в город; плавильные печи, производившие сталь, из которой делали локомотивы; небоскребы, загораживающие небо, – все они несли страшные опасности. Сталелитейщики были испещрены пятнами ожогов от расплавленного металла; взрывы домен убивали их. Нефтяные вышки при обрушении давили нефтяников насмерть. Шахтеров заваливало в шахтах (в 1869 г. в результате взрыва на шахте Стёбен в Пенсильвании погибло 110 шахтеров), или же их медленно убивала астма и антракоз[128], {202}. Пароходы тонули после того, как взрывались котлы. Поезда каждый год убивали сотни людей (и тысячи коров). Между 1898 и 1900 гг. поезда убили столько же американцев, сколько буры – англичан[129], {203}. Скорость давалась ценой тысячи жизней{204}.

Наконец, огромные корпорации способствовали такой концентрации богатств, что сомнению подверглась сама вера американцев в равенство возможностей. Новые американские плутократы все чаще бахвалились своим богатством – шумпетеровский дух созидательного разрушения породил эпидемию престижного потребления Торстейна Веблена[130]. Они все активнее перенимали европейские манеры и ужимки. Они конкурировали за попадание в Social Register, впервые опубликованный в 1888 г.[131] Они создавали клубы джентльменов, загородные клубы для избранных (и, в некогда эгалитаристской Филадельфии, даже крикетных клубов). Они отправляли детей на обучение в престижные школы и университеты, образцом для которых были британские закрытые привилегированные школы и Оксбридж[132]. Журналист Мэтью Джозефсон так описывал дух той эпохи:

«Природная знать» целиком поглощена лихорадочным состязанием в бахвальстве и потреблении. Особняки и шато во французском, готическом, итальянском, барочном или восточном стиле выстроились по обеим сторонам верхней Пятой авеню, огромные виллы с табличками и мозаиками высятся над гаванью Ньюпорта. Железнодорожные бароны, шахтовладельцы и нефтяные магнаты похваляются друг перед другом городскими особняками и загородными виллами, которые пытаются имитировать все, что только существует в мире. Они заполнены всякой всячиной – старыми драпировками, древними доспехами, сундуками и креслами в старотюдоровском стиле, статуэтками и бронзовыми фигурками, перламутром и фарфором. Один заказывает за 200 000 долларов кровать из резного дуба и черного дерева, инкрустированную золотом. Другой покрывает стены финифтью и золотом за 65 000. И почти каждый охапками тащит шедевры искусства из Европы, обдирая со стен средневековых замков резные панели и гобелены, выдирая целые лестничные пролеты и потолки с мест, где они веками пребывали в тиши и покое, чтобы установить их заново посреди этой бестолковой мешанины, которая притворяется феодальной роскошью{205}.

Гигантские состояния обостряли ощущение несправедливости. Старую идею о том, что каждый может быть сам себе хозяином, было все сложнее поддерживать в мире, где штат компаний разросся до 250 000 человек. Старая идея о том, что человек получает то, что он заслуживает, выглядела все бледнее, когда сыновья «баронов-разбойников» вели себя как феодальные властители – когда, например, один из сыновей Уильяма Вандербильта, Корнелиус, строил в Ньюпорте на Род-Айленде особняк «Брейкерс» в 70 комнат общей площадью шесть с лишним тысяч квадратных метров, а другой сын, Джордж, в ответ возводил 250-комнатный особняк «Билтмор» в Северной Каролине площадью более 16 000 кв. м, где, помимо самого дома, располагалась целая деревня с фермами, церковью и штатом сельскохозяйственных работников.

Растущее недовольство

Пронесшийся по стране после Гражданской войны ураган созидательного разрушения создал высочайшую концентрацию не только богатства, но и гнева. Гнев концентрировался вдали от центра капиталистической цивилизации – в сельских районах, а не в городах, в особенности на бескрайних равнинах Среднего Запада. Воплощением этого гнева стало движение грейнджеров – фермеров, объединенных в национальную ассоциацию «Покровители земледелия», основанную в 1867 г. Своей задачей ассоциация провозгласила содействие интересам американских фермеров, все еще составлявших крупнейшую категорию работников в США, хотя уже и не с таким гигантским отрывом, как ранее. В умах большинства американцев (и в том числе в их собственных умах) фермеры были истинными носителями подлинных американских ценностей. Движение грейнджеров было «двухголовым монстром»: с одной стороны, это было движение самопомощи, поощрявшее своих участников заботиться о себе самостоятельно, получая образование и объединяясь в клубы и сообщества для совместного приобретения оборудования и материалов и совместного продвижения своих продуктов на рынке; с другой – политическое движение, активно выступавшее за улучшение условий жизни. На пике движение грейнджеров объединяло 1,5 млн участников, его местные отделения были разбросаны по всем уголкам сельской Америки.

У грейнджеров была масса поводов для жалоб. Они жаловались – неправомерно – на то, что железнодорожным баронам все достается на дармовщину: как мы видели, единственным способом стимулировать железнодорожные компании прокладывать пути в пустошах была возможность дать им шанс получить достойное возмещение понесенных затрат. Во второй половине XIX в. сотни железнодорожных компаний обанкротились. Грейнджеры жаловались – опять неправомерно – на то, что Рокфеллер и ему подобные пользуются привилегиями: скидки для оптовых покупателей являются общеупотребительной и совершенно оправданной коммерческой практикой, учитывая снижение затрат на единицу продукции при производстве больших партий товара. Но вот жалобы грейнджеров на то, что они порой становились жертвами монополий, были вполне правомерны: если жители Восточного побережья обычно могли выбирать, каким видом транспорта пользоваться (поезд другой компании, или канал, или простую дорогу), фермеры Среднего Запада были привязаны к единственному транспортному монополисту. В их речь вошло жаргонное словечко «прокатить по железке», означавшее «облапошить». Вполне правомерны были и их жалобы на то, что сельское хозяйство неуклонно теряло рабочие руки, хотя они неверно оценивали причины такого долгосрочного упадка: переселение американцев из сельской местности в города было вызвано не зловещими манипуляциями неких таинственных сил изнутри системы, а прежде всего повышением эффективности фермерства, которую они сами же и обеспечивали, внедряя разнообразные новшества.

Рост недовольства в сельских регионах привел к образованию новых политических партий – таких, например, как Народная партия, более известная как Популистская. Способствовал он и появлению яростных активистов – таких как Мэри Лиз, убеждавшей канзасцев «не сеять, а жечь!»[133], и, конечно, Уильям Брайан. Платформа Популистской партии, принятая на первом ее съезде в Омахе 4 июля 1892 г., прекрасно отражала нараставшее неприятие капитализма:

Мы встретились в сердце страны, стоящей на краю морального, политического и материального коллапса. <…> Плоды труда миллионов нагло украдены ради колоссальных, беспрецедентных в истории человечества состояний немногих; а их обладатели, в свою очередь, презирают республику и покушаются на свободу. Плодовитое чрево несправедливости властей вскормило два великих класса – босяков и миллионеров{206}.

С началом 1880-х гг. к разгневанным фермерам присоединяются разгневанные рабочие. Организованной рабочей силы в Америке в первой половине XIX в. практически не существовало, поскольку в основной массе рабочие были ремесленниками, продающими результаты своего труда напрямую потребителям. Однако после Гражданской войны волнения на предприятиях, как и в остальных странах с развитой промышленностью, стали в Америке частью повседневности: так, в период между 1881 и 1905 гг. произошло 37 000 стачек. Наибольшее их количество пришлось на строительную и горнодобывающую отрасли, но самые ожесточенные потрясли отрасли, составлявшие основу второй промышленной революции, – железнодорожную и металлургическую.

В 1886 г. более 600 000 рабочих оставили свои рабочие места; на страну обрушилось цунами забастовок – 14 000 стачек против 11 562 компаний. Позднее эти события стали известны как Великое потрясение. Кульминацией стала общенациональная восьмичасовая забастовка 1 мая. В 1894 г. Пульмановская стачка полностью блокировала работу транспортной сети США. Для ее прекращения потребовалось личное вмешательство Гровера Кливленда. В том же году в результате «великой забастовки угольщиков» остановилась добыча угля в Пенсильвании и на Среднем Западе, практически парализовав целые сектора американской промышленности{207}.

Самой кровопролитной битвой того периода стала Хомстедская стачка 1892 г., в которой рабочие выступили против Эндрю Карнеги и Генри Фрика. Точнее, их главным противником стал Фрик, поскольку Карнеги, не желавший потерять репутацию друга рабочих, решил отправиться в один из своих многочисленных отпусков, переложив весь груз на плечи Фрика. К 1892 г. на семи домнах завода компании Homestead Steel Works, расположенного в 11 км к востоку от Питтсбурга, на берегу реки Мононгаэлы, работало 4000 металлургов. Фрик попытался оптимизировать затраты на оплату труда, привязав размер зарплат к цене на сталь (которая в тот момент падала), а не к доходу компании. Объединенная ассоциация работников железоделательной и сталелитейной промышленности выступила против; Фрик окружил фабрику частоколом в 4,8 км с колючей проволокой, прожекторами в 2000 свечей и бойницами для стрельбы, а также нанял 300 сотрудников детективного агентства Пинкертона для защиты штрейкбрехеров. В последовавших за этим яростных схватках погибли 16 человек. Общественность была шокирована. Забастовщики выиграли первый раунд противостояния, вынудив пинкертоновцев сдаться, но губернатор Пенсильвании обратился к войскам: 8500 солдат получили приказ сорвать забастовку и захватить завод.

Ключевой причиной этих протестов была дефляция, в тисках которой пребывала экономика Америки с окончания Гражданской войны до 1900 г. Особенно серьезная дефляция наблюдалась в период с 1865 по 1879 г. В целом с 1865 по 1900 г. цены снижались на 1,9 % в год. Цены на некоторые товары упали гораздо ниже; сельскохозяйственная продукция с 1870 по 1880 г. подешевела на 29 %, а цены на несельскохозяйственные товары снизились на 13 % (см. рис. 5.4). Дефляция привела в замешательство четыре пересекавшиеся группы людей – производителей, заемщиков, нанимателей и наемных рабочих. Производителям пришлось снижать цены на свои товары. Номинальная цена на кукурузу обрушилась с 50 центов за бушель в 1890 г. до 21 цента шесть лет спустя. Фермеры лихорадочно пытались вырастить все больше зерна, чтобы поддержать свой номинальный доход. Заемщикам приходилось оплачивать дешевеющими долларами долги, взятые в более дорогих долларах, а также подорожавший процент кредита. Это было предпосылкой классовых и региональных конфликтов: дефляция способствовала переходу богатства от заемщиков на юге и на западе к заимодавцам на востоке. Бремя дефляции легло не только на «маленького человека»: отраслям с высокими постоянными издержками – таким как железные дороги – приходилось доплачивать за свою производственно-техническую базу. Нанимателям приходилось сокращать номинальную заработную плату, чтобы сохранять конкурентоспособность и обслуживать свои займы. А работники получали пониженную номинальную зарплату. И это также становилось предпосылкой конфликтов: рабочих волновало то, что их зарплаты снижались, а не то, что этих денег им хватает на более долгое время (Джон Кейнс впоследствии называл это «вязкость номинальной зарплаты»), а у нанимателей появлялись дополнительные причины заменять нахальных рабочих послушными машинами.

Движущей силой протестов было нечто более туманное, чем дефляция, – тревога, вызванная самим масштабом перемен. В книге «Дрейф и контроль» (Drift and Mastery) Уолтер Липпман[134] утверждал, что главным драйвером президентской кампании Уильяма Брайана было желание защитить традиционный американский стиль жизни от «великих организаций, которые пришли в мир». «Он думал, что сражается с плутократией; но по сути дела он боролся с гораздо более глубоким явлением: он боролся с бóльшим масштабом человеческой жизни»{208}. Но то, что Липпман называл «бóльшим масштабом человеческой жизни», имело еще более глубокую природу: это была неотвратимая реорганизация экономики. И масштабы этой реорганизации были огромными. Доля фермерских рабочих в Америке упала с половины всех работников в 1880 г. до четверти в 1920 г. (для описания этого процесса в Чикаго 1888 г. изобрели слово «урбанизация»). Между 1890 и 1914 гг. из Европы прибыло 15 млн иммигрантов – частично это были католики из южной Европы[135], и они не смешивались с традиционными протестантскими группами естественным путем. К тому же рабочие также массово реорганизовывались, чтобы совладать с переменами: к 1914 г. около 16 % рабочих входило в профсоюзы – меньше, чем в Дании (34 %) или Великобритании (23 %), но больше, чем во Франции или Германии (14 %){209}.

Культ правительства

Интеллектуалы-прогрессисты обитали в мире, совершенно не похожем на мир сельских радикалов или профсоюзных активистов. Эти профессора, журналисты, юристы и правительственные функционеры, относясь к числу профессионалов и представителей среднего класса, вели вполне комфортабельную жизнь. Они инстинктивно смотрели на рабочих свысока – особенно на иностранцев; они всерьез обсуждали, стоит ли разрешать тем голосовать и даже можно ли им позволить иметь детей{210}. Но при этом они были центральным элементом коалиции, направленной против свободной конкуренции. Они предоставили реформаторам то, в чем те нуждались, чтобы начать активную деятельность, – ощущение попранной справедливости и организационные возможности. Они заявляли американцам, что ситуация, которую те долго воспринимали как должное, на самом деле является проблемой и более такое положение вещей терпеть нельзя. Они создавали реформистские организации с тем же пылом, с которым бизнесмены создавали компании.

Величайшим достижением прогрессистов стало изменение отношения американцев к правительству. До того, как они начали действовать, американцы воспринимали бизнес позитивно, а правительство – цинично. Однако через пару десятков лет прогрессисты убедили значительное количество людей, что все как раз наоборот. Журналисты-разоблачители продемонстрировали темную сторону главных воротил американского бизнеса: Ида Тарбелл опубликовала серию из 19 статей о деятельности компании Standard Oil в McClure's Magazine. Она утверждала, что взлет этой компании обеспечили «мошенничество, обман, особые привилегии, масштабные нарушения закона, взятки, давление на конкурентов, коррупция, запугивание, шпионаж и даже открытый террор». «Народный адвокат» и будущий член Верховного суда США Луи Брэндайс выступал против «проклятия большого бизнеса» и банков, которые пускались в рискованные операции с «чужими деньгами», которые им не принадлежали. Политэконом и публицист Генри Джордж вопрошал, почему «невероятный рост возможностей в производстве благ» не «заставил подлинную бедность остаться в прошлом». «Одно состояние громоздится на другое, – утверждал он, – а люди с небольшими доходами теряют к этому доступ, а у части менее успешных масс полностью исчезает личная независимость и предприимчивость»{211}. Один из ведущих журналистов-разоблачителей Генри Ллойд заявлял, что «денежные мешки» пошли против «народа и всеобщего блага».

Самые талантливые авторы того периода добавили свои голоса к хору «разгребателей навоза». Эптон Синклер писал об ужасающих условиях работы на чикагских заводах пищевой промышленности. Фрэнк Норрис в романе «Спрут» (The octopus) клеймил железнодорожную компанию Southern Pacific как «уродливую опухоль, гигантского паразита, жирующего на крови всего народа»{212}. Теодор Драйзер в своей трилогии[136] вывел собирательный образ маниакального магната, прототипом которого послужил Чарльз Йеркс.

Многие лидеры прогрессистов пошли гораздо дальше атак на недостатки крупного бизнеса, поставив под сомнение сами экономические основы капитализма. В 1869 г. потомок двух президентов Чарльз Адамс опасался, что общество «создало класс искусственных существ, которые грозят вскоре стать хозяевами своих творцов. Всего несколько лет назад существование корпорации, под контролем которой находилось несколько миллионов долларов, считалось весьма тревожным признаком, а сейчас в этой стране уже существуют организации, распоряжающиеся финансовой мощью объемом в тысячи миллионов… они уже устанавливают свое деспотическое правление, которое невозможно скинуть никаким единичным или нерегулярным общественным усилием». Прогрессисты восторженно приветствовали эту аргументацию; в их глазах гигантские корпорации были угрозой великой американской традиции децентрализации власти и народной демократии. Они требовали объяснить, на каком основании компаниям законом предоставляются щедрые привилегии, когда те не считают необходимым принимать на себя более широкие обязательства перед обществом.

Сильнейшее влияние на общественное мнение оказывало Движение социального евангелия. В период расцвета laissez-faire ведущие богословы утверждали, что законы свободного рынка освящены Богом. В эпоху прогрессизма, однако, некоторые церковные лидеры утверждали уже прямо противоположное – что капиталистический индивидуализм не только не соответствует христианской этике, но и напрямую противоречит ей. Уолтер Раушенбуш, пастор-баптист и теолог, утверждал, что «доктрина спасения через конкуренцию 100 лет была фундаментальным положением действующего вероисповедания капиталистических наций». Но это была ошибочная доктрина. Христиане должны стремиться к прекращению конкуренции, поскольку та «аморальна», ибо отрицает идею «братства», лежащую в основе христианства. Бесконтрольная конкуренция грозит «исторгнуть христианский дух из общественного строя».

Оборотной стороной демонизации бизнеса была сакрализация государства. Король прогрессистских философов Вудро Вильсон утверждал, что американцы тратят слишком много усилий на то, чтобы ограничить власть правительства, и совсем недостаточно для того, чтобы сделать его «гибким, организованным и эффективным». Философ и публицист Герберт Кроули в книге «Перспективы американской жизни» (Promise of American Life) перевел этатистские[137] положения британских фабианцев[138] – таких как Беатрис и Сидней Веббов – в американскую стилистику и продолжил их популяризацию, основав в 1914 г. журнал The New Republic.

Эти этатистские воззрения в значительной степени сформировали новую академическую науку – экономику. Ричард Эли (и другие) в 1885 г. основали Американскую экономическую ассоциацию (АЭА). Манифест этой организации называл принципы laissez-fairу «политически небезопасными и морально несостоятельными». Один из учредителей АЭА Вашингтон Глэдден считал, что личная свобода является неподходящей основой для демократического правления. Экономисты-прогрессисты с восторгом приветствовали идеи евгеники и нативизма. Через три года после основания АЭА объявила, что выплатит премию за лучшее эссе о пагубных последствиях неограниченной иммиграции.

Заключительной атакой прогрессистов на мироустройство Гровера Кливленда стала реорганизация политической системы. Они начали массированное наступление на заложенную отцами-основателями систему сдержек и противовесов, утверждая, что эти ограничения способствовали созданию властных клик, а демократия требовала открытости. В 31 штате, начиная с Орегона и далее на запад, одобрили прямые выборы кандидатов в президенты по партийным спискам («праймериз»), чтобы снизить влияние партийных боссов. В 1913 г. США ратифицировали 17-ю поправку к Конституции, учредившую прямые выборы сенаторов вместо того, чтобы тех назначали законодательные органы штатов. Семь лет спустя 19-я поправка наделила правом голоса женщин. Но прогрессистам этого было слишком мало. По словам Уильяма Бейдера, Тедди Рузвельт считал Конституцию «упрямым препятствием, которое надо преодолеть в борьбе за продвижение его прогрессистской повестки»{213}. Вудро Вильсон был уверен, что Америка не сможет справиться с миром гигантских корпораций, когда президентскую систему правления сковывает система сдержек и противовесов XVIII в. Америке требовалась полноценная конституционная революция – появление сильного премьер-министра британского образца и жесткая партийная дисциплина, которая поддерживала бы его полномочия.

Закрытие фронтира

Формирование элит европейского типа на Восточном побережье совпало с закрытием американского фронтира на Западе. Открытый фронтир придавал Америке энергию и оптимизм. Первая в мире новая нация[139] уделяла много сил обустройству своего фронтира – и как только одна его часть заселялась, дальше к западу открывалась еще одна. Каноническим образом Америки стала семья пионеров-переселенцев, пробирающаяся по новым территориям в своем крытом фургоне. Европейские страны располагались настолько тесно друг к другу, что им не оставалось иного выхода, кроме войн за территорию или экспансии на другой континент. Типично американским ответом на эту проблему был совет: «Отправляйся на Запад, сынок!» Бескрайние просторы американского фронтира позволяли Америке привлекать миллионы европейцев не только перспективами новой жизни и свободы, но и обещаниями бесплатных участков земли. В 1893 г. молодой историк Висконсинского университета Фредерик Тёрнер на ежегодной встрече Американского исторического общества в Чикаго обнародовал революционные тезис: фронтир закрылся окончательно.

Закрытие фронтира многие, как и Тёрнер, посчитали дурным знаком, переменой к худшему. Фронтир сообщал американскому обществу эгалитарность: люди, изнывавшие под гнетом бостонских браминов или нью-йоркских набобов, могли просто перебраться на Запад. А теперь даже Запад был весь заселен: и в Сан-Франциско появился собственный престижный район Ноб-Хилл[140]. Фронтир служил гарантом мужественного и непреклонного американского индивидуализма. Теперь же Америка пошла по пути декадентствующей Европы, превращаясь в «оседлую цивилизацию». Фронтир создавал ощущение бесконечных возможностей. Теперь же некогда бескрайние просторы Запада были разрезаны на участки и распределены по владельцам.

То, чем для греков было Средиземное море, разрушавшее цепи обыденности, предлагавшее новые испытания и ощущения, стимулировавшее появление новых учреждений и видов деятельности – всем этим и даже чем-то бóльшим был для Америки, а отчасти и для Европы, фронтир, постоянно сдвигавший свои границы. И теперь, через четыре столетия после открытия Америки, под занавес века, прожитого под сенью Конституции, фронтира больше нет, а с его закрытием завершается первая эпоха истории Америки{214}.

Тёрнер чрезмерно драматизировал ситуацию. После закрытия фронтира скорость роста производительности труда повысилась: формирование внутреннего рынка завершилось встраиванием в него Западного побережья, что позволило начать покорение новых экономических фронтиров. Америка оставалась страной дешевой рабочей силы и больших открытых пространств. Люди массово продолжали переезжать с места на место: чернокожие с Юга с 1900 г. перебирались в северные города, а «оки» оставляли свой «пыльный котел» ради Калифорнии[141]. Тем не менее Тёрнер кое-что нащупал: Америка начинала долгое преобразование страны неограниченных возможностей в страну ограничений и компромиссов.

Уильям Брайан был очевидным выразителем интересов этой новой Америки, ограниченной закрытием фронтира, управляемой новым правящим классом и бурлящей от недовольства. Он прекрасно подходил на роль того, кто заявил бы: «Я зол как черт и больше не собираюсь этого терпеть!» Но он был слишком эксцентричной и неуправляемой фигурой для того, чтобы достичь высшего положения в политической жизни страны. Политиком, который сделал гораздо больше для того, чтобы выразить дух общественной активности в законодательных инициативах, стал не демократ, а республиканец – Теодор «Тедди» Рузвельт.

Правительство в действии

3 декабря 1901 г. Теодор Рузвельт, занявший пост президента после того, как Уильям Маккинли был убит анархистом-террористом, выступал со своим первым ежегодным посланием Конгрессу. Начал он с торжественного перечисления достижений страны. Он заявил, что деловая уверенность высока; что достаток растет; что прогресс ускоряется. Он нахваливал промышленников и фабрикантов, способствовавших росту этого достатка: «Флагманы индустрии, протянувшие сеть железных дорог через весь континент, наладившие торговлю, выстроившие наши производства, в целом принесли немало добра нашему народу». Он настаивал на том, что они заслужили свои баснословные вознаграждения, ибо разницу между «блестящим успехом» и «безнадежным провалом» определяют личные таланты и способности, а деловых людей проявлять эти таланты и способности стимулирует только перспектива выиграть «огромную награду». Он также предупреждал против неоправданного вмешательства в бизнес. «Механизм современного бизнеса крайне деликатен. К нему необходимо подходить с огромной осторожностью, воздерживаясь от опрометчивых или невежественных попыток повлиять на него».

Однако закончил речь он уже на другой ноте: «Те, кто стремится к более совершенному обществу, должны поставить целью такое же бескомпромиссное искоренение плутовства и махинаций в деловом мире, как и искоренение насильственных преступлений в мире правящей элиты». По мере того, как Рузвельт сживался с ролью президента, Тедди-реформатор в нем возобладал над Тедди-миротворцем. Все слова об «опрометчивости» резких реформ и «деликатности» бизнес-механизма были забыты, когда Теодор Рузвельт посвятил себя делу прогрессистов целиком и полностью.

Дело в том, что Рузвельт был по природе своей человеком действия. Его дочь Элис Рузвельт-Лонгворт говорила, что он хотел быть «невестой на каждой свадьбе, покойником на каждых похоронах и младенцем на каждом крещении». Популярный американский романист Генри Джеймс называл его воплощением шума. Либеральный политолог Луис Харц говорил, что Рузвельт был «единственным американским президентом-ницшенианцем». Он представлял собой уникальную комбинацию аристократа и интеллектуала: будучи интеллектуалом, он придерживался концепции Гегеля о примате государства и, как аристократ, презирал нуворишей.

В 1902 г. Рузвельт приказал министру юстиции и генеральному прокурору США открыть дело по нарушению антитрестовского закона против готовившегося слияния железнодорожных компаний Burlington, Great Northern и Northern Pacific, в результате которого мог возникнуть крупнейший в мире (после компании U. S. Steel) бизнес-конгломерат. Верховный суд в 1904 г. подержал правительство, потребовав распустить объединение. Далее Рузвельт выступил инициатором еще 44 судебных разбирательств, направленных в том числе против Мясного треста, Сахарного треста, корпорации DuPont и, конечно, против Standard Oil. В 1903 г. он учредил Министерство торговли и труда, в состав которого входило Бюро корпораций, занимавшееся расследованиями противоправных деяний в бизнесе. В 1905 г., уже будучи законно избранным президентом (он получил 56,5 % голосов), Рузвельт обнародовал политическую программу, «рассчитанную на то, чтобы у промышленников волосы дыбом встали». В 1906 г. он подписал Акт Хэпберна – закон, расширивший полномочия правительства по регулированию железнодорожных тарифов, и закон о доброкачественности пищевых продуктов и медицинских препаратов, дававший правительству дополнительные возможности противодействия фальсификации продуктов и ненадлежащей их упаковке, а также ввел подоходный налог[142] и налог на наследуемое имущество, а также запретил корпоративные политические фонды.

Рузвельт хотел использовать правительство в качестве арбитра и посредника между двумя силами, которые он считал самыми опасными в индустриальном обществе, – бизнесменами, стремящимися к выгоде, невзирая на общественное благо, и толпой, которую было очень легко ввести в неистовство, играя на зависти и злости. С патрицианским пренебрежением, к тому времени выглядевшим уже архаично, он провозглашал: «Из всех форм тирании самая неприятная и вульгарная – это тирания денег, тирания плутократии». Но в то же время он предупреждал об опасности копания в грязном белье, об опасности популизма и власти толпы. «Если победит Брайан, – твердил он, – нам предстоят годы общественных невзгод, нищеты, не сильно отличающейся от той, что господствует в любой из южноамериканских республик»{215}. Он заявлял, что «каждый, кто владеет собственностью, подчинен фундаментальному праву общества регулировать ее использование в той степени, которой потребует общественное благо». «Я верю в корпорации, – признавался Тедди Рузвельт, – но я также верю, что они должны быть поставлены под надзор, что их деятельность необходимо регулировать таким образом, чтобы они действовали в интересах общества в целом». Его целью было показать, что правительство Соединенных Штатов обладает большей властью, чем любое объединение капиталов, но при этом ему ни разу не приходило в голову, что само правительство также может превратиться в своего рода группу влияния, готовую вмешиваться в деликатный баланс корпоративной жизни не ради соблюдения общего блага, но ради соблюдения собственных интересов.

Рузвельта на посту президента сменил более традиционный и менее радикальный республиканец. Уильям Тафт подчеркивал, что федеральное правительство не должно делать «эффектного шоу из принятия великих уложений, устанавливающих новые заповеди морали или вводящих новые стандарты корпоративной этики»{216}. Правительство должно устанавливать предсказуемые правила и позволить бизнесу накапливать богатства. Однако неутомимый Теодор Рузвельт в 1912 г. вновь выставил свою кандидатуру на пост президента – на сей раз от «Лосиной партии»[143]. Программа партии была впечатляющей: решительная битва с «трестами», резкое поношение и преследование злодеев-богатеев, аннулирование непопулярных судебных решений и устранение упрямых судей через прямые выборы. Президентские выборы Рузвельт проиграл, но результаты голосования показали, как далеко зашло восстание против laissez-faire. Вудро Вильсон и Теодор Рузвельт разделили между собой 69 % голосов. Тафт, кандидат от лояльных бизнесу республиканцев, финишировал третьим с 23 % голосов. Основанная в 1901 г. Социалистическая партия штурмом взяла национальную политическую сцену: кандидат от социалистов Юджин Дебс получил почти миллион голосов, а на местных выборах представители социалистов провели на различные посты более тысячи кандидатов.

Если Тедди Рузвельт демонстрировал аристократическое презрение к бизнесу, то Вудро Вильсон выражал это презрение от лица ученых и чиновников. «Учитель из Принстона»[144] доработал и расширил многие прогрессистские положения Тедди Рузвельта. В 1913–1914 гг., когда Европа стремилась к войне, Вильсон подписал серию законодательных актов с далекоидущими последствиями. 16-я поправка, принятая штатами в 1909 г. и одобренная Конгрессом в 1913 г., вводила подоходный налог. Антитрестовский закон Клейтона закрепил действие закона Шермана 1890 г. и запретил совмещенное директорство[145]. Закон о Федеральной торговой комиссии создал организацию, целью которой было искоренение ограничительных торговых практик, нарушавших свободу конкуренции. Одной из самых важных реформ Вудро Вильсона стал закон о создании Федерального резерва, который он подписал 23 декабря 1913 г. Этот закон произвел институциональную революцию: 12 банков в ноябре 1914 г. образовали Федеральную резервную систему и вскоре начали расширять объем кредитных ресурсов Америки до масштабов, недостижимых при прежней, ограничительной, системе золотого стандарта. Этот закон спровоцировал и интеллектуальную революцию: замена золота суверенным кредитом, обеспеченным государственными гарантиями Соединенных Штатов, позволяла руководителям центральных банков осуществлять то, что прежде исполняли, с одной стороны, негибкий монетарный механизм, а с другой – ненадежные, хотя и необходимые, интервенции частных банкиров вроде Джона Моргана.

Справедливости ради нужно сказать, что Америка продолжала привязывать свой обменный курс к золоту, и закон о Федеральном резерве установил лимиты кредитной экспансии в золотом соотношении – 40 % золотого обеспечения для новых эмиссий федеральных резервных банкнот и 35 % золотого обеспечения депозитов в банках, входящих в систему Федерального резервного банка. Но за последующие полвека едва лимиты оказывались «в пределах досягаемости», их постепенно снижали – до тех пор, пока в 1968 г. они не были отменены окончательно. В главе 9 мы обсудим, как президент Никсон 15 августа 1971 г. разорвал последние связи с золотом. С тех пор финансово-кредитная политика в основном находилась в ведении комитета Федеральной резервной системы по операциям на открытом рынке.

Изменение жизненного уклада, пожалуй, лучше всего отражает появление Джона Моргана перед комитетом, который возглавлял член конгресса Арсен Пуйо. В 1905 г. Морган сумел сдержать развитие финансового кризиса, заставив своих коллег-банкиров поддержать банковскую систему страны. В 1912 г. Пуйо, конгрессмен от седьмого округа Луизианы, заставил Моргана отчитываться перед своим комитетом и обвинил его в махинациях. Комитет Пуйо заключил, что представители «денежного треста» занимали 341 позицию в советах директоров 112 компаний с активами 22 млрд долл., и в 1913 г., после смерти Моргана, назначенные им директора без особого шума подали в отставку со своих постов в 40 компаниях. Многие яростные ревнители статус-кво считали, что смерть Моргана в Риме, случившаяся через несколько месяцев после его появления перед комитетом, была вызвана тяжестью публичного унижения, через которое ему пришлось пройти. Это преувеличение – гораздо вероятнее, что причиной смерти Моргана стала его привычка выкуривать по дюжине гигантских сигар ежедневно и отказ от физических упражнений – но тем не менее комитет Пуйо стал ярким признаком окончания эры, в которой банкиры могли совмещать функции финансовых титанов и центробанка.

Величайшим вкладом Вильсона в завершение эпохи laissez-faire стало то, что он много лет пытался предотвратить: вступление Америки в Первую мировую войну. Объявление войны Германии в апреле 1917 г. фундаментально изменило отношения между государством и обществом в США. Федеральному правительству пришлось поднять налоги на доселе невиданный уровень для того, чтобы оплатить участие в конфликте, который, по подсчетам Хью Рокоффа из Ратгерского университета, обошелся стране примерно в 32 млрд долл., или 52 % ВВП того времени{217}. В 1917 г. налоги были подняты повсеместно. Подоходный налог стал более прогрессивным, а наибольшая его ставка достигла 67 %. Налог на крупную недвижимость поднялся до 25 %. Серьезнейшими налогами были обложены корпоративные доходы: правительство пыталось таким образом ограничить военные спекуляции. После войны обычным гражданам все равно приходилось платить налоги. Правительству пришлось также занимать деньги различными способами, в том числе и через так называемые облигации свободы.

Федеральное правительство пыталось подстегнуть экономику за счет работы новых федеральных агентств – таких как Совет по военной промышленности, Продовольственная инспекция и Топливная инспекция, где работали экономисты и другие эксперты. Их наделили властью менять цены и устанавливать целевые показатели. Совет по военной промышленности пытался регулировать продажи алкоголя наряду с координированием правительственных закупок и регулированием цен в более чем 60 «стратегических» отраслях. Кроме того, он национализировал железные дороги, чтобы обеспечить беспрепятственную транспортировку товаров по стране{218}. Власти попытались даже контролировать свободу слова: закон об антиправительственной агитации 1918 г. объявлял противоправным любое высказывание, где использовались «неблагонадежные, похабные, непристойные или оскорбительные выражения» в адрес правительства Соединенных Штатов, флага страны или ее вооруженных сил. Закон соблюдался неукоснительно: Юджин Дебс был брошен за решетку[146]. Для «чистых» либералов это означало, что «яркое утро надежд»[147] не наступит уже никогда.

После войны Америка отказалась от большинства этих федеральных институтов и практик. Вашингтонский левиафан Вильсона вытащили на берег. Свобода слова была восстановлена. Железные дороги вернули частным владельцам. Но война оставила несмываемую метку. Америка осталась в плену правительственных экспертов, наводнивших новые федеральные агентства. Агентства военного времени создали основу для гораздо более амбициозных учреждений, созданных в эпоху Нового курса президента Франклина Делано Рузвельта десять с лишним лет спустя: Совет по военной промышленности породил закон о восстановлении национальной промышленности, а Продовольственная инспекция – закон о регулировании сельского хозяйства и соответствующую инспекцию{219}. «Практически каждая правительственная программа, начатая в 1930-е гг., отражала опыт Первой мировой войны, – заключил Хью Рокофф, – и многие из тех, кто был призван руководить агентствами, созданными в рамках Нового курса, обучались своей профессии во время Первой мировой войны».

Война оказала существенное влияние как на международные, так и на внутренние дела. Несмотря на то, что американский народ вернулся к традиционному изоляционизму, когда война была выиграна, США остались вовлеченными в европейскую и азиатскую политику гораздо сильнее, чем до 1917 г. В период между 1920 и 1940 гг. США тратили 1,7 % национального ВВП на армию и флот, что примерно вдвое больше, чем доля ВВП, потраченного на те же цели между 1899 и 1916 гг.{220}. В 1915 г. национальный долг составлял 1,191 млрд долл. Джон Рокфеллер мог бы уплатить его целиком несколько раз из собственного кармана. К 1919 г. национальный долг перевалил за 25 млрд долл.

Новый Свет против Старого

Америка отошла от принципов laissez-faire не настолько далеко, насколько к тому времени уже ушла Европа. Конституция США обеспечивала гораздо более мощную защиту от социализма, чем большинство европейских конституций. Американская культура была пропитана духом свободного рыночного капитализма гораздо сильнее, чем европейская. Америка пострадала от войны гораздо меньше других держав. Потери США составили 126 000 человек; Франции – 1 570 000 человек; Великобритании – 908 000 человек; Германии – 1 773 000 человек; Австро-Венгрии – 1 200 000 человек; России – 1 700 000 человек. Распавшаяся Австро-Венгрия утратила статус великой державы. Германия, униженная поражением, под бременем репараций, наложенных на нее Версальским договором, вошла в состояние национального психоза. Россия пала жертвой большевиков. Франция лежала в руинах. Британия с ее ослабленной экономикой и трещавшей по швам империей с трудом пыталась восстановить былую славу.

Американские прогрессисты по сравнению с европейскими партиями, боровшимися с правящими классами, казались безобидными плюшевыми игрушками. Британская Лейбористская партия обещала обеспечить общественную собственность на средства производства, распространения и обмена. В Германии возникли две жестко антикапиталистические партии – левая Социал-демократическая[148] и правая Национал-социалистическая, нацистская, партия. Русские большевики исполнили обещание установить диктатуру пролетариата. Американские же прогрессисты всего лишь хотели заставить капитализм работать более «мягко», без эксцессов, а прогрессистские профсоюзы просто желали увеличить свою долю капиталистического пирога. 1920-е гг. принесли Америке несколько администраций, настроенных к бизнесу весьма благосклонно. Уоррену Гардингу и Калвину Кулиджу удалось обратить вспять многие из мер, принятых во время эры прогрессизма и восстановить традиционные свободы бизнеса.

Однако Америка все же значительно полевела: Америка 1918 г. сильно отличалась от Америки конца XIX в. Она имела большинство атрибутов современного общества, где доминирует государство, – подоходный налог, центральный банк, разросшуюся бюрократию. И в ней существовала значительная группа людей, считавших, что главная проблема страны состоит в том, что всего этого совсем недостаточно.

Глава 6

Дело Америки – бизнес

Пара президентов, занимавших пост вслед за Тедди Рузвельтом и Вудро Вильсоном, – Уоррен Гардинг и Калвин Кулидж – полностью изменила общественную жизнь в Америке: политическая активность сменилась сдержанностью и запретами, шум и суета – тишиной и спокойствием. Они отказались от идеи переделать американский капитализм целиком и сделать Америку центральной фигурой мировой политики, сосредоточившись вместо этого на идеях спокойной жизни и консервации президентской власти.

Для историков-прогрессистов эти двое были недостойными уважения бездельниками, а их правление – отходом от столбовой дороги к утверждению государственного активизма. Гардинг раз в неделю играл в покер со своими приятелями, не каждого из которых можно было назвать образцовым гражданином, и дважды в неделю – в гольф, тренируя удары на лужайке Белого дома и посылая своего эрдельтерьера Лэдди-Боя за улетевшими мячиками{221}. Кулидж гордился тем, что никогда не работал более четырех часов в день и никогда не спал ночью меньше восьми часов. «Его идеальный день, – язвил Генри Менкен, – это тот, в который не происходит вообще ничего».

Британский политолог Гарольд Ласки жаловался на «сознательное устранение от власти», историк Джон Мортон – на «временное затмение президентства». Реалии той эпохи все же гораздо интереснее: стойкая приверженность Гардинга и особенно Кулиджа к бездействию была по своей природе философской (хотя подобная бездеятельность и присутствовала в их характере); это было скорее идеологическое оружие, чем персональный порок. Их недеяние было очень деятельным.

И Гардинг, и Кулидж сосредоточили свои усилия на том, чтобы сохранить правительство небольшим. Во взаимодействии со сторонниками сокращения налогов в Конгрессе, который в 1920-е гг. надежно контролировали республиканцы, они пытались снизить максимальную ставку налогов. Посты в их администрации получили консерваторы, поддерживающие идею минимальной роли правительства, самым примечательным из которых был Эндрю Меллон, министр финансов с 1921 по 1932 г., – между прочим, третий богач в стране, уступавший только Джону Рокфеллеру и Генри Форду. Он понизил до прежнего уровня налог на сверхприбыль, вдвое снизил налоги на недвижимость, уменьшил национальный долг. Кулидж дважды накладывал вето на попытки резко повысить цены на сельскохозяйственную продукцию, уничтожив излишки выращенного зерна. Отклонил он и законопроект о передаче электростанции в Масл-Шолс в управление правительству. Кроме того, он заставил только что образованное Бюджетное управление США принять принцип жесткой экономии по отношению ко всем государственным департаментам. «Он дал стране, – заметил Менкен, – правительство, ободранное до последней нитки»{222}.

И Гардинг, и Кулидж верили, что бизнес, а не правительство является двигателем общественного прогресса. «Человек, который строит завод, строит храм, – заявил Кулидж в одном из своих немногочисленных ярких выступлений. – Люди, которые работают там, там же и отправляют свою веру». От обещания Гардинга «вернуться к нормальности» многие отмахнулись как от самого скучного политического призыва. Очевидно, что это был призыв вернуться к размеренному укладу, существовавшему до Первой мировой. Но в этом заключалось и нечто большее – призыв вернуться к тем славным дням американского бизнеса, когда предприниматели создавали гигантские компании только на основе блестящих идей, когда героические личности, не связанные по рукам и ногам вмешательством государства, строили «железных коней» и летающие машины. Работа президента должна проявляться не в бешеной активности, а в том, чтобы предоставить стабильный фундамент, опираясь на который бизнесмены могли создавать богатство.

Возможно, 1920-е гг. были последним десятилетием, когда размер правительства еще можно было ограничить, а США – последней богатой страной, где эту тяжелейшую задачу можно было решить. В европейских странах уже сформировались мощные государственные машины, обеспечивавшие благополучие своих граждан и защищавшие сами себя от угроз со стороны соседей. А те становились все более угрожающими с каждым днем. США, напротив, вполне могли позволить себе экономить на правительстве. От вторжения Америку защищали прочные культурные связи с Канадой на севере, бескрайние пустыни Мексики на юге и огромные океаны по обеим сторонам. Кулидж вряд ли преувеличивал, говоря, что «если федеральное правительство прекратит существовать, обычные люди долго еще не заметят изменений в текущем ходе вещей»{223}. Роль правительства в жизни американцев была настолько незначительна, что впервые после появления массовых политических партий при Эндрю Джексоне доля мужчин-избирателей, принимавших участие в голосовании, упала с 63 % в 1916 г. до 52 % в 1920 г. и еще ниже в 1924 г.

Этот принцип невмешательства сопровождался и противоположным ходом мыслей. Оба президента-республиканца были крайне враждебно настроены к свободному перемещению товаров и людей, и со временем эта враждебность только усиливалась: так, в своем обращении к Конгрессу в 1924 г. Кулидж расхваливал тарифы за то, что те сохраняют «американский рынок для товаров, произведенных американцами», и позволяют «нашему народу жить лучше и получать больше, чем кто бы то ни было, когда бы то ни было, где бы то ни было на Земле». Эта декада была «обрамлена» введением двух тарифов: чрезвычайным тарифом 1921 г. и тарифом Смута–Холи 1930 г. Закон об иммиграции 1924 г., действовавший до 1965 г., резко сократил число иммигрантов, ограничив количество стран-«доноров» теми, с которыми Америка уже имела прочные «кровные узы», – в основном североевропейскими.

Кроме того, Америка решилась на то, на что не покушалась ни одна либеральная демократия: в течение 14 долгих лет, с 1920 по 1933 г., производство, транспортировка и продажа алкоголя были запрещены законом. Несмотря на то, что эта репрессивная мера сумела снизить долю ВВП Америки, расходуемую на алкоголь, она способствовала возникновению нового вида бизнеса – бутлегерства.

Бутлегеры 1920-х гг. были в каком-то смысле противоположностью – но зеркальной – предпринимателей респектабельного общества. Американские гангстеры, многие из которых были иммигрантами, лишенными общедоступных карьерных перспектив, строили свои бизнес-империи, широко используя управленческие новации и новые технологии. Аль Капоне предоставлял «франшизы» на управление своими игорными притонами и борделями местным «клиентам» своего синдиката, предоставляя им централизованное обслуживание – прежде всего защиту. Эти франшизы одними из первых устанавливали у себя тикерные аппараты (разновидность телетайпа), чтобы всегда быть в курсе новостей; они же заводили свои автопарки, чтобы всегда опережать полицию.

Начало десятилетия выдалось трудным. Послевоенное состояние общества было почти сюрреалистическим: бунты анархистов, демонстрации ультрапатриотов, яростные стачки, коммунистические заговоры и прочие потрясения накладывались одно на другое. США испытывали период, вероятно, самой интенсивной дефляции в истории; оптовые цены за период с июня 1920-го по июнь 1921 г. рухнули на 44 %. В 1920 г. годовые доходы компаний, определявших биржевую конъюнктуру, таких как Anaconda Copper, Bethlehem Steel и U. S. Steel, упали соответственно на 49, 46 и 44 %. Сельскохозяйственное производство в 1921 г. понизилось на 14 %. Уровень безработицы подскочил с 2 % в 1919 г. до 11 % в 1921 г. Депрессия продолжалась около полутора лет, а политики в этот период демонстрировали такое же пассивное отношение к происходящему, как и во время кризиса 1893 г., как и позднее – во время кризисов 1996 г. и 2007 г. Затем, вслед за неожиданным коллапсом, так же неожиданно наступал период резкого роста. Как заметил экономический обозреватель Джеймс Грант, это был «целительный крах, излечивший сам себя»{224}.

На начало 1920-х гг. пришелся и самый резкий скачок в количестве забастовок за всю историю Америки (см. рис. 6.1), что еще более усугубило ситуацию. Во время Первой мировой войны Американская федерация труда (АФТ) Сэмюэла Гомперса охотно поддерживала меры по военной мобилизации экономики страны, сумев при этом без лишнего шума добиться повышения зарплат для рабочих и большего признания. С наступлением мира она попыталась зафиксировать свои завоевания навечно с помощью скоординированных забастовок в ключевых отраслях – сталелитейной и мясной промышленности.

Однако эта буря улеглась так же быстро, как и налетела. Американские работодатели успешно противодействовали стачкам, раздувая (порой вполне оправданно) страх перед коммунизмом. К 1920 г. профсоюзы находились там же, где они были в 1910 г. Верховный суд сместил баланс сил в пользу бизнеса: в 1921 г. суд объявил незаконными производные бойкоты[149] (в деле Duplex Printing Press Co. против Deering), а в 1923 г. (в деле Джесси Эдкинс и др. против Children's Hospital) постановил, что федеральное постановление о минимальном размере заработной платы также незаконно. Количество рабочих – членов профсоюзов пошло на убыль: только за период с 1920 по 1925 г. АФТ лишилась примерно миллиона членов – и активность профсоюзной деятельности также пошла на спад. В 1929 г. в 900 забастовках приняло участие 286 000 рабочих (1,2 % от всей рабочей силы в США), тогда как десятью годами раньше, в 1919 г., в 3600 стачках участвовало 4 млн рабочих (21 % от всей рабочей силы).

С 1921 по 1929 г. реальный ВВП США рос на 5 % в год – один из лучших показателей развитой экономики за всю историю. Америка становилась свидетелем одного экономического чуда за другим. 20 мая 1927 г. Чарльз Линдберг совершил первый одиночный перелет через Атлантику, ознаменовавший приход эры глобализации (Калвин Кулидж отправил военный корабль, чтобы подобрать Линдберга и его самолет). 6 октября того же года Эл Джолсон[150] произнес первые слова с экрана кинотеатра на премьере фильма «Певец джаза», возвестив начало эпохи современных массовых развлечений. К концу десятилетия доля США в мировом промышленном производстве достигла 42 % (с 36 % в 1914 г.). Даже растущий американский протекционизм был оправдан одним только размером внутреннего американского рынка и наследством десятилетий свободной иммиграции: в 1930 г. 15 % американцев были рождены за пределами страны, а у 36 % хотя бы один из родителей родился не в Америке.

Осмысление 1920-х

На протяжении 1920-х гг. социально-экономическую жизнь Америки формировали три основные тенденции. Прежде всего это десятилетие, особенно его первая половина, было отмечено быстрым ростом производительности. Ярче всего рост проявился в автомобилестроении. К 1924 г. каждые 10 секунд с конвейера сходила одна Model T. Всего десятком лет ранее на сборку одной машины уходило 14 часов. Росла производительность не только в автомобилестроении: офисы заполнила армия молоденьких секретарш, на которых можно было перевалить массу работы за минимальную зарплату (до тех пор, пока они не вышли замуж); розничные магазины сосредоточились на предложении дешевых товаров и скромного сервиса. Профсоюзы после послевоенного периода бурной активности разве что в летаргию не впали, инфляция была нулевой, и компании получили возможность обращать львиную долю этого роста производительности в корпоративный доход: уровень его между 1913 и 1925 гг. удвоился. Количество компаний, зарегистрированных на бирже, выросло впятеро, а общая стоимость акций – с 15 млн долл. до 30 млрд долл.{225}.

Второй тенденцией была модернизация экономики за счет расширения сектора услуг и роста городов. Перепись 1910 г. показала, что Америка перешагнула важный барьер, и теперь в сфере услуг работало больше людей, чем в сельском хозяйстве. Сектор сферы обслуживания продолжал быстро расширяться, и в 1920-е гг. к старым профессиям (таким как учитель) добавлялись новые – «менеджер по персоналу», например.

Примерно в то же время количество горожан превзошло количество жителей сельской местности. Нация, определявшая себя в образах прерий и ковбоев, теперь начала идентифицировать себя с небоскребами и «детьми асфальта». Небоскребы становились все выше: в 1930 и 1931 гг. Манхэттен обрел две из своих главных достопримечательностей – Крайслер-билдинг и Эмпайр-стейт-билдинг[151]; офисные площади в этом районе Нью-Йорка почти удвоились. Выходящие один за другим новые журналы – Time (1923), The American Mercury (1924) и The New Yorker (1925) – стремились угодить городским снобам, разжигая войны в области культуры, полыхающие и поныне. The New Yorker кичился тем, что журнал «издается не для пожилых дамочек из Дубьюка[152]». Фрэнсис Скотт Фицджеральд в «Великом Гэтсби» писал мимоходом о «безвестных темных далях за городом». Генри Менкен, описывая «обезьяний процесс»[153], создавал неприглядный образ сельской Америки – в особенности южной сельской Америки – как территории, где обитают идиоты с гнилыми зубами (примечательно, что книга, которую использовал для преподавания теории Дарвина Скопс, была фактически грубым гимном чудесам евгеники[154]). Уильям Брайан, чье противостояние с маститым адвокатом Кларенсом Дэрроу во время разбирательств по делу серьезно усилило его общественный резонанс, после завершения процесса умер – так завершилась карьера одного из самых влиятельных политиков в истории Америки.

Самой интересной, пожалуй, была третья тенденция – демократизация и распространение величайших изобретений периода laissez-faire – электричества, автомобилей и аэропланов, а также, в более широком смысле, бизнес-корпорации как таковой. 1920-е гг. были десятилетием растущего благосостояния масс, а также периодом постепенного перегревания рынков. Средний американец получил доступ к вещам (таким как собственные дома, например), которые прежде были предметами роскоши и предназначались только для богатых или вообще не существовали всего несколько лет назад (такие как автомобили и радиоприемники). Бурно разрастались пригороды. Дома подключались к сетям электроснабжения и водопроводным сетям. И к 1929 г. 3 млн домовладений в Америке – то есть каждое десятое – имели акции каких-либо предприятий, что привело к катастрофическим последствиям.

Безлошадная повозка

Автомобиль с двигателем внутреннего сгорания стал центром американской экономики. Америка производила автомобили эффективнее, чем любая другая страна мира, и потребляла их более охотно. К середине 1920-х гг. 80 % мирового автопарка было сосредоточено в Америке: в США один автомобиль приходился на 5,3 человека; в Англии и Франции – на 44. Машину, которая перед Первой мировой войной обошлась бы рабочему в его двухлетнюю зарплату, к середине 1920-х тот же рабочий мог купить уже практически за трехмесячную. После этого цена стабилизировалась, но качество продолжало повышаться: можно было получить «еще больше автомобиля» за те же деньги (да и способов раздобыть такие деньги становилось все больше).

Автомобильная промышленность революционизировала распределение национального богатства. В 1924 г. Генри и Эдсел Форды занимали вторую и третью строчки в федеральном списке крупнейших налогоплательщиков (первым по-прежнему был Рокфеллер), а вдова Хораса Доджа – девятую. В экономике началась цепная реакция: развитие автомобилестроения стимулировало спрос на нефть, чтобы заправлять автомобили, на резину и стекло для покрышек и окон, на дороги – чтобы тем было где ездить, на гаражи – чтобы их было где хранить, на заправочные станции, где машины заправляли горючим и делали мелкий ремонт. Кроме того, потребовались новые виды услуг, чтобы размещать, кормить и иными способами удовлетворять потребности населения, которое обрело новую мобильность. Подсчеты, сделанные в 1929 г., дают возможность предположить, что «автомобильная» экономика создала более 4 млн рабочих мест, не существовавших в 1900 г., – то есть одну десятую от общего числа рабочих мест.

Автомобиль в 1920-е гг. изменил практически все аспекты жизни американцев. Бутлегеры удирали от полиции на специальных «машинах для бегства». Уличные проститутки облюбовали новые «площади» для занятия своим ремеслом: в книге «Средний город» (Middletown) Роберт и Хелен Линд указали, что из 30 женщин, обвиненных в 1924 г. в местном суде по делам несовершеннолетних в преступлениях на сексуальной почве, 19 были застигнуты с поличным в автомобилях{226}. Пригороды, созданные трамваями, с распространением автомобиля расширились еще дальше, превратившись в подлинные «автопии»[155]. Придорожные рекламные щиты, автозаправки, передвижные торговые точки появлялись как грибы. В 1921 г. в городе Вичито, штат Канзас, была создана сеть бургер-ресторанов White Castle; в 1925 г. Говард Джонсон открыл первую стойку с газированной водой в аптеке города Квинси, штат Массачусетс; в 1930 г. Харланд Сандерс впервые угостил клиента своей заправочной станции и автомастерской в Корбине, штат Кентукки, курицей, приготовленной по оригинальному рецепту[156], {227}.

Быстро росло и количество грузовиков – с нуля в 1909 г. до 300 000 в 1920 г. и до 600 000 в конце 1920-х гг. Грузовики впервые составили реальную конкуренцию железным дорогам. Они предлагали то, что железные дороги предложить не могли: доставку груза до двери, а не до железнодорожной станции. Это экономило немало времени и усилий: вместо перегрузки товаров на станции из поезда в повозку, доставляющую их в пункт назначения, теперь товары загружали в грузовик в отправной точке и разгружали только в конечной.

Вероятно, двигатель внутреннего сгорания поменял жизни тех 44 % американцев, что составляли сельское население, даже больше тех 56 %, что жили в городах. Генри Форд позаботился о том, чтобы его Model T могла справляться с разбитыми проселочными дорогами американской глубинки, снабдив ее независимой подвеской колес, износоустойчивой компоновкой, легким для починки мотором; в комплект поставки входил даже набор, позволявший фермерам переоборудовать машину в трактор{228}. За это десятилетие фермеры избавились от 9 млн голов рабочего скота – лошадей и мулов в основном, освободив пастбища для более рентабельного использования. Четвероногих заменили разнообразные механические транспортные средства{229}. Количество тракторов выросло с примерно 1000 в 1910 г. до 246 000 в 1920 г. и 920 000 в 1930 г. Трактора становились многофункциональными благодаря двигателям с прямым приводом, который позволял передавать мощность непосредственно на агрегаты, смонтированные на них, и надувным шинам, которые позволяли им буксировать гораздо более тяжелую нагрузку. Количество комбайнов выросло с 4000 в 1920 г. до 61 000 в 1930 г. и 190 000 в 1940 г. Распространение «Жестяных Лиззи» в сельских районах улучшало генофонд[157], оживляя социальную жизнь, – люди, круг общения которых ограничивался несколькими километрами, пересев на автомобиль, смогли резко его расширить.

Двигатель внутреннего сгорания занял доминирующее положение и в частном, и в общественном транспорте: количество автобусов росло, а цена на них падала. Первый автобус современного вида – «Безопасный автобус Фэголов» – был выпущен братьями Фэгол в Окленде, штат Калифорния, в 1921 г. Возможно, автобусы были и менее романтичным видом транспорта, чем трамваи – «Автобус "Желание"»[158] звучит как-то не слишком удачно, – но они были более практичными: им не требовались дорогие рельсы; они могли произвольно менять маршрут; резиновые шины снижали шум и тряску{230}. Вскоре междугородние автобусы составили серьезную конкуренцию поездам – так же, как внутригородские стали теснить трамваи: первый транснациональный автобусный маршрут открылся в 1928 г., путь от Лос-Анджелеса в Нью-Йорк со 132 остановками занял пять дней и 14 часов.

В 1920-е гг. существенно выросло качество как шоссейных и проселочных дорог, так и транспортных средств, что ездили по ним. В 1900 г. большинство американских дорог, общая протяженность которых составляла 3 млн км, были грунтовками, соединявшими фермы с городами. Фактически одной из причин слабой популярности европейских машин в Америке был их низкий клиренс, не позволявший им справляться с суровыми условиями американских грунтовок. Подписанный Вудро Вильсоном в 1916 г. закон о федеральных дорогах ознаменовал начало новой эры: согласно этому закону правительство выделяло федеральные гранты штатам на развитие путей сообщения и строительство мостов. В 1925 г. министр сельского хозяйства Говард Гор внес элемент порядка в формирующуюся национальную транспортную систему, одобрив единый номерной стандарт обозначения автомагистралей: шоссе, идущим с востока на запад (и наоборот), были присвоены четные номера, а тем, что шли в направлении с севера на юг, – нечетные; трансконтинентальные автострады были промаркированы номерами, кратными десяти. Дорожники разработали асфальтовые и цементные покрытия. В 1926 г. появился первый дорожный атлас с информацией о состоянии конкретных маршрутов{231}. По оценкам Роберта Гордона, создание общенациональной системы автодорог с твердым покрытием повысило скорость автомобильного сообщения в период с 1905 по 1920 г. как минимум впятеро{232}.

Тогда же Америка подняла свои транспортные маршруты в воздух. Отрасль коммерческого авиатранспорта «взлетела» не сразу, поскольку воздухоплавание было очень опасным. В самом начале ХХ в. аэропланы ассоциировались с сорвиголовами-одиночками. В первое десятилетие – с армией (братья Райт продали свои первые самолеты корпусу связи вооруженных сил США и армиям других стран). И лишь к концу 1920-х гг. самолеты наконец стали воспринимать тем, чем они и являлись, – частью системы общественного транспорта, перевозившей людей по огромной стране с огромной скоростью.

Основу для послевоенного авиационного бума заложила Почтовая служба США, организовав национальную аэросеть, чтобы увеличить скорость доставки сообщений (за первые шесть лет ее работы погиб 31 из первых 40 пилотов Почтовой службы США){233}. В 1925–1926 гг. правительство открыло почтовые маршруты для частных компаний. Это резко оживило отрасль: более 5000 человек конкурировало за контракты, первый из которых – на доставку почты из Паско, штат Вашингтон, в Элко, штат Невада, – достался Уолтеру Ворни, основателю компании Varney Airlines, ставшей прародительницей United Airlines. Десятки предпринимателей понимали, что прибыльной может быть перевозка по воздуху не только посылок, но и людей. К 1928 г., когда были собраны первые статистические данные по регулярным авиаперевозкам, в США уже насчитывалось 268 самолетов на внутренних линиях, и 57 – на международных{234}.

Электроприслуга в каждый дом

«Электрическая» революция оказалась не менее фундаментальной, чем революция, порожденная двигателем внутреннего сгорания. В начале ХХ в. электроэнергетика пережила крупнейший из всех секторов экономики рост производительности благодаря двум нововведениям – возникновению больших электростанций, оборудованных котлами высокого давления и эффективными турбинами, а также широкой экспансии линий электропередачи. За следующие три десятилетия потребление электроэнергии в Америке выросло в десять раз – с 6 млрд квт · ч (или 79 квт · ч на человека) в 1902 г. до 118 млрд квт · ч (или 960 квт · ч на человека) в 1929 г. За тот же период стоимость электричества снизилась на 80 % – с 16,2 цента за квт · ч в 1902 г. до 6,3 цента в 1929 г.

Электрификация американских фабрик в 1920-е гг. была ключевым элементом роста производительности. К 1920 г. электричество уже стало достаточно обыденной технологией, но его влияние на производительность все еще оставалось ограниченным из-за архаичной организации производства. Источником энергии на большинстве американских фабрик в то время служили огромные паровые двигатели. Их устанавливали в подвалах, откуда они передавали энергию на станки на верхних этажах через систему вертикальных валов, установленных по стенам фабричных зданий, и горизонтальных валов, проложенных по полам на каждом этаже. Поначалу владельцы фабрик не горели желанием кардинально переоборудовать свои производства, чтобы не терять уже сделанные капитальные вложения: они просто заменяли паровые двигатели в подвале на электрические, полагая, что рабочим придется смириться с неудобствами «вертикального» производства в высоких зданиях и множеством горизонтальных валов. Но в 1920-е гг. осознали, что игра стоит свеч: они начали оснащать станки индивидуальными электромоторами и располагать производство горизонтально, а не вертикально.

Важность этих перемен подытожил Генри Форд:

Получение электричества по новейшей системе освободило производство от кожаных приводных ремней и трансмиссионных валов, поскольку со временем стало возможно оснастить каждый станок своим электромотором. Это может показаться незначительной деталью. Но дело в том, что современное производство невозможно было бы осуществлять с помощью ременных приводов и передаточных валов в силу нескольких причин. Индивидуальный двигатель позволял организовать размещение станков в соответствии с порядком производственных процессов, и, вероятно, одно это удвоило эффективность промышленного производства, поскольку позволило избавиться от невероятного объема ненужных такелажных и приладочных работ. Кроме того, ременно-валовая система передачи энергии была настолько расточительной и затратной, что организовать на ее основе крупное производство было попросту невозможно – фабрики были вынуждены оставаться небольшими, поскольку даже самая длинная ременная передача была слишком короткой по современным требованиям. Помимо этого, при прежних условиях было бы невозможно использование высокоскоростного оборудования – ни шкивы, ни ременные передачи просто не выдержали бы этих скоростей. А без высокоскоростного оборудования и высококачественной стали, производство которой оно обеспечило, не возникло бы то, что мы сегодня называем современной промышленностью.

Пол Дэвид назвал электрификацию в числе тех новаций, полный эффект от которых проявляется только вместе с другими изменениями – такими, в частности, как реорганизация производственного процесса. Для резкого роста производительности недостаточно было просто добавить электричество к прежним производственным процессам. Нужен был переход от системы «группового привода» (при котором энергия электричества просто заменяет энергию пара при сохранении прежней валоприводной системы передачи и распределения энергии) к системе индивидуального привода (при которой каждый станок оснащался собственным электромотором).

Эти небольшие электромоторы приводили в движение и постоянно растущую армию бытовой техники. Предприниматели изобретали десятки приборов на новом источнике энергии, предназначенных для облечения жизни людей. В тот же год, когда коммунисты захватили власть в России, компания General Electric отмечала победу другой революции – торжество «электроприслуги», готовой «взять на себя физические усилия по стирке, глажке, уборке и шитью. Она сделает всю работу по кухне – без спичек, без копоти, без угля, без споров и пререканий». Исследование, проведенное в 1929 г. компанией Chicago's Electric, показало, что более 80 % жителей города пользуются электроутюгами и пылесосами, у 53 % был радиоприемник, у 37 % – тостер, у 36 % – стиральная машина. А вот холодильники (10 %) и электронагреватели (10 %) все еще оставались редкостью{235}.

Беспроводная эпоха

Самым революционным прибором, шнур от которого люди втыкали в розетку, был радиоприемник. Уже в 1890-е гг. инженеры электросвязи поняли, как освободиться от проводов и передавать данные и голосовую информацию «по воздуху». В 1901 г. итальянец Гульельмо Маркони основал British Marconi Company для передачи «по воздуху» на корабли сообщений азбукой Морзе. В 1907 г. Ли де Форест создал триод – электронную лампу, позволяющую генерировать, усиливать и преобразовывать электромагнитные сигналы. В 1915 г. инженеры компании Bell успешно передали на длинных радиоволнах речь из Арлингтона, штат Вирджиния, в Панаму, на Гавайи и в Париж.

Современное коммерческое радио появилось в 1920-е гг.: первая новостная радиопрограмма вышла в эфир 31 августа 1920 г. с радиостанции 8МК в Детройте, штата Мичиган (она дожила до наших дней как новостная радиостанция WWJ), а первый лицензионный сеанс радиовещания состоялся 2 ноября 1920 г. в Питтсбурге, штат Пенсильвания. Новая технология распространялась как лесной пожар. К 1924 г. в эфире было 556 радиостанций и 25 000 «передающих станций», где вещанием занимались энтузиасты-любители. К 1930 г. почти половина американских домохозяйств (46 %) имела радиоприемники. 1920-е гг. обычно называют десятилетием джаза, но их стоило бы называть десятилетием радио (хотя, конечно, слушать джаз по радио было одним из любимых занятий того времени).

Радио было «свободой в коробке»: люди, у которых до того никогда не было шанса послушать профессиональных музыкантов или драматических актеров, неожиданно получили возможность превратить свои гостиные в домашние театры и концертные залы. Все, что для этого требовалось, – купить радио; остальное было бесплатно. Движущими силами этой революции были жаждущие прибыли предприниматели – в отличие от Европы, где организацией радиовещания занимались государственные комиссии. Электрический магнат Джордж Вестингауз основал радиостанцию KDKA, чтобы стимулировать спрос на свои радиоприемники. А рост спроса на радио стимулировал дальнейшие новшества, в частности внедрение электронных ламп в 1925 г. А бум рекламных объявлений обеспечил надежный источник дохода для сотен радиостанций, заполнивших эфир своими передачами.

Одной из ключевых компаний на фондовом рынке 1920-х гг. была Radio Corporation of America (RCA), именуемая просто «Радио», принадлежавшая General Electric. Между 1924 и 1929 гг. цены на акции RCA росли со стократным коэффициентом, пока в 1931 г. не упали почти до нуля. Звезды радиопередач были одними из самых высокооплачиваемых исполнителей того времени: на пике популярности в 1933 г. звездные ведущие шоу «Эймос и Энди» (Amos'n'Andy Show) получали по 100 000 долл. каждый – больше, чем президенты NBC или RCA.

Радио – самое демократичное средство информации – неизбежно меняло политику. Первым из американских президентов в 1922 г. по радио в форте Макгенри в гавани Балтимора выступил Гардинг, открывая мост в честь автора государственного гимна США Фрэнсиса Ки. Немногословный Калвин Кулидж, прозванный Молчаливым, при этом на удивление охотно выступал по радио. Съезд Демократической партии 1924 г. транслировался по радио – во всем его хаотичном великолепии. Франклин Делано Рузвельт сделал радио практически личным медиа, доверяя ему трансляцию своих «Бесед у камина» во время Великой депрессии; он обращался к перепуганной и растерянной стране как старый мудрый дядюшка, точно знающий, что надо делать. Радио стало главной медийной площадкой и для более радикальных фигур: преподобный Чарльз Коглин[159], «радиопроповедник», обычно получал 4000 писем в неделю; а в феврале 1932 г. ему пришло за неделю 1,2 млн писем, когда он атаковал президента Гувера, называя его «святым духом богатеев, ангелом-защитником Уолл-стрит»; политик-демократ Хьюи Лонг часами вещал по радио, окрестив себя «Царь-рыба», по имени одного из героев шоу «Эймос и Энди»; ультраправый проповедник и политик Джеральд Смит завораживал аудиторию изощренными и всеобъемлющими конспирологическими теориями.

Кино распространялось почти так же быстро, как и радио. Кинотеатры дешевого формата «никельодеон» (получившего свое название за цену входного билета в 5 центов) появились во множестве в 1906–1907 гг. За ними (в 1911 г.) последовали гигантские роскошные кинотеатры, с пышными интерьерами, искусно сделанными звуковыми колонками, «разогревом», для которого приглашали певцов, танцоров и комедиантов. Кинотеатр «Рокси» на Среднем Манхэттене имел 6200 зрительских мест и гримерные для 300 исполнителей. К 1922 г. около 40 млн человек, или 36 % населения, посещали кино хотя бы раз в неделю. Появление звукового кино в 1928 г. сделало это медиа еще более популярным. К концу 1920-х гг. более 70 % американцев регулярно ходили в кино; в США производилось 80 % кинофильмов мира. Отрасль массовых развлечений развивалась тем же путем, что и другие формы промышленного производства: люди, раньше развлекавшие себя сами, стали массово потреблять продукцию, создаваемую великой голливудской «фабрикой грез».

Общество изобилия

Появление «электроприслуги» свидетельствовало о наступлении нового исторического этапа – появления массового достатка. В конце XIX в. большинство американских домовладений едва сводили концы с концами. Половина или более дохода семьи уходили на удовлетворение базовых нужд, и жили такие семьи от зарплаты до зарплаты, на грани бедности. В 1920-е гг. у обычных людей появился шанс воплотить американскую мечту в реальность – покупать собственные дома и оборудовать их предметами широкого потребления, которых всего поколение назад не существовало в природе.

На 1920-е гг. пришелся один из двух крупнейших бумов на рынке недвижимости в истории Америки – только в 1925 г. было построено более миллиона жилых домов, а к 1929 г. примерно половина домов в стране обрела своих владельцев. Строительный бум имел неоднозначные последствия. Владельцы-жильцы делали то, что они делают всегда, – наполняли дома мебелью, картинами и бытовыми приборами, приобретали различные страховки для защиты своей семьи и своей собственности. Одна из самых популярных книг того времени – «Бэббит» (Babbitt) Синклера Льюиса – рассказывает историю агента по недвижимости из вымышленного пригорода Флорал-Хейтс на Среднем Западе, где только три дома были старше десяти лет. Дома выглядят своего рода храмами электрическим бытовым приборам: граммофоны размером со шкаф, радиаторы-обогреватели с горячей водой, пылесосы, электровентиляторы, кофемашины, тостеры. Льюис высмеивает стандартизированность этих изделий. Одну из комнат он описывает так: «Чистая, безликая, она походила на кубик искусственного льда». Но Флорал-Хейтс олицетворяет демократизацию потребления – иными словами, показывает, как (вследствие прироста производительности в предшествовавшие десятилетия) изменилась обыденная жизнь простых американцев.

Компании становятся публичными

Демократизация затронула и ключевой институт американской деловой жизни – корпорацию: общее количество акционеров выросло с примерно миллиона на рубеже веков до 7 млн в 1928 г. Наиболее активно наращивала число акционеров компания AT&T – с 10 000 в 1901 г. до 642 180 в 1931 г. Главные акционеры крупнейшей в стране железнодорожной компании (Pennsylvania Railroad), крупнейшей публичной компании (AT&T) и крупнейшей промышленной корпорации (U. S. Steel) владели менее 1 % акций.

«Демократизация» может показаться очевидным преувеличением в контексте того, что большинство населения все же не владели акциями, тем не менее это определение достаточно четко отражает характер происходивших перемен. Теперь акциями могли владеть не только заправилы бизнеса и банкиры с Уолл-стрит: любой желающий мог таким способом накопить себе на старость. В 1929 г. около 50 % всех корпоративных дивидендов отошло людям, чей годовой заработок составлял 5 000 долл. или меньше{236}. Крупнейшие американские компании обрели организационно-правовую форму, которой они будут придерживаться до 1970-х гг.: акционерная собственность была распределена среди множества разрозненных инвесторов, а не сосредоточена в руках доминирующих основателей, как было прежде, или в руках мощных институтов, как будет начиная с 1970-х.

Распространение массового участия в акционерном капитале шло рука об руку еще с двумя процессами. Первым была консолидация компаний. Уже в ставшей классической книге 1932 г. «Современная корпорация и частная собственность» (The Modern Corporation and Private Property) Адольфа Берли и Гардинера Минза отмечается, что крупные компании страны становятся все крупнее. С 1909 по 1928 г. 200 крупнейших компаний Америки росли в среднем на 5,4 % в год – по сравнению с 2 %-ным ростом других корпораций{237}. С 1921 по 1928 г. они росли на 6,1 % ежегодно, в то время как более мелкие – на 3,1 % в год. К 1929 г. эти 200 чудесных компаний контролировали почти половину национального корпоративного богатства, что составляло 81 млрд долл. Быстрый рост крупных компаний частично был вызван влиянием биржевых площадок, облегчавшим привлечение средств для консолидации своих позиций на соответствующих рынках.

Вторым процессом был рост числа профессиональных менеджеров. Важнейшей характеристикой современной корпорации было разделение владения и управления. Миллионы новых собственников крупнейших американских компаний не могли осуществлять свои права собственности непосредственно, самостоятельно управляя компаниями. Им необходимо было нанимать профессиональных менеджеров, чтобы те делали это от их имени. Это изменило суть понятия собственности: владельцам компаний больше не принадлежали заводы и станки – они владели лишь кусочками бумаги, обращавшимися на биржах. Изменилась и сама суть «владения»: зарабатывать на курсе акций было проще, чем заниматься хлопотными вопросами того, как управляется компания. Берли и Минз сравнивали новых акционеров с новыми фабричными рабочими: подобно тому, как рабочие отдавали управление трудом в руки хозяев-промышленников, так и новые акционеры отдавали в руки настоящих хозяев – менеджеров – управление своим капиталом{238}.

В 1920-е гг. началась золотая эра американских менеджеров, продолжавшаяся до середины 1970-х гг. Во время «Позолоченного века» менеджеры отвечали перед владельцами бизнеса. В первые два десятилетия ХХ в. они отвечали перед банкирами (как и в континентальной Европе). Но у мелких акционеров не было иного выбора, кроме как доверить заботу о повседневном управлении компанией профессионалам. Правда, эта ситуация имела и темную сторону: менеджеры получали возможность наживаться за счет акционеров-миноритариев. Корпоративные иерархии росли. Однако в качестве положительного момента надо отметить появившуюся возможность выстраивать деловой климат и практики хозяйствования, исходя из долгосрочных перспектив.

Корпорации приняли как «мягкую» сторону менеджмента, так и «жесткую». Они разработали сложные системы управления персоналом, чтобы максимально использовать ресурс своих работников. Они применяли тщательно продуманные методики связи с общественностью и управления общественным мнением, чтобы их облик в глазах людей выглядел привлекательным. Вкладывали серьезнейшие средства в рекламу и продвижение, создавая корпоративные рекламные отделы, устанавливая тесные деловые связи с профессиональными рекламными компаниями, пытаясь превратить продажи в искусство. В начале 1920-х гг. доля затрат на рекламу в процентах от ВВП достигла пика (см. рис. 6.2).

Самые целеустремленные менеджеры пропагандировали так называемый капитализм «всеобщего благосостояния», предоставляя своим работникам пенсионные планы, медицинские страховки, программы участия в прибыли. Обувной делец Джордж Джонсон ввел восьмичасовой рабочий день и 40-часовую рабочую неделю, а также полную медицинскую страховку. Филип Ригли доказал, что социальные реформы не мешают производству жевательной резинки, введя программы страхования от невыплаты заработной платы и пенсионную систему. Асбестовый магнат Льюис Браун ввел практику переговоров о коллективных контрактах, восьмичасовой рабочий день и 40-часовую рабочую неделю, а также регулярные опросы мнений работников{239}.

Эти новые компании, управляемые профессиональными менеджерами, вскоре заняли господствующее положение и в оптовой, и розничной торговле. В 1920-е гг. получили широкое распространение сетевые бюджетные супермаркеты с минимальным уровнем обслуживания: за счет огромного масштаба они могли диктовать свои условия поставщикам, открывая все новые магазины в постоянно растущих пригородах. Жертвами их экспансии стали не только мелкие магазинчики, не способные конкурировать с гигантами по цене. Под их напором не устояли и магазины почтово-посылочной торговли, вынужденные в конце 1920-х гг. открывать обычные магазины, зачастую именно в пригородах. Созидательное разрушение вызвало неминуемую политическую реакцию: проигравшие объединяли усилия и со временем заставили Федеральную торговую комиссию провести закон о регулировании розничных цен.

Генри Форд против Альфреда Слоуна

Важнейшая корпоративная битва 1920-х гг. столкнула две концепции корпоративной организации – предпринимательскую от Генри Форда и менеджерскую, которую исповедовала компания General Motors. В начале десятилетия компания Форда имела огромное преимущество: в 1921 г. Ford Motor Company контролировала 56 % американского рынка, а GM – всего 13 %. Генри Форд, безусловно, считался величайшим бизнесменом Америки. Однако к концу десятилетия компании шли уже нос к носу, а в конце 1930-х гг. уже GM вырвалась далеко вперед.

Архитектором этих перемен был Альфред Слоун, пришедший в GM после недолгой карьеры в области производства шарикоподшипников. В 1923 г. он стал президентом General Motors. Слоун понимал, что менеджмент – важнейший фактор производительности, и если Форд повышал ее, изобретая новые средства производства, то Слоун – изобретая новые способы организации совместной работы. Слоун был фактически живым воплощением менеджерской этики: он, имея рост около 180 см и вес только 59 кг, был абсолютно поглощен своей работой. У него не оставалось времени даже на хобби; коллега как-то сравнил его с подшипником, который тот когда-то производил: «с автоматической смазкой, мягким и плавным ходом, он снижает трение до нуля и способен выносить огромную нагрузку»{240}.

Слоун был сторонником идеи разветвленной корпоративной структуры. Экономист Оливер Уильямсон назвал разветвленную структуру важнейшей новацией в истории капитализма ХХ в.{241}. Возможно, он и преувеличил, но важность ее несомненна. Компании с разветвленной структурой прекрасно подходили для эпохи гигантских организаций: они позволяли совмещать достоинства крупного размера и концентрации на конечной цели. Также они прекрасно подходили для эпохи потребительского капитализма: такая структура позволяла компаниям создавать специализированные отделы, которые концентрировались на производстве и обслуживании конкретных продуктов. Эти отделы были достаточно близки к рынку, чтобы отслеживать изменения в пристрастиях потребителей так же успешно, как и небольшие компании, но они были также близки и к остальным частям корпорации, чтобы пользоваться ее обширными ресурсами.

Первой компанией, принявшей разветвленную структуру, стала – вскоре после окончания Первой мировой войны – DuPont. Она бурно росла во время войны, снабжая войска Антанты нитроглицерином. Однако наступление мира поставило перед компанией проблему: стоит ли ей уменьшиться обратно до довоенных размеров (утратив наработанные умения и уволив какое-то количество рабочих)? Или стоит попытаться найти новые применения для новообретенных возможностей? DuPont пошла по второму пути, создав несколько подразделений для работы с отдельными продуктами – красками, в частности. За производство и продажу каждого продукта (или линейки продуктов) отвечал отдельный менеджер. Эти подразделения стали самостоятельными центрами формирования прибыли, а результаты их работы оценивались руководством компании с помощью таких показателей, как прибыль от инвестиций (ROI){242}.

Альфред Слоун реализовал эту идею в крупнейшей промышленной компании США. Он понимал, что покупатели автомобилей уже не будут просто довольствоваться тем, что им предложили («Вы можете выбрать машину любого цвета, если этот цвет – черный»[160]). Они желали пользоваться самой американской из всех добродетелей – свободой выбора и хотели пользоваться ей, чтобы сообщить что-то о себе: кем они себя представляют и сколько готовы потратить. Он чувствовал, что не может удовлетворить такой спрос без кардинальной реорганизации компании.

Слоун разделил GM на подразделения, отвечавшие за разные типы машин: от демократичных «шевроле», призванных конкурировать с Model T, до «кадиллаков», предназначенных для элиты. Во главе этих подразделений он поставил амбициозных менеджеров, возложив при этом на них ответственность за общие результаты работы. «Благодаря децентрализации мы получили инициативу, ответственность, развитие персонала, актуальность принимаемых решений и гибкость, – говорил Слоун. – Координация обеспечила нам эффективность и экономию»{243}.

В сердце огромной организации, в штаб-квартире компании в Детройте находился сам Слоун, контролируя работу гигантской корпоративной машины за счет своих возможностей по распределению капитала. Реагируя на внутреннее и внешнее давление, он постоянно видоизменял структуру компании. Журнал Fortune утверждал, что GM «избежала участи многих семейств позвоночных, тела которых постоянно росли, а объем мозга в сравнении с телом становился все меньше – до тех пор, пока они не вымирали… поскольку г-н Слоун постарался обеспечить компанию комбинированным мозгом сопоставимого с ней размера»{244}.

GM первой применила методики «растягивания» рынка, упростив выдачу кредитов в счет будущих доходов и стимулирования рынка инвестициями в рекламу и продвижение. В 1919 г. она ввела практику продаж в рассрочку, создав General Motors Acceptance Corporation – поставщика финансирования для автомобильных клиентов. За следующие десять лет она инвестировала в рекламу и продвижение беспрецедентную сумму – 20 млн долл.

Примечательно, что Ford сумел достойно ответить GM только после Второй мировой войны, переняв ее подход к менеджменту: Генри Форд–второй, занявший место главы компании, когда ему было только 28 лет, скопировал организационную структуру GM, переманил к себе управляющих менеджеров GM, чтобы наполнить эту структуру жизнью, и нанял группу молодых спецов, работавших во время войны на корпус армейской авиации – Whiz Kids[161] (куда входил и Роберт Макнамара) – для обеспечения статистического контроля.

Разветвленная структура могла справиться с любыми проблемами. Бывший менеджер компании DuPont Фрэнсис Дэвис продемонстрировал, как «разветвленный» менеджмент способен оживить компанию, находящуюся на грани падения. Когда он в 1928 г. возглавил убыточную United States Rubber Company, в ней царила неразбериха: разрозненные неэффективные подразделения не имели формальной рабочей структуры. Дэвис внедрил разветвленную форму управления, передав головному офису обязанность принимать финансовые и организационные решения, и стал оценивать эффективность прочих подразделений и избавляться от тех, которые показывали низкие результаты. Он вернул компании прибыльность и начал инвестировать в исследования, разработав прокладки из губчатой резины в 1934 г. и выпустив в 1938 г. шины с вискозным кордом.

Плоская Америка

Слово «Америка» или «американский» – частый элемент названия компаний в США: American Telephone and Telegraph Company, Aluminum Company of America, American Radiator and Standard Sanitary Corporation, American Can Company, American Woolen Company, Radio Corporation of America… Такое частое употребление свидетельствует еще об одном существенном факторе, менявшем жизнь американцев в процессе демократизации, – формировании общенационального рынка.

В первой трети ХХ в. экономика юга Америки невероятно быстро интегрировалась в национальный рынок. Это не было результатом ни просвещенных реформ сверху, ни политического давления снизу. Скорее, это было вызвано одной технологической новацией, которая поначалу не имела никакого отношения к Югу вовсе. Речь идет о разработке механизма климат-контроля, который позволял работать, невзирая на нечеловеческий зной. В 1902 г. нью-йоркская полиграфическая Sackett & Wilhelms Lithographing & Printing Company пыталась справиться с серьезной проблемой: перепады влажности отрицательно сказывались на качестве цветной печати. При цветной печати на одном листе нужно было сделать четыре прохода чернилами разного цвета – сине-зеленым, маджентой, желтым и черным[162], но, если бумага расширялась или сжималась вследствие изменения уровня влажности, цветопередача непоправимо страдала. Sackett & Wilhelms обратились в Buffalo Forge Company, занимавшуюся теплоснабжением в городе Буффало, штат Нью-Йорк, с просьбой разработать агрегат, который позволял бы контролировать влажность. Buffalo Forge поручила эту задачу молодому инженеру Уиллису Кэрриеру, работавшему на минимальном окладе. Кэрриер предложил оригинальное решение: циркуляция воздуха вокруг полой спирали, охлаждаемой изнутри сжатым аммиаком, позволяла поддерживать постоянный уровень влажности в 55 %. Этот момент можно считать рождением Нового Юга.

Первыми потребителями изобретения Кэрриера были компании, производившие продукцию, чувствительную к избыточной влажности, – текстиль, муку и бритвенные лезвия, а также те, производство которых создавало массу внутренних отходов, – например, табачные компании, выпускавшие сигареты. Потом, в 1906 г., Кэрриер открыл совершенно новый рынок – рынок «комфорта». Он решил, что лучшими тестовыми покупателями его нового продукта, который он называл «создатель погоды», будут кинотеатры. Обычно кинотеатры были вынуждены закрываться на лето, поскольку в них было жарче, чем на улице. Кэрриер понял, что в прохладные кинозалы с уличной жары люди будут заходить и за глотком свежего воздуха, и за «горячим» зрелищем. В 1910-е гг. в Нью-Йорке появились первые кондиционированные кинотеатры. К 1938 г. примерно в 15 000 из 16 251 американского кинотеатра была установлена система кондиционирования, а «летний блокбастер» стал непременной частью программы развлечений.

Постепенно компании Юга осознали, что кондиционирование изменило конкурентный ландшафт: избавившись от ключевой местной климатической уязвимости, они получили возможность эксплуатировать местные преимущества – относительно дешевую и гибкую рабочую силу (проведенное ранее правительством исследование показало, что машинистки работают на 24 % эффективнее, если их перевести из влажного от жары офиса в более прохладный). В 1929 г. Кэрриер установил комплексную офисную систему кондиционирования в здании Milam[163] в Сан-Антонио, штат Техас. Кондиционеры не только сделали воздух на рабочих местах пригодным для дыхания, но и позволили экономике Юга производить товары, чувствительные к воздействию температуры и влажности, – текстиль, цветную печать, лекарственные препараты, а также заняться обработкой продуктов. Одним из первых клиентов Кэрриера был завод в Ричмонде, штат Вирджиния, принадлежавший American Tobacco Company: установленная там система кондиционирования выводила вонь табачной пыли в атмосферу. Текстильные компании, особенно в Каролине, начали обрабатывать хлопок вместо того, чтобы отправлять его на север. Со временем множество северных компаний, испытывавших давление со стороны профсоюзов, перенесли производство в Солнечный пояс, превратив регион, некогда считавшийся слишком жарким для промышленности, в движитель новой экономики.

Великое переселение чернокожих с Юга в индустриальные города Севера (в особенности в Нью-Йорк и Чикаго) также способствовало снижению изолированности региона. Прежде рынки труда Севера и Юга существовали как бы отдельно друг от друга. Даже после отмены рабства большинство негров перемещалось лишь в пределах южных штатов, да и то не слишком далеко. Однако экономический бум 1920-х гг. вместе с принятием законов, ограничивающих иммиграцию, привели к кардинальным изменениям: около 615 000 чернокожих (или около 8 % всей негритянской рабочей силы Юга) устремились на Север. Многие из них заняли рабочие места, которые прежде доставались иммигрантам. К 1925 г. Гарлем, по словам исполнительного секретаря Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (NAACP) Джеймса Джонсона, стал «величайшим негритянским городом мира» – афроамериканцы заняли 25 кварталов Нью-Йорка{245}. Миграция обеспечила им немедленные экономические преимущества: несмотря на то, что черные зарабатывали меньше белых, но все равно значительно больше, чем могли бы это сделать, оставшись дома. Миграция также способствовала высвобождению огромного объема культурной энергии: столкновение культуры черного Юга с возможностями самореализации Севера выразилось в Гарлемском ренессансе[164] и расцвете негритянского джаза.

В это же время на Юге начали появляться компании общенационального масштаба. Наиболее значительной из них стала Coca-Cola, основанная в 1880 г. Она возникла на национальной сцене в 1920-е гг. под общим руководством купившего ее в 1919 г. Эрнеста Вудраффа и его сына Роберта, ставшего ее генеральным директором в 1923 г. Роберту Вудраффу пришлось возвращать контроль над компанией, попавшей в то время под контроль «бутилировщиков»-продавцов. Этот гений рекламы скупал гектары рекламных площадей вдоль автомагистралей; он популяризировал слоган «Сделай паузу, освежись», точно отразивший настроение измотанного, но энергичного народа.

Очередную революцию в розничной торговле произвел Кларенс Сондерс, открывший первый в Америке магазин самообслуживания Piggly Wiggly в Мемфисе в 1916 г. Раньше товары всегда оставались за прилавками магазинов: покупатели говорили продавцу, что они хотят купить, ждали, пока те упакуют их покупки, а потом расплачивались с продавцами. Сондерс изобрел новый формат продаж: покупатели делали всю работу сами. Входя в магазин через турникет, они шли мимо полок с расфасованными продуктами, собирая их в корзину, и расплачивались с кассиром в конце своего пути. Сондерс заявлял, что его идея по сокращению трудозатрат «уничтожит демона высоких цен».

К 1932 г. империя Сондерса насчитывала 2660 магазинов Piggly Wiggly по всей стране, а оборот ее составлял более 180 млн долл. Он строил себе «Розовый дворец» в Мемфисе, который сегодня служит музеем: в нем расположена модель магазина Piggly Wiggly. Однако он не почивал на лаврах: ему пришлось отбивать попытку недружественного поглощения, организованную конгломератом банков с Уолл-стрит[165], а потом он продолжил экспериментировать с форматами самообслуживания, запустив протокомпьютерную систему «умной покупки», позволявшую покупателю наполнять корзину дистанционно[166].

Конец эпохи

История 1920-х гг. выглядит как описание рая до грехопадения – мир технологических чудес и материального прогресса, мир массового благоденствия и безграничного оптимизма. Но в том раю уже завелись свои змии.

Одним из них была задолженность по потребительскому кредиту. В начале 1920-х гг. появилась отрасль массового потребительского кредитования: люди привыкли к стабильному росту доходов. Супермаркеты и посылочно-почтовые компании стали той искрой, что разожгла потребительскую революцию: кредиты стали так же доступны для рабочих, как и для элиты, а оценка кредитоспособности от личного знания кредитора свелась к следованию бюрократическим формулам. Другие компании, обслуживающие индивидуальных потребителей, вскоре переняли эти модели. Пример подавали автомобильные компании, за ними потянулись десятки других: множились предложения программ «простой оплаты» пианино, радиоприемников, фонографов, пылесосов, даже ювелирных изделий и одежды. Объем задолженности домохозяйств постоянно рос – с 4200 долл. в 1919 г. до 21 600 долл. в 1929 г. (все цифры в пересчете на цену доллара 2017 г.){246}.

Наибольшая доля долга приходилась на дома. С 1890 по 1930 г. получить кредит на покупку недвижимости стало гораздо легче, размер первоначального взноса значительно снизился, появилось намного больше возможностей для вторичного и даже третичного заклада. Общая стоимость непогашенных закладных за дома взлетела с 12 млрд долл. в 1919 г. до 43 млрд долл. в 1930 г.: все больше семей прибегало ко второму и третьему перезакладу.

Но что произойдет, если карусель роста зарплат и роста заимствований замедлится? Функционер Республиканской партии Хьюберт Ворк в своей речи, предназначенной для того, чтобы переманить избирателей от демократов, навскидку попал в яблочко:

Нынче у многих наших соотечественников на кону стоит нечто большее, чем их доходы или их рабочие места. Их дома, их радиоприемники, их автомобили, их электрические стиральные машины и многие другие роскошества куплены ими в долг. Они сделали ставку на непрекращающееся процветание. Но случись этой бесконечной цепи процветания порваться, и вся структура личного кредита обрушится и погребет под собой миллионы людей, обрекая их на такие невзгоды, которые и не снились во времена предыдущих депрессий{247}.

Вторым змием был американский национализм: идея о том, что Америка – превыше всего. Законы, ограничивавшие иммиграцию, отрезали страну от многолетнего источника дешевой рабочей силы. Доля ежегодного иммиграционного прироста населения, составлявшая в период с 1909 по 1913 г. 1 % от местного населения, уменьшилась до 0,26 % в период с 1925 по 1929 г. Темпы прироста населения снизились с 2,1 % (1870–1913 гг.) до 0,6 % (1926–1945 гг.). Сокращение иммиграции не только уменьшило предложение рабочей силы (заодно облегчив работу профсоюзам по ее организации), но и уменьшило долгосрочный спрос на дома. В результате продавать дома, построенные в огромных количествах во время строительного бума, стало гораздо труднее.

Но что было беспокоиться о тех змиях? Машина американского экономического роста работала на полных оборотах, потенциальные соперники Америки рвали друг друга на части, а в 1928 г. Америка выбрала нового президента, который казался идеальным кандидатом на роль национального заклинателя змей.

За свою жизнь Герберт Гувер собрал, вероятно, лучшее резюме для кандидата в президенты США того времени: горный инженер, международный бизнесмен, лучший из лучших среди самых выдающихся американцев. Джон Кейнс восхищался его «знаниями, великодушием и беспристрастностью». Писатель Шервуд Андерсон отмечал, что Гувер «никогда не знал поражений». Возглавив службу по борьбе с голодом во время и после Первой мировой войны, он спас как минимум 2 млн человек от голодной смерти; в качестве министра торговли США во время президентства Гардинга и Кулиджа он был влиятельной фигурой в обеих администрациях – «министром за все», как выразилась одна газета, или, по словам одного вашингтонского остряка, «министром торговли и заместителем министра во всех остальных министерствах»{248}. Его вклад в регулирование работы внутреннего американского рынка бесценен: он стандартизировал размеры всех деталей всех агрегатов. Более того, он был талантливым писателем: его книга 1922 г. «Американский индивидуализм» (American Individualism) – одно из лучших отображений определяющего национального свойства американцев, а «Рыбалка для развлечения и очищения души» (Fishing for Fun and to Wash Your Soul) – прекрасное размышление об этом весьма достойном и приятном времяпрепровождении.

Гувер был последователем республиканцев-интервенционистов, уделявших особое внимание партийному контролю (и ответственности) за экономикой. «Времена, когда наниматель мог позволить себе втоптать своих работников в грязь шипованными подковами, уходят вместе с доктриной laissez-faire, породившей такие идеи», – писал он в 1929 г.{249}. Гувер придерживался практически фабианской веры в силу науки, планирования и оценки эффективности – веры, которая определяла его личную жизнь в той же мере, что и подход к управлению. «Строить замки на песке – это не по мне, – вспоминал он, – я склонен скорее наблюдать и оценивать результаты эксперимента, реальных действий, приложения людских сил через холодный и трезвый микроскоп фактов, статистических данных и измеренных показателей». В чем он расходился с фабианцами, так это в убежденности в том, что интервенционизм – дело сторонников бизнеса, а не его противников. Он считал, что вмешательство со стороны правительства должно идти на благо бизнеса – например, упрощать правила или сглаживать колебания, присущие бизнес-циклам. Одним из первоочередных проектов Гувера на посту президента стала попытка собрать ведущие умы страны для составления свода знаний и выработки амбициозного плана, следуя которому страна перешла бы «на новую фазу национального развития». «В обществе сдержанных, изобретательных и невыразительных бобров, – комментировал журнал Time, – этот человек-бобр может стать королем бобров»[167].

Однако выдающимся талантам Гувера предстояло беспрецедентное испытание на прочность. Соединенные Штаты наслаждались светлой стороной созидательного разрушения три десятка лет почти непрерывного экономического роста, последние семь лет которого принесли небывалое благополучие. Теперь Америке предстояло встретиться с его темной стороной.

Глава 7

Великая депрессия

В чисто географическом смысле Нью-Йоркская фондовая биржа находилась на самом краю обширного Американского континента – на дальней оконечности полуострова Манхэттен, чуть южнее стены, которую построили первые голландские переселенцы для защиты от коренных жителей Америки. Однако в экономическом смысле она была сердцем американского капитализма: биржа прокачивала денежные потоки через всю экономику континентального масштаба (и далеко за его пределами), она служила барометром для всей Америки как огромного предприятия. Каким бы бизнесом вы ни занимались – производством зубной пасты в Цинциннати, машин в Детройте или компьютерами в Кремниевой долине, скорее всего, акции вашей компании торговались на Нью-Йоркской фондовой бирже.

Впервые средоточием экономики США Уолл-стрит заявил себя в 1920-е гг. Количество брокерских офисов, работавших с индивидуальными инвесторами, выросло с 706 в 1925 г. до 1658 к концу 1929 г. Объем продаж поднялся с 1,7 млн акций в день в 1925 г. до 3,5 млн в 1928 г. и 4,1 млн к середине октября 1929 г. В 1929 г. обычных акций было выпущено в шесть раз больше, чем в 1927 г. Уолл-стрит был опьянен кредитом. Новые инвесторы покупали акции с «тройным» плечом. Постоянные клиенты пользовались 10 %-ной маржей{250}.

Многие из наиболее сведущих людей Америки восторгались «бычьим», спекулятивным, рынком. В 1927 г. один из ведущих финансистов страны Джон Рэскоб опубликовал в Ladies' Home Journal статью «Богатым должен быть каждый» (Everybody Ought to Be Rich), в которой советовал людям с небольшим заработком вкладывать свои сбережения в акции{251}. Через год один из самых авторитетных экономистов Америки Ирвинг Фишер заявил, что «цены на акции достигли, вероятно, стабильно высокого уровня».

Однако были и скептики: с началом бурного роста рынка в 1927 г. бывший тогда министром экономики США Герберт Гувер резко осудил «сумасшедшую оргию спекуляций» на Уолл-стрит и начал искать способ остановить ее{252}. Выяснилось, что сделать это гораздо труднее, чем начать ее. Гигантские корпорации направляли все бóльшую долю своих прибылей от продуктивных инвестиций на биржевые спекуляции. Новые инвесторы продолжали покупать акции с плечом (говорят, что Джозеф Кеннеди продал все свои акции в июле 1928 г., когда чистильщик ботинок потребовал с него вместо оплаты инсайдерскую информацию по курсу акций). Уолл-стрит обещал самый высокий возврат на вложенный капитал – и на американскую биржу хлынули деньги со всего мира. Индекс Доу–Джонса для промышленных компаний, считавшийся тогда по акционерной стоимости 30 ведущих компаний и служивший главным рыночным показателем, взлетел со 191 в начале 1928 г. до 381 на 1 сентября 1929 г.

Но музыка играла недолго. В октябре рынок упал на 37 %. Тех, кто покупал акции с плечом, с рынка вымыло. Многие профессиональные инвесторы разорились. Образ биржевого брокера, выбрасывающегося из окна, навсегда отложился в национальном самосознании.

Некоторое время казалось, что великий крах 1929 г. останется одной из тех странных комет, что время от времени пролетали по небу, не оставляя никаких следов. Акциями все еще владело меньшинство населения{253}. В результате падения рынка не обанкротилась ни одна крупная компания и ни один банк. К апрелю 1930 г. индекс Доу–Джонса вернулся к показателям начала 1929 г.: он примерно вдвое превышал уровень 1926 г. Газета The New York Times беззаботно сообщила, что самой главной новостью 1929 г. была история экспедиции адмирала Берда к Южному полюсу[168], {254}.

Однако, как показывает рис. 7.1, «отскок» на Уолл-стрит оказался недолговечным и падение продолжилось. Рынок акций рушился, пока в 1932 г. не достиг дна, на котором акции стоили всего 11 % от своей наивысшей цены. Уолл-стрит превратился в «город-призрак». 2000 инвестиционных компаний вышли из бизнеса. Цена за «место на Большом табло»[169] упала с 550 000 долл. до обрушения до 68 000 долл. Фондовые компании ввели «яблочные дни» – неоплачиваемые отпуска для работников, позволявшие оставшимся не у дел брокерам торговать яблоками на улицах, чтобы как-то поддержать штаны. Эмпайр-стейт-билдинг, который Джон Рэскоб в 1929 г. назвал памятником «американскому образу жизни, позволяющему бедняку заработать состояние на Уолл-стрит»{255}, получил новое прозвище – «Эмпти-стейт-билдинг»[170], {256}. Стены одной из комнат клуба Лиги юнионистов[171] были обклеены вместо обоев обесценившимися акционерными сертификатами[172].

Историки спорят, насколько Великая депрессия была вызвана крахом Уолл-стрит. Один из ведущих историков бизнеса даже заявил, что «между событиями конца октября 1929 г. и Великой депрессией нет никаких причинно-следственных связей, как принято считать». Но это не убеждает. Эконометрический анализ предполагает, что изменение цен на активы само по себе оказывает значительное влияние на ВВП – определяя до 10 % роста ВВП в послевоенные годы{257}. С учетом того, что стоимость акций и активов относительно ВВП оставалась почти неизменной как в послевоенные годы, так и в период с 1927 по 1932 г., обрушение рынка акций серьезно повлияло на «эффект богатства»[173]. Кризис 2008 г. снова напомнил о том, что финансовые кризисы представляют существенную опасность для экономики в целом, если они развиваются в условиях преобладания проблемных активов с большой долей заемных средств{258}. В 1920-е гг. проблемные активы и создавались с помощью акций, которыми погашались займы брокеров, предоставлявших «кредитное плечо». Финансовый кризис вызвал обвальные дефолты, распространившиеся по всей экономике страны. Общий уровень экономической активности снижался с конца 1929 г. до первых месяцев 1933 г. К 1932 г. промышленное производство, реальный ВВП и цены по отношению к показателям 1929 г. упали на 46, 25 и 24 % соответственно. Активы, которыми владели акционеры, практически обесценились. Капитальные вложения в бизнес упали с 13 млрд долл. в 1929 г. до менее 4 млрд долл. в 1933 г.

Рабочие места рассеивались как дым. В марте 1933 г. сотни тысяч безработных, лишившись надежды найти работу или пособие, отправились маршем на Нью-Йорк, Детройт, Вашингтон, Сан-Франциско и другие крупные города.

Застой в одной отрасли обычно способствует возникновению застоя в другой. В период между 1929 и 1933 гг. производство автомобилей упало на две трети. Это вызвало снижение спроса на сталь, что, в свою очередь, привело к снижению спроса на руду и уголь. Реальные частные капиталовложения в строительство (как в жилой фонд, так и в нежилой) упали на 75 %. Это привело к снижению спроса на кирпичи, строительный раствор, гвозди, лесоматериалы и все то, что требуется для строительства домов. Снова и снова спад производства приводил к снижению спроса на труд, что отражалось на всей экономике в целом: снижение объемов строительства означало не только то, что экономике требовалось меньше строителей, водопроводчиков и кровельщиков, но и то, что требовалось меньше тех, кто поставлял сырье для строительства, – как дровосеков, так и подобных Бэббиту торговцев-риелторов.

Сильнее всего безработица поразила ведущие промышленные центры. В Кливленде, штат Огайо, в 1933 г. уровень безработицы достигал 50 %, а в Толедо в том же штате – 80 %. Один из самых известных писателей того времени Эдмунд Уилсон[174] описывал свои впечатления от посещения Чикаго, «мировой свинобойни», в 1932 г. Он наткнулся на старика-иммигранта из Польши, «умирающего от опухоли в холоде неотапливаемого дома». Он зашел в ночлежку, где «свирепствовал туберкулез», а менингит спинного мозга, выйдя из-под контроля, «уложил на кровать девять человек. Сотни людей рылись на свалках, куда грузовики свозили мусор. Они копались в этих кучах "руками и палками". В поисках съестного они не брезговали протухшим мясом, "срезая только самые испорченные куски" или промывая его содовым расствором. Одна овдовевшая домохозяйка снимала очки, прежде чем подбирать куски мяса, "чтобы не видеть копошившихся на нем личинок"»{259}.

Страна изобилия превратилась в край нищеты, страна возможностей – в край разбитых надежд. Отчаяние того десятилетия отразилось в романах, порой великолепно написанных: «Ждать нечего» (Waiting for Nothing) Тома Кромера, «Голодные люди» (Hungry Men) Эдварда Андерсона, «США» Джона Дос Пассоса[175] и «Гроздья гнева» Джона Стейнбека[176]. Оставило свой след оно и на демографии. В 1930-е гг. население страны выросло всего на 7 %, тогда как в 1920-е гг. – на 16 %. Армии людей, подобных фермерам Джоудам из «Гроздей гнева», перебирались из наиболее пораженных депрессией районов вроде Великих равнин или южных штатов в Калифорнию, на север или даже за рубеж. С 1932 по 1935 г. впервые в истории США страну покинуло больше людей, чем прибыло.

Великая депрессия в США оказалась глубже, чем в других, им подобных, странах: на ее пике примерно четверть всех работоспособных в стране не имели работы. Длительность ее также была беспрецедентной: Великая депрессия продолжалась долгих 12 лет, а полное восстановление экономики произошло только в годы Второй мировой войны (1941–1945)[177]. Существует мнение, что Америка пострадала не от одной Великой депрессии, а от двух депрессий, разделенных коротким периодом относительного восстановления экономики. Первая продолжалась 43 месяца: с августа 1929 г. по март 1933 г. Вторая – 13 месяцев: с мая 1937 г. по июнь 1938 г. Однако восстановление экономики было незначительным: после шести лет роста реальный объем производства оставался на 25 % ниже исторического тренда, количество отработанных часов в частном секторе лишь немногим превышало тот же показатель 1933 г., а уровень безработицы составлял 11 %{260}.

После этой передышки экономика вновь устремилась вниз. Современники называли это «депрессией внутри депрессии» или же, не без колкости, «рецессией Рузвельта». Безработица в 1939 г. была выше, чем в 1931 г., когда Рузвельт стал президентом. Она серьезно превышала среднемировой показатель безработицы в 16 крупнейших мировых промышленных державах – 11,4 %. Отчитываясь перед бюджетным комитетом палаты представителей США 9 мая 1939 г., Генри Моргентау, который был не только министром финансов США при Франклине Делано Рузвельте, но и его ближайшим другом и соседом в самой фешенебельной части Нью-Йорка, едва не объявил «Новый курс» провальной политикой:

Мы пытались тратить деньги. Мы тратим больше, чем когда-либо, но это не работает… Я хотел бы быть уверенным в том, что люди получат работу. Я хотел бы, чтобы они не голодали. Нам никогда не удавалось выполнить свои обещания… Я утверждаю, что после восьми лет работы нынешней администрации безработица осталась на том же уровне, что был, когда мы начинали… А к ней добавился и огромный долг!{261}

Что вызвало Великую депрессию?

Герберт Гувер предложил свой ответ на этот вопрос во вступлении к своим «Мемуарам»: «По большому счету главной причиной Великой депрессии стала война 1914–1918 гг.». Гувер имел в виду прежде всего то, что условия Версальского мирного договора только усугубили и без того ужасающий экономический урон, нанесенный Первой мировой войной: страны Антанты, обремененные огромными долгами, обложили Германию неподъемными репарациями. За период с 1916 по 1919 г. национальный долг США взлетел с 1,2 млрд долл. до 25 млрд долл. Почти половина этой суммы пришлась на кредиты, которые США выдавали странам Антанты. Те же испытывали огромные проблемы с выплатой этих долгов, несмотря даже на то, что они старались выкачать как можно больше денег из Германии в виде репараций. С 1929 по 1932 г. почти все страны Антанты отказались от выплаты этих долгов (единственным благородным исключением из этого списка была Финляндия), на что Америка ответила возвращением к протекционизму.

Но дело было не только в этом. Депрессия была следствием расшатывания привычного миропорядка, вызванного как фиксированным значением валютных курсов, привязанных к золотому стандарту, так и войной, а также неспособностью великих держав приспособиться к изменившемуся балансу экономической и финансовой мощи и создать новую надежную систему взамен уходящей.

До войны центром мирового экономического порядка был Лондон; исполнение этого порядка обеспечивалось Банком Англии за счет золотого стандарта. Великобритания была неоспоримым мировым финансовым лидером: две трети торгового кредита, обеспечивавшего обращение товаров по всему миру, или примерно 500 млн долл. в год, проходило через Лондон{262}. Подавляющее экономическое господство Великобритании вместе с непоколебимой приверженностью ее элиты к своей глобальной роли обеспечивали достаточно стабильную работу всей экономической системы. Британцы прекрасно справлялись со своей ролью, при необходимости быстро и решительно принимая меры для того, чтобы система приспосабливалась к меняющимся обстоятельствам. Другие европейские державы – богатая золотом Франция в особенности – также вносили свой вклад в решение возникавших проблем: когда в 1890 г. Barings Bank оказался на грани краха из-за рискованных займов, предоставленных Аргентине, что грозило дестабилизировать финансовые рынки Лондона, центральные банки Франции и России предоставили Банку Англии ссуды, что позволило предотвратить кризис. Одного только знания о том, что Банк Англии способен привлечь такие огромные суммы и профессионально и эффективно оперировать такими средствами, было достаточно для того, чтобы обнадежить рынки. По словам Кейнса, Британия была «дирижером международного оркестра».

Первая мировая война ускорила смещение центра власти от Европы (и Британии) к США. Этот процесс уже до войны набрал значительную динамику. Но в результате того, что европейские державы потратили на войну гораздо больше своей крови и денег, чем США, он значительно ускорился. До войны совокупное промышленное производство четырех ведущих европейских держав – Великобритании, Германии, Франции и Бельгии – значительно превосходило промышленное производство США. А к концу 1920-х гг. США уже наполовину превосходили европейский совокупный показатель. До войны Америка была чистым импортером капитала. Так, в 1914 г. она импортировала на 2,2 млрд долл. После войны она стала чистым экспортером – 6,4 млрд долл. в 1919 г. Военный долг стран Антанты перед Министерством финансов США на конец войны составил 12 млрд долл. Великобритания была должна 5 млрд долл., Франция – 4 млрд долл. Америка добилась глобального лидерства, консолидировав столь огромную часть мирового золотого запаса, что Лиакват Ахамед в своей книге «Повелители финансов»[178] сравнил ее положение с ситуацией в покере, когда игра теряет смысл из-за того, что один игрок набирает невероятно много фишек{263}.

Великобритания, практически исчерпавшая свой золотой запас, со своей полуразрушенной экономикой была уже слишком слаба для того, чтобы быть дирижером миропорядка. Вопрос был только в том, способна ли Америка сменить ее за пультом.

Гордость европейцев и безответственность самих американцев мешали этому. Ведущие европейские державы считали возвращение к золотому стандарту (от которого они сами отказались во время войны) одной из самых насущных задач. Но им не удалось привести курсы своих валют к адекватным значениям, отражавшим снижение их экономической мощи. Наиболее катастрофическим последствием этого стало решение Уинстона Черчилля, в ту пору занимавшего пост канцлера казначейства (министра финансов) Великобритании, вернуть страну к золотому стандарту довоенного уровня, когда Великая война еще не разрушила европейскую цивилизацию, – по курсу 4,86 долл. за фунт стерлингов, или 4,25 фунта за тройскую унцию золота. Такими были показатели курса еще в то время, когда США провозгласили свою независимость.

Переоценка фунта стерлингов нанесла по Великобритании тройной удар страшной силы. Реальная экономика пострадала, поскольку с этим старым обменным курсом страна стала неконкурентоспособной, ибо экономика ее «сжималась», экспортные отрасли (такие как угледобыча) сокращались, стремительно выросла безработица, а профсоюзы организовали всеобщую забастовку. В 1931 г., когда безработица достигла 22 %, а золотой резерв неумолимо сокращался, правительство Великобритании впервые с тех пор, когда сэр Исаак Ньютон определил золотое содержание национальной валюты в 1717 г., решило отвязать фунт стерлингов от цены золота в мирное время. Фунт по отношению к доллару упал более чем на треть (с 4,86 до 3,25 долл. за фунт), потащив за собой валюты других стран – сначала скандинавских и балтийских стран, тесно связанных с британским рынком, затем Японии, а потом и большинства стран Латинской Америки.

При всех кейнсианских заклинаниях о «варварском пережитке» проблема была не в самом абстрактном характере золотого стандарта, а в том, что почти все развитые страны решили привязать свои валюты после войны к доллару по довоенным неконкурентным курсам, несмотря на значительные затраты на хранение и снижение интереса. Кандалами, обрекшими международную экономическую систему на крах, были не кейнсианские «золотые кандалы», но оковы гордыни. Ведущие центробанки мира до сих пор расценивают золото в качестве резервной валюты и, когда возможно, в качестве обменного средства. К концу 2017 г. США имели 8140 тонн золотых запасов, а центральные банки ведущих стран мира (включая Международный валютный фонд и Банк международных расчетов) – 25 349 тонн. Даже Россия, некогда – как часть СССР – игнорировавшая капиталистического «золотого тельца» и отказывавшаяся от создания золотого резерва[179], – после распада СССР в 1991 г. накопила 1835 тонн золота. Официальный золотой резерв коммунистического Китая также составляет 1835 тонн «кейнсианского пережитка».

В то же время Америка не сумела сменить Великобританию у пульта дирижера международного оркестра. Британия была уверена в своей роли мирового гегемона. Америка же испытывала серьезные сомнения. Некоторые американцы с глобалистским складом ума считали, что в своих же собственных интересах Америка должна взять на себя бóльшую ответственность, заняв лидирующее место в международных отношениях. Вудро Вильсон настаивал на том, что восстановить Европу без активного участия Америки невозможно. Томас Ламонт, фактически возглавлявший банкирский дом Джона Моргана, утверждал, что Америка уже глубоко вовлечена в глобальную экономику через сложную сеть торгово-финансовых отношений.

Глобалистов уравновешивали изоляционисты, полагавшие, что Америке, по сути, нет дела до Старого Света с его долгами, противоречиями и войнами. Уоррен Гардинг был настолько восприимчив к мнению изоляционистов, что отказывался отправлять официальных делегатов на международные банковские конференции. Вместо этого он направлял туда банкиров из банка J. P. Morgan в качестве частных наблюдателей. С учетом всей сложности ситуации, роль дирижера представлялась слишком трудной для исполнения даже в лучшие времена. И уж вовсе неисполнимой она оказывалась, когда так много граждан страны решительно стаскивали Америку с этого пьедестала.

Одним из наихудших примеров американской безответственности стал Акт о тарифах 1930 г. Согласно этому закону, на 900 промышленных и 575 сельскохозяйственных товаров таможенные пошлины были подняты в среднем на 18 %{264}. Этот закон стал символом экономического идиотизма. Через 63 года, во время теледебатов по Североамериканскому соглашению о свободной торговле (НАФТА), тогдашний вице-президент Альберт Гор подарил Россу Перо знаменитую фотографию инициаторов этого закона – конгрессмена от штата Орегон Уиллиса Хоули и сенатора от штата Юта Рида Смута – в рамочке. Сегодня историки экономики с удовольствием обсуждают «вклад» этого закона в окончательное сталкивание страны в Великую депрессию. Пошлины в США были высокими со дня основания государства. Закон о тарифах Фордни–Маккамбера 1922 г. поднял их еще выше. А закон Смута–Хоули взвинтил среднее количество облагаемых тарифами товаров с 40 до 48 %. В результате цены на широчайший ассортимент товаров выросли в среднем на 8 %. Другие страны начали повышать свои пошлины еще до того, как закон Смута–Хоули вступил в силу. Уровень американского импорта уже упал на 15 % за год до принятия этого закона. Однако сам акт стал ярчайшим примером более глубокой и общей проблемы, не позволявшей Америке занять место Великобритании в качестве лидера мирового торгово-экономического порядка.

Закон Смута–Хоули был очередным примером слабости экономической логики в столкновении с групповыми интересами. Ирвинг Фишер организовал петицию против этого закона. Под ней подписались 1028 экономистов. 238 национальных газет из 324 убеждали Конгресс не принимать законопроект. Ведущий колумнист Америки Уолтер Липпман описывал предлагаемый тариф как «гнусный и пагубный продукт союза скудоумия и жадности». Сенатор-республиканец из Небраски Джордж Норрис отозвался о законе как о «протекционизме, доведенном до абсолютного сумасшествия». Томас Ламонт «едва не на коленях умолял Герберта Гувера наложить вето на тупоумный тариф Смута–Хоули». К сентябрю 1929 г. 23 торговых партнера США высказали свои опасения в связи с перспективой повышения тарифов.

Американская публика проявила похвальную просвещенность, по большей части солидаризировавшись с экспертами против «групп влияния»: пресс-секретарь президента сообщил ему, что «волна протестов, подобная той, что вызвал законопроект о тарифах, редко поднималась в этой стране»{265}. Однако, несмотря на предупреждения экспертов и протесты граждан, законопроект, пробивавшийся через жернова политической мясорубки, становился все хуже и хуже. Поначалу это был достаточно скромный план помощи американским фермерам, испытывавшим все более серьезные трудности еще с начала 1920-х гг. Фермеры требовали, чтобы сельское хозяйство было защищено не хуже, чем промышленность, где пошлины были выше в среднем вдвое. Для многих сторонников законопроекта «тарифное равенство» означало снижение промышленных тарифов одновременно с пропорциональным ростом сельскохозяйственных. «Но как только тарифные планы и графики угодили в плавильный котел пересмотров, – писал в тот период журнал The Economist, – политические толкачи и политиканы начали размешивать это варево изо всех сил». Критики тарифа назвали этот законопроект «тариф Гранди», по имени Джозефа Гранди, сенатора-республиканца от Пенсильвании и президента Ассоциации промышленников Пенсильвании. Тот говорил, что каждый, кто внесет вклад в продвижение законопроекта, сможет в качестве награды претендовать на более высокий тариф. Группы влияния нацеливались на все более лакомый кусок. Ответственные политики отступали. В конце концов Герберту Гуверу понадобилось шесть золотых ручек, чтобы подписать законодательное чудовище, обложившее дополнительными пошлинами 3300 товаров.

Закон вызвал немедленную реакцию. Лига Наций (к которой, несмотря на все усилия Вудро Вильсона, США так и не присоединились) выступила с идеей «тарифного перемирия», чтобы предотвратить надвигавшуюся глобальную рецессию. Но закон Смута–Хоули привел к тому, что перемирие превратилось в войну. Разнообразные ответные меры других стран (введение собственных тарифов и квот на импорт, ограничение валютного обмена) привели к снижению объема международной торговли. Так, швейцарцы, разъяренные тарифами на их часы, обложили пошлинами американские пишущие машинки, автомобили и радиоприемники. Германия объявила о переходе к политике самообеспечения (подразумевавшей угрозу того, что самодостаточная Германия станет Германией экспансионистской). Даже Великобритания, выступавшая поборником свободной торговли со времен отмены «хлебных законов»[180] в 1846 г., в феврале 1932 г. вернулась к протекционизму, подняв тарифы и введя режим торгового благоприятствования для территорий империи и нескольких избранных торговых партнеров. Объемы международного бизнеса упали с 36 млрд долл. в 1929 г. до примерно 12 млрд долл. в 1932 г.{266}.

Свойственная депрессии тенденция к самообеспечению усугублялась тем, что Ирвинг Фишер назвал дефляцией долга. Кредитный бум 1920-х гг. был хорош до тех пор, пока люди располагали регулярным (и растущим) доходом. Но рост безработицы вкупе со стагнацией (или падением) реальных доходов населения резко умножил проблемы в экономике. Долговые обязательства граждан росли, а их способность исполнять эти обязательства снижалась. Дефляция вынуждала заемщиков сокращать потребление, что вызывало снижение цен и приводило к торможению экономического роста, а потом и к его падению. К началу 1934 г. более трети домохозяйств в среднем американском городе имели просроченные ипотечные кредиты.

Помимо этого дефляция долга усугубила разрушительный эффект тарифов в целом и новых тарифов Смута–Хоули в особенности. Пошлины налагались не столько на стоимость импорта, сколько на его объем (скажем, столько-то центов на фунт). Поэтому, когда после 1929 г. началась дефляция, эффективные ставки тарифов выросли, став заградительными барьерами для импорта. К 1932 г. средний тариф на облагаемый пошлиной импорт в США достигал 59 %. Это были самые высокие ставки за всю историю, за исключением короткого периода в 1830 г. Если акт о тарифах поднял пошлины на 20 %, то на долю дефляции приходилась как минимум половина этой величины. Мировая торговля рухнула. В 1932 г. американский импорт и экспорт составляли лишь треть от объемов 1929 г.

Сказалась дефляция долга и на сельском хозяйстве. Первая мировая война обеспечила американским фермерам невиданное прежде процветание, поскольку их европейские конкуренты часто просто не могли нормально функционировать. С резким ростом спроса на сельскохозяйственную продукцию за пределами Америки цены на нее внутри самих США удвоились. Фермеры охотно брали кредиты, чтобы инвестировать в сельскохозяйственное оборудование или окультуривание малоплодородных земель. После войны цены на сельхозпродукцию, вопреки ожиданиям, не упали, и фермеры затеяли еще один раунд инвестиций и спекуляций. Затем ситуация изменилась. Восстановление сельского хозяйства в Европе вызвало снижение спроса на американские продукты. А с учетом естественных природных сельскохозяйственных циклов фермеры не могли изменить свою стратегию, чтобы справиться с изменившимися обстоятельствами. Цикл дефляции долга набирал обороты. Падение цен вызвало череду взаимообусловленных кризисов: закредитованные фермеры не могли выплачивать свои займы; сельскохозяйственные банки рушились по мере того, как разорялись их клиенты; подвергшиеся чрезмерной эксплуатации рискованные земли превращались в засушливые «пыльные котлы». Если в период между 1913 и 1920 гг. в пользу залогодержателя передавалось 3 % заложенных ферм, то в 1921–1925 гг. этот показатель вырос до 11 %, а в 1926–1929 гг. – до 18 %. К 1933 г. почти половина фермерских хозяйств Америки имела просроченную задолженность по кредиту.

Причудливость банковской системы Америки только подливала масла в огонь. Быстрый рост спроса на банковские услуги способствовал формированию весьма фрагментированной и плохо организованной системы. В Канаде было четыре национальных банка с филиалами по всей стране; каждый из банков имел значительные запасы, широкий пул акционеров и диверсифицированных клиентов{267}. В Америке насчитывалось около 25 000 банков, в подавляющем большинстве – с недостаточной капитализацией. В стране действовали 52 различные нормативные банковские базы; условия работы банков также зависели от непредсказуемого характера местных экономик. Банки лопались с завидной частотой даже в лучшие времена: в 1920-е гг. ежегодно разорялось более 500 банков. Между 1929 и 1933 гг. потерпели крах 40 % (9460) американских банков. В 1930 г. рухнул Банк Соединенных Штатов (который своим названием был обязан скорее маркетинговым ухищрениям, чем официальному статусу). В результате этого, тогда крупнейшего в истории страны, банковского краха на счетах вкладчиков было заморожено около 200 млн долл.{268}. В 1932 г. проблема усугубилась: в октябре губернатор штата Невада закрыл банки штата, чтобы остановить волну разорений, распространявшуюся подобно лесному пожару. Вслед за этим «банковские каникулы» объявили власти в 38 штатах.

Особенности американской политической системы только ухудшали ситуацию. Отцы-основатели предусмотрели более чем трехмесячный разрыв между президентскими выборами в ноябре и фактическим приходом новоизбранного президента к власти в марте – с тем чтобы победитель выборов мог осуществить трудное путешествие из дома в столицу страны. Такое положение вещей сохранялось до 1932 г., несмотря на то, что к тому времени уже появились поезда, автомобили и даже самолеты (в январе 1933 г. была принята 12-я поправка к Конституции, передвинувшая дату вступления на пост новоизбранного президента на январь). Таким образом, после унизительного поражения Гувера на выборах в ноябре 1932 г. Америка до утверждения в офисе Рузвельта в марте 1933 г. осталась без действующего президента. Гувер проиграл во всех штатах, кроме двух, и это поражение стоило ему потери той немногой легитимности, которая оставалась у него после экономического краха. Гувер отказывался от принятия любых решений без одобрения Рузвельта, а тот предпочитал дожидаться своего утверждения де-юре на посту президента. Между ними сложились откровенно враждебные отношения: Гувер ни слова не сказал Рузвельту, когда они вместе ехали в автомобиле на инаугурацию. Политическую систему государства сковал паралич, банки рушились, бизнес хирел, ужас нарастал.

Федеральная резервная система (ФРС) также действовала неэффективно. В ее совет директоров входил только один высококвалифицированный банкир – Бенджамин Стронг, президент Федерального резервного банка Нью-Йорка, но в 1928 г. он умер. Другие члены совета директоров ФРС были, по выражению Джона Гэлбрейта, «поразительно некомпетентны»: Дэниел Криссинджер, председатель совета управляющих ФРС с 1923 по 1927 г., был мелким предпринимателем, провалившимся на выборах в Конгресс. Своим постом он был обязан давней (с детских лет) дружбе с Уорреном Гардингом{269}. Федеральной резервной системе приходилось обучаться своему ремеслу на ходу. На самый эффективный инструмент кредитно-денежной политики – операции на открытом рынке – ФРС натолкнулась совершенно случайно. После Первой мировой войны некоторые районные банки Федерального резерва, лишь недавно образованные, так слабо взаимодействовали с другими банками, что его руководители опасались: в результате эти федеральные банки не смогут заработать достаточно для того, чтобы покрыть свои запланированные расходы. Поэтому в первой половине 1922 г. банки, входившие в систему ФРС, начали активно приобретать процентные правительственные ценные бумаги, чтобы повысить доходную часть своего портфеля. Это дало неожиданный эффект: по всей стране выросли резервы коммерческих банков, вынуждая к падению ставку по краткосрочным займам. Вскоре ФРС осознала, что в их распоряжении оказался исключительно мощный инструмент: приобретая ценные бумаги на открытых рынках, они могли упрощать условия кредитования, понижая процентную ставку и (в равной мере) продавая ценные бумаги, а также ужесточать условия кредитования, повышая процентную ставку. В мае 1922 г. ФРС решила возложить ответственность за координацию таких инвестиций со стороны составлявших систему федерального резерва 12 банков на Федеральный резервный банк Нью-Йорка. Через несколько месяцев он сформировал бюро, которое сегодня называется Федеральным комитетом открытого рынка (FOMC).

Однако деятельность FOMC часто буксовала из-за внутренних противоречий. Именно ФРС подпитывала спекулятивную истерию 1926–1928 гг., поддерживая процентную ставку на слишком низком уровне для того, чтобы поддержать стоимость фунта стерлингов и стимулировать приток капитала в Великобританию. Затем ФРС пришлось прибегнуть к гиперкомпенсации, четырежды подняв процентную ставку в 1928 и 1929 гг. с 3,5 до 6 %, что осложнило получение коммерческих инвестиционных кредитов. Сотрудники ФРС внесли свою лепту и в усугубление проблемы банковских крахов, проигнорировав задачу создания резервных фондов, – например, когда в декабре 1930 г. обанкротился Банк Соединенных Штатов. В монументальном труде 1963 г. «Монетарная история Соединенных Штатов»[181] Милтон Фридман и Анна Шварц показали, что разорения банков снизили количество денег в обращении более чем на треть. Вслед за этим, осенью 1931 г., ФРС усугубила и без того отчаянную ситуацию, резко подняв процентную ставку, чтобы сохранить курс доллара.

Размышляя над этим списком ошибочных решений, необходимо все же принимать в расчет обстоятельства. Политики тогда имели весьма туманное представление о национальной экономике. Лишь шокирующий опыт самой Великой депрессии заставил правительство обратиться к Саймону Кузнецу и создать Национальное бюро экономических исследований, чтобы разработать всеобъемлющую систему счетов национального дохода. Никогда прежде мир не сталкивался ни с чем подобным Великой депрессии: политики дрейфовали к мировому шторму без карты и лоцмана. Поначалу они даже не представляли, насколько все будет плохо. Через год после Великого биржевого краха многие американцы считали, что они переживают всего лишь обычный, хотя и довольно болезненный, спад – совсем не такой серьезный, с которым они неожиданно столкнулись в 1920 г. На каждую дурную новость приходилась масса хороших: уровень безработицы в 1929 г. составлял всего 2,9 % (один из самых низких показателей в истории); расцветала новая экономика радио, кино и самолетов; прибыли корпораций были велики.

Когда стало ясно, что Америку ждет беспрецедентный шторм, они еще не вполне понимали, как взаимодействуют различные сегменты экономики. Справедливости ради, Уэсли Митчелл определил, как функционируют деловые циклы еще в 1913 г. Но этого было совсем недостаточно для того, чтобы разобраться в головоломном тумане краха 1929 г. Единственный экономический спад, который можно с натяжкой сравнить с Великой депрессией по тяжести и длительности, был в 1893 г. Но в те времена небольшого правительства и государственного фатализма политики еще могли позволить себе остаться в стороне, предоставив созидательному разрушению возможность справляться с ситуацией. В 1930 г. люди уже ожидали, чтобы правительство «сделало хоть что-нибудь», не представляя, правда, толком, в чем заключается это «что-нибудь». Федеральное правительство все еще было слабым: общие расходы в 1929 г. составили всего 3,1 млрд долл., или 3 % ВВП. В 1929 г. Федеральному резерву едва стукнуло 15 лет: по сути, ФРС ощущала себя подростком. Ученые-экономисты мало что могли предложить для борьбы с депрессией. И даже если бы они знали, что делать, неясно, располагали ли они достаточно эффективным инструментарием, чтобы что-то изменить – времени на это практически не было.

Вызов брошен – и не принят

Самой видной жертвой Великой депрессии, сжимавшей экономику США стальной хваткой, был Герберт Гувер: репутация президента, занявшего офис под привычные для американской истории фанфары, которых удостаивался почти каждый новоизбранный лидер, к концу срока его правления оказалась полностью разрушенной. Специалисты Рузвельта по черному пиару, считавшиеся самыми безжалостными в своем деле, называли Великую депрессию «депрессией Гувера», трущобы для бездомных, возникшие во многих городах Америки – «гувервиллями», а газеты, в которые заворачивались бездомные на ночь, – «гуверовскими одеялами»{270}. Позже историки поставили на Гувере клеймо республиканца-бездельника.

Но это обвинение в бездеятельности вздорно. Конечно, среди республиканцев были те, кто считал, что делать не надо ничего: сообщают, что министр финансов Эндрю Меллон, унаследованный Гувером от Кулиджа, верил в то, что наилучшим ответом на Великую депрессию была бы тотальная ликвидация:

Ликвидировать рабочую силу, ликвидировать акции, ликвидировать фермеров, ликвидировать недвижимость… Это избавит систему от гнили. Стоимость жизни упадет, и пропадет мотовство. Люди будут работать усерднее и больше. Они будут вести более моральную жизнь. Ценности выправятся, а предприниматели будут выбирать из менее компетентных работников.

Гувер не принадлежал к таким. Напротив, в своих мемуарах он в пух и прах разнес «ликвидаторские» идеи, приписываемые Меллону, и утверждал, что заслуживает уважения за то, что игнорировал их. Он твердо верил в то, что современная капиталистическая экономика нуждается в активном управлении со стороны государства. Всего через два дня после инаугурации Гувер встретился с сотрудниками ФРС, чтобы обсудить с ними биржевой пузырь. Он периодически поддерживал разнообразные предложения, направленные на то, чтобы справиться с этой проблемой, – от повышения процентной ставки до ограничения покупок с маржей. Он был первым президентом, установившим телефон на свой рабочий стол. Часто его рабочий день начинался со звонка Томасу Ламонту в банк J. P. Morgan, от которого он узнавал состояние дел на рынке{271}. Он быстро отреагировал на торможение экономики, предложив комбинацию мер по снижению налогов и инвестиций в инфраструктуру. Он пригласил в Белый дом бизнес-лидеров и добился от них обещания не снижать зарплаты, предотвратив тем самым снижение покупательской способности: Генри Форд, один из самых значительных гостей Белого дома, немедленно снизил цены на автомобили и поднял дневную оплату работников до семи долларов.

Проблема Гувера состояла в том, что он брезговал искусством политики. Даже его друзья сокрушались о том, что он «слишком напоминает машину». Враги же ославили его холодным и бессердечным. Он не знал, как щекотать эго людей. Он не умел наполнять свои идеи силой риторики. Короче говоря, он не понимал, что управлять надо не только прозой, но и поэзией.

Некоторые политики готовы принять вызов, который бросают им трудные времена. Но Гувер, похоже, стушевался. На какое-то время он приковал к себе внимание прессы экстравагантными заявлениями, немедленно попадавшими в заголовки; так, он однажды со своим фирменным похоронным видом объявил, что для того, чтобы наверняка справиться с депрессией, каждый должен рассмеяться – и даже обратился к Уиллу Роджерсу[182] с просьбой написать антидепрессивную шутку. Гувер никогда не был компанейским человеком, но в кризисной ситуации он целиком забирался в свою раковину. Он не славился умением воодушевлять людей, предпочитая оставаться скучным технократом. К концу своего срока правления он выглядел надломленным, его глаза были воспалены, лицо стало бесцветным; он работал за столом сутки напролет, но так и не смог обратиться к народу напрямую и воодушевить нацию.

В этом его преемник был его полной противоположностью. Один из великих политиков демократической эры Франклин Делано Рузвельт был американским эквивалентом британского аристократа: он вырос в роскошном особняке в фешенебельном пригороде Нью-Йорка Хадсон-вэлли, учился в школе Гротон и в Гарварде; он был совершенно убежден в своем праве править и в своих способностях реализовать это право. Однако, как Уинстон Черчилль по другую сторону Атлантики, Рузвельт был аристократом, умевшим общаться с людьми.

Там, где Гувер был мрачен, Рузвельт сиял. Если Гувер предавался отчаянию, то Рузвельт всегда оставался безудержным оптимистом, уверенным в том, что нет худа без добра и из любой ситуации всегда найдется выход. Рузвельт был воплощением гамильтоновского принципа, озвученного в 70-м номере альманаха «Федералист» (Federalist): «энергичная исполнительная власть – ключевая характеристика хорошего правительства». Он инстинктивно понимал, что политически лучше делать хоть что-то – даже если эти действия были неверными, – чем устраняться и ждать лучших времен. «Страна нуждается и, если я правильно ощущаю ее настроения, даже требует смелых, решительных экспериментов», – заявил он в своей речи в Университете Оглторпа 22 мая 1932 г. Его идеи часто бывали непродуманными, противоречивыми, даже спонтанными: военный министр США Генри Стимсон обронил, что попытка следовать за ходом мысли Рузвельта «очень напоминала погоню за скачущим по пустой комнате солнечным зайчиком»{272}. Он сделал множество ошибок. Одно из его ключевых решений – Закон о восстановлении национальной промышленности – оказалось полностью провальным. Тем не менее он понимал, что людям, настроенным на решение проблем, требуется лидер, который посвятит себя целиком действию и экспериментам.

Ни один президент США не сумел превзойти Рузвельта в умении пользоваться «высокой трибуной». Он выступил с целой серией духоподъемных речей – прежде всего такой была его инаугурационная речь, в которой он заявил, что американцам нечего бояться, кроме собственного страха. Он использовал возможности радио для того, чтобы быть ближе к людям. В период своего президентства он постоянно обращался к нации с 15-минутными «Беседами у камина», которые возвращали нервничавшей публике ощущение уверенности, одновременно нормализуя политический радикализм. Президенты приобретали привычку обращаться к народу так, как римские сенаторы обращались к сенату (эту привычку возродил Джон Кеннеди в своей знаменитой инаугурационной речи «Не спрашивай»). Рузвельт же общался с людьми так, как если бы он был радушным дядюшкой, заскочившим ненадолго в гости. «Я старался представить себе каменщика, возводящего новый дом, девушку за прилавком, фермера в поле», – говорил он.

Рузвельт окружил себя интеллектуалами, которые были уверены, что они понимают, что за напасть обрушилась на Америку и как все исправить. Эту группу либеральных ученых и юристов, собравшуюся вокруг Рузвельта в конце 1920-х – начале 1930-х гг., называли «мозговой трест». «Он предпочитал опираться не на кухонный или теннисный кабинет[183], но на кабинет в академических мантиях и шапочках», – гласил один из биографических очерков о Рузвельте. Основателем «кабинета академиков» был Реймонд Моули[184], профессор права в Колумбийском университете. Кроме него в кабинет входили такие авторитетные ученые, как профессор юридической школы Колумбийского университета Адольф Берли, соавтор книги 1932 г. «Современная корпорация и частная собственность» (The Modern Corporation and Private Property), а также экономист из Колумбийского университета Рексфорд Тагвелл. Наследники интеллектуалов-прогрессистов начала ХХ в., они довели все достоинства (или недостатки, если угодно) прогрессистов до абсолюта. Они были абсолютно убеждены в том, что государство должно быть сильным. Из поездки по Европе и Советскому Союзу Тагвелл вернулся с уверенностью в том, что государственное планирование является ключом к эффективному ведению сельского хозяйства (критики прозвали его Красным Рексом и Лениным «Нового курса»). Ключевым положением книги Берли «Современная корпорация» была идея о том, что без государственного регулирования корпорации представляют главную угрозу для общественного блага{273}.

Прогрессисты разделились на два лагеря по вопросу о том, как относиться к большому бизнесу. Луи Брэндайс[185] полагал, что непомерная величина сама по себе является проклятием. Он предлагал использовать силу правительства для того, чтобы предотвратить сосредоточение власти и повысить конкуренцию. Другие считали, что сосредоточение власти было показателем эффективности, а задача состояла в том, чтобы направить эту сосредоточенную власть на пользу обществу. В книге 1912 г. «Концентрация и контроль» (Concentration and Control) президент Висконсинского университета Чарльз Ван Хайз утверждал, что Америка вошла в период постлиберализма, когда бизнес просто обречен на укрупнение. В самой «концентрации» нет ничего плохого, настаивал он, пока она уравновешивается «контролем» со стороны правительства. Члены «мозгового треста» с энтузиазмом поддержали аргументацию в пользу укрупнения. Более того, они почитали самого Ван Хайза пророком, а его книгу чем-то вроде Библии. Они полагали, что промышленные конгломераты Америки представляют угрозу как процветанию страны, так и гражданским свободам. Чрезмерное сосредоточение богатств в руках немногих промышленников снижало спрос и грозило лишить бизнес всех потребителей; чрезмерное сосредоточение власти в руках тех же промышленников подрывало демократию. Однако этот потенциальный недостаток можно было легко превратить в достоинство – для этого нужно было уравновесить концентрацию контролем в форме законов и регламентов. Америка, утверждал Ван Хайз, нуждалась в том, чтобы власть сильного правительства уравновесила мощь большого бизнеса{274}.

Сотворение истории

Франклин Делано Рузвельт принял президентскую присягу в полдень 4 марта 1933 г. В тот день банковская система, обеспечивавшая «кровоток» капиталистической экономики», перешла в стадию коллапса. По словам гуверовского контролера денежного обращения, «соломинкой, сломавшей спину верблюда», оказалось решение губернатора штата Мичиган объявить по всему штату банковские каникулы 14 февраля 1933 г. Это вызвало панику. Люди бросились снимать деньги со счетов, и с 15 февраля по 8 марта объем денег в обращении вырос почти на 2 млрд долл. Далее последовало обвальное изъятие золота, депонированного в Федеральном резервном банке Нью-Йорка, в результате чего объем федерального золотого запаса упал намного ниже требуемой законодательством доли 40 % от объема банкнот Федерального резервного банка – до 24 % (после чего ФРС приостановила выдачу золота). По состоянию на конец рабочего дня 4 марта 1933 г., согласно оценкам Аллана Мельцера из Университета Карнеги–Меллона, банковские каникулы объявили банки в 35 из 48 штатов. 5 марта 1933 г. первым своим указом в качестве президента Франклин Рузвельт закрыл все банки на основании довольно спорного федерального мандата.

Закрыть банки было проще, чем возобновить их работу, избежав при этом массового снятия вкладов населением. Рузвельт обнаружил, что его администрация не способна справиться с этой сложной задачей. К счастью, команда Гувера, которую возглавлял министр финансов Огден Миллс и в которую входил председатель ФРС Юджин Мейер, за последний год его президентства разработала достаточно продуманный план оздоровления банковской системы. Этот план позволил бы возобновить бесперебойную работу банков. Он подразумевал стратификацию банков по трем группам в зависимости от их финансовой стабильности; тщательную проверку их деятельности, а затем поступательное возвращение их к работе. Первыми открывались банки класса А. Банки класса В могли получить займы от Федерального резерва для поддержания ликвидности и после этого возобновить работу. Банки класса С либо включались в программу специальной поддержки, предусматривавшую в случае необходимости в числе прочего вливания капитала в обмен на долю в акциях, либо ликвидировались. К сожалению, Рузвельт отказывался подписать эту программу Гувера до официального вступления на пост президента США, однако первым делом после инаугурации он настоял на принятии Конгрессом Чрезвычайного закона о банках. Этот закон наделил Рузвельта полномочиями предложить 100 %-ную гарантию банковских вкладов, на чем новый президент остановился особо во время своей первой «Беседы у камина» 12 марта. Это была демонстрация силы, превосходная речь, в которой он объяснил финансовую ситуацию настолько доступно, что, как съязвил Уилл Роджерс, ее понял бы и банкир{275}. За несколько следующих месяцев вкладчики вернули в банки миллиарды долларов в золоте и наличных деньгах, извлеченных «из-под матрасов».

Затем Рузвельт создал Федеральную корпорацию по страхованию вкладов (FIDC, затем FDIC), которая гарантировала сохранность индивидуальных банковских депозитов на сумму до 5000 долл. (впоследствии эту сумму многократно повышали). Изъятия банковских вкладов, некогда бывшие безоговорочной характерной чертой капитализма, после этого стали редкостью. Кроме того, он реформировал фондовый рынок, создав Комиссию по ценным бумагам и биржам и заставив компании публиковать подробную информацию о себе – раскрывать балансы, обнародовать отчеты о прибылях и убытках, данные о директорах. Прежде на Уолл-стрит доминировала горстка инсайдеров вроде банка J. P. Morgan, имевших привилегированный доступ к информации. Теперь же информация стала доступна гораздо более широкому кругу людей, и мелкие инвесторы получили равные с «акулами капитала» шансы. Помимо этого, Рузвельт вырвал контроль за торговой политикой из рук Конгресса и передал его в Белый дом. Это ограничило возможность закулисных сделок в Конгрессе – «толкачества» (логроллинга[186]), когда разные группы конгрессменов договаривались о взаимных услугах и обмене голосами в интересах своих «подшефных» отраслей: сахарозаводчики Луизианы, например, могли голосовать в пользу картофелеводов Айовы и т.п.

Пытаясь наладить работу капиталистической экономики, Франклин Делано Рузвельт первые 100 дней президентства посвятил тому, чтобы вернуть людей на работу. Он предложил создать Гражданский корпус окружающей среды (ССС), позволивший трудоустроить четверть миллиона молодых людей в области лесоводства, защиты от паводков и благоустройства территорий. Он также предложил создать Федеральное управление по чрезвычайной помощи (FERA), которое помогало штатам обеспечить работой безработных. Он запустил смелые программы регионального развития, самой примечательной из которых стало учреждение корпорации по управлению ресурсами бассейна Теннесси (Tennessee Valley Authority, TVA), призванной способствовать экономическому развитию в одном из самых отсталых регионов страны.

Первые 100 дней своего президентства Рузвельт завершил разработкой законопроекта, который он называл «самым важным и далекоидущим законом, который когда-либо принимал американский Конгресс», – Закона о восстановлении национальной промышленности (NIRA). Закон вводил федеральное регулирование максимально допустимых рабочих часов и минимального уровня заработной платы в некоторых отраслях и – что было еще более радикальной мерой – предоставлял рабочим право объединяться в профсоюзы и организовывать забастовки. Кроме того, законопроект предусматривал создание двух новых организаций – Управления по восстановлению промышленности (NRA) и Управления общественных работ (PWA). Управление по восстановлению промышленности отвечало за проведение широкой картелизации под контролем и при содействии государства, которая предусматривала регулирование производственного процесса в масштабах целых отраслей и определяла нормы ценообразования и заработной платы в соответствии с волей правительства. NRA не только приостановило деятельность антитрестовских законов США, но и по сути преобразовало промышленность страны в сеть уполномоченных правительством трестов, что было ошеломляющим нарушением американской традиции. Управление общественных работ разработало амбициозную программу общественных строительных работ. Подписав окончательные версии законов, поступившие с Капитолийского холма 16 июня, Франклин Делано Рузвельт справедливо – пусть и несколько нескромно – заметил, что «сегодня история вершилась так, как ни в один прежний день в жизни нации»{276}.

Близнецом NRA для сельской Америки был Закон о регулировании сельского хозяйства, который предотвращал «перепроизводство» и стабилизировать цены на сельскохозяйственную продукцию. Американцы десятилетиями бросали свои земельные участки по мере того, как машинный труд на фермах вытеснял ручной, а город предлагал более высокооплачиваемую работу. 1930-е гг. в двух отношениях усугубили этот процесс: сельскохозяйственные рабочие были вынуждены оставаться в деревне, поскольку в городе для них работы не было; в Европе спрос на американскую продукцию упал из-за закона Смута–Хоули. В результате бедность в сельских районах часто была более серьезной, чем в городских. Рузвельт пытался решить эту проблему за счет ограничения производства (фермерам платили за то, чтобы те не производили продукцию) и взвинчивания цен.

Действия неизбежно вызывали противодействия – как со стороны левых, так и со стороны правых. Норман Томас, постоянный кандидат в президенты от социалистов, критиковал «Новый курс» как попытку «лечить туберкулез леденцами от кашля». Роберт Лафоллет, губернатор традиционно прогрессистского штата Висконсин (там оседало много выходцев из Скандинавии с их твердой приверженностью к работоспособному правительству и социальному равенству), утверждал, что Рузвельт должен гораздо активнее добиваться справедливого распределения материальных благ. Эптон Синклер, журналист-разоблачитель и новеллист, баллотировался на пост губернатора Калифорнии с программой, предусматривавшей конфискацию частной собственности и отмену прибыли. Еще один калифорниец, малоизвестный прежде врач Фрэнсис Таунсенд, стал фигурой национального масштаба, предложив выплачивать каждому гражданину страны, оставляющему работу в 60 лет, по 200 долл. в месяц, что было эквивалентно ежегодной выплате 45 000 долл. на сегодняшние деньги. Опросы общественного мнения показали, что 56 % населения поддержали идею Таунсенда, а петиция, призывавшая Конгресс принять этот план, набрала 10 млн подписей. Правый же медиамагнат Уильям Херст принялся втихомолку обзывать президента Сталин Делано Рузвельт, а его редакторы заменяли в новостях термин «Новый курс» на «Новый трюк»[187], {277}. «За спиной Рузвельта – Москва!» – гласил заголовок одной из 28 газет Херста во время президентской кампании 1936 г.{278}.

Но самую мощную критику на Рузвельта обрушили популисты, не признававшие простого идеологического разделения на «левых» и «правых». Губернатор Луизианы и сенатор от этого штата Хьюи Лонг, самый, пожалуй, пронырливый из американских политиков за всю историю страны, в феврале 1934 г. создал свое движение «Поделимся богатством» (Share Our Wealth) c лозунгом: «Каждый человек – король, но никто не носит корону»[188]. Он превратил свой родной штат в рекламную площадку своих политических решений и достижений: там действовала программа социальной защиты населения, шло строительство инфраструктуры. Все эти программы оплачивались за счет нефтяных сверхприбылей. За время губернаторского срока Лонга в Луизиане построили больше дорог, чем в любом другом штате за исключением Нью-Йорка и Техаса, несмотря на то, что Луизиана оставалась беднейшим штатом в стране. Тогда же был построен впечатляющий новый университет – Университет штата Луизиана – несмотря на то, что штат был самым отсталым в плане образования. Чарльз Коглин на своей радиостудии в Ройял-Оук в Мичигане проповедовал экзотический набор из популизма в стиле «все поделить» и расизма в стиле «во всем виноваты евреи». Он отрицал «лживый золотой стандарт, который с незапамятных времен был источником ненависти, созидателем мечей и губителем человечества», и призывал слушателей восстать «против Морганов, Кунов–Лебов[189], Ротшильдов, Диллон-Ридов и банкиров-гангстеров из Федерального резерва»{279}. Эти призывы снискали ему широкую популярность: он получал так много писем, что Почтовой службе США пришлось создать для него персональное почтовое отделение, а издания его речей расходились миллионными тиражами. Поначалу Коглин был горячим поклонником Рузвельта. Он заявил, что «Новый курс – это курс Христа!», но вскоре их пути разошлись. Это неудивительно, учитывая грандиозное самомнение Коглина и его экстравагантные политические взгляды. Коглин после этого набросился на Рузвельта, обвиняя его в том, что тот действует в интересах различных международных тайных обществ.

В ответ на критику Франклин Делано Рузвельт предложил второй «Новый курс», согласно которому Служба социального обеспечения гарантировала бы помощь нуждающимся, Управление общественных работ (WPA) обеспечивало экономический стимул; кроме того, он предложил изменения в трудовое законодательство, расширявшие права профсоюзов. Второй «Новый курс» создавался в интересах некоторых самых преданных его сторонников. Закон о Службе социального обеспечения, обнародованный 17 января 1935 г. и вступивший в действие 14 августа, семь месяцев спустя, являлся самым значимым тогда нововведением Рузвельта: он должен был обеспечить постоянный, а не краткосрочный, стимул для развития экономики. Этот документ имел, вероятно, самые значительные последствия во всем американском законотворчестве в области внутренней политики, поскольку он на долгий срок изменил взаимоотношения между правительством и народом страны. США поздно пришли к идее государственного обеспечения и социальных гарантий. Отто фон Бисмарк ввел обязательную систему социального обеспечения в Германии в 1880-е гг. За Германией последовали остальные страны Европы. Даже приверженная принципам laissez-faire Великобритания в начале ХХ в. ввела систему обязательного социального страхования. Америка предпочитала надеяться на местное разнообразие и добровольные действия. Но Франклин Делано Рузвельт и его соратники по «Новому курсу» использовали Великую депрессию для того, чтобы произвести две радикальные перемены – сделать федеральное правительство поставщиком социального обеспечения и создать программу социального обеспечения, действующую вне зависимости от необходимости в ней.

На выборы 1936 г. Франклин Делано Рузвельт шел как защитник простого народа от власть имущих – эгоистичных и недальновидных бизнес-элит, которые, с его точки зрения, обрекли страну на рецессию и упорно стремились подорвать «Новый курс». В ежегодном послании Конгрессу 3 января 1936 г. он обрушился на «заскорузлую алчность». «Они жаждут восстановить свою эгоистичную власть. <…> Только дайте слабину – и они вернутся к тому, чем всегда жила аристократия прошлого: власть для себя и рабство для народа». Выступая в Филадельфии после партийного выдвижения его кандидатуры на пост президента, он сравнил свою борьбу против «экономических роялистов» с борьбой американцев за независимость против Британии в 1776 г. Речь Рузвельта, обращенная к восторженной толпе в Мэдисон-скуэр-гарден в Нью-Йорке 31 октября 1936 г., была исполнена классовой ненависти: Рузвельт перечислил своих «старых врагов» – представителей «деловых и финансовых монополий, спекулянтов, безответственных банкиров, всех желающих нажиться на классовых противоречиях и войне» – и заявил, что он приветствует их ненависть. Он вернулся в Овальный кабинет с еще бóльшими амбициями и с еще бóльшим доверием со стороны избирателей.

Оценки «Нового курса»

«Новый курс» увековечил могущество американского правительства. Он обеспечил Франклину Делано Рузвельту статус одного из самых обожаемых (и ненавидимых) президентов США. Политолог Сэмюэл Лабелл утверждал, что в Америке обычно действуют две партии – солнечная (партия большинства, которая определяет политическую повестку) и лунная (которая реагирует на эту повестку). Республиканцы были солнечной партией на протяжении 30 лет до «Нового курса». После «Нового курса» солнечной партией оставались демократы до прихода к власти Рональда Рейгана. Линдон Джонсон «организовал» солнечное затмение.

Победа Франклина Делано Рузвельта над Альфредом Лэндоном в 1936 г. была одной из самых убедительных в американской истории. Рузвельт получил больше голосов, чем любой из его предшественников, – 28 млн, обойдя своего соперника на 11 млн голосов. Он победил во всех штатах, кроме Мэна и Вермонта, и получил голоса наибольшей части выборщиков (523 к 8) со времени избрания Джеймса Монро в 1820 г., который избирался практически безальтернативно. Демократы собрали богатые плоды победы Рузвельта: «на его плечах» они получили 331 место в палате представителей, оставив республиканцам лишь 89, и 76 мест в сенате. Многим свежеиспеченным сенаторам-демократам пришлось занимать места на стороне республиканцев.

Однако второй срок Франклина Делано Рузвельта имел иной сюжет. Под конец его первого президентского срока, в мае 1935 г., Верховный суд признал Закон о восстановлении национальной промышленности неконституционным. Семь месяцев спустя он вынес такой же вердикт по Закону о регулировании сельского хозяйства. Попытки Рузвельта приструнить Верховный суд, заменив возрастных судей более молодыми и лояльными, вызвали резкое противодействие не только со стороны центристов, но даже и со стороны его собственной Демократической партии, справедливо посчитавшей расширение состава суда атакой на принцип сдержек и противовесов, лежащий в основе Конституции.

Неудачные баталии на законодательной ниве отняли много сил у второй администрации Рузвельта. Демократы потеряли шесть мест в сенате и 71 место в палате представителей в результате промежуточных выборов 1938 г., причем наибольший ущерб понесли как раз самые активные сторонники «Нового курса». В сенате, возобновившем работу после каникул 1939 г., республиканцы под предводительством Роберта Тафта перетянули к себе немало сенаторов-демократов из южных штатов, что позволило им успешно блокировать большинство внутриполитических законопроектов Рузвельта. «Рецессия Рузвельта» подорвала его репутацию успешного руководителя экономики. К концу эпохи «Нового курса» даже самые преданные его сторонники – такие как Генри Моргентау – настроились против него.

Тем не менее при всех недочетах и разочарованиях второго президентского срока Франклин Делано Рузвельт сумел сформировать альянс между двумя большими группами избирателей, которые в тот период ненавидели республиканцев больше, чем друг друга, – белыми южанами, движимыми памятью о поражении в Гражданской войне, и национальными меньшинствами Севера, которые ненавидели республиканцев потому, что те были бизнесменами-протестантами. Кроме того, он заручился поддержкой других избирателей, рассчитывавших на помощь со стороны правительства, – сельскохозяйственных рабочих, желавших защиты от превратностей рынка; интеллектуалов, желавших играть роль Платоновых стражей[190]; работников бюджетной сферы и госслужащих, которые были естественными выгодоприобретателями самого процесса расширения государственной власти; афроамериканцев, особенно сильно пострадавших из-за Великой депрессии. Новая администрация Рузвельта была первой, в которой не было абсолютного господства белых мужчин-англосаксов: в его кабинете был католик, еврей, женщина, а Элеонора Рузвельт выступала в качестве министра без портфеля – за первые два президентских срока своего мужа она наездила более 400 000 км{280}.

Одной из самых странных особенностей 1930-х гг. был резкий рост членства в профсоюзах в пиковый период безработицы (см. рис. 7.3). Причиной этого было резкое усиление профсоюзов: «Новый курс» предоставил им сказочные возможности для расширения влияния. Строго говоря, эти изменения начались еще при Гувере, а не при Рузвельте: закон Норриса–Лагардиа в 1932 г. ограничил право федеральных судов выпускать судебные предписания против бастующих профсоюзов. Это лишило боссов американского капитализма оружия, которое они с максимальной эффективностью использовали в 1920-е гг., и отразило изменение настроений в Вашингтоне. В 1933 г. статья 7(а) Закона о восстановлении национальной промышленности дала рабочим права заключать коллективные трудовые договоры и выбирать собственных представителей (несмотря на то, что Верховный суд признал NIRA незаконным, новый Закон о регулировании трудовых отношений восстановил действие статьи 7(а) и учредил Национальный совет по вопросам трудовых отношений, действующий по сию пору). Закон заложил основу для роста профсоюзов, в результате которого в 1945 г. в профсоюзах состояла примерно треть несельскохозяйственных рабочих Америки.

Кроме этого, Франклин Делано Рузвельт привлек к формированию политики новый тип специалистов. Члены «мозгового треста» привели за собой целую армию бюрократов, возложив на них обязанность воплощать в жизнь запутанные правила и регламенты «Нового курса»: молодых юристов, ученых, чиновников-регуляторов. Генри Менкен называл их плоскими молодыми педагогами, безработными секретарями Ассоциации молодых христиан, третьеразрядными журналистами, адвокатами без практики и куроводами высокого полета{281}. Когда Рузвельт прибыл в Вашингтон, это был сонный южный городок, где ничего особенного не происходило. К концу десятилетия Вашингтон сменил Уолл-стрит в качестве средоточия жизни нации. Антитрестовский отдел Министерства юстиции США расширился с нескольких десятков юристов до почти трех сотен. В Управлении по восстановлению промышленности работало 4500 служащих. Мелкие труженики «Нового курса» наводнили некогда тихие районы вроде Фогги-боттом или Джорджтауна. Они создали культуру коктейль-вечеринок, на которых молодежь наслаждалась новой свободой возлияний и фантазировала о том, как преобразовать страну. «Суетливый, как муравейник, который никогда не ворошили» – так описывала Мэри Дьюсон[191] этот город{282}.

Но прежде всего Франклин Делано Рузвельт сумел достичь главной цели прогрессистов – изменить взаимоотношения между правительством и народом. До «Нового курса» исключительным свойством Америки было недоверие к большому правительству в целом и к федеральному правительству в частности: правительство Америки было меньше, чем правительства большинства европейских стран, а его власть и функции были широко распределены по «дочерним» низовым структурам. После «Нового курса» федеральное правительство утвердилось в качестве столпа американского общества. Короче говоря, Рузвельту досталась чрезвычайно децентрализованная политико-экономическая система, построенная на гибких, свободных рыночных отношениях, он же превратил ее в жесткую структуру, в которой заправляли политиканы из Вашингтона, а ключевыми элементами стали управление спросом, программы национального благосостояния и обязательные коллективные договоры.

Самой очевидной переменой был рост самого правительства: в 1930 г. федеральное правительство потребляло менее 4 % ВВП, а самым крупной структурой в его составе была Почтовая служба США. Подоходный налог платила лишь горстка американцев – 4 млн в 1929 г. и 3,7 млн в 1930 г.{283}. К 1936 г. федеральное правительство потребляло уже 9 % ВВП, на него работало 7 % занятых в стране. Кроме того, Франклин Делано Рузвельт активно расширял налогооблагаемую базу. В конце 1920-х гг. расходы правительств штатов и местных властей почти втрое превосходили невоенные расходы федерального правительства. К 1936 г. федеральные невоенные расходы уже значительно превышали совокупные расходы властей штатов и местных властей.

Но цифры сами по себе недостаточно полно отражают масштаб перемен. Поборники «Нового курса» создали два механизма, обеспечивающих централизацию власти в Вашингтоне: федеральную систему местных экономических программ (включавшую инфраструктурные инвестиции), которая финансировалась за счет национальных субсидий и управлялась властями штатов и местными администрациями, а также национальную систему военных расходов и социальной защиты престарелых. Национальные субсидии местным администрациям и властям штатов выросли с 5,4 % от всех национальных расходов в 1932 г. до 8,8 % в 1940 г. (в 1934 г. они достигли невероятных 16,4 %). Федеральная власть через сеть регламентов распространила контроль на все – от банковской системы до энергосистем и социального страхования. Она усилила свою власть за счет повышения федеральных налогов на прибыль в самых разных формах (подоходный налог на физических лиц, налог на зарплату, корпоративные налоги) для того, чтобы профинансировать резкое расширение федеральных затрат.

В то же время Рузвельт способствовал изменению прочно укорененного в американцах отношения к большому правительству, не переставая расточать ему похвалы. «Прежнее представление о необходимости опоры на свободное проявление воли индивидуальностей представляется совершенно неадекватным. <…> Вмешательство организованного контроля, который мы называем правительством, кажется необходимым», – говорил он одной из «Бесед у камина» в 1934 г. «Противостоять существующей экономической тирании, – заявлял он в еще более свободной манере, – граждане Америки могут, лишь обратившись к организованной мощи правительства»{284}. Институт, который считался последним прибежищем американцев, теперь становился вездесущим.

Рузвельт учредил также правительственную форму частных фиксированных выплат, составлявших основу индивидуальных пенсионных планов. Этот самый изворотливый его ход волшебным образом превратил институт социального обеспечения из подаяния (позорящего того, кто его принимает, и негарантированного) в «право», которое люди зарабатывали тем, что платили налоги с зарплат (вместе со своими нанимателями) в фонд, который даже зарабатывал проценты на эти выплаты. Теоретически, если этот трастовый фонд истощался, пособие ограничивалось объемом тех выплат, что внесли в фонд будущие получатели этих пособий. На практике, однако, едва объем этого трастового фонда приближался к нулю, Конгресс всегда соглашался пополнить его (как правило, за счет общих доходов органов власти или какого-то специального законопроекта, принимаемого именно для этих целей). Это делало социальное обеспечение прямой обязанностью государства. Прямой зависимости между объемом взносов в этот фонд и объемом получаемого пособия не было, как не было и сокращения пособия, если средства фонда истощались.

Но люди тем не менее воспринимают эту систему именно так. Франклин Делано Рузвельт прекрасно понимал, как важно поддерживать эту иллюзию: когда его упрекали в том, что он финансирует систему социального обеспечения за счет налога на зарплаты, а не за счет подоходного налога, он отвечал: «Мы направляем туда вклад плательщиков зарплатного налога именно для того, чтобы дать тем, кто платит этот налог, юридическое, моральное и политическое право получать пенсии и пособия по безработице. Пока люди платят эти налоги, ни один чертов политикан не сможет отменить мою программу социального обеспечения. Эти налоги – не экономические, они исключительно политические»{285}.

Превращение Америки в нацию «Нового курса» шло совсем не гладко. Выдающиеся лидерские качества, проявленные им во время Второй мировой войны, уберегли Франклина Делано Рузвельта от расплаты за внутриполитические ошибки второго президентского срока. Альянс между либеральными северянами и консервативными южанами оказался недолговечным: консерваторы постоянно нарушали партийную дисциплину, солидаризируясь во время голосования в Конгрессе с республиканцами. После войны система социального обеспечения вовсе не была еще общедоступной. В 1946 г. лишь один из шести американцев в возрасте 65 лет получал ежемесячные выплаты, а треть рабочих не платила налоги с зарплат. «Нечестивый союз» республиканцев и демократов-южан регулярно саботировал дальнейшую экспансию государства «Нового курса»{286}.

В частности, для того чтобы сохранить лояльность демократов-южан, Рузвельту пришлось исключить сельскохозяйственных рабочих и домашнюю прислугу из программы социального обеспечения, чтобы чернокожие работники на Юге «знали свое место»{287}. Тем не менее Рузвельту удалось победить в долгой войне: сформировав огромную административную машину с центром в Вашингтоне и убедив всех, что социальное обеспечение – это честно заработанное право, а не благотворительный дар, он создал систему, которую оказалось невозможно разрушить политическим путем – какими бы большими временными преимуществами ни располагал «нечестивый союз».

От политики к экономике

Реальным мерилом «Нового курса» служит не то, насколько он был эффективен для создания политической коалиции, а то, насколько успешно он вывел страну из Великой депрессии. А в этом отношении результаты не столь впечатляющи. Наиболее жесткую оценку эффективности «Нового курса» дала вторая депрессия. Несмотря на то, что в 1935–1936 гг., после огромного стимулирующего рузвельтовского пакета, экономика начала восстанавливаться, ее рост очень быстро прекратился. Широко разрекламированное создание Рузвельтом рабочих мест в публичном секторе было скомпенсировано уничтожением рабочих мест в частном. В мае 1937 г. рост занятости остановился, не достигнув уровня 1929 г. В августе экономика снова устремилась вниз. На этот раз коллапс оказался куда серьезнее того, что уничтожил Герберта Гувера. Акции потеряли больше трети стоимости. Прибыли корпораций рухнули на 40–50 %. В четвертой четверти 1937 г. производство стали упало до 25 % от уровня середины года. Ряды безработных пополнили 10 млн человек – или 20 % всей рабочей силы.

Как мы знаем, Франклин Делано Рузвельт унаследовал чертежи самой своей успешной реформы – реформы банковской системы – от своего предшественника. В этом случае от него требовался скорее талант продавца, чем политика. Многие из тех политических шагов, которые предпринял он сам, давали обратный результат. Даже если они на короткое время подталкивали Америку вперед, в долговременной перспективе они оказались разрушительными: погрузили страну во вторую депрессию и способствовали тому, что Великая депрессия в США тянулась дольше, чем в большинстве других стран.

Самой страшной катастрофой обернулась его попытка мелочно управлять экономикой с помощью регулирования и фиксирования цен. NRA было странным созданием – отчасти капиталистической версией советского Госплана, отчасти панамериканской версией корпоративного капитализма Муссолини. NRA пыталось объединить в картели компании, формировавшие четыре пятых несельскохозяйственной экономики{288}. NRA призывало крупный бизнес к сотрудничеству, чтобы установить цены на продукцию, которую производил этот бизнес, заработную плату и цены на сырье, необходимые для ее производства. Кроме того, NRA требовало от компаний поднимать зарплаты и признать коллективные трудовые договоры. Компаниям, которые принимали эти ограничения, дозволялось демонстрировать значок с синим орлом: более 2 млн организаций поспешили под этим подписаться. Компании, не исполнявшие правила, зачастую выдавливались из бизнеса. Вскоре знаки с синим орлом появились во всех витринах и на всех вывесках. Бывший генерал Хью Джонсон, поставленный во главе NRA, стал одним из самых узнаваемых людей Америки. В сентябре 1933 г. четверть миллиона американцев маршировали за символом синего орла по Пятой авеню Нью-Йорка во время парада. К 1934 г. правила и уложения NRA распространялись на более чем полутысячу отраслей, где были заняты 22 млн работников: 77 % всех несельскохозяйственных работников в частном секторе и 52 % всех трудящихся вообще.

Целью NRA было предотвратить перепроизводство. Но методы управления были абсурдно бюрократическими: 540 его правил определяли, кто что может производить и сколько они должны за это получать. Эти правила определяли даже, могут ли покупатели выбирать цыпленка в курятнике или на прилавке мясника или они должны получать эту тушку случайным образом. В результате росла мощь уже давно зарекомендовавших себя компаний: они процветали благодаря гарантированным долям рынка, где они продавали товары по завышенным ценам, что частично обеспечивало огромные зарплаты, но компании «со стороны» на процветание рассчитывать не могли – как бы усердно они ни трудились, какими бы инновационными они ни были. В книге «Исследование о природе и причинах богатства народов» Адам Смит предупреждал, что «люди одной профессии редко собираются вместе для отдыха и развлечений без того, чтобы их разговор не закончился заговором против общества или ценовым сговором». Ведущие производители шин (Goodyear, Goodrich и Firestone) собрались и составили свод правил для NRA. Цена на шины (и, следовательно, автомобили) немедленно взлетела. Чиновники NRA наказали мелких производителей, которые осмелились предлагать скидки своим клиентам или работать сверхурочно.

Деятельность NRA вызвала поток жалоб. Положение усугублялось еще и тем, что глава управления Хью Джонсон оказался алкоголиком, который постоянно уходил в чудовищные многодневные запои. Представители малого бизнеса жаловались на то, что крупный бизнес использует NRA, чтобы раздавить мелкие компании между молотом высоких цен и наковальней жесткого регулирования. Потребители жаловались на то, что они получают меньше за свои деньги. Национальный совет по контролю за восстановлением, который возглавлял Кларенс Дэрроу, беспокоился о том, что множество уложений вызвали «уход мелких предприятий» и «постоянный рост автократии» крупных компаний. Ирвинг Фишер говорил Рузвельту, что «NRA сдерживает восстановление экономики и в особенности сдерживает восстановление рабочих мест». Тот ответил на жалобы серией поправок, которые возымели обратный желаемому эффект, еще более усложнив эту неуклюжую институцию. Ни о каком созидательном разрушении говорить не приходилось.

Верховный суд оказал Франклину Делано Рузвельту неожиданную (и, безусловно, неосознанную) услугу, определив, что большинство положений NRA были неконституционными (судебное разбирательство, сломавшее хребет NRA, рассматривало в том числе и тот самый прецедент возможности или невозможности выбора тушки цыпленка у мясника). Однако предубеждение администрации президента против конкуренции повлияло и на другие приоритеты Франклина Делано Рузвельта. Так, количество антитрестовских дел, возбужденных Министерством юстиции, сократилось с 12,5 в среднем год в 1920-е гг. до 6,5 в среднем в год в период с 1935 по 1938 г. Закон о регулировании трудовых отношений усилил крупные профсоюзы и закрыл тему сговора как таковую. Во многих отраслях – в автомобилестроении, химической промышленности, производстве алюминия, стекла и антрацита – не было конкуренции и цены и зарплаты оставались на том же уровне, как и до решения Верховного суда. Посреди самой жесткой рецессии за всю историю Америки привилегированные работники в защищенных отраслях получали зарплаты, на 20 % превышавшие те, которых они добились исторически{289}.

Закон о регулировании сельского хозяйства породил похожий хаос. Предполагалось, что с его помощью можно будет справиться с надуманной проблемой падения цен на сельхозпродукцию за счет определения плановых показателей производства, фиксированных цен и трансфертных платежей. Некоторым фермерам выплачивали компенсацию за то, чтобы они ничего не выращивали на части своей земли. Цены на сельскохозяйственную продукцию были зафиксированы на уровне пиковых цен благоприятного для фермеров 1910 г. Мукомолов и тех, кто занимался обработкой продукции, обязали оплатить большинство расходов по этой программе. Вся эта система контролировалась Министерством сельского хозяйства.

Но в ней оказались вопиющие просчеты. Правительству приходилось платить фермерам крупные суммы, чтобы они ничего не выращивали, в то время как (по словам самого президента) треть населения недоедала. Цена и на продукты питания, и на одежду выросла на следующий год после принятия Закона о регулировании сельского хозяйства. Министерству сельского хозяйства пришлось нанять тысячи чиновников в Вашингтоне, а также сотни тысяч совместителей, чтобы определить, сколько именно земли можно оставить фермерам для обработки, а затем убедиться, что те следуют новым правилам. «Наша экономика перестала быть сельскохозяйственной, – заметил Уильям Фолкнер. – Мы больше не разводим хлопок на плантациях Миссисипи. Мы пашем в вашингтонских коридорах и на заседаниях комитетов Конгресса»{290}.

Непродуманность программы неизбежно вела к извращенным ее последствиям. Фермеры направили свою предпринимательскую энергию в игры с системой: они получали субсидии за выведенные из сельскохозяйственного оборота земли, а сами выращивали те же самые культуры на других участках. Особенно циничные формы эта практика приобрела на Юге: фермеры-хлопководы получали субсидии, изгоняя со своих участков издольщиков, после чего выращивали хлопок на этих участках сами{291}.

Второй проблемой была политическая неопределенность. Определенность для предпринимателей едва ли не главное требование: она позволяет им строить долгосрочные планы и делать долгосрочные инвестиции. Постоянно меняя политические решения и приоритеты, Рузвельт добавил хаоса в уже и без того неопределенную деловую атмосферу. «Новый курс» был мешаниной из зачастую беспорядочных политических решений и уложений: Рузвельт бросался из крайности в крайность, пытаясь «химичить» то с инфляцией, то с контролем цен; то с дефицитным финансированием, то с балансированием бюджета; то с картелизацией, то с антимонопольным законодательством; он то нападал на бизнес, то пытался «взнуздать» его ради общего блага; то занимался окультуриванием пустошей, то предписывал изымать уже окультуренные угодья из сельскохозяйственного оборота.

Рузвельт и его сторонники были склонны принимать важнейшие решения в совершенно кавалерийской манере, с наскока. В 1933 г. Рузвельт, опираясь на подавляющее большинство в Конгрессе, решил перевести Америку на нечто, называемое золотовалютным стандартом. Он запретил частным лицам владеть и торговать золотом, принудив их поменять золотые монеты и слитки на банкноты, а также ограничил рынок торговли золотом до обмена между центральными банками. Кроме того, он установил произвольную цену на золото 35 долл. за унцию – это был резкий скачок с устоявшейся в целом с 1835 г. цены 20,67 долл. за унцию – чтобы поднять цены и облегчить долговую нагрузку, в особенности для сельского хозяйства{292}. Некоторое время это решение работало: скорректированный с учетом сезонных колебаний индекс потребительских цен рос на 3,2 % в год с апреля 1933 г. по октябрь 1937 г. Но с этого момента по август 1939 г. цены падали на 3 % в год. К концу 1939 г. цены оставались намного ниже уровня 1920 г.

Самым кровавым последствием такого самоуправства была великая резня свиней. В 1933 г. министр сельского хозяйства Генри Уоллес отдал распоряжение прирезать 6 млн поросят, чтобы поднять цену на свинину{293}. По всей стране точили ножи и приносили поросят в жертву бюрократизму. «Новый курс» часто оправдывают, видя в нем триумф рационализма в политике, но на практике он наделял отдельных лиц полномочиями на принятие произвольных решений, отражавшихся на всей экономике.

Лэммот Дюпон–второй объяснял, как это выглядело с точки зрения бизнеса в 1937 г.:

Неопределенность царит в налогообложении, в трудовых отношениях, в финансово-денежных – практически в любом юридическом аспекте деятельности отрасли. Вырастут ли налоги, понизятся или останутся без изменений? Мы не знаем. Могут ли рабочие объединяться в профсоюзы или нет? <…> Будет ли инфляция или дефляция, вырастут ли правительственные расходы или сократятся? <…> Будут ли наложены новые ограничения на капитал и на прибыль? <…> Ответы на эти вопросы невозможно предугадать{294}.

Рузвельт усугубил неопределенность еще больше, обрушившись на предпринимателей как класс, а потом еще больше – атаковав некоторых ведущих бизнесменов лично. В 1930-е гг. Налоговое управление США приобрело пугающую привычку аудировать настроенных против Рузвельта крупных предпринимателей – таких как Эндрю Меллон, наследник банкирской династии и министр финансов при Гувере. Оказалось, что «первоклассной личности» Рузвельта свойственны такие качества, как злоба и мстительность. Такая открытая классовая война нервировала и озлобляла бизнесменов: зачем инвестировать, если вас все равно демонизируют, посчитают спекулянтом, да еще и натравят налоговиков? Даже сторонников Рузвельта беспокоили его дающие обратный эффект нападки на бизнес. Реймонд Моули вспоминал, что он был «ошеломлен ожесточенностью, неистовством, неприкрытой демагогией» речи Рузвельта в Мэдисон-сквер-гарден. «Я начал задумываться, не считает ли он свои решения тем вернее и достойнее, чем сильнее они оскорбляют деловое сообщество»{295}. Репортер Рой Ховард, симпатизировавший Рузвельту, писал: «Не будет никакого возрождения, пока не улягутся тревоги бизнеса»{296}. Адольф Берли предупреждал, что «правительство не может находиться в состоянии перманентной войны с собственным экономическим механизмом». Он заметил, что бизнес деморализован неспроста: «За последние пять лет практически ни одной бизнес-группе в стране не удалось избежать расследований или иных атак. <…> В результате имеем деморализацию. <…> Поэтому необходимо, чтобы это сообщество вновь собралось с духом»{297}.

Если взаимоотношения Рузвельта с бизнесом были в лучшем случае конфликтными, а в худшем – враждебными, его взаимоотношения с рабочими были почти подхалимскими: аристократ Рузвельт был другом пролетария и союзником рабочих организаций, особенно профсоюзов. Пролетарии были важной частью армии «Нового курса»: профсоюзные активисты массово были готовы не только голосовать за него как в 1932 г., так и в 1936 г., но и принимать активное участие в агитации, обходя дома и квартиры. Закон о регулировании трудовых отношений, или Акт Вагнера 1935 г., установил жесткие ограничения на то, что компании могут противопоставить профсоюзам, но очень слабо ограничил то, что профсоюзы могут делать против компаний: профсоюзы имели право на создание организаций, в то время как наниматели были обязаны вести дела с «надлежащим образом признанными представителями профсоюзов». Кроме того, этот закон ввел практику «равной оплаты за равную работу», что сделало практически невозможным дополнительную оплату по выслуге лет, не говоря уже об оплате за личные достижения{298}.

Профсоюзы немедленно воспользовались преимуществами, которые предоставила им комбинация конституционных возможностей и экономического восстановления, проводя успешные кампании по привлечению новых членов и сместив фокус общественного протеста с голодных маршей в залы заседаний профсоюзных комитетов. Наибольшего влияния им удалось добиться в промышленных отраслях поточного производства – в сталелитейной отрасли и в машиностроении. В 1920-е гг. вслед за провалом стальной стачки 1919 г. здравый смысл подсказывал, что промышленные отрасли поточного производства с их большими зарплатами и нетерпимым отношением боссов к организованному рабочему движению избегнут массового объединения в профсоюзы. Но Акт Вагнера все изменил. Если в 1935 г. в профсоюзах состояло лишь 13 % от всех рабочих, то в 1939 г. эта величина выросла до 29 %. Общее количество рабочих дней, потерянных из-за стачек, выросло с 14 млн в 1936 г. до 28 млн в 1937 г.

Объединение рабочих в профсоюзы могло бы идти еще быстрее, если бы не давнее противостояние между цеховыми и отраслевыми профсоюзами. В Американской федерации труда в 1933 г. состояло 2,1 млн членов, а в 1936 г. – уже 3,4 млн. В то же время федерация столкнулась с серьезными внутренними противоречиями по вопросу о том, сохранять ли свою традиционную цеховую структуру. В 1934 и 1935 гг. ежегодные собрания АФТ в тогда синеворотничковом[192] Сан-Франциско проходили в обстановке ожесточенных баталий между традиционалистами и модернистами, желавшими отраслевой организации. После второго подряд поражения девять модернистов во главе с Джоном Льюисом, председателем Объединенного союза горняков Америки, решили организовать Комитет производственных профсоюзов (КПП) для того, чтобы «воодушевить и поощрить рабочих в отраслях поточного производства». Несмотря на то, что этим активистам не удалось реформировать АФТ, который сначала отказал 4 млн членам КПП в постоянном членстве, а потом и вовсе исключил их из объединения, они все же сумели оказать существенное влияние на сектор поточного производства США. Наиболее разрушительные стачки проходили на сталелитейных и автомобилестроительных заводах, где всего несколько решительных активистов могли полностью остановить работу предприятия. Во время знаменитой «сидячей забастовки на General Motors» члены Союза автомобилестроителей (UAW) блокировали работу гигантского завода General Motors во Флинте, штат Мичиган, с 30 декабря 1936 г. по 11 февраля 1937 г.

Сильнейшим свидетельством слабой эффективности «Нового курса» служит уровень безработицы: в 1939 г. без работы оставались 17,2 % американцев, или 9,48 млн человек. Для сравнения – в последний год администрации президента Гувера без работы были 16,3 %, или 8,02 млн человек. В 1930-е гг. Лига Наций составила индекс безработицы для 16 стран. В 1929 г. в США уровень безработицы находился на низшей отметке 1 % (средний уровень составлял 5,4 %). К 1932 г. – уже на восьмом месте с 24,9 %, тогда как средний показатель составлял 21,1 %. К 1938 г., когда средний уровень безработицы составлял 11,4 %, США были уже на 13-м месте с 19,8 %{299}.

Бизнес и депрессия

Даже когда экономика США функционировала далеко не на полных оборотах, она все равно оставалась могучим монстром: так, в самый разгар «депрессии внутри депрессии», в 1938 г., национальный доход в США почти вдвое превосходил совокупный национальный доход Германии, Японии и Италии{300}. Только между 1936 и 1940 гг. экономика выросла на 20 %. Количество розничных магазинов выросло с 1,5 млн в 1929 г. до 1,8 млн в 1939 г. Доля жилищ со смывным туалетом в США выросла с 20 % в 1920 г. до 60 % в 1940 г. Семья Джоудов из «Гроздьев гнева» Стейнбека, призванная олицетворять бедность, владела автомобилем, на котором и передвигалась по стране.

Великие революционные силы, так явно проявившиеся в 1920-е гг., продолжали действовать и в 1930-х. Почасовая производительность в 1930-е гг. росла на вполне почтенные 1,8 % ежегодно, а многофакторная производительность – на 1,5 % ежегодно. Технологические новинки от телефонов до самолетов продолжали сжимать пространство. В 1935 г. гидросамолет Sikorsky S42 совершил первый беспосадочный перелет из Сан-Франциско в Гонолулу, преодолев 3862 км. Дональд Дуглас вывел авиационную революцию на новый виток за счет целой череды инноваций, которые позволили снизить затраты и повысить дальность перелета. Самолет DC3, представленный им в 1935 г., вмещал 21 пассажира, имел крейсерскую скорость 314 км/ч, а дальность полета его без дозаправки составляла 1600 км. Всего с тремя дозаправками DC3 мог за 15 часов совершить перелет из Нью-Йорка до Лос-Анджелеса. К концу десятилетия 90 % авиакомпаний мира имели в своем парке различные модификации самолетов серии DC. Глобальные компании продолжали вести международную торговлю, несмотря на тарифы, войны, экспроприации и валютные ограничения, а некоторые – такие как Ford и General Motors – искусно создавали в разных странах компании-«клоны», которые выглядели и чувствовали себя как «местные», а не международные фирмы.

Великая депрессия создавала возможности, невзирая на схлопывающиеся рынки и растущее правительство. Начался бум компаний-дискаунтеров: Джо Томпсон создал современный минимаркет 7-Eleven[193]. Бурно росла компания IBM, пытаясь удовлетворить возрастающий спрос на инструменты обработки и организации данных со стороны новых правительственных чиновников (после принятия Закона о социальном обеспечении федеральному правительству пришлось завести досье на каждого работника в стране). Отмена сухого закона стала золотым дном для тех, кто был занят в алкогольном бизнесе: Эрвин Илайн, воспользовавшись этим, восстановил семейную пивоварню Schlitz Brewing, быстро превратив ее во второе по величине пивное производство в стране.

Депрессия вынудила компании поразмыслить, как свести концы с концами. Ведущий американский производитель товаров массового потребления Procter & Gamble продемонстрировала прекрасный пример того, как нужно действовать в трудные времена. Компания вложила так много денег в производство развлекательных радиопрограмм, что их прозвали «мыльные оперы». К концу 1930-х гг. она оплачивала под эти программы в сетке радиовещания по пять часов каждый будний день; перипетии сюжета, от которых нельзя было оторваться, разбавляли кричащие рекламные вставки стирального порошка Tide и маргарина Crisco. Одновременно проводилась реорганизация корпорации: были назначены топ-менеджеры, отвечающие за развитие каждого бренда; их побуждали не только изобретать новые продукты, но и придавать им такие индивидуальные особенности, которые можно было бы продавать потребителям.

1930-е гг. способствовали серьезному прогрессу в развитии управленческой науки. Компании пытались одновременно снижать издержки и эксплуатировать новые возможности. В 1933 г. молодой гарвардский юрист Марвин Бауэр, окончив Гарвардскую школу бизнеса, случайно познакомился с бывшим профессором Чикагского университета Джеймсом Маккинзи, основавшим компанию, где работали экономисты, бухгалтеры и инженеры. Бауэр пришел к заключению, что в Америке есть множество профессионалов (банкиры, юристы, бухгалтерские работники и т.д.), которые знают, как привести в порядок дела компании, потерпевшей крах, но нет профессионалов, знающих, как такого краха избежать. Он убедил Маккинзи включить в ряды своей компании новый тип управленческих консультантов. Бауэр методично превращал McKinsey в гиганта, дающего советы практически всем крупнейшим компаниям Америки. Он оставался духовным лидером «фирмы» вплоть до своей смерти в 2003 г.

США оставались ведущим производителем товара, в новых условиях ставшего самым востребованным, – эскапизма[194]. Чем мрачнее становились серые будни, тем больше преуспевали американские предприниматели, расфасовывавшие грезы. Наступило золотое десятилетие Голливуда: в 1930-е гг. его студии выпустили около 5000 фильмов; аудитория росла как на дрожжах. Уолт Дисней изобрел новый тип фильма – полнометражный мультфильм, добавив в 1937 г. «Белоснежку» к массе уже существующих форматов – от эксцентричных комедий до мюзиклов, от гангстерских и полицейских саг до вестернов. Студия Metro-Goldwyn-Mayer выпускала пользовавшиеся огромным успехом картины «Мудрец из страны Оз» (1939) и «Унесенные ветром» (1939), ставшие классикой своего времени.

Чарльз Ревсон и Макс Фактор создали успешные косметические компании – гламурные противоядия оденовскому «низкому, бесчестному десятилетию»[195]. Ревсон основал компанию Revlon в самый разгар Великой депрессии в 1932 г. и быстро превратил ее в одну из ведущих фирм страны. Макс Фактор принял руководство семейной компанией в 1938 г., как раз в период обострения «депрессии внутри депрессии», и задался целью превратить ее из голливудской гримерной студии в мировой бренд[196]. Процветали и другие виды развлечений. Законодатели штата Невада в 1931 г. легализовали азартные игры – отчасти из-за того, что рухнул рынок разводов[197], поскольку семейные пары решили, что выживать в трудные времена легче вместе. Бестселлером стала вышедшая в 1935 г. настольная игра «Монополия». Книгами бульварных авторов вроде Эрла Гарднера (создавшего образ адвоката Перри Мейсона) зачитывались миллионы.

Рост деловой активности обернулся парадоксом: многофакторная производительность в «застойные» 1930-е гг. росла почти теми же темпами, что и в период бума 1920-х. Более того, она росла в гораздо более широком спектре отраслей. Часть этого роста была результатом спровоцированной кризисом рационализации – компании закрывали наименее продуктивные производства. Наиболее ярко это проявилось в автомобилестроении. Другой частью этот рост был обязан инвестициям в будущее. Железнодорожные компании – такие как Pennsylvania и Chesapeake and Ohio (C&O) – воспользовались дешевизной рабочей силы и материалов для модернизации своих линий. Железнодорожные компании в целом оптимизировали свои связи с системой грузовых автоперевозок. Компании, связанные с высокими технологиями, использовали высвободившиеся силы интеллектуалов, инвестируя в долгосрочные научно-исследовательские проекты. Количество занятых в НИОКР в промышленном секторе возросло с 6250 человек в 1927 г. до 11 000 в 1933 г. и 27 800 в 1940 г.

Особенно плодотворным это десятилетие оказалось для химической промышленности. Компания DuPont после десяти лет исследований выпустила первое синтетическое волокно – нейлон. Компания Owens-Illinois разработала фиберглас (стекловолокно), вложив в исследования огромные суммы, и основала дочернюю компанию Owens-Corning Fiberglass для эксплуатации нового продукта. Нейлон стал главным компонентом не только женских чулок, но и парашютов. В тот же период появились и другие новинки – неопрен (синтетический каучук) (1930), поливинилиденхлорид (1933), полиэтилен низкой плотности (1933), акриловый метакрилад (1936), полиуретан (1937), тефлон (1938) и пенополистирол (пенопласт) (1941).

Военный ренессанс Рузвельта

В конце концов из трясины отчаяния[198] США вытащил не столько «Новый курс» Рузвельта, сколько Вторая мировая война.

Разнообразные войны играли невероятно большую роль в истории Америки: с учетом Войны за независимость, которая и породила страну, США провели в войнах четверть своей истории (см. табл. 7.1[199], [200]).

Некоторые из этих войн были завоевательными (в дополнение к 11 войнам, которые формально вела Америка, она также вела постоянную, хотя и необъявленную, войну против коренного населения континента). Некоторые были войнами за выживание: британцы в 1812 г. едва не уничтожили молодое государство. Гражданская война определяла само существование страны и ее дальнейший облик. Эти войны формировали и политику, и экономику. Пять президентов США – Эндрю Джексон, Закари Тейлор, Улисс Грант, Тедди Рузвельт и Дуайт Эйзенхауэр – стали фигурами национального масштаба еще в качестве военачальников. Для финансирования войн вводился подоходный налог. Войны, особенно Гражданская война, приводили к всплескам инфляции и к резкому росту процентных ставок, которые частично сдерживали эти всплески.

Вторая мировая война была самой затратной из всех, поглощая в среднем до 30 % ВВП в период с 1942 по 1945 г. Военные затраты предоставили стимул, в котором нуждалась экономика: военные расходы США взлетели с довоенных 1,4 млрд долл., или 1,5 % ВВП, до 86 млрд долл., или более 36 % ВВП, к 1945 г. Безработица, главный бич 1930-х гг., прекратилась. Война вернула людям работу. Более того, она нашла рабочие места и для женщин, поскольку мужчины отправились на фронт. Она заставила компании разработать новые методы повышения производительности в поисках наиболее эффективного вклада в военные усилия страны. Результатом стал крупнейший бум в американской истории: с 1939 по 1944 г. реальный ВВП удвоился{301}.

Война магическим образом превратила недостатки в достоинства: в мирное время правительство своими указаниями вряд ли могло бы заменить выбор миллионов потребителей, но в военное время оно становилось идеальным потребителем – а заодно и единственным – танков и самолетов, особенно когда эти сделки подкреплялись контрактами типа «затраты-плюс»[201], которые фактически устраняли неопределенность. Правительство США приняло мудрое решение работать в тесном контакте с крупнейшими компаниями Америки вместо того, чтобы пытаться заниматься всем самостоятельно или распределять свои щедроты по мелким компаниям. На 33 крупнейшие корпорации США пришлась половина всех военных заказов. Только General Motors поставила 10 % всей военной продукции Америки{302}. «Если вы пытаетесь начать войну или подготовиться к войне в капиталистической стране, – размышлял Генри Стимсон[202], – вам придется позволить бизнесу заработать на этом, иначе бизнес не будет работать». Кроме того, ситуация подстегивала конкурентные инстинкты в правильном направлении: скажем, Генри Форд соревновался с Генри Кайзером[203] в том, кто внесет больший вклад в военные усилия страны. Завершает благостную картину решение всех ведущих профсоюзных лидеров отказаться от стачек.

Результатом стало экономическое чудо. Война подчеркнула естественно-географические преимущества Америки – державы размером с континент, удаленной от Европы, очага военного конфликта: США обладали всеми необходимыми материальными ресурсами, а их огромная промышленная база была совершенно недосягаема для японских и немецких бомбардировщиков. Война продемонстрировала невероятную мощь большого бизнеса, которую тот наращивал еще со времен Гражданской войны. За время Второй мировой войны Америка произвела 86 000 танков, 12 000 военных и торговых кораблей, 65 000 мелких судов, 300 000 самолетов, 600 000 джипов, 2 млн армейских грузовиков, 193 000 единиц артиллерии, 17 млн единиц огнестрельного оружия, 41 млрд снарядов и патронов и – самое ресурсоемкое оружие – две атомные бомбы. По некоторым оценкам, производительность труда одного американского рабочего была вдвое выше немецкого и впятеро – японского.

Фабрика Генри Форда в Виллоу-Ран и верфь Генри Кайзера в Ричмонде, штат Калифорния, были крупнейшими лабораториями по части производительности. Форд выстроил свой гигантский завод в Виллоу-Ран в 56 км к юго-западу от Детройта для производства бомбардировщиков В-24 меньше чем за год. На пике своей деятельности на этом заводе работало более 40 000 рабочих. Романист Глендон Свортаут говорил о «умопомрачительной, беспредельной необъятности» завода. Чарльз Линдберг назвал его «чем-то вроде Большого каньона в мире механики»{303}. Чем яростнее шла война, тем эффективнее становился завод: в феврале 1943 г. он выпустил 75 самолетов в месяц, в ноябре 1943 г. – 150, а на своем пике, в августе 1944 г., – 432.

Генри Кайзер был настолько одержим идеей о том, чтобы выполнить требования правительства, что революционизировал все судостроение в целом. В 1941 г. для производства транспортного парохода типа «Либерти» требовалось 355 дней. Через полгода время производства сократилось более чем втрое. В ноябре 1942 г. во время контрольных испытаний рабочие построили такой корабль за четыре дня, 15 часов и 26 минут. Поддерживать такой темп работы было невозможно, так что среднее время на производство такого корабля реально сократилось до 17 дней. Это принесло Генри Кайзеру почетное прозвище Сэр Ланчэлот[204] и гигантские прибыли. Кайзер добился этого, отказавшись от традиционных трудоемких методов судостроения – от киля вверх, заклепка за заклепкой. Вместо этого он ввел систему секционной сборки и массового производства: гигантская верфь Ричмонда превратилась в гигантский сборочный конвейер, где каждый из десятков тысяч рабочих отвечал за свою операцию, за свой небольшой участок.

Экономика США была настолько продуктивной, что наряду с военной техникой она могла производить и потребительские товары. Во время войны потребительские экономики Великобритании и Германии едва не развалились. В Америке потребительские затраты населения с 1940 по 1944 г. в реальном выражении выросли на 10,5 %. Обычные американцы транжирили деньги на косметику, чулки и фильмы. Даже индустрия азартных игр процветала: поклонники скачек в 1944 г. потратили на ставки в 2,5 раза больше, чем в 1940 г. За время войны в Америке появилось полмиллиона новых предприятий, было построено 11 000 новых супермаркетов{304}. Арсенал демократии был одновременно храмом массового потребления.

Арсенал капитализма

Экономический бум времен Второй мировой заложил основы золотой эпохи 1950-х и 1960-х гг. Правительство модернизировало основные фонды страны, вкладывая деньги в новые заводы и промышленное оборудование, которые впоследствии перешли в руки частных владельцев. Национальный фонд машинного оборудования, например, с 1940 по 1945 г. удвоился. Правительство модернизировало и человеческий капитал, непреднамеренно запустив общенациональную программу профессиональной подготовки без отрыва от производства. Солдаты возвращались с фронта, овладев новыми навыками – от умения организовывать людей до ремонта джипов. Фабричные рабочие (включая женщин) вернулись к мирной жизни, увеличив свой человеческий капитал.

Таким образом, США вступали в послевоенную эпоху, обладая огромными преимуществами – лучшей в мире на тот момент системой поточно-массового производства; усовершенствованной инфраструктурой, приспособленной к нуждам этого производства; рабочей силой, располагавшей всем необходимым человеческим капиталом для наиболее эффективного использования этой системы.

Однако у этой системы было два существенных недостатка: массовое производство жертвовало качеством ради количества и человеческим участием ради предсказуемости. Это стало ясно уже во время бума военного времени. Америка производила больше Германии и Японии потому, что концентрировалась на объемах производства в ущерб качеству. Вермахт использовал небольшие партии конструктивно сложных машин, разработанных на высоком технологическом уровне, – самолеты 425 различных типов, грузовики 151 типа, мотоциклы 150 разных моделей. США выпускали огромные партии «рабочих лошадок» массового производства. Во время войны это стало залогом победы: в меморандуме Гитлеру от 1944 г. Альберт Шпеер, рейхсминистр вооружений и боеприпасов, утверждал, что американцы «знают, как упростить организационную работу, за счет чего и добиваются высоких результатов», в то время как немцы «ограничены устаревшими организационными формами»{305}. Однако в долгосрочной перспективе это оказалось проблемой, поскольку немцы и японцы научились комбинировать качество с количеством: первые сосредоточились на высококачественных нишах, а вторые разработали и внедрили производственную систему Toyota[205].

Пристрастие Америки к массовому производству становилось все более пагубным из-за мощи профсоюзов. Эту мощь, разбуженную законом Шермана 1935 г., временно обуздали ограничения военного времени, но послевоенный бум вдохнул в нее новую жизнь. Профсоюзы использовали свой контроль над системой массового производства не только для того, чтобы выторговывать относительно высокую зарплату и все новые привилегии, но и для того, чтобы противостоять внедрению любых свежих идей – таких, например, как комплексное управление качеством.

Для того чтобы выявить эту проблему, потребовалось несколько десятилетий. Однако, следуя за нашей историей послевоенного бума, не стоит забывать, что в механизме великого процветания Америки были скрытые конструктивные дефекты.

Глава 8

Золотой век роста: 1945–1970 гг.

Из Второй мировой войны США вышли гигантом среди пигмеев. Страна, где проживало всего 7 % населения мира, производила 42 % промышленных товаров планеты, 43 % электричества, 57 % стали, 62 % нефти и 80 % автомобилей. До войны гарвардский экономист Элвин Хансен беспокоился о том, что Америка входит в период «секулярной стагнации» – мы еще не раз вернемся к этой фразе в последующих главах. Однако после войны экономика вошла в период четвертьвекового бума, и гарвардские экономисты в поисках того, к чему бы придраться, сконцентрировались на пороках изобилия.

Послевоенная Америка была страной возможностей. Солдаты, вернувшиеся с фронта без гроша в кармане, могли поступить в колледж и купить дом благодаря Закону о правах военнослужащих. «Синие воротнички», имевшие только школьное образование, могли позволить себе семейное жилье в пригороде. Обилие возможностей порождало оптимизм: американцы рассчитывали, что уровень жизни будет только расти, а правительство ставило все более амбициозные цели.

Это был мир, в котором все было сияющим и новым, в котором молодые семьи покупали новые дома (с гаражами) и обставляли их новыми, с иголочки, вещами. В 1946 г. 2,2 млн американцев и американок, вступая в брак, поклялись друг другу в верности, и это достижение оставалось рекордным 34 года. В тот же год на свет появились 3,4 млн младенцев. Рождаемость росла: 3,8 млн детей в 1947 г., 3,9 млн в 1952 г. и более 4 млн ежегодно с 1954 по 1964 г. Между 1945 и 1955 гг. в США было построено около 15 млн домов. Число домохозяйств с телевизорами выросло со 172 000 в 1948 г. до 15,3 млн к 1952 г. Стремительно росло количество «умных» приборов – автоматических коробок передач в машинах, электросушилок для одежды, долгоиграющих записей, фотокамер Polaroid, автоматических утилизаторов отходов, дистанционных пультов… Продажи новых автомобилей выросли с 69 500 в 1945 г. до 2,1 млн в 1946 г., 5,1 млн в 1949 г., 6,7 млн в 1950 г. и 7,9 млн в 1955 г. И что это были за машины! Это были сухопутные яхты, изукрашенные хромированными деталями и аксессуарами, достаточно просторные, чтобы вместить всю семью, с мощностью сотня лошадиных сил.

Это был мир, в котором рост стал самоподдерживающимся. В среднем с 1946 по 1973 г. экономика США росла на 3,8 % ежегодно, а реальный доход домохозяйств – на 2,1 % в год (что составило 74 % за весь период). Америка пожинала плоды массированных инвестиций, сделанных за два предыдущих десятилетия в производственные мощности. Во время Великой депрессии Рузвельт вливал деньги в транспорт (мост Золотые Ворота), энергетику (Корпорация по управлению ресурсами бассейна Теннесси, дамба Гувера). И эти вложения принесли богатый урожай. Закон о правах военнослужащих предоставил ветеранам широкий спектр государственных услуг, включая дешевые ипотечные кредиты (что способствовало началу строительного бума) и субсидии на образование (что превратило Америку в мирового лидера по доле молодежи, поступившей в колледжи).

В последние десятилетия, как отмечает Роберт Гордон, рост производительности концентрировался в узких спектрах экономической деятельности – в отрасли развлечений, в коммуникационной отрасли и в информационных технологиях. А в годы после Второй мировой войны рост качества жизни ощущался почти во всех аспектах повседневности – жилищном устройстве, образовании, транспорте, здравоохранении и условиях труда. Даже сельское хозяйство испытало резкий подъем: с 1945 по 1960 г. производительность росла ежегодно в среднем на 4 %, в то время как с 1835 по 1935 г. – всего на 1 %. Фермерские хозяйства консолидировались: успешные фермеры расширяли свои хозяйства, а неуспешные продавали свои участки. Фермеры внедряли новую технику – гигантские комбайны, механические хлопкоуборщики и тракторы. Начало 1950-х гг. было пиком продаж тракторов в США: в этот период происходило окончательное вытеснение лошадей и мулов как тягловой силы. Кроме того, фермеры активно переходили на новые типы удобрений. Механизация сбора хлопка резко повысила производительность и уменьшила потребность в труде по всему Югу, стимулируя миллионы чернокожих рабочих перебираться на Север в поисках более высокооплачиваемых рабочих мест на северных фабриках.

Правительство придерживалось кейнсианской политики управления спросом вне зависимости от того, какая партия занимала Белый дом. В 1946 г. Конгресс принял Закон о занятости, поставивший перед страной прекраснодушную цель – обеспечить полную занятость, крупномасштабное производство и стабильные цены. Тогда же при президенте США был учрежден Совет экономических консультантов. Политики интерпретировали кейнсианство во все более расширительном смысле – не только как способ предотвращения депрессий, но и как путь обеспечения постоянного процветания.

Как удалось Америке добиться такого счастливого состояния?

Война и мир

США вышли из Второй мировой войны, не понеся существенных потерь в сравнении со своими союзниками и противниками. Традиционный соперник Америки в борьбе за мировое господство Европа была разрушена. Человеческие потери в Европе в связи с войной составили, по оценкам, 36,5 млн человек, потери США – 405 000 человек{306}. Сельскохозяйственное производство упало вдвое. Промышленность была отброшена назад на десятилетия: Германия в 1946 г. производила не больше, чем в 1890 г.{307}. Крупнейшие города – такие как Берлин и Варшава – лежали в руинах. «Это кладбище. Здесь Смерть», – описывала польская писательница Янина Броневская Варшаву, куда она вернулась после освобождения города{308}. Около 25 млн русских и 20 млн немцев остались без крыши над головой{309}. Напротив, за исключением налета японской авиации на Перл-Харбор, война не затронула просторы Американской земли.

Многие экономисты, в числе которых был и Элвин Хансен, опасались, что экономический рост остановится, как только пропадет стимул военного времени – как это было в 1918 г. Однако этого не произошло. Неудовлетворенный спрос на дома, автомобили и товары массового потребления, накопившийся за время лишений, связанных с Великой депрессией и Второй мировой войной, заставлял экономику работать на максимальных оборотах. Промышленники применяли повышавшие производительность технологии, которые они освоили во время войны, повсеместно: компания Swanson предложила свои знаменитые «телеужины» – порционные полуфабрикаты мясных блюд с овощным гарниром на алюминиевых подносах с заданным временем приготовления, – чтобы сохранить свой бизнес, когда резко упал спрос на армейские пайки. Американцы сохранили дух солидарности военного времени и в послевоенные годы: если они смогли победить самую зловещую империю, которую только видел мир, сражаясь вместе за границей, они, безусловно, могли построить страну процветания, работая вместе дома.

Американское первенство подкреплялось двумя решениями, принятыми в последние дни войны и в первые дни мира. Первым было решение остерегаться европейского увлечения социализмом. Великобритания, товарищ США по оружию, отметила окончание войны, проголосовав за построение Нового Иерусалима. Правительство лейбористов, победивших с огромным отрывом, национализировало ключевые предприятия, ввело систему социального обеспечения «от колыбели до могилы» и пообещало широкую программу социалистических преобразований. Национализированные отрасли задыхались от раздутых штатов и падения производительности. Весь пар программы социалистических преобразований ушел в свисток.

Несмотря на то, что в Вашингтоне было много интеллектуалов – сторонников «Нового курса», желавших построить собственный Иерусалим, их держали на коротком поводке. Даже во время войны Америка избегала национализаций в ведущих отраслях, предпочитая, напротив, предоставлять крупным компаниям оптовые заказы и свободу действий, и те производили заказанное. После войны тем более естественным было возвращение к привычному ходу вещей. Правительство помогало людям покупать дома и получать образование, отказавшись при этом от режима централизованного планирования военного времени.

Благодарить за это мудрое решение страна должна Гарри Трумэна и Дуайта Эйзенхауэра. «Простой парень» Трумэн отличался естественным неприятием великих идей и огромных трат. «Я не хочу никаких экспериментов, – говорил он своему советнику Кларку Клиффорду. – Американцы прошли через множество экспериментов, они хотят от них отдохнуть»{310}. Эйзенхауэр гордился своей аполитичностью: он приветствовал умеренные социальные реформы (Барри Голдуотер обвинял его в том, что тот проводит «грошовый "Новый курс"»), но верил в сбалансированный бюджет и контроль за государственными расходами. Свою роль сыграло и консервативное движение. Под влиянием активных социалистов европейские страны «левели»: коммунисты получили 26 % голосов во Франции, 23,5 % – в Финляндии, 19,5 % – в Исландии и 19 % – в Италии{311}. И только Америка «правела» под влиянием консерваторов, которые терпеть не могли правительство. Миллионы американцев прочли «Дорогу к рабству» Фридриха фон Хайека[206] – или по крайней мере ее сокращенную версию в журнале Reader's Digest. Предприниматели объединялись, чтобы поддержать Американский институт проблем предпринимательства, перебравшийся из Нью-Йорка в Вашингтон в 1943 г. Гимн освобожденному от оков индивидуализму, спетый Айн Рэнд в книгах «Источник»[207] и «Атлант расправил плечи»[208], принес ей толпы восторженных почитателей. Даже сразу после войны, в которой американские и советские солдаты сражались плечом к плечу против общего врага, антикоммунизм был распространен очень широко: опрос 1946 г. показал, что 67 % американцев против того, чтобы коммунисты занимали государственные должности, а опрос 1947 г. – что 61 % респондентов высказались за объявление коммунистической партии вне закона{312}.

Вторым решением было обратиться к миру. США удержались от искушения вернуться к излюбленной изоляции, как после Первой мировой войны. Они отказались от искушения наказать своих оппонентов, как европейцы сделали в Версале, положившись на мудрый совет, который Герберт Гувер дал Гарри Трумэну в 1946 г.: «Можно отомстить или добиться мира – но нельзя сделать и то и другое». Америка пошла наперекор своей традиции, решив, что ее долговременные национальные интересы заключаются в том, чтобы восстановить капитализм в глобальном масштабе; в том, чтобы предложить помощь как своим измученным друзьям, так и побежденным врагам. США «не могут более оставаться островом в себе, – заметил один из дуайенов американской внешней политики Генри Стимсон. – Ни один частный проект, ни одно общественно-политическое решение ни в какой области жизни нашей страны сегодня не могут игнорировать тот настоятельный факт, что если они не учитывают происходящее в мире, то становятся абсолютно бесполезными».

Америка заложила основы либерального торгового режима, резко снизив тарифы на облагаемый пошлинами импорт в среднем с 33 % в 1944 г. до 13 % всего шесть лет спустя. Она заложила также основы глобального управления экономикой, создав Международный валютный фонд и Всемирный банк на конференции в отеле в Бреттон-Вудс, штат Нью-Гэмпшир, в июле 1944 г. За этим, в 1947 г., последовало Генеральное соглашение по тарифам и торговле (позже преобразованное во Всемирную торговую организацию, ВТО). Америка заложила основы глобального политического управления, приняв участие в формировании Организации Объединенных Наций в 1944–1946 гг. План Маршалла в 1948–1952 гг. предоставил Европе около 13 млрд долл. на восстановление – больше, чем вся предыдущая международная помощь, вместе взятая. Министр иностранных дел Великобритании Эрнст Бевин назвал речь госсекретаря Джорджа Маршалла в Гарварде 28 апреля 1947 г. «одной из величайших речей в истории человечества».

Архитекторы нового миропорядка были практичными реалистами, а не наивными идеалистами. Они понимали, что близится новое противостояние – между капитализмом и коммунизмом; они понимали, что компаниям США нужны мировые рынки сбыта. «План предполагает, что мы желаем восстановить Европу, которая сможет и будет конкурировать с нами на мировых рынках, – писал директор ЦРУ Аллен Даллес о плане Маршалла, – и по этой самой причине сможет покупать значительные объемы нашей продукции»{313}. Доля США в мировой торговле промышленными товарами выросла с 10 % в 1933 г. до 29 % в 1953 г., что обеспечило работой миллионы американцев. Не было никакого сомнения в том, кто в новом мире главный. Вдохновителем Бреттон-Вудских встреч был Джон Кейнс, однако ключевые решения на них принимали министр финансов США Генри Моргентау и его заместитель Гарри Уайт: участники конференции раскланивались с Кейнсом, но слушали Моргентау и Уайта. Кейнс был настолько потрясен нескрываемым стремлением Америки сменить (а не дополнить) Великобританию на месте мировой супердержавы, что он жаловался на то, что США хотят «выцарапать Британской империи глаза»{314}.

От «горячей войны» против стран Оси Америка быстро перешла к войне холодной против стран Варшавского договора. Эта война добавила мрачных тонов к общенациональному оптимизму: люди, задумывавшиеся о будущем, опасались глобального уничтожения. В марте 1955 г. Дуайт Эйзенхауэр говорил о возможности для США использовать ядерное оружие так же обыденно, как «если бы вы использовали пулю или что-то подобное»{315}. В 1962 г., во время Карибского кризиса вокруг размещенных СССР на Кубе ракет с ядерными боеголовками, мир подошел к катастрофе как никогда близко: Джон Кеннеди считал, что вероятность начала ядерной войны составляет 25 %. При этом холодная война в некотором смысле дисциплинировала общество, которое иначе могло окончательно погрязнуть в изобилии. Если в 1960-е гг. самые лучшие и талантливые посвящали себя общественной работе, а в 1990-е уходили в финансовый инжиниринг, то в 1950-е гг. они шли в Пентагон и в ЦРУ.

От мускулов к мозгам

После Второй мировой войны Америка была прежде всего страной промышленного производства – страной, где люди делали вещи, которые можно было пощупать, а не передать в виде битов и байтов. В той стране рабочих, синих воротничков, уважали, а не считали чем-то вроде пережитка прошлого. В индексе Доу–Джонса преобладали промышленные компании вроде General Electric и Westinghouse. Доля рабочих, занятых в промышленном производстве, достигла своего исторического пика 30 % в 1943 г. (в 1870 г. она составляла лишь 18 % всей рабочей силы). Коэффициент окупаемости высшего образования сразу же после войны фактически снизился – настолько высок был спрос на синих воротничков. Это был первый такой случай в истории США; второй пришелся на середину 1970-х гг., когда резкий экономический спад совпал с выходом на рынок труда массы выпускников – беби-бумеров[209].

И все же это было лебединой песней промышленного сектора: перепись населения 1956 г. показала, что американцев, занимающихся «беловоротничковым» трудом, уже больше, чем синих воротничков. Наиболее прозорливые комментаторы задавались вопросом, не пойдут ли промышленные рабочие по стопам сельскохозяйственных. Питер Друкер ввел термин «информационный работник» (knowledge worker) для описания новой формирующейся прослойки. Дэниел Белл обнаружил признаки зарождения «постиндустриального общества» во чреве индустриального. Американцы начали определять уровень зрелости своей экономики по количеству Нобелевских премий – с 1943 по 1969 г. американские ученые (правда, 11 лауреатов были беженцами из Европы) получили 21 Нобелевскую премию в области физики, далеко обойдя все другие страны по этому показателю. За послевоенный период в целом Америка добилась потрясающего – и устойчивого – первенства над любой другой страной.

Послевоенная Америка возглавила создание экономики знаний. Американское высшее образование было и доступным, и качественным – это стало его уникальной чертой. Доля людей в возрасте от 18 до 24 лет, получавших высшее образование, выросла с 9,1 % в 1939 г. до 15,2 % в 1949 г., до 23,8 % в 1959 г. и 35 % в 1969 г. И это в то время, когда в Европе только дети элиты и горстка стипендиатов могли обучаться в университетах. В то же время американские университеты гордились тем, что в них всегда уделялось особенное внимание исследовательской деятельности: профессора все чаще получали постоянные должности на основе своих публикаций, а сами университеты ранжировались на основе результатов своих исследований.

Такой скачок в области науки многим обязан образовательной программе для демобилизованных: к 1956 г., когда эта программа завершилась, примерно 7,8 млн ветеранов, или примерно половина от отслуживших в армии, приняла в ней участие. Это дало стране 450 000 инженеров, 360 000 учителей, 243 000 бухгалтеров, 180 000 врачей, дантистов и медсестер, 150 000 ученых, 107 000 юристов и многие тысячи других профессионалов, повысивших квалификацию{316}. Фактически это было результатом целой последовательности меритократических инициатив. Комиссия по высшему образованию при президенте США в 1947 г. опубликовала эпохальное исследование «Высшее образование для американской демократии», назвавшее дискриминационные квоты, направленные против евреев и негров, «антиамериканскими». Воодушевляющий доклад Комиссии по политике в области образования, опубликованный в 1951 г., призывал американцев «направлять больше экономических ресурсов в обучение талантливых людей»{317}. Программы предварительного зачисления в университеты и углубленной подготовки по избранным предметам пытались освободить одаренных детей от жесткого единообразия, характерного для старших классов типичных американских школ. Программа национальных стипендий за заслуги, основанная в 1955 г., была нацелена на повышение уважения к интеллектуальному совершенствованию в обществе.

При этом Америке удалось избежать превращения высшего образования в национализированную государственную отрасль, позволив и государственным, и частным университетам процветать в равных условиях и стимулируя появление и развитие образовательных учреждений новых типов. Университеты были главными светилами в созвездиях образовательных организаций, среди которых были такие мозговые центры, как Брукингский институт в Вашингтоне и RAND Corporation в Лос-Анджелесе; национальные институты, как Национальный институт здравоохранения США. Америка учредила исследовательские гранты, которые распределялись на конкурсной основе, а не в результате бюрократических игр.

США превосходили весь остальной мир по вложениям в «большую науку» (фундаментальные научные исследования). Больше всех для того, чтобы убедить политический истеблишмент в том, что наука – это жизненно важный вклад в экономику, а не просто роскошная игрушка, сделал Ванивар Буш. Он объединил три мира в сердце того, что Эйзенхауэр называл военно-промышленным комплексом: некоторое время он был деканом Инженерной школы Массачусетского технологического института (MIT); во время войны – директором Бюро научных исследований и развития, где под его началом работали 6000 ученых; основателем научно-исследовательской компании Raytheon. Кроме того, он был доверенным лицом Гарри Трумэна, а потом – Дуайта Эйзенхауэра. Ванивар Буш являлся талантливым пропагандистом. Его доклад 1945 г. «Наука – бесконечный фронтир», призывавший правительство финансировать фундаментальные исследования в партнерстве с академическим и промышленным сообществами, захватил внимание общественности за счет мастерски проведенных параллелей между фронтиром – прошлым Америки – и ее технологическим будущим. Буш отметил, что современная национальная безопасность зависит от фундаментальных исследований: без понимания физики невозможно создать атомную бомбу. Он добавил, что экономическая безопасность также зависит от фундаментальной науки, ибо та обеспечивает академический капитал, который можно обратить в продукцию, производящую благосостояние. «Новые продукты и новые процессы не появляются сразу в своей готовой форме. Они основаны на новых принципах и новых концепциях, которые, в свою очередь, кропотливо разрабатываются в процессе исследований в самых чистых областях науки»{318}.

Представление Буша об академической науке быстро облеклось в плоть. Министерство обороны США и Национальный научный фонд стали главными попечителями большей части фундаментальных исследований в США. Финансирование выделялось не только выдающимся университетам вроде бушевского Массачусетского технологического, но и крупным компаниям, а также гибридным организациям, стиравшим грань между академической наукой и бизнесом, – таким как RAND, Stanford Research Institute или Xerox PARC.

После запуска в СССР первого космического спутника 4 октября 1957 г., за которым всего через месяц последовал гораздо более крупный «Спутник-2» с собакой Лайкой и научной аппаратурой на борту, США резко интенсифицировали инвестиции в экономику знаний. Спутники сбили с американцев самодовольную спесь. «Что обнаружат американцы, если когда-нибудь доберутся до Луны?» – поинтересовался как-то журналист у физика Эдварда Теллера. «Русских», – мрачно ответил тот{319}. Конгресс немедленно объявил состояние «чрезвычайной ситуации в образовании»: среди прочих шокирующих откровений выяснилось, что 75 % школьников не изучали физику вовсе. Белый дом ввел новую должность: специальный советник президента по вопросам науки и технологии. Через год Конгресс принял Закон об образовании в области национальной обороны, а Эйзенхауэр учредил Национальное управление аэронавтики и исследованию космического пространства (NASA). За год финансирование Национального научного фонда выросло более чем втрое, с 40 млн до 134 млн долл.{320}. Военные финансировали некоторые из важнейших научных инфраструктур вроде Национальной лаборатории Лоуренса Беркли в Беркли, штат Калифорния (разработка ядерного оружия) и Лабораторию Линкольна в MIT (разработка средств ПВО).

Несмотря на то, что в центре внимания находилась холодная война, в те годы удивительно быстрыми темпами развивалась и медицина. В предвоенные годы ее финансирование никогда не достигало уровня 30 млн долл. в год, но в тот период бюджетные затраты на медицину росли лавинообразно: 149,7 млн долл. в 1947 г., 1 млрд долл. в 1957 г. и 5 млрд долл. в 1966 г.{321}. В конце 1940-х гг. стал массово доступен пенициллин, что резко снизило количество смертей от воспаления легких и сифилиса. Позже появились стрептомицин и другие антибиотики. В 1952 и в 1957 гг. были изобретены две вакцины против полиомиелита, что позволило избавиться от этого заболевания в США. Всего Федеральная комиссия по лекарственным средствам с 1940 по 1960 г. одобрила на 50 % больше лекарств, чем за 50 лет после 1960 г.{322}. На другой чаше весов был резкий рост курения – потребление сигарет на одного человека выросло с 2000 в 1940 г. до 4000 в 1970 г. Большинство взрослого населения регулярно курили.

Ядерная энергетика была особенно поразительной отраслью экономики знаний. США создали Комиссию по атомной энергии в 1946 г. в поисках возможностей для мирного использования ядерной энергии – отчасти для того, чтобы хоть как-то скомпенсировать пугающе высокие затраты на разработку атомной бомбы. Ядерный меч не вызывал бы столь противоречивого отношения, если бы его можно было использовать и как ядерное орало. Через восемь лет, в 1954 г., в США был принят Закон об атомной энергии, поощряющий частное строительство ядерных реакторов. Ученые Брукхейвенской национальной лаборатории на Лонг-Айленде говорили о выведении великолепных новых гибридов гвоздик в радиоактивном «Гамма-саду». Исследователи в Аргоннской национальной лаборатории близ Чикаго экспериментировали с картофелем, хлебом, хот-догами, демонстрируя, что радиоактивное облучение сохраняло продукты свежими и стерильными{323}.

Атомная энергетика была одним из многих побочных продуктов войны. Во время президентства Эйзенхауэра Пентагон съедал 6 из каждых 10 федеральных долларов, а вооруженные силы разрослись до 3,5 млн человек. Некоторые оптимисты говорили о том, что «военное кейнсианство» подстегивает развитие экономики и стимулирует инновации. Пессимисты беспокоились о том, что военно-промышленный комплекс задушит гражданскую экономику. И те и другие были в чем-то правы. Военно-промышленный комплекс обеспечивал надежный источник доходов некоторым самым известным компаниям страны, оплачивая заказы по принципу «затраты-плюс». Он производил важные инновации и для гражданской экономики: зарождающаяся в Кремниевой долине компьютерная индустрия обязана оборонным затратам в той же мере, что и Стэнфордскому университету.

США даже иммиграционную политику поставили на службу военно-промышленному комплексу: страна установила жесткий лимит на иммиграцию, но он не касался ученых и инженеров с мировым именем. Решение было принято в 1930-е гг., когда немецкие ученые бежали из нацистской Германии; в послевоенный период оно распространялось на беженцев из коммунистических диктатур – это позволяло стране свободных людей наращивать свой интеллектуальный потенциал, параллельно укрепляя ее репутацию цивилизованного государства.

Сосредоточившись на построении экономики знаний, послевоенная Америка тем не менее активно вкладывала средства в развитие транспорта. Крупнейшим внутриполитическим достижением Эйзенхауэра, пожалуй, стал Федеральный закон 1956 г. об автомагистралях, который предусматривал строительство к 1969 г. 66 000 км шоссейных дорог на общую сумму 25 млрд долл. Поставленных целей достичь не удалось (что, в принципе, было предсказуемо): первое трансконтинентальное шоссе I-80 было закончено только в 1986 г., а южная федеральная трасса I-10, была достроена только в 1990 г. Между 1958 и 1991 гг. на строительство этих систем федеральное правительство и власти штатов затратили почти 429 млрд долл. И тем не менее система федеральных трасс стала удивительным достижением. Как писал Эрл Свифт, первый историк федеральных автодорог, эти хайвеи «стали неотъемлемой частью нашей повседневности, современной американской жизни, того, что определяет Соединенные Штаты физически. Они формируют коммерческую и культурную сеть страны, объединяя ее регионы, ее диалекты, проникая в каждый штат и крупный город континентальной Америки. Они внедрились в наш сленг, в наше представление о месте и времени, в наши ментальные карты[210]»{324}. Если говорить более прозаично, они стимулировали развитие экономики, снижая затраты и повышая удобство дальних поездок, упрощая создание общенациональных производственно-сбытовых цепочек, повышая производительность многих традиционных отраслей – таких как грузовые перевозки, например. Исследование 35 отраслей показало, что только в трех из них удешевление и универсализация транспортной системы не вызвала значительного снижения затрат{325}.

Количество пассажиров воздушных путей также выросло. Стоимость перелета по отношению к остальным товарам с 1940 по 1950 г. упала на 8 %, с 1950 по 1960 г. – на 4,5 %, с 1960 по 1980 г. – на 2,8 %, а затем стабилизировалась, хотя качество этих перевозок в 1980–2014 гг. падало. Количество пассажиромиль в авиатранспорте с 1940 по 1950 г. росло на 24,4 % ежегодно, с 1950 по 1960 г. – на 14,3 % ежегодно, с 1960 по 1980 г. – на 9,9 % ежегодно. Занятие, некогда считавшееся дорогой – да еще и несколько опасной – экзотикой, стало относительно недорогим, распространенным и безопасным. Несмотря на то, что ведущие позиции на рынке авиаперевозок занимали крупные компании – такие как Pan Am, на нем нашлось место и для «флибустьеров» вроде Кирка Керкоряна, который на средства, заработанные на перегоне самолетов в Европу во время Второй мировой войны, открыл собственную авиакомпанию Trans International, занимавшуюся доставкой игроков из Лос-Анджелеса в Лас-Вегас. Керкорян не только лично пилотировал некоторые самолеты, выступая в роли контролера, бортинженера и уборщика, но и присоединялся к своим пассажирам за игорным столом.

Занятые в высокооплачиваемом производственном секторе или в бурно развивающейся сфере услуг, нацеленные на создание семьи и накоплении материальных благ, американцы, к услугам которых имелась теперь растущая сеть дорог, рассредоточились по всей огромной стране. Население Тихоокеанских штатов с 1940 по 1960 г. выросло на 110 %. Калифорния обошла Нью-Йорк в качестве самого населенного штата Америки в 1963 г. Более 80 % роста населения в 1950-е и 1960-е гг. пришлось на пригороды. Некоторые из них были традиционными спальными районами на окраинах старых городов – таких как Бостон или Нью-Йорк. Другие, особенно на юге и на западе, были совершенно новыми: это были «пригороды без городов», рыхлые агломерации, где разница между «центром» и «окрестностями» была совершенно незаметна, как, например, в Финиксе или Лос-Анджелесе. Эти новые пригороды позволили Америке не только эксплуатировать одно из своих великих сравнительных преимуществ – огромные свободные пространства, но и разрешить великий спор между Джефферсоном и Гамильтоном. Спор этот разрешился таким образом, который удовлетворил бы обе стороны: Америка стала страной независимых «йоменов», которые жили на больших участках земли, но при этом они трудились в самой развитой в мире коммерческой цивилизации.

Менеджерский капитализм

Сформировавшийся после Второй мировой войны капитализм был менеджерским. В экономике доминировала горстка гигантских компаний – «большая тройка» в автомобилестроении (Ford, Chrysler и General Motors), «большая двойка» в электроэнергетике (General Electric и Westinghouse) и т.д. Крупнейшим автопроизводителем в мире была компания General Motors, крупнейшим производителем компьютеров – IBM, крупнейшим производителем потребительских товаров – Procter & Gamble. По сегодняшним стандартам большого бизнеса, отдающего субподрядчикам все, что можно, все эти компании были поразительно солидными. Они нанимали огромные армии рабочих (в 1960 г. General Motors наняла миллион человек), владели солидными активами в форме заводов и офисных зданий и предлагали пожизненный наем не только менеджерам, но и другим сотрудникам. Многие компании стремились стать центрами, вокруг которых была сосредоточена вся жизнь их работников. Так, Kodak имела центр отдыха площадью 2,79 га с полем для гольфа на 18 лунок. Она спонсировала походы в кино, пикники, турниры по бриджу, танцы, бейсбольные матчи и – что пользовалось наибольшей популярностью – боулинг (когда в середине 1950-х гг. Американский боулинг-конгресс проходил в Рочестере, в соревновании приняли участие 324 корпоративные команды){326}. «Крупная компания стала настоящим символом нашего общественного устройства, – писал молодой иммигрант из Австрии Питер Друкер в Harper's Magazine в 1949 г. – В промышленном предприятии можно проследить структуру, которая фактически лежит в основе всего нашего общества»{327}.

Американские менеджеры пользовались относительной свободой принятия решений в сравнении со своими европейскими или японскими коллегами. Им не нужно было отчитываться перед универсальными банками, как немцам, или перед Министерством финансов, как японцам. Им не нужно было отчитываться перед владельцами предприятий, поскольку акции находились в руках миноритариев (которые по природе своей были рассредоточены и пассивны), а не могущественных семей или крупных институтов. Это позволяло менеджерам ставить смелые долгосрочные цели: и IBM, и AT&T содержали исследовательские лаборатории, которые прилежно и терпеливо создавали фундамент революции в электронике. Это позволяло менеджерам представлять себя стражами на службе у всего общества в целом, а не только служителями акционеров. «Работа менеджера, – провозглашал в 1951 г. председатель совета директоров Standard Oil of New Jersey Фрэнк Адамс, – состоит в том, чтобы поддерживать справедливый и эффективный баланс между запросами различных групп с разными интересами… акционеров, работников, потребителей и общественного мнения в целом»{328}. Менеджеры были индустриальными политиками в той же степени, в какой и бизнесменами.

Однако даже самым могущественным менеджерам приходилось договариваться с большим правительством и профсоюзами. Большое правительство в целом было весьма дружелюбным. Эйзенхауэр заполнил свой кабинет людьми из бизнеса: назначив генерального директора General Motors Чарльза Уилсона министром обороны, он также назначил на разные посты в кабинете некоторых бывших дистрибьюторов General Motors, что позволило Эдлаю Стивенсону съязвить: «Все поклонники "Нового курса" съехали из Вашингтона, уступив дорогу торговцам автомобилями».

Отношения же с профсоюзными воротилами были более напряженными. За 18 послевоенных месяцев профсоюзы организовали 550 стачек, в которых приняли участие 1,4 млн рабочих, чтобы продемонстрировать новообретенную силу, которую им предоставили принятые в интересах рабочих законы 1930-х гг. и дефицит на рынке рабочей силы послевоенных лет. Союз автомобилестроителей организовал особенно упорную забастовку против General Motors, которую удалось прекратить, только когда менеджмент пообещал не только повысить зарплату, но и пенсионные отчисления и страховку. Детройтское соглашение стало образцом для всех трудовых соглашений будущего: социальный пакет и льготы, прежде доступные только менеджерам, теперь распространялись на всех рабочих.

Несмотря на то, что закон Тафта–Хартли от 1947 г., запретивший «закрытые цеха», вынуждавшие нанимателей брать на работу только членов профсоюза, и заставивший профсоюзных лидеров под присягой подтвердить, что они не являются коммунистами, несколько сместил баланс сил в пользу менеджеров, профсоюзы все еще были очень могучи. В 1950-е гг. примерно треть несельскохозяйственных рабочих были членами профсоюзов, и от двух третей до трех четвертей американцев выражали поддержку трудовым организациям. Даже Эйзенхауэру пришлось выделить в своем кабинете место для главы союза водопроводчиков Мартина Дуркина, который был назначен министром труда, что спровоцировало журнал The New Republic на саркастический комментарий о Кабинете из «восьми миллионеров и водопроводчика». В 1955 г. профсоюзы усилились еще более, когда Американская федерация труда и Конгресс производственных профсоюзов договорились о слиянии в АФТ–КПП, чтобы избавиться от излишней бюрократизации и дублирования функций. В новообразованном объединении состояло 15,4 млн человек. К середине 1950-х гг. почти половина крупных и средних нанимателей предоставляли своим рабочим пенсии и более двух третей – ту или иную страховку{329}. В Европе политики решили, что социальную защиту должно обеспечивать государство. В США благодаря Детройтскому соглашению они переложили эту задачу на плечи корпораций.

В поисках производительности

Американцы охотно поддержали идею о том, что менеджмент можно превратить в науку. Сразу после Второй мировой войны только 5 % компаний имели программы обучения менеджмента. Но к 1958 г. такие программы действовали уже в более 75 % компаний. Первый корпоративный университет в Америке в 1956 г. открыла компания General Electric в Кротоне-на-Гудзоне, штат Нью-Йорк. Кампус университета занимал 6 га, а библиотека по менеджменту насчитывала 7000 книг. Вскоре амбициозным работникам General Electric пришлось бороться за места: за первые пять лет через его двери прошло 1500 человек{330}. Другие компании учредили свои обучающие программы (отчаянно переманивая к себе ветеранов General Electric).

Одной из самых успешных вспомогательных дисциплин менеджерской науки было изучение потребительского спроса. Компании учились понимать потребительские рынки, собирая массивы данных, и формировать их с помощью массовых рекламных кампаний. Они могли наделять бренды индивидуальностью: так, Philip Morris превратила сигареты Marlboro в мировой бестселлер, рекламируя их наилучший выбор для мужественных и суровых людей. Компании могли теперь продавать продукты, разработанные для одних групп потребителей, совершенно другим группам: так, Уолтер Хаас и его Levi Strauss сумели представить в ином свете джинсы, сделав рабочие брюки для синих воротничков модной одеждой для молодых бунтарей – и, в конце концов, для всего мира.

Одним из самых простых путей повышения производительности была стандартизация. Стандартизация быстро приносит две выгоды: позволяет резко поднять производительность труда относительно неквалифицированных рабочих за счет упрощения задач и процессов, прежде считавшихся сложными, а также позволяет воспользоваться эффектом экономики масштаба и области применения за счет быстрого расширения производства. Америка захватила лидерство в промышленном производстве еще в XIX в., значительно развив европейский принцип использования взаимозаменяемых унифицированных деталей. С его помощью она укрепила арсенал демократии, используя стандартизацию шире, чем кто-либо в мире, при производстве танков и кораблей. Потом закрепила за собой статус общества изобилия, выведя принцип стандартизации в старых отраслях на совершенно новый уровень и внедряя его в новых областях – таких как строительство и подача пищи.

Уильям и Альфред Левитты использовали методы типового строительства при возведении новых домов. Они выделили 27 типовых этапов при строительстве нового дома, а затем сделали все, чтобы стандартизировать и автоматизировать каждый. Строительство Левиттауна на Лонг-Айленде стало образцом эффективности: грузовики сгружали идентичные штабеля досок, труб, кирпичей, медных трубок и кровельной плитки с 18-метровыми интервалами друг от друга; бригады (не входивших в профсоюз) рабочих переходили от дома к дому, и каждый рабочий выполнял свое личное задание. Дома возводились по 30 штук в день{331}. За год было построено 4000 домов. Левитты предлагали всего два типа планировки на выбор: четырехкомнатный кейп-код[211] и более просторный дом типа ранчо. Десятки других девелоперов застраивали похожими домами страну – люди торопились воспользоваться выгодными условиями ипотечных кредитов: сниженный (а для ветеранов – нулевой) процент и рассрочка на 30 лет по фиксированной ставке. Свой дом был их заявкой на собственную долю в процветании страны.

Другие предприниматели использовали стандартизацию для того, чтобы обеспечить обитателей этих новых пригородов качественными продуктами и услугами: игрушками для их детей за счет Toys'R'Us, микроавтобусами для перевозки пожитков из одного дома в другой за счет UHaul, «телеобеды» от Swanson, временная работа, позволявшая освоиться на новом рынке труда, от Уильяма Келли. Эдвард Дебартоло стал королем торговых комплексов, застроив страну типовыми торговыми галереями (моллами) в форме букв L и U. Джек Экерд стал аптечным королем, застроив Юг идентичными аптеками самообслуживания; его бизнес удваивался каждые два года с 1969 по 1975 г.{332}.

В середине 1950-х гг. молодой шофер грузовика Малькольм Маклин начал революцию в логистике с помощью стандартизации{333}. Великое изобретение Маклина было прекрасным в своей простоте – перевозить грузы в одинаковых контейнерах, которые можно загружать на корабли или грузовики. Но реализовать эту задумку было не так просто. Грузовики и грузовые корабли необходимо было переоборудовать, а доки – реорганизовать. Необходимо было преодолеть корыстные интересы других групп – прежде всего профсоюзов, не гнушавшихся насилием. Но система Маклина настолько кардинально повышала эффективность, снижая объем такелажных и упаковочных работ, предотвращая хищения, сокращая ущерб и порчу, что идея распространилась. Порты, перешедшие на контейнерную погрузку, росли. Компании, которые приняли эту методу, убедились, что их страховые выплаты снижаются. К 1969 г. компания Маклина SeaLand Service выросла в транспортного гиганта с 27 000 трейлерами-контейнеровозами, 36 судами-трейлеровозами и доступом в 30 портов. Одно исследование показало, что с начала 1970-х гг. контейнеризация способствовала росту торговли между развитыми странами примерно на 17 % и через 10–15 лет способствовала росту торговли между всеми странами – как развитыми, так и развивающимися – на 14 %{334}. Сегодня более 90 % торговых грузов в мире перевозится по морю на судах-контейнеровозах.

Сэм Уолтон (основатель Wal-Mart) совершил революцию в розничной торговле, сосредоточившись на обслуживании группы покупателей, которых другие розничные торговцы обычно игнорировали, – на обитателях небольших городков в сельской глубинке. Он поднял уже зарекомендовавшие себя принципы экономики масштаба и стандартизации на новый уровень, выстроив гигантские супермаркеты на городских окраинах и утроив перманентную распродажу в них («низкие цены каждый день»). Как и Маклин, он сконцентрировался на логистике, организовав эффективные цепочки поставок и постоянно снижая цены в плотном взаимодействии с поставщиками. Взяв под контроль Америку маленьких городов, он начал экспансию на более плотно заселенную территорию, используя огромные оборотные средства для того, чтобы строить новые гипермаркеты, а налаженные цепочки поставок и низкие цены – для того, чтобы вытеснять конкурентов.

Америка обнаружила новый способ быстрого распространения стандартизированных решений – франчайзинг. Франчайзинг – это бизнес, построенный по заданному образцу: франчайзер создает стандартизированную бизнес-модель, а потом предлагает мелким предпринимателям конкурировать за лицензию, позволяющую этой моделью воспользоваться. Франчайзер снижает затраты на централизованные услуги – администрирование, обучение персонала и рекламу. Местные операторы же берут на себя тяжкий труд повседневного управления местными отделениями-франшизами и думают над тем, как усовершенствовать продукт. Рэй Крок, продавец молочных коктейлей, в 1954 г. открыл первый ресторан McDonald's в партнерстве с двумя мелкими калифорнийскими предпринимателями братьями Макдоналд. Один из их первых пользователей, Джим Деллигатти, в 1967 г. придумал Big Mac. Кеммонс Уилсон в 1952 г. открыл свою первую гостиницу Holiday Inn, оснащенную современными удобствами (телевизор и плавательный бассейн). В дополнение к этому гостиница не требовала доплаты за детей. Ричард и Генри Блох занялись франчайзингом своего бизнеса по подготовке налоговых документов в 1955 г. К 1978 г. компания H&R Block заполняла каждую девятую налоговую декларацию ежегодно{335}.

Корпоративный империализм

Уверенные в себе, профессиональные и изобретательные, американские компании начали зарубежную экспансию беспрецедентных масштабов: их совокупные инвестиции в Европе и Японии выросли с 2 млрд долл. в 1950 г. до 41 млрд долл. в 1973 г. Многие ведущие компании уже опробовали глобализацию в эпоху laissez-faire. Singer Marketing Company, как тогда называлась Singer Corporation, открыла фабрику в Великобритании в 1867 г. В 1911 г. компания Ford открыла свой первый завод в Великобритании, в Траффорд-парк в Манчестере. К концу жизни вкус к «комбинациям» на глобальном уровне проявил и Джон Морган, и это поглотило все его внимание. Однако после Второй мировой войны большой бизнес Америки намного превосходил своих зарубежных конкурентов: в 1954 г., например, в дочерних американских компаниях в Великобритании производительность труда была в среднем на треть выше, чем у местных.

Американские компании покорили удивительно много сегментов мировых рынков (хотя продукты роскоши оставались европейской прерогативой). К середине 1960-х гг. Ford и GM были вторым и третьим по величине «европейскими» автопроизводителями после Fiat. Американские компании производили 80 % европейских компьютеров. В Великобритании воплощались самые жуткие кошмары Кейнса об американском господстве: американские компании занимали более половины английского рынка автомобилей, пылесосов, электробритв, бритвенных лезвий, готовых завтраков, картофельных чипсов, швейных машинок, заварных крем-порошков и пишущих машинок. 90 % фотопленки, продающейся в Великобритании, производилось компанией Kodak; Heinz обеспечивала 87 % рынка детского питания и 62 % рынка консервированной фасоли; Kraft и Swift – 75 % плавленого сыра{336}.

Многие европейцы смотрели на это с отчаянием. В книге «Американский вызов», вышедшей в 1967 г.[212], Жан-Жак Серван-Шрейбер утверждал, что превосходство США в способности управлять большими компаниями в гигантских географических регионах делает невозможной конкуренцию со стороны европейских компаний. Американцы в совершенстве овладели организационными инструментами, которые открывали путь к процветанию. Европейцев же сдерживала их приверженность семейному бизнесу и «джентльменским ценностям». «Искусство организации» остается "загадкой для нас"», – говорил он. Книга Сервана-Шрейбера стала не только бестселлером, но и катализатором перемен. Она подтолкнула европейцев к мысли о создании такого же большого общего рынка, как американский, и таких же высокопрофессиональных преподавателей бизнес-школ, как в американских бизнес-школах.

Обычные американцы наслаждались беспрецедентно высоким уровнем материального достатка. По словам Клодии Голдин и Роберта Марго, это была эпоха «великой компрессии», когда неравенство было низким, возможностей – в изобилии и у каждого, казалось, был шанс добиться успеха. Низкооплачиваемые сельскохозяйственные работники перебирались в города, на более высокооплачиваемую работу. Жители городов, которым платили хорошо, перебирались из городских центров в быстро растущие пригороды. Люди, имевшие только школьное образование, покупали огромные участки земли и получали пожизненные контракты. Амбициозные работники могли подниматься по карьерной лестнице из цеха на высшие руководящие посты. Не все преуспевали одинаково: афроамериканцы все еще страдали от дискриминации и бедности, а женщин часто оттесняли на задний план. Но по крайней мере для белых мужчин американская мечта была близка к реальности как никогда.

Экономика показывала настолько блестящие результаты, что издатели выпустили целую серию бестселлеров, оплакивающих проблему изобилия. «Одинокая толпа» (The Lonely Crowd) Дэвида Рисмена обвиняла американцев в конформизме, «Народ изобилия» (People of Plenty) Дэвида Поттера – в потребительстве, «Человек организации» (The Organization Man) Уильяма Уайта – в том, что они стали винтиками в корпоративной машине. «Общество изобилия» Джона Гэлбрейта[213] обвиняла их в удовлетворении своих желаний «с безрассудной легкостью» (это был золотой век как экономического роста, так и популярной социологии). Развитие пригородов стало отдельным поводом для тревоги. Дэвид Рисмен увязывал «пригород» со «студенческим клубом небольшого колледжа, где единомыслие отображается в самом себе»{337}. Идея о том, что жизнь в пригороде была невыносимо скучной, оказалась настолько распространенной, что социолог Герберт Ганс посчитал необходимым заявить (после нескольких лет жизни в Левиттауне, штат Нью-Джерси) о том, что «большинство новых жителей пригородов вполне довольным тем сообществом, которое там складывается; им нравятся дома и жизнь на свежем воздухе, им нравится жить рядом со множеством людей, которые имеют сходные воззрения; они не испытывают скуки или дискомфорта, якобы присущих пригородному однообразию».

Писания об отчужденности редко стоят той бумаги, на которой они изложены. Гэлбрейт и прочие были тем не менее правы в том, что Америка была гомогенным обществом. Пригороды выглядели так, как будто они вышли из одинаковых формочек для пирожных. Полки супермаркетов были забиты стандартными продуктами. Аудитория трех крупнейших телекомпаний (CBS, ABC и NBC) измерялась десятками миллионов: когда компания CBS 19 января 1953 г. транслировала эпизод комедийного сериала «Я люблю Люси», в котором главная героиня должна была родить (одновременно с актрисой Люсиль Болл[214]), 68,8 % телезрителей страны сидели у телевизоров – это было гораздо больше, чем на следующий день, когда показывали церемонию инаугурации Дуайта Эйзенхауэра. Обочины шоссе и второстепенных дорог были застроены сетевыми мотелями, которые гордились тем, что предоставляли своим постояльцам идентичные услуги вне зависимости от того, оказывались ли те в лесах Новой Англии или в пустыне Аризоны. Рекламный слоган Holiday Inn гласил: «Лучший сюрприз – отсутствие сюрпризов».

Ключевые институты страны активно пропагандировали «американский образ жизни»: состязательные виды спорта (спортсмены и чирлидеры были героями школьной жизни), утешительная религиозность (Эйзенхауэр сказал, что религия должна быть у каждого – лично ему было безразлично, какая именно) и уважение к флагу. Доля американцев, родившихся за рубежом, упала с 6,9 % в 1950 г. до 4,7 % в 1970 г. – наименьшего значения в истории Америки (см. рис. 8.2).

Служба иммиграции и натурализации активно способствовала дальнейшей гомогенизации общества, депортируя нелегалов, в особенности китайцев, и заставляя иностранцев становиться полноценными американцами. Новые пригороды оказались еще более успешным «плавильным котлом», чем старые города с уже сложившейся политической системой, зависимой от этнических групп. Старомодные этнические связи растворялись в «экуменической» вере в американизм, что хорошо задокументировано в книге Уилла Герберга «Протестант, католик, иудей» (Protestant, Catholic, Jew). Золотая эра американского роста стала и эпохой стирания этнических различий (по крайней мере в отношении иммиграции) и бурного развития американизма, и это позволяет объяснить нынешнюю волну нативизма и популизма.

Memento mori[215]

Свидетельства успеха тех лет потрясают. К 1960 г. средняя американская семья была на 30 % богаче, чем в 1950 г. Более 60 % людей владели собственными домами. Четверть домов в США были построены за предыдущие 10 лет. Было ощущение, что 1960-е превзойдут даже эти показатели. Между 1960 и 1965 гг. реальный ВВП вырос на 28 %.

Однако за этим сверкающим фасадом скрывалось много причин для беспокойства. Американские компании были самодовольными, но несовершенными: их отягощали огромные затраты на социальные программы, они не желали думать ни о чем, кроме стандартизации, они совершенно не обращали внимания на конкурентов в Азии. Детройтское соглашение разъедало фундамент американского благополучия: зачем платить рабочим пожизненную высокую заплату и предоставлять им пенсионное обеспечение, если они занимаются исполнением стандартных функций, а такую работу (да еще и дешевле) вполне могут выполнять иностранцы или машины? А растущая привычка федерального правительства тратить деньги, которых у него не было, оказалась, как и большинство дурных привычек, очень привязчивой.

Эпоха оптимизма была готова уступить место эпохе пессимизма.

Глава 9

Стагфляция

В 1976 г. Соединенные Штаты Америки с должным апломбом отмечали 200-летие страны. Министерство финансов выпустило памятные монеты, а Почтовая служба США – специальные марки. Роскошные парусники заполнили гавани Нью-Йорка и Бостона. В городах громыхали фейерверки, а самым грандиозным из них, в Вашингтоне, руководил президент Джеральд Форд. Елизавета II, королева бывшего имперского сюзерена Америки, прибыла с официальным визитом. Особенное удовольствие американцы получали от того, что этот праздник воспевал дух страны, которая «сделала себя сама», опираясь лишь на собственные силы; дух, воплощенный в трудолюбивых домохозяйках колониального времени, предприимчивых сельских ремесленниках и суровых «фермерах-йоменах».

Однако общее настроение в стране вряд ли было праздничным. 1970-е гг. стали мрачным десятилетием для США: золотая эпоха превратилась в свинцовую. Многие задавались вопросом, не завершилась ли эра Америки вовсе. Три президентства подряд закончились либо позором, либо разочарованием. Ричард Никсон подал в отставку под угрозой импичмента. Джеральд Форд и Джимми Картер не смогли переизбраться на второй срок. «Президентство у нас не мощное, а немощное», – обронил Джеральд Форд в последний год неудачного правления Картера{338}.

Это десятилетие проходило в атмосфере кризиса. Унизительное поражение США в маленьком коммунистическом Вьетнаме разрушило уверенность страны в самой себе. Яды, выпущенные на той войне, разъедали ее душу. Влияние СССР в мире угрожающе росло; в 1979 г. Советский Союз ввел войска в Афганистан, когда просоветский марионеточный режим в Кабуле ослаб. «Новые левые» обратились к нигилизму и насилию. В американских городских гетто полыхали бунты и пожары. Количество предумышленных убийств в конце 1970-х гг. подскочило до исторического максимума 10 случаев на 100 000 человек. В приватной обстановке Ричард Никсон беспокоился о том, что США «поддались декадансу, который со временем уничтожит цивилизацию»{339}.

Интеллектуалы спорили, как следует называть 1970-е гг. – «время конфликтов», «эра упадка» или «эпоха пределов». Политолог Мансур Олсон утверждал, что демократии неизбежно становятся заложниками влиятельных групп интересов. «В итоге, – заключал он, – группы влияния и столкновения между различными интересами таких групп снижают эффективность и совокупный доход в обществах, в которых они действуют, а также обостряют идейно-политические разногласия в обществе»{340}. Группа ученых из MIT, загадочно называвшая себя «Римский клуб», превзошла Томаса Мальтуса по мрачности предсказаний: они утверждали, что в мире вот-вот закончится не только пища, но и основное сырье, необходимое для выживания цивилизации, – от нефти до воды. Доклад «Пределы роста» (The Limits to Growth) 1972 г. разошелся тиражом 12 млн экземпляров. В 1975 г. журнал Time опубликовал передовицу под названием «Выживет ли капитализм?». Страна, вышедшая из Второй мировой войны с твердой верой в то, что она была успешна и хороша, теперь уверовала в то, что она как минимум неуспешна и плоха и как максимум – возможно, обречена.

Экономика устанавливала один антирекорд за другим. В 1971 г. США впервые с 1893 г. получили отрицательный торговый баланс. В 1974 г. инфляция составила 11 %. Рынок акций закончил десятилетие на том же уровне, с которого начинал.

Внутренние проблемы страны подчеркивало резкое снижение темпов роста производительности. За 13 лет (с 1960 по 1973 г.) почасовая производительность в американском частном секторе выросла на 51 %. За 13 лет (с 1973 по 1986 г.) ее рост замедлился более чем вдвое (см. рис. 9.1).

Ситуация в США была экстремальным случаем общей тенденции. Европа и Япония также столкнулись с заметным замедлением роста производительности: все простые решения (вроде переселения фермеров с земли и вовлечения их в промышленное производство) были уже приняты, а новые найти было трудновато.

Замедление в приросте производительности вело к стагнации уровня жизни. С 1900 по 1973 г. реальные зарплаты в США росли ежегодно примерно на 2 %. Таким образом, в сумме за этот период средняя зарплата (и, как следствие, средний уровень жизни) удваивались каждые 35 лет. В 1973 г. эта тенденция закончилась, и средняя реальная зарплата тех, кого Бюро трудовой статистики США называет производственными рабочими, не занимающими административные должности, начала снижаться. К середине 1990-х гг. средняя почасовая реальная ставка на производстве составляла менее 85 % той, что была в 1973 г.

Возмездие за гордыню

Одной из причин этой депрессивной обреченности 1970-х гг. был чрезмерный оптимизм предыдущего десятилетия: торжествующие победу либералы довели послевоенную экономическую модель до крайнего предела. Политики сыпали обещаниями («пушки и масло»), которые были попросту невыполнимы. Рабочие требовали повышения зарплат независимо от роста производительности. Менеджеры бились во вчерашних сражениях вместо того, чтобы побеждать в завтрашних войнах.

Ключевой фигурой переходного периода от золотого века к свинцовому был Линдон Джонсон. Джон Кеннеди был относительно консервативным президентом. Его инаугурационная речь строилась вокруг того, что вы можете сделать для своей страны вместо того, чтобы страна что-то делала для вас. («Новое поколение», к которому он обращался в речи, было «закалено войной» и «научено тяжелым и горьким миром».) Он ввел так много республиканцев в свой кабинет (включая Кларенса Дилона, назначенного министром финансов), что Уолтер Липпман не удержался от язвительного замечания о том, что это была администрация Эйзенхауэра, только на 30 лет моложе{341}. Кеннеди гораздо более интересовался победой в холодной войне, чем социальными реформами, и был исключительно осторожен в вопросе о гражданских правах. «Международные отношения и правда единственная важная обязанность президента, не так ли? – говорил он Ричарду Никсону. – Ну кому какое дело, составляет минимальная зарплата 1,15 долл. или 1,25 долл., когда речь идет о мировой политике?»

Тем не менее Кеннеди подготовил почву для резкого роста расходов, заполнив Совет экономических консультантов при президенте учеными-кейнсианцами. Советники предупредили, что главная проблема страны состоит в том, что Министерство финансов собирает слишком много денег. Большой профицит федерального бюджета может вызвать дефляцию и задержку экономического роста – явление, известное как «фискальный тормоз». И правительству требовалось найти способы, как потратить деньги. За идеями о том, куда их деть, разумеется, далеко ходить не пришлось: в 1964 г. снизили налоги, приняли программу пилотируемого полета на Луну и, конечно, множество социальных проектов.

Преемником Кеннеди стал человек, напрочь лишенный предусмотрительности своего предшественника. Линдон Джонсон был уверен – не без некоторых оснований, – что убийство Джона Кеннеди требовало решительного ответа. Он также был уверен – почти безосновательно, – что его собственный гений должен быть увековечен в великих законодательных актах. Выступая перед Конгрессом через шесть недель после убийства Кеннеди, он объявил «бескомпромиссную войну бедности». «Богатейшая нация в мире может позволить себе победить в этой войне, – заявил он. – А вот проиграть ее мы не можем себе позволить». Всего за одну промежуточную сессию Конгресса (1965–1966) Линдон Джонсон провел целый ряд законов, обязывавших Америку создать не что иное, как новое общество: «У нас есть возможность строить не только богатое и мощное общество, но двигаться выше – к Великому обществу». Он заслуженно объявил незаконной дискриминацию в Акте о гражданских правах 1964 г. и расширил федеральный механизм, призванный следить за практикой найма. Он ввел в действие Закон об общественном вещании, Закон о добросовестной упаковке и маркировке, Закон о безопасности на дорогах. «Он принимает программы так, как ребенок ест шоколадное печенье», – прокомментировал его утомленный помощник. «Я сыт по горло теми, кто говорит о том, что мы что-то не можем сделать, – однажды бросил Линдон Джонсон. – Черт, да мы – богатейшая страна в мире, самая сильная страна. Мы можем все!»

«Великое общество» предусматривало масштабное расширение пособий: две новые программы медицинских пособий – Medicare (федеральную) и Medicaid (местную, на уровне штатов); расширение пособий по инвалидности в рамках системы социального страхования на случай временной потери трудоспособности; два крупных увеличения страховых пенсионных пособий и пособий по нетрудоспособности и самое большое расширение программы по финансовой помощи семьям с детьми-иждивенцами в ее 30-летней истории. Кроме того, федеральное правительство финансировало боровшихся с бедностью активистов, которые призывали людей требовать соблюдения своих «прав».

Джонсон довел экономическую политику «нового фронтира» до абсолюта, как будто экономического роста можно было добиться лишь за счет воли и целеустремленности. В 1964 г. он заставил ФРС сохранять процентную ставку как можно ниже, одновременно предоставляя мощный фискальный стимул, оформив снижение налогов в виде законов. Когда председатель ФРС Уильям Мартин попытался возразить, Джонсон пригласил его на свое ранчо в Техасе и устроил натуральную выволочку: он толкал его по комнате и орал в лицо: «Парни умирают во Вьетнаме, а Биллу Мартину наплевать!» Когда сочетание низких налогов и низкой процентной ставки разогнало инфляцию, Линдон Джонсон вернулся к тактике запугивания и манипулирования с удвоенной силой: он наказал поднявшие цены алюминиевые компании, выбросив на рынок часть государственных запасов, наказал производителей меди, ограничив ее экспорт, наказал даже производителей яиц, заставив главного санитарного врача выпустить предостережение об опасном для здоровья холестерине, содержащемся в яйцах{342}.

Джонсон во многом был воплощением духа своего времени: «Неудержимый Линдон» не только разгромил Голдуотера на президентских выборах 1964 г., но и привел с собой огромное демократическое большинство: демократы получили больше двух третей мест в обеих палатах Конгресса. «В начале 1960-х мы в Вашингтоне думали, что можем сделать все, что угодно, – вспоминал Дэниел Мойнихэн. – Ключевое психологическое положение либерализма… состоит в том, что решение есть у каждой проблемы». В 1966 г. один из главных экономических советников Кеннеди Уолтер Хеллер заявил, что «"новая экономика" гарантированно обеспечит полную занятость, низкую инфляцию и стабильный экономический рост»{343}. «Стабильный» оказалось преуменьшением: национальный доход с учетом инфляции рос на 4 % в год с 1962 по 1974 г. К 1973 г. реальный национальный доход был на 70 % выше, чем в 1961 г. В середине славных 1960-х гг. один из ведущих функционеров статистического ведомства сказал, что самой острой проблемой Америки будет задача потребить все то богатство, которое она производит: «при сохранении существующих тенденций мы выйдем на невиданный уровень экономической активности уже при нашей жизни»{344}.

Ближайшие экономические советники Джонсона недооценили затраты на все эти новые пособия – не только долгосрочные, но и краткосрочные. В начале 1966 г. чиновники, отвечающие за федеральный бюджет, предсказывали, что Medicaid обойдется менее чем в 400 млн долл. в рамках федерального фискального 1967 г. На деле он стоил почти миллиард. Стоимость дня в больнице, поднимавшаяся на 6,4 % в год с 1961 по 1965 г., в 1967 г. выросла на 16,6 %, в 1968 г. – на 15,4 %, в 1969 г. – на 14,5 %{345}. Государственные затраты на помощь семьям с детьми-иждивенцами взлетели с почти нулевой отметки в 1962 г. до 392 млн долл. в 1967 г.

Безразмерный либерализм Джонсона оказался еще и крайне несвоевременным. Он тратил все больше на «масло» как раз тогда, когда ситуация вынуждала его больше тратить на «пушки»: война во Вьетнаме была в самом разгаре. В 1968 г. дефицит федерального бюджета достиг отметки 25,1 млрд долл., превысив совокупное значение всех дефицитов в период 1963–1967 гг. Правительство проваливало все, за что оно бралось, – от борьбы с бедностью до войны с северовьетнамцами, и доля американцев, доверявших федеральному правительству, упала с 75 % в середине 1960-х до 25 % в конце 1970-х. Могучая экономика, которая, как считал Линдон Джонсон, способна справиться с любой проблемой, начала спотыкаться. Он перегрузил систему в тот самый момент, когда она уже начинала сбоить.

Линдона Джонсона сменил человек, построивший карьеру на возбуждении ненависти к либеральному истеблишменту. Однако вскоре, когда погоня за голосами закончилась и дело дошло до управления страной, произошла удивительная метаморфоза. Архиконсерватор обернулся скрытым либералом. В экономике он ощущал себя кейнсианцем, а в социальной политике – прогрессистом: этим заявлением Никсон в январе 1971 г. огорошил ведущего программы новостей, сравнившего эти слова с заявлением «крестоносца-христианина: "А если подумать, то Мохаммед, пожалуй, был прав"»{346}.

Под руководством Никсона произошло даже более масштабное увеличение пособий, чем при Линдоне Джонсоне. Никсон не обращал никакого внимания на то, что система уже начала трещать по швам. Конгресс предложил целую серию новых пособий – бесплатные школьные обеды, повышение пособия по безработице и по утере трудоспособности. Законодатели повысили выплаты по системе социального страхования на 10 % и создали механизм, автоматически привязывающий размер выплат к уровню инфляции. Никсон с готовностью поддержал все эти меры и иногда сам инициировал их (Джон Коган из Стэнфордского университета удачно назвал главу о Никсоне в своей истории федеральных социальных программ «Вторым Великим обществом»){347}. Фактически при Никсоне общие ежегодные затраты на социальные программы с учетом инфляции росли на 20 % быстрее, чем при Джонсоне. В 1971 г. они впервые превысили затраты на оборону{348}. Невоздержанность была повсеместной. Реальность приближалась.

15 августа 1971 г. Ричард Никсон провозгласил Новый экономический план. При этом он неудачно воспользовался практически теми же формулировками, которые использовал Ленин для описания резкого экономического разворота в 1920-е гг. Он заморозил на 90 дней цены, зарплаты и рентные выплаты, за чем последовало введение системы контроля за ценами и доходами. С того момента и впредь цены и зарплаты должны были определяться не рынком, на основе спроса и предложения, дефицита и изобилия, но советом по надзору за ценами и зарплатами. В этот совет входили несколько восходящих звезд Республиканской партии, в том числе Дональд Рамсфельд и Ричард Чейни, скрепя сердце воплощавшие политику Никсона.

Кроме того, президент наложил дополнительную 10 %-ную пошлину на импорт. Газета The New York Times, вполне в духе общепринятого мнения того времени, восхищалась «смелым шагом» своего злейшего врага. Инфляция немного приостановилась только для того, чтобы заявить о себе с новой силой.

Одновременно с фиксацией цен и зарплат Никсон принял историческое решение отказаться от золотого стандарта и пустить доллар в свободное плавание (утопить, по сути) на мировом валютном рынке. После Бреттон-Вудского соглашения 1944 г. все крупнейшие державы привязали свои национальные валюты к доллару, а центральные банки могли обменять доллар на золото по курсу 35 долл. за унцию. Эта система обеспечивала основу для стабильного роста, упаковав политиков в смирительную рубашку: если какой-то национальный лидер желал резко ускорить развитие экономики накануне выборов, глава центрального банка мог приструнить его, сказав, что это дестабилизирует мировую систему и обозлит другие страны. К сожалению, эта система была эффективной только при выполнении двух условий: во-первых, если США хранили большой запас золота и, во-вторых, если другие страны воздерживались от накопления массы долларов с тем, чтобы потом – в нужный, на их взгляд, момент – обменять их на золото. В конце 1957 г. Министерство финансов США обладало наибольшим в мире золотым запасом – 20 310,6 тонны. Решение Франклина Делано Рузвельта поднять цену на золото до 35 долл. за унцию в 1934 г. (на 70 % выше рыночной цены) стимулировало центральные банки других стран продать свои золотые запасы США, что позволило Министерству финансов США увеличить золотой резерв с 7651,5 в 1934 г. до 21 772,4 тонн в 1949 г. Однако начиная с 1958 г. по мере нарастания инфляции в США и постепенного повышения «теневой цены» на золото до 35 долл. за унцию и выше, центральные банки других стран начали использовать накопившийся у них излишек американских долларов для выкупа золота по фиксированной цене 35 долл. за унцию. Гигантский золотой запас США таял год за годом. К концу 1960-х гг. запас долларов у иностранных государств (около 50 млрд далеко превосходил золотой резерв США (около 10 млрд долл.). С 1957 по 1972 г. официальный золотой резерв США снизился на 11 726 тонн. У Никсона не было иного выхода: ему пришлось закрыть так называемое золотое окно. Это стабилизировало объем золотого запаса США на отметке в примерно 8553,5 тонны до 1979 г. (см. рис. 9.2.). Однако это решение основательно встряхнуло мировую экономику. За прошедшие с тех пор 40 лет золотые запасы страны практически не изменились и в настоящее время составляют около 8258 тонн.[216]

Вслед за золотым шоком случился нефтяной. Америка доминировала в нефтяной отрасли с момента ее возникновения в 1870-е гг. Как только начинало казаться, что в стране заканчивается нефть, открывались новые поля: когда в начале 1900-х гг. иссякли месторождения в Пенсильвании, американцы обнаружили огромные запасы нефти в Техасе и Калифорнии. В результате потребители вели себя так, будто нефть – еще один Божий дар для них: более 80 % взрослых ездили на работу на своих автомобилях, а средний американский автомобиль в 1973 г. потреблял на 18 % больше бензина, чем в 1963 г. Но пока американцы потакали своим желаниям, мир менялся. В 1960 г. страны-экспортеры нефти создали Организацию арабских стран – экспортеров нефти (ОАПЕК), чтобы противодействовать снижению цен на нефть. Национальные месторождения начали иссякать, вынуждая США обращаться к новым, эксплуатация которых была значительно труднее. В 1973 г. 36 % нефти, потребляемой в Америке, были импортированы (в 1970 г. США импортировали только 20 % нефти).

Октябрьское решение стран ОАПЕК 1973 г. наложить на США нефтяное эмбарго в наказание за поддержку Израиля во время войны Судного дня поставило американскую экономику в отчаянное положение. Водители часами простаивали в очередях, чтобы заправить свои машины. Бензина часто не хватало. Нервы не выдерживали. В ход шли кулаки. Дошло до того, что один оператор заправочной станции был застрелен. Правительство пыталось справиться с энергетической проблемой любыми способами. Вашингтон призывал американцев отключать обогреватели, снизил разрешенную скорость до 89 км/ч, инвестировал в новые формы энергии, создал департамент энергетики. Генри Киссинджер занимался челночной дипломатией на Ближнем Востоке, пытаясь восстановить мир. Ничего не помогало. С 1972 по 1981 г. цена на сырую нефть в США выросла более чем в девять раз, повергнув корпоративную Америку в шок. Первыми это ощутили крупные потребители энергии – внутренний транспорт, нефтеперерабатывающая отрасль, химическая, сталелитейная, алюминиевая и международные грузоперевозки. Вслед за ними пострадал и весь мир корпораций.

Помимо всего прочего, нефтяной шок усугубил главную экономическую проблему Америки. Стагфляция представляла собой токсичную комбинацию растущей инфляции и безработицы одновременно, чего, как утверждали экономисты-кейнсианцы, ссылаясь на кривую Филлипса, устанавливающую постоянное соотношение между инфляцией и безработицей, не может быть в принципе. За 14 лет, между 1969 и 1982 гг., годовой показатель инфляции лишь дважды опускался ниже 5 % и четырежды за это время выражался двузначными цифрами, дойдя до 14,8 % в марте 1980 г. В то же время безработица упрямо оставалась высокой.

Планы Никсона свести инфляцию до приемлемого уровня за счет «ручного управления» были обречены с самого начала: напротив, спровоцировав искусственный дефицит товаров первой необходимости, они только подхлестнули рост цен. Преемник Никсона Джеральд Форд попытался заменить бюрократический менеджмент волонтерским энтузиазмом. В октябре 1974 г. он, нацепив значок с аббревиатурой WIN (Whip Inflation Now – «Даешь изгнание инфляции!»), объявил инфляцию «внутренним врагом номер один» и попытался убедить американцев победить это бедствие, ограничив себя в поездках на автомобиле и обогреве, уменьшив количество отходов и начав выращивать собственные овощи. Некоторые розничные магазины сниженных цен продемонстрировали предпринимательскую жилку, заявив, что их дешевые товары делают их главными борцами с инфляцией. По большей части, однако, призыв к самоограничению оставался гласом вопиющего в пустыне. Джимми Картер пел те же песни, призывая американцев к экономии и умеренности, к самопожертвованию вместо сибаритства. Стагфляцию это не останавливало. К концу 1970-х гг. было похоже, что самая мощная экономика мира забыла, как достичь самой базовой формы управления экономикой – стабильных цен.

Стагфляция вызывала политические метания. Рабочие агитировали за повышение зарплат, чтобы угнаться за ростом цен. Вкладчики были расстроены тем, как у них на глазах таяли их сбережения. Налогоплательщики бунтовали, поскольку рост номинального дохода приводил к росту налоговой нагрузки. В 1978 г. разъяренные постоянно растущим налогом на недвижимость, за который они получали услуги не лучшего, а то и худшего качества, обитатели обширных пригородов Южной Калифорнии решили, что с них хватит. Во главе с антиналоговым активистом Говардом Джарвисом калифорнийцы приняли поправку номер 13 к конституции штата, уполовинившую размер налога на недвижимость и практически запретившую поднимать этот налог в будущем.

Деградация и падение

Америка в 1970-е гг. разительно напоминала Великобританию начала ХХ в.: сверхдержаву, неожиданно столкнувшуюся с перспективой собственной гибели. Британская армия не могла победить разношерстную армию буров в Южной Африке, и точно так же вооруженные силы США ничего не могли сделать с коммунистами во Вьетнаме. «Блумсберийский кружок» высмеивал британский истеблишмент в начале ХХ в., и точно так же журнал The New York Review of Books высмеивал истеблишмент американский. Бернард Шоу в 1910 г. язвил в пьесе «Неравный брак»: «Рим пал, Вавилон пал, придет черед и Хиндхэда». Американцы опасались, что сказанное случится и со Скарсдэйлом, Верхним Ист-Сайдом на Манхэттене, и с Джорджтауном.

Самое поразительное сходство, однако, проявлялось не столько в военной или культурной области, сколько в экономике. В 1901 г., в год смерти королевы Виктории, книга британского журналиста Фредерика Маккензи «Американские захватчики: Их планы, тактика и успехи» (The American Invaders: Their Plans, Tactics and Progress) вызвала фурор:

Самый серьезный аспект американского промышленного вторжения заключается в том, что эти пришельцы захватили контроль практически над всеми новыми отраслями, созданными за последние 15 лет. <…> Каковы главные новинки лондонской жизни? Как я понимаю, это телефон, портативный фотоаппарат, фонограф, электрический трамвай, автомобиль, пишущая машинка, пассажирские лифты в домах и целый ассортимент механических станков. Во всех этих областях, за исключением бензинового автомобиля, первенствует американский производитель; в некоторых он стал монополистом.

Кульминация этого отрывка в словах «за исключением бензинового автомобиля»: к 1908 г. США превзошли Францию в качестве ведущего мирового автопроизводителя, а к началу Первой мировой войны захватили безусловное первенство и в этой отрасли тоже.

79 лет спустя двое профессоров Гарвардской школы бизнеса – Роберт Хейс и Уильям Абернати – подняли тот же вопрос в отношении США в статье в журнале Harvard Business Review «Управляемый путь к экономическому упадку» (Managing Our Way to Economic Decline). Они отметили, что иностранцы буквально громят старые отрасли американской экономики – автомобильную и сталелитейную, в частности – и перехватывают первенство в высокотехнологичных: так, Япония и Германия делали с Америкой то же, что та сделала с Великобританией.

В 1970-е гг. Америке наконец пришлось столкнуться с фактом того, что она теряет лидерство во все расширяющемся спектре отраслей. Несмотря на то, что лучшие американские компании – такие как General Electric и Pfizer – продолжали стремиться вперед, невероятно большое количество других забуксовало. Они были успешными в период долгого послевоенного бума не потому, что обладали какими-то замечательными достоинствами, но потому, что Европа и Япония проходили период затяжного восстановления после разрушительной Второй мировой войны. При первых же признаках реальной конкуренции эти компании обрушились. Наиболее очевидным образом это проявилось как раз в тех отраслях, которые долгое время были символом и синонимом американской промышленной мощи, – автомобилестроительной и сталелитейной.

В первые 60 лет ХХ в. Америка доминировала в мировом автостроении: в 1950 г. три четверти автомобилей мира производилось в США, а значительная часть остальных – зарубежными компаниями, принадлежащими американцам. К началу 1970-х гг. Детройт разжирел и обленился. Три крупнейшие компании продолжали добавлять новые уровни менеджмента в корпоративную структуру, поскольку им некуда было деньги девать. Они продолжали оснащать автомобили новыми «фишками», поскольку считали, что их потребителям тоже некуда деньги девать. И все это время они игнорировали именно тот принцип, что сделал их величайшими автопроизводителями: компания должна предоставлять покупателю ценность за его деньги. Уже в 1958 г. один журналист описывал американские машины как «претенциозные, непомерно дорогие монстры, созданные болванами для того, чтобы мошенники продавали их глупцам». В результате импорт машин в США стабильно рос (см. рис. 9.3).

Чемпионы американского автопрома застряли в грязи. Они практически не уделяли внимания инновациям: последней громкой новинкой стала в 1948 г. автоматическая коробка передач. Поначалу они вовсе игнорировали рынок небольших автомобилей, а потом, когда с запозданием осознали, что он существует и не собирается умирать, не стали выделять ресурсы для его освоения. Все модели, которые лидеры американского автопрома пытались вывести на этот рынок – такие, как Corvair от Chevrolet, Pinto от Ford, и Gremlin от American Motors, – страдали одними и теми же недостатками: их отличало низкое качество и небезопасность. Так, Ford Pinto имел отвратительную привычку взрываться при движении задним ходом.

Американские автоконцерны не слишком преуспевали и в том, что они считали основой своего бизнеса: они слишком мало внимания уделяли таким ключевым аспектам производства, как надежность и безопасность. Невероятно много этих «океанических лайнеров суши» столкнулись со своими технологическими айсбергами на эйзенхауэровских хайвеях, оставив своих пассажиров скучать на обочине, как на мели. Книга Ральфа Надера «Опасно на любой скорости» (Unsafe at Any Speed) стала бестселлером, поскольку рассказывала о катастрофе национального масштаба. В 1950-е и 1960-е гг. более 2,5 млн американцев погибли в автомобильных авариях и несколько миллионов было ранено. Наплевательски относился Детройт и к эффективности потребления топлива: даже после первого нефтяного шока 1973–1974 гг. американцы производили гигантских «пожирателей бензина», считая, что высокие цены на нефть – это временная аберрация и мир скоро вернется в райские кущи 1950-х гг.

Американский автопром проигрывал зарубежным конкурентам в плане производительности. В 1950 г. американские рабочие автопрома были в три раза производительнее своих немецких коллег. К 1980 г. производительность труда японских автомобилестроителей уже на 17 % превышала американскую{349}. Японцы застали американцев врасплох и практически раздели их, пока те сладко дремали. Японцы заимствовали американские управленческие идеи у таких американских гуру менеджмента, как Уильям Деминг, и встраивали их в новую систему производства, основанную на системе организации ресурсов «точно в срок» и комплексном управлении качеством. Американцы, напротив, слепо придерживались системы поточного производства Генри Форда, даже когда рабочие, которых расхолаживали и набравшая популярность контркультура, и высокий спрос на труд, отказывались исполнять рутинную работу{350}. В 1979 г., когда Япония контролировала 20 % автомобильного рынка США, Chrysler потерял 1,1 млрд долл. Это были самые крупные коммерческие убытки в истории страны. Компании потребовались государственные кредитные гарантии, чтобы остаться в бизнесе. В 1980 г. Ford потерял почти 600 млн долл., General Motors – 763 млн долл. Требованиям о введении протекционистских мер было невозможно противостоять. Япония сохранила доступ на американский рынок только за счет переноса своих фабрик на территорию США. Все эти «трансплантированные» предприятия превосходили по эффективности своих «автохтонных» конкурентов.

Сталелитейная промышленность испытывала ту же проблему, вызванную близоруким самодовольством. Америка оставалась крупнейшим мировым производителем стали на протяжении первой половины XX в., занимая долю, колебавшуюся между 38 % мирового производства в 1913 г. и 72 % в 1945 г., а U. S. Steel являлась крупнейшей мировой сталелитейной компанией. В 1937 г. американские сталевары были в 2–4,5 раза производительнее своих британских конкурентов – в зависимости от того, какие сектора отрасли попадали под сравнение{351}.

Затем доля Америки в мировом производстве резко упала – с 43 % в 1953 г. до 11 % в 1982 г. Забастовка сталеваров 1959 г., когда профсоюз United Steelworkers прекратил работу на 116 дней, стала ключевым фактором. Она разрушила сказочный образ американской стали: компании США, прежде отказывавшиеся закупать сталь за рубежом, ссылаясь на ее низкое качество, поняли, что они жили и работали в мире иллюзий. Доля импортной стали выросла с менее 3 % в 1958 г. до примерно 15 % через десять лет (см. рис. 9.4).

В то же время стачка привела к резкому росту зарплат. Наниматели пытались предотвратить подобные инциденты в будущем: к началу 1980-х гг. средние зарплаты в сталелитейной отрасли были на 95 % с лишним выше, чем средние зарплаты в промышленности в целом.

Зарубежные производители стали – в особенности японские, а потом и корейские – оказались гораздо быстрее и гибче американских. Японские менеджеры быстрее внедряли инновационные методы – такие как установки непрерывного литья. Профсоюзы американских сталеваров также играли на руку зарубежным конкурентам, торгуясь за повышение заработной платы и более строгие условия труда. В это время японские компании наращивали производительность и начали обходить по этому показателю американские. В 1956 г. производительность японских сталелитейщиков была на 19 % ниже американских. К 1976 г. они были продуктивнее на 13–17 %{352}. Одновременно с ростом поставок из-за рубежа сокращался внутренний спрос. В городах строили меньше небоскребов. Все шире становилось использование алюминия, постепенно вытеснявшего сталь. U. S. Steel с первого места в мире среди производителей стали опустилась на второе. Более мелкие сталелитейные компании сливались друг с другом.

США добились лидерства в сфере бытовой техники таким же образом, как в сталелитейной и автомобилестроительной отраслях: использовав новейшие идеи и превратив их в недорогие и надежные продукты для массового покупателя. В 1955 г. американские компании контролировали 96 % американского рынка радиоприемников. К 1965 г. их доля упала до 30 %, а к 1975 г. она сократилась почти до нуля. Та же картина складывалась и с другими категориями товаров – где-то раньше, где-то позже. В 1955 г. десятки американских компаний успешно производили телевизоры. К 1990 г. все они остались далеко позади зарубежных компаний и были ими поглощены. На первые роли вышли Motorola – перекупленный японской Matsushita изначально американский телевизионный бренд одноименной компании, Magnavox, Philco и Sylvania от голландской компании Philips, RCA и GE от французской Thompson и Zenith от южнокорейской LG Electronics.

История бренда RCA – яркий пример дурного пристрастия отрасли к «самострелу». Компания слишком поздно переключилась с вакуумных трубок (ламп) на транзисторы. Пропустив начало «транзисторной революции», она тем не менее попыталась перестроиться и заняться компьютерами – только для того, чтобы получить унизительное поражение от IBM. Но на развитие компьютерного направления она потратила столько энергии – одно время до 40 % времени исследований отводилось на темы, связанные с компьютерами, – что не смогла инвестировать достаточное количество денег в разработку цветного телевизора{353}. Приговор себе компания подписала в 1970-е гг., поставив все на видеодиск своей разработки, в то время как вся остальная отрасль двигалась в сторону видеопленки. Окончательно запутавшись в своем основном бизнесе, компания тем не менее ринулась в водоворот диверсификаций.

А в это время японские электронные гиганты – Sony, Matsushita (Panasonic), Hitachi и Mitsubishi – превращались в экспортные машины мирового класса. Они, несомненно, жульничали при этом: японцы защищали свой внутренний рынок от американского импорта, одновременно инвестируя свои прибыли в развитие производственных площадей; на внутреннем рынке они устанавливали завышенную цену на свой продукт, а зарубежным покупателям продавали по максимально заниженной (даже покупая порой долю рынка); они воспользовались всеми преимуществами исключительно удобной для «пользователя» американской системой распределения, одновременно сохраняя свою распределительную систему максимально непрозрачной. При всем этом их успех основывался на одном простом факте: они предлагали лучшее качество за меньшие деньги.

Та же модель повторялась из раза в раз во множестве других отраслей. Обувная, швейная и текстильная промышленность пали под натиском мощной волны импорта. На шинную промышленность обрушился двойной удар: внедрение радиального корда втрое увеличило срок службы шины как раз в тот момент, когда зарубежные компании вторглись на рынок Америки. Американцы от перенасыщения рынка пострадали больше всех, поскольку их продукт был самым дорогим и самым устаревшим. Между 1977 и 1987 гг. 37 американских производителей шин прекратили работу, а количество занятых в этой отрасли упало на 40 %{354}. Производство полупроводников также дышало на ладан, хотя главные проблемы в этой сфере начались в 1980-е, а не в 1970-е гг. На пике, в 1977 г., американская полупроводниковая промышленность обеспечивала 95 % американского рынка, половину европейского и 57 % мирового. К 1989 г. доля США на мировом рынке полупроводников упала до 40 %; Америка полностью перешла на импортные чипы. Проблемы крупнейших отраслей американской экономики вызвали цепную реакцию в остальной части экономики потребления: объем строительства новых домов упал почти на 2 млн – с 12,2 млн в 1960-е гг. до 10,4 млн в 1970-е гг.{355}.

Все эти прецеденты объединяет одна тенденция: стремительное снижение качества американского менеджмента. В первой половине ХХ в. США были мировым лидером в развитии как теории, так и практики менеджмента. Фредерик Тейлор поразил мир открытием «научного» менеджмента. Гарвард шокировал Оксфорд и Кембридж, учредив бизнес-школу. Марвин Бауэр превратил McKinsey в лучшую в мире консалтинговую компанию в области управления. В 1950-е гг. Америка была чистым экспортером «менеджмента»: японские фирмы нанимали американских гуру менеджмента, а европейские страны организовывали свои бизнес-школы на основе американских моделей. Но в 1970-е гг. все изменилось.

Самой очевидной проблемой было самодовольство: надолго утвердившись на вершине мира, американские менеджеры перестали замечать, что мир под ними адаптировался и изменился. Они продолжали оценивать себя по ближайшим конкурентам, игнорируя Токио и Дюссельдорф. Флагманы автомобилестроения пренебрежительно и беззаботно отмахивались от японских и немецких машин, выплачивая себе в десять раз больше, чем зарабатывали японские и немецкие менеджеры. Фольксвагеновского «жука» они назвали мимолетной причудой. Японцы, считали они, могут делать только дешевые машины для голодранцев. Когда менеджер по связям с общественностью General Motors по Западному побережью Рон Хартвиг написал своему боссу в Детройт, что он видит все больше японских машин на дорогах, тот кичливо «срезал» подчиненного: «Я только что выглянул из своего окна в GM Building и не увидел никаких японских машин»{356}. Когда до них наконец дошло, что они отстают, компания прибегла к самому дешевому азбучному трюку – обвинив соперников в мошенничестве и затребовав протекционистских мер от правительства.

Второй проблемой было то, что менеджеры перестали концентрировать внимание на качестве продукции. В 1950-е гг. множество менеджеров дорастали до высших руководящих постов с «машинного зала» компаний или с линейных должностей в их производственных или конструкторских отделов. В 1960–1970-е гг. их сменили бухгалтеры, юристы и выпускники программ МВА. В 1980 г. Джексон Грэйсон, президент Американского центра производительности и качества, пожаловался на то, что в течение 20 лет американский менеджмент «дрейфовал на волне великих достижений в области НИОКР, сделанных во время Второй мировой войны, постоянно вознаграждал топ-менеджмент в сферах маркетинга, финансов и юридического сопровождения бизнеса, игнорируя тех, кто занимался собственно производством». Многие продукты были не просто второсортными, но даже опасными для потребителя. В 1973 г. Никсон создал национальную комиссию по вопросам общественной безопасности, которая в первом же своем отчете привела ошеломляющие данные по уровню травматизма, вызванного некачественной продукцией: 20 млн телесных повреждений, 110 000 случаев постоянной потери трудоспособности и 30 000 смертельных исходов каждый год.

Не многие компании решались на попытку активно формировать рынки будущего. Большинство предпочитало сосредоточиться на количественном исполнении заданных показателей. Йозеф Шумпетер заметил, что один из парадоксов инновации заключается в том, что в краткосрочной перспективе она может уничтожить капитал, несмотря на то, что в долгосрочной она создает его: изобретения могут обессмыслить существующие навыки и производственные мощности, но открывают возможности получить гигантскую прибыль в будущем. Управленческая игра с цифрами препятствует инновациям, вынуждая менеджеров концентрировать усилия на краткосрочных «надежных» результатах в ущерб долгосрочным перспективам.

Даже лучшие американские научно-исследовательские центры деквалифицировались. Мы были свидетелями того, что способность Америки интегрировать менеджмент и НИОКР была одним из ключевых ее преимуществ: General Electric и AT&T были созданы учеными, которые потом стали бизнесменами; обе компании с самого начала активно инвестировали в научно-исследовательскую деятельность. В 1960–1970-е гг. пути роскошных кабинетов топ-менеджмента и научно-исследовательских лабораторий разошлись. Xerox PARC – исследовательское подразделение компании Xerox – выдало целую серию первоклассных продуктов вроде компьютерной мыши, о существовании которых осевший на Восточном побережье топ-менеджмент компании ничего не знал. Лаборатории компании RCA имели устойчивую репутацию «загородного клуба», где ученые развлекались несуразными проектами.

Самым ярким примером проблем американского менеджмента была мода на конгломераты. Циничным аргументом в пользу многопрофильных конгломератов служило то, что они позволяли компаниям обойти антимонопольное законодательство, расширяясь в не связанные между собой сферы деятельности. Менеджеры додумались и до более сложного обоснования: многопрофильность – аккумулирование портфеля продуктов под единой крышей – позволяла управлять рисками, поскольку, когда один продукт попадал в нисходящую фазу цикла, другой, весьма вероятно, находился в восходящей фазе. В книге 1984 г. «Взлет и падение королей конгломератов» (The Rise and Fall of the Conglomerate Kings) историк Роберт Собел отметил, что «конгломераты были самой привлекательной формой корпораций для целого поколения и даже больше; они потрясли бизнес-сообщество так, как не удавалось никому со времен создания трестов на переломе веков». Некоторые ведущие бизнесмены Америки – глава International Telegraph and Telephone (ITT) Гарольд Дженин, например – посвятили всю свою жизнь строительству конгломератов. Некоторые из ведущих американских брендов также активно занялись диверсификацией: компания Quaker Oats купила фирму, производящую игрушки, Johnson Wax занялась средствами личной гигиены, Chesebrough-Pond's приобрела линию детской одежды. Между 1950 и 1959 гг. 4789 промышленных и добывающих компаний, общей стоимостью активов 15,4 млрд долл., объединились в различные конгломераты{357}.

На деле у конгломератов был один существенный недостаток, который со временем стал еще больше: они отвлекали внимание от производства высококлассных продуктов на второстепенные вопросы управленческой механики. Прекрасный пример этого – история компании RCA: даже уступая конкурентам в борьбе за формирующийся рынок цветных телевизоров, она продолжала активно диверсифицироваться. Решение приобрести книгоиздателя Random House можно попытаться оправдать хотя бы тем, что это было предприятие, также занимавшееся «коммуникационным» бизнесом, чего никак нельзя сказать о поглощениях прокатной компании Hertz Rent a Car, производителя ковров Coronet Carpets, поставщика замороженных обедов Banquet Foods или компании, которая шила одежду для гольфа.

Проблема была глубже, чем плохой менеджмент. Американская система производства – крупные партии стандартизированных продуктов – позволяла относительно малоквалифицированным рабочим создавать высокостандартизированную продукцию для неизбалованных потребителей быстро и с низкими затратами. Но эта система уже не подходила для мира, который отличался быстрой изменчивостью, глобальной конкуренцией, диктатом потребителей и значительной неустойчивостью. Американские фирмы столкнулись с новыми конкурентами, которые не признавали компромиссов между качеством и объемом производства, между стандартизацией и гибкостью. Так, японцы утверждали, что они создали новую систему производства, которая обеспечивала и разнообразие, и дешевизну.

Urbis et Orbis[217]

Промышленные гиганты Америки слабели, ее строительная машина буксовала, и в обиход вошла новая фраза – «Ржавый пояс». «Застежками» на этом поясе были великие индустриальные города, процветавшие в эпоху Рокфеллера и Карнеги, но со временем пришедшие в упадок. Шесть из 16 крупнейших городов в 1950 г. потеряли половину своего населения к 1980 г.: Баффало, Кливленд, Детройт, Новый Орлеан, Питтсбург и Сент-Луис. Сильнее всего пострадали «моноотраслевые» промышленные города, но и те, в которых было сосредоточено несколько отраслей (например, Нью-Йорк и Чикаго), также серьезно бедствовали.

Обрушившийся на города Америки кошмар, отраженный в фильмах вроде «Таксиста» (1976), возник не на пустом месте. Горожане, принадлежащие к среднему классу, бежали в пригороды, забирая с собой платежеспособность и облагаемые налогами доллары. Оставшиеся были более предрасположены к преступной деятельности или иным отклонениям от нормы, что резко повышало нагрузку на государственные службы. Рост преступности в сочетании с ростом социальных проблем еще сильнее выталкивал представителей среднего класса в пригороды. Но с приходом кризиса ситуация обострилась кардинально.

Самым известным примером был Детройт, бывший настолько показательным образцом моноотраслевого города, что даже стиль детройтской музыки называли мотаун. Добродетели, которые создали его, быстро обернулись пороками. Массовое производство не стимулировало рабочих совершенствовать свои навыки. Власть на гигантских заводах принадлежала рабочим организациям, готовым в случае необходимости останавливать производство. Экономический успех заставлял исполнявших монотонную работу менеджеров ощущать себя хозяевами мира. Но вдруг сам автомобиль обернулся против города, который производил его: и менеджеры, и рабочие привыкли полагаться на мобильность собственных машин, добираясь из города в пригород. В 1954 г. первый в стране гигантский пригородный торговый центр со стоянкой на 10 000 машин начал вытягивать розничную торговлю из центра города. Детройтский бунт 1967 г., также известный как «Бунт 12-й улицы», в котором погибло 43 человека и уничтожено более 2000 зданий, был подавлен только совместными силами Национальной гвардии штата Мичиган и армии США. Он ускорил бегство белых горожан, и с 1970 по 1980 г. доля белого населения в Детройте упала с 55 до 34 %. Несмотря на то, что город постоянно называли криминальной столицей Америки, полицейские Детройта получали самую высокую зарплату в стране. В 1982 г. уровень безработицы в Детройте достиг 25 % впервые с 1933 г. Треть обитателей города жила на пособие. Только за два предыдущих года обанкротились около 6800 местных фирм{358}.

Упадок сталелитейной промышленности, вероятно, оказал даже более мощное воздействие на городскую Америку, чем упадок автомобильной, поскольку «стальных» городов было больше, чем «автомобильных». Янгстаун был столицей «стальной долины» в восточной части штата Огайо. По берегам реки Махонинг выстроились бессемеровские конвертеры и мартеновские печи, прокатные станы, трубопрокатные заводы и другие строения, связанные с производством стали. Вокруг теснились церкви, административные здания профсоюзов, бары и дома рабочих. 19 сентября 1977 г., в день, который местные называют черным понедельником, Youngstown Sheet and Tube Company закрыла большинство своих заводов в городе, выбросив на улицу 4000 человек. Это вырвало экономическое сердце у местного сообщества. За следующие десять лет работы лишились еще 10 000 человек.

Нью-Йорк не был, как Детройт, моноотраслевым городом, но крах городской легкой промышленности нанес по нему сильнейший удар. В 1968–1975 гг. город лишился 400 000 промышленных рабочих мест: производства мигрировали на юг, в «Солнечный пояс» (особенно в Северную Каролину), или в другие страны – в Индию и Китай. Дальнейшая эскалация социальной напряженности ударила еще сильнее: в пригороды переехал миллион ньюйоркцев (в основном белых). Весной 1975 г. городу грозил финансовый крах: ему не хватало денег на оплату ежедневных оперативных расходов, он не мог занять денег из-за реальной угрозы дефолта по обязательствам. Мэр города Авраам Бим отправился с протянутой рукой в Белый дом, просить Джеральда Форда об экстренном финансировании. Поначалу Форд отказал. Газета Daily News вышла с шапкой: «Форд – Сити: подыхай!» В конце концов Форд согласился предоставить помощь при условии, что город со временем введет сбалансированный бюджет.

Экономические и социальные проблемы усугубляли друг друга. В городах расовые проблемы всегда были обострены. Торговцы недвижимостью насаждали жилищную сегрегацию, а полиция была в основном белой. С подъемом движения за гражданские права города вспыхнули. Чернокожие горожане бесчинствовали. Во многих городах мэрами были избраны негры – в попытке искупить несправедливости прошлого, – но это привело к дальнейшему исходу белых в пригороды. В 1968 г. социолог Льюис Мамфорд опасался «прогрессирующего расслоения» городов Америки. Через десять лет это расслоение стало неудержимым.

Зеркальным отображением упадка городов было продолжающееся процветание пригородов. Промышленные компании перебирались в пригородные районы. К 1981 г. примерно две трети всего производства США было расположено в пригородах{359}. Жизнь Америки сосредоточилась на окраинах городов: вспомогательные офисы переезжали в офисные парки, а торговля – в торговые центры и моллы.

«Ночь всего темнее перед рассветом»

К концу 1970-х гг. появились слабые надежды на лучшее будущее. На горизонте замаячил бум хай-тека: молодой Билл Гейтс в 1975 г. основал Microsoft в Альбукерке, штат Нью-Мексико, а в 1976 г. Стив Джобс и Стив Возняк – Apple. Америка не утратила талант к созидательному разрушению даже за то болезненное десятилетие. Менеджмент в фармацевтической отрасли избежал общей деградации: Pfizer продолжала активно инвестировать в НИОКР и выпустила целый ряд совершенно новых лекарств. Американские бизнесмены продолжали революционизировать экономику потребления: Ди Хок в 1980 г. превратил компанию по выпуску кредитных карточек Visa International в гигантское предприятие с 64 млн клиентов{360}. Майкл Харпер возродил ConAgra (сокращенное название от Consolidated Agriculture) из совершенного организационного хаоса во второго по величине в мире производителя продуктов питания{361}.

Политическая система также начала вырабатывать антитела против вируса экономического застоя. Brookings Institution и American Enterprise Institute объединенными силами выпустили более сотни книг, статей и диссертаций, посвященных важности дерегулирования и методам его применения. В период президентства Джимми Картера, самого идеологически гибкого президента США, законодательные власти разработали множество законопроектов, которые обычно ассоциируют с Рональдом Рейганом. «Правительство не может решить ваши проблемы, – заявил Картер во втором своем послании Конгрессу о положении дел в стране. – Оно не способно ни избавиться от бедности, ни обеспечить экономическое процветание, ни снизить инфляцию, ни спасти наши города, ни излечить от безграмотности, ни обеспечить энергией». Он заставил правительство «похудеть». Он принял три бюджета «строгой экономии», урезавшие социальные программы, и ослабил государственный контроль в целом ряде ключевых отраслей. «Мы резко сократили государственное регулирование и вернули свободу предпринимательства в систему воздушного сообщения, перевозок и в финансовую систему нашей страны, – говорил он в своей речи, принимая выдвижение своей кандидатуры на выборы в 1980 г. – Это величайшее изменение в отношениях между бизнесом и правительством со времен "Нового курса"». Кроме того, в августе 1979 г. он назначил Пола Волкера, президента Федерального резервного банка Нью-Йорка и одного из самых непримиримых борцов с инфляцией, председателем Федеральной резервной системы. «Мы встали лицом к лицу с действительно беспрецедентными экономическими трудностями», – говорил Волкер на церемонии принесения присяги. Единственным решением было «убить инфляционного дракона».

Историк Артур Шлезингер–младший обвинял Джимми Картера в том, что он «не был демократом – хотя бы в том более или менее современном смысле, каким понимался демократ после Гровера Кливленда». И все же Картер не совсем подходил для того, чтобы возглавить кампанию экономического возрождения. Он не был идеальным президентом, оставаясь хотя и очень умным, но все же микроменеджером. Американцы уже махнули на него рукой, когда он обнаружил в себе дух крестоносца. Они искали нового человека, который мог бы спасти Америку от фурий, пожиравших ее. Рональд Рейган был готов не только выйти на бой с демонами, уничтожавшими Америку: он мог привнести и нечто позитивное – горячую веру в способность предпринимателей воскресить американский капитализм.

Глава 10

Эпоха оптимизма

Рональд Рейган был одним из самых необычных президентов США. Его университеты – скорее голливудские площадки, чем заведения из «Лиги плюща»[218] или авторитетные политические институты. Он не углублялся в детали государственного управления: если Джимми Картер вникал в вопросы о том, кого можно допустить на теннисные корты Белого дома, то Рейган предпочитал отделываться метафорами о строительстве Града на холме[219]. «Я до того озабочен тем, что происходит в правительстве, – как-то съязвил он, – что часто не могу уснуть после обеда».

При этом он был одним из самых последовательных американских президентов: помог разорвать послевоенный общественный договор, провел болезненные изменения, усилившие бизнес и ослабившие организованный труд. И несмотря на это, он был переизбран с огромным перевесом, получив 54,5 млн голосов (58,8 % от всего числа проголосовавших). Его соперник Уолтер Мондейл довольствовался 37,6 млн голосов (40,6 %). Он оставил пост президента с высоким рейтингом доверия, невзирая на скандал, вызванный аферой «Иран-контрас». Всю послерейгановскую эпоху республиканцы провели в поисках нового Рейгана.

Есть множество причин, по которым Рейган остается идефикс для консерваторов. Экономические – реальный ВВП за время его президентства вырос почти на треть; инфляция упала с 12 % (в последний год президентства Картера) до ниже 5 %; уровень безработицы снизился с 7 до 5 %. Философские – в период, когда управление государством казалось невероятно сложным, Рейган придерживался нескольких простых подходов. «Простые решения есть, – любил говорить он. – Правда, их непросто принять». Психологические – после никсоновской паранойи и картеровского уныния Рейган возродил великую традицию американского оптимизма. Он сочетал жизнерадостность с тонким чувством театральности, разделяя эту способность с Франклином Делано Рузвельтом, которого некоторое время считал своим героем. Он делал все, чтобы воплотить в себе мифологическую Америку суровых ковбоев и бескрайних просторов, проведя более года своего президентства на своем ранчо в Санта-Барбаре; если верить фотографам, он при этом не вылезал из ковбойских сапог и не снимал стетсон[220].

Возможно, главной причиной непрекращающегося увлечения консерваторов Рейганом служит его убежденность в том, что предпринимателей необходимо вырвать из оков правительства. В 1930-е гг. американцы обратились к правительству, чтобы то спасло их от нестабильности рынка. В 1980-е гг. они обратились к предпринимателям, чтобы те спасли их от удушающей хватки правительства.

Бизнес освобожденный[221]

С именем Рейгана связаны три неоспоримых экономических достижения. Во-первых, он поверг профсоюзы. Начал он свое президентство с нокаутирующего удара по Организации профессиональных авиадиспетчеров (PATCO). В 1981 г. авиадиспетчеры нарушили федеральный закон (и подвергли тем самым опасности воздушное сообщение страны), организовав стачку. Они требовали повышения зарплаты, уменьшения рабочей недели и улучшения пенсионного пакета. Однако капитально просчитались, недооценив решимость президента изменить общественный договор и дать возможность менеджерам противостоять профсоюзам и переоценив степень общественной поддержки своему движению. Рейган поставил бастующим ультиматум: либо они вернутся на работу в течение 48 часов, либо будут уволены. Большинство работников отказались вернуться на рабочие места, поскольку угрозы президента всерьез они не восприняли. Это оказалось большой ошибкой. Общество поддержало Рейгана. Забастовка быстро скатилась к хаосу и внутренним взаимным обвинениям. Менеджеры настолько успешно заполнили пустовавшие рабочие места, что аэропорты функционировали на три четверти своих возможностей уже через три дня после начала увольнений. К концу года PATCO подала на банкротство – а Рейган начал восхождение в пантеон консерваторов.

Время для столь резкого шага Рейган выбрал безупречно: к моменту, когда он стал президентом, число состоявших в профсоюзах рабочих уменьшалось, интенсивность забастовочной активности также шла на спад. В дальнейшем – и при республиканской, и при демократической администрациях – это падение только ускорилось (см. рис. 6.1 и 7.2). Союзы промышленных рабочих теряли влияние из-за роста импорта и использования зарубежной рабочей силы. Великий промышленный пояс, некогда бывший твердыней рабочего движения, как мы видели, превратился в «Ржавый пояс». Резкий рост иммиграции привел к перераспределению сил – от рабочих к нанимателям. Доля несельскохозяйственной рабочей силы, представленной в профсоюзах, упала с 23,4 % в 1980 г. до 16,8 % в 1989 г., а оставшиеся в профсоюзах рабочие были куда менее настроены бастовать.

Первые два с половиной года своего президентства Рейган разворачивал экономику навстречу рынку, пользуясь инициативами Джеральда Форда (более того, на съезде Республиканской партии в 1980 г. он пытался убедить Форда стать вице-президентом, гарантировав ему расширенные полномочия, но переговоры в конце концов сорвались). Продолжил он и политику Джимми Картера, отказываясь регулировать экономику и при этом борясь с инфляцией. Он назначил своего вице-президента Джорджа Буша–старшего председателем рабочей группы по дерегулированию, которая урезала бюджеты контролирующих органов и назначала активных противников регулирования на ключевые посты в бюрократической системе. Рейгану повезло: он унаследовал человека непреклонной решимости в лице Пола Волкера. Несмотря на угрозы импичмента или чего похуже, тот был непоколебим в стремлении сразить дракона инфляции. Но повезло и Волкеру: президент неизменно поддерживал его, несмотря на то, что 22 июля 1981 г. ставка по федеральным фондам достигла 22,4 %, а безработица на пике – в ноябре 1982 г. – составляла 10,8 %. («Если не мы, то кто? – часто говорил Рейган своему госсекретарю Джорджу Шульцу, когда политическое противостояние его курсу нарастало. – Если не сейчас, то когда?»){362}. Благодаря введенному Волкером ограничению на кредитную экспансию[222], подобному золотому стандарту, инфляция в 1983 г. наконец снизилась до 3,2 % и оставалась ниже 5 % до конца десятилетия.

Третьим достижением Рейгана стало самое кардинальное изменение режима налогообложения в США со времен Первой мировой войны. Его налоговая реформа 1981 г. снизила максимальную ставку налога на доходы физлиц с 70 до 50 %, а ставку налога на прирост капитала – с 28 до 20 %. Через пять лет, в 1986 г., он запустил еще одну эпохальную налоговую реформу, снизив максимальную ставку подоходного налога до 28 %, налога на прибыль предприятий – с 46 до 34 %. Одновременно с этим он устранил благоприятные для бизнеса лазейки в налоговом законодательстве.

Все эти три перемены имели одну главную общую черту: они создавали условия для оживления бизнеса, разрывали кандалы, все сильнее сковывавшие бизнес в послевоенные годы, устраняли связанную с инфляцией неопределенность, которая затрудняла долговременное планирование. Рейган инстинктивно верил в бизнес – он считал, что бизнес создает богатство, а правительство потребляет плоды этого созидания. Он считал бизнесменов в целом и предпринимателей в частности преторианской гвардией своей революции.

Рейган начал свое президентство с пары жестов, призванных донести до окружающих его веру в то, что «дело Америки – это бизнес». Сразу после церемонии инаугурации он отправился в Белый дом, с тем чтобы поставить подпись под документом, налагающим мораторий на наем на любую федеральную службу. Он убрал портрет Гарри Трумэна из зала заседаний кабинета министров, заменив его портретом Калвина Кулиджа{363}. «Молчаливый Кэл», по словам Рейгана, был его любимым президентом, «потому что он был таким тихим: он не давал федеральному правительству лезть в общественные дела и позволял бизнесу процветать на всем протяжении 1920-х»{364}.

«Рейганомика», как прозвали экономическую политику Рейгана, принесла значительные успехи. Реструктуризация корпораций Америки породила ядро компаний, способных эффективно конкурировать на международной арене. General Electric и Intel не уступали компаниям других стран. Дерегулирование открыло широчайшие возможности для самых разных видов бизнеса. Дерегулирование воздушного сообщения открыло дорогу таким инновационным компаниям, как Southwest Airlines. Распад монополии AT&T в телекоммуникационной отрасли в 1982 г. вызвал снижение цен и взрыв новаций. Дерегулирование транспорта позволило произвести логистическую революцию, снизившую стоимость затрат на вложения в экономику. Индекс Доу–Джонса вполне закономерно взлетел с отметки 951 пункт в момент первой инаугурации Рональда Рейгана до 2239 пунктов восемью годами спустя.

Привела «рейганомика» и к одной большой ошибке: Рейган ответственен за то, что национальный долг при нем вырос больше, чем при всех предшествовавших ему президентах, вместе взятых. Заняв пост с задачей снизить и налоги, и затраты, он обнаружил, что первого добиться гораздо проще, чем второго. Рейгану удалось замедлить рост расходов на соцобеспечение и льготы, что само по себе было значительным достижением: реальные подушевые расходы на социальные нужды росли самыми низкими темпами с начала 1950-х гг. – по 1,4 % в год с 1981 по 1989 г. Тем не менее они росли, из-за чего финансировать рейгановскую программу снижения налогов и повышения военных расходов приходилось за счет заимствований. Некоторые апологеты Рейгана пытались лакировать действительность, утверждая, что снижение налогов окупит само себя за счет увеличения доходов, но этот аргумент разбивался о реальность. За 1980–1990-е финансовые годы федеральный долг государства вырос более чем втрое – с 712 млрд долл. до 2,4 трлн долл. Федеральная резервная система была вынуждена проводить не свойственную ей ограничительную финансово-кредитную политику, с тем чтобы сдержать инфляционное давление и сохранить учетную ставку на достаточно высоком уровне, чтобы привлекать иностранный капитал для финансирования дефицита. Массированные федеральные займы выдавливали с рынка частных заемщиков, включая тех, кто смог бы найти более продуктивное применение национальным сбережениям. Это способствовало замедлению роста производительности.

После Рейгана

Оба преемника Рейгана пытались решить этот недочет его фискальной политики, не прибегая к микроменеджменту дорейгановских лет. Джордж Буш–старший, который запустил в оборот хлесткую фразу «шаманская экономика»[223] еще во время своей баталии с Рейганом в период праймериз 1980 г.,[224] став президентом, поднял налоги, чтобы справиться с дефицитом бюджета. Билл Клинтон сделал борьбу с дефицитом бюджета одной из своих главных задач. Джордж Буш–старший продержался на посту президента только один срок: его решение нарушить свое громкое обещание не поднимать налоги («Читайте по губам: никаких новых налогов») стоило ему потери поддержки со стороны правых, а затянувшаяся рецессия окончательно настроила против него общество. Клинтон добился гораздо более впечатляющих успехов. Он шел на выборы как популист – представитель интересов синеворотничковых избирателей, оставшихся на обочине экономического бума и окончательно уничтоженных упадком промышленного производства. Демократ Клинтон управлял страной так же, как республиканец Эйзенхауэр, который верил в силу капитализма, но пользовался плодами капиталистического процветания для того, чтобы компенсировать потери проигравших.

Краеугольными камнями политики Клинтона стали сбалансированный бюджет и глобализация. С самого начала президентства он понимал, что государственный федеральный долг, к 1992 г. возросший до 3 трлн долл., угрожал стать долгосрочным тормозом экономического роста, разгоняющим инфляцию и процентную ставку, подрывающим уверенность общества. Воспользовавшись «рецептом» Кеннеди, он назначил на экономические посты целую плеяду экспертов, отличавшихся консервативным подходом к вопросам налогообложения, – в частности, Ллойда Бентсена в министерство финансов и Роберта Рубина на новую должность председателя Национального экономического совета (потом Рубин сменил Бентсена на посту министра финансов). Клинтон понимал, что окончание холодной войны вкупе с информационной революцией придаст глобализации мощнейший импульс. Активные меры по сокращению долгового бремени и глобализация предусматривают сложную политику: Клинтону постоянно приходилось сталкиваться со своими друзьями из либерального крыла Демократической партии, одновременно заключая соглашения со своими противниками из республиканской фракции. Результатом этой политической турбулентности стал заметный экономический бум.

США стали центром экономики высоких технологий, когда за компьютерной революцией, которую возглавили Microsoft и Apple, последовала интернет-революция. В период президентства Клинтона индекс Доу–Джонса ежегодно ставил новые рекорды: экономика процветала, а простые американцы переводили свои пенсионные накопления в акции. С ноября 1995-го по март 1999 г. индекс Доу-Джонса вырос с 5000 до беспрецедентных 10 000 пунктов.

Движителями экономического бума при Клинтоне были четыре фундаментальных изменения, формировавшиеся начиная с 1970-х гг.: возрождение предпринимательства, дерегулирование финансового капитализма, распространение глобализации и революция высоких технологий.

Возрождение предпринимательского духа

В классической работе 1942 г. «Капитализм, социализм и демократия» Йозеф Шумпетер блестяще продемонстрировал, что бюрократизация (включая бюрократизацию корпораций) убивает дух предпринимательства, а вместе с ним – и дух капитализма. Политики 30 лет игнорировали Шумпетера. В 1960-е гг. Джон Гэлбрейт даже утверждал, что современная корпорация заменила «предпринимателя как направляющую силу предприятия управленцами». Но когда в 1970-е гг. экономика скатилась в стагнацию, к Шумпетеру наконец-то прислушались. В 1980–1990-е гг. предприниматели восстановили свое центральное положение в жизни Америки и основали компании, которые во имя гибкости и нововведений сокращали управленческую бюрократию.

Стартап Билла Гейтса переиграл IBM и покорил мир. Говард Шульц со своим стартапом под названием Starbucks предложил Америке альтернативу дрянному кофе. Бизнес Шульца появился на северо-востоке страны, откуда распространился по всем уголкам США. Фред Смит создал логистическую компанию FedEx на основе бизнес-плана, до того противоречащего здравому смыслу (направлять все посылки в центральный хаб, прежде чем отправлять их адресатам), что его преподаватель в Йельском университете поставил ему за первое описание этой идеи оценку «С» (тройку).

Американцы с энтузиазмом приветствовали возрождение предпринимательства. Основанный в 1977 г. журнал Entrepreneur процветал. Джордж Глайдер и Майкл Новак расхваливали предпринимателей – великих агентов экономических перемен. Питер Друкер, прославившийся анализом крупных корпораций (самым примечательным был анализ компании General Motors в книге «Концепция корпорации» (Concept of the Corporation)), в 1985 г. опубликовал яркую книгу «Бизнес и инновации»[225].

Предприниматели нового поколения могли полагаться на три ресурса, которыми Америка располагала в изобилии, превосходя в этом отношении все другие страны. В сочетании с лояльным к предпринимательству президентом в Вашингтоне эти возможности произвели настоящий переворот в бизнесе. Изобретательные финансисты обеспечили новые источники денежных средств – такие как «мусорные облигации»[226] Майкла Милкена и капитал от рискованной, но оправдавшей себя индустрии Кремниевой долины. Ведущие университеты предоставили научные парки, технологические офисы-лаборатории, бизнес-инкубаторы и венчурное финансирование. Либеральная иммиграционная политика обеспечила надежный приток мотивированной рабочей и интеллектуальной силы.

Амар Биде из Университета Тафтса предположил, что дополнительный импульс развитию предпринимательства в США придало так называемое «рискованное потребление». Американцы нехарактерно более других склонны пробовать самые разные новые продукты, даже если для этого нужно серьезно потратиться или обучиться новым навыкам. Также они необычайно требовательны к производителям и готовы активно заставлять тех улучшать их продукты. Большое сообщество яростных поклонников Apple помогало компании преодолевать многие трудности.

К этому списку надо добавить еще одно преимущество – юридические новшества. В 1977 г. штат Вайоминг принял закон о создании новой организационно-правовой формы предприятия – общества с ограниченной ответственностью. Компании такого типа пользовались не только налоговыми льготами товариществ, но и привилегией ограниченной ответственности[227]. Реакция на это нововведение была небыстрой до тех пор, пока Налоговое управление США не выпустило новую форму налоговой декларации в 1988 г. После этого плотину прорвало. Законодатели по всей стране конкурировали в создании двух типов организаций – обществ и товариществ с ограниченной ответственностью. В результате возникла двойственная корпоративная экономика. Крупные компании в большинстве своем придерживались традиционной организационно-правовой формы, сформировавшейся в конце XIX в. Фирмы помельче располагали целым набором организационных моделей, что предоставляло им беспрецедентно широкий выбор пределов своей ответственности, параметров устава и возможностей для ликвидации компании{365}.

Возвращение к предпринимательскому капитализму значило нечто большее, чем просто послабления новым предпринимателям, инвестирующим в будущее в своих гаражах. Это означало и преобразование уже существующих компаний. В 1980-е гг. крупные забюрокраченные компании послевоенной эпохи зашли в тупик. Скорость, с которой большие американские компании покидали список 500 журнала Forbes, за период c 1970 по 1990 г. выросла вчетверо. Имена, прежде говорящие о постоянстве компании, вроде Pan Am исчезали. «Корпоративные мятежники» – такие как Netscape и Enron (шесть лет подряд признававшийся журналом Fortune самой инновационной компанией Америки) – появлялись из ниоткуда и изменяли свои отрасли[228]. «Старые» фирмы, пережившие подобный водоворот, сумели это сделать только потому, что воспроизводили внутри себя те же процессы, которые происходили на внешнем для них рынке: они выводили капитал и трудовые ресурсы из умиравших видов деятельности и направляли их в развивавшиеся направления бизнеса, где их можно было по-новому, творчески сочетать с растущими талантами.

Наиболее прославленным бизнес-руководителем той эпохи стал Джек Уэлч. Всеобщее признание ему принесла его готовность приложить созидательное разрушение к одной из самых знаменитых компаний Америки. Свое 20-летнее (1981–2001) правление он начал с безжалостной уверенностью в том, что General Electric должна стать лучшей (или по крайней мере второй) в каждом из выбранных ей направлений бизнеса – или уйти из них. В 1981–1990 гг. он ликвидировал 200 предприятий, создававших примерно четверть общего объема продаж компании, и приобрел 370, включая Employers Reinsurance (перестрахование), осветительный бизнес компании Westinghouse и Kidder, Peabody & Co. (ценные бумаги). Он сократил головной офис компании, передав процесс принятия решений в бизнес-подразделения. В ходе реструктуризации было уволено 120 000 работников, но акционерная стоимость конгломерата существенно выросла{366}.

Уэлч, получивший прозвище Нейтронный Джек, был невероятно предан идее возродить такой тип корпорации, как конгломерат. Подавляющее большинство успешных руководителей отказались от диверсификации, предпочитая сфокусироваться на развитии основного бизнеса компании. Так, популярные в 1960–1970-е гг. многопрофильные корпорации были жестоко унижены иностранными конкурентами, отбиравшими у них рынки в одной области за другой. Инвесторы потеряли к ним интерес, оценивая их рыночную стоимость ниже, чем сумму входящих в конгломераты отдельных компаний, и считая, что лучше рискнуть приобрести акции целого портфеля компаний, чем позволить корпоративным менеджерам заниматься диверсификацией. Это спровоцировало бум слияний и поглощений. Целая плеяда корпоративных реорганизаторов своей деятельностью вызвала крупнейшую с начала ХХ в. волну реструктуризации: компании отказывались от непрофильных видов деятельности, приобретая те фирмы, которые имели отношение к их ключевому бизнесу. Примерно треть крупнейших промышленных компаний Америки в тот период были поглощены или слились{367}.

Лихорадочная реорганизация, охватившая бизнес в 1990-е гг., вышла за рамки вожделенной цели, подготавливая компании к грядущей эре доминирования информационных технологий. Адепты реинжиниринга утверждали, что подобно тому, как компании прошлого были неспособны капитализировать распространение электричества до тех пор, пока они не избавились от многоэтажных фабрик, заменив их одноэтажными, так и современные компании не смогут капитализировать потенциал компьютерной революции, пока не перестроят свои внутренние процессы. К 1994 г. в той или иной мере подверглись реструктуризации 78 % компаний из списка 500 Forbes и 68 % из рейтинга FTSE-100 (список крупнейших компаний Лондонской фондовой биржи, который составляет газета Financial Times){368}.

Впрочем, все больше компаний – безотносительно того, считали ли они, что подвергаются «реинжинирингу» или нет, – осознавали, что для того, чтобы извлечь максимум из новой технологии, им требуются радикальные внутренние преобразования. К концу 1990-х гг. компьютеры встречались повсеместно не только на столах «белых воротничков», но и – в виде миниатюрных приборов – в руках заводских рабочих. Компании избавились от орды клерков. С тех пор менеджеры смогли сами печатать документы, сами вести учет, сами формировать свое расписание и следить за ним. Они начали призывать и рядовых работников самостоятельно организовывать свою деятельность и управлять цепочками поставок.

Другая серьезнейшая перемена того периода произошла в отношениях между компаниями и обществом в целом. Огромные бюрократические компании кейнсианской эры взяли на себя целый ряд социальных обязательств – от предоставления работникам пожизненного найма до спонсирования местных оперных театров. В 1980–1990-е гг. компании стали более жестокосердными при пользовании кнутом и пряником: если в 1980 г. средняя зарплата руководителя компании из списка Forbes была в 40 раз выше, чем у фабричного рабочего, то в 1990 г. – уже в 84 раза, а в 2000 г. – в 475 раз; вместе с тем средний срок работы директора компании на своем посту сократился. В ответ директора избавлялись от излишков персонала, сокращали избыточные расходы и концентрировались на эффективности.

Интеллектуальное обоснование такого беспощадного подхода представил в 1970 г. Милтон Фридман в статье «Социальная ответственность бизнеса состоит в увеличении прибыли» (The Social Responsibility of Business Is to Increase Its Profits). Шесть лет спустя двое специалистов в области экономики финансов из Университета Рочестера – Майкл Дженсен и Уильям Меклинг развили его идеи в статье «Теория фирмы: поведение менеджеров, агентские издержки и структура собственности» (Theory of the Firm: Managerial Behavior, Agency Costs and Ownership Structure), ставшей самой цитируемой научной работой о бизнесе{369}. Дженсен и Меклинг утверждали, что на эффективность компаний всегда негативно влияет конфликт между владельцами (желающими получить максимальную прибыль от инвестиций) и их агентами (которые всегда пытаются преследовать свои личные интересы). Управление менеджерскими компаниями, доминировавшими в американском капитализме как минимум с 1950-х гг., было организовано ради удобства самих менеджеров, набивавших карманы зарплатами и бонусами. Дженсен и Меклинг утверждали, что наилучшим способом разрешить эту проблему было заставить менеджеров думать так, как думают владельцы; для этого им надо было платить акциями и опционами и держать в постоянном напряжении – в страхе потерять работу из-за потенциального поглощения компании. Вознаграждение, привязанное к эффективности, и активный рынок под контролем корпораций вскоре, по мнению Дженсена и Меклинга, должны были оздоровить корпоративную Америку.

Правительство в основном держалось в стороне от процессов реструктуризации, считая, что корпоративные потрясения способствуют созданию богатства. Антимонопольные органы поддержали слияние WorldCom с MCI на сумму 37 млрд долл. и 70-миллиардное слияние Citicorp с Travelers.

Было лишь несколько исключений. Руди Джулиани пришлось одернуть двух зарвавшихся крупнейших корпоративных рейдеров – Майкла Милкена и Айвана Боески[229], а антимонопольная служба вела затяжную баталию с Биллом Гейтсом. Эти эпизоды в свое время вызвали оживленные дискуссии, однако такие исключения не сильно изменили характер эпохи.

Финансовая революция

Рональд Рейган открыл самую бурную с 1920-х гг. эпоху на Уолл-стрит. Финансисты стали национальными знаменитостями. Инвестиционные банки манили золотую молодежь обещаниями мгновенного обогащения и яркой жизни – и те летели на этот зов, как мотыльки на свет. Книги вроде «Костров амбиций» Тома Вулфа или «Покера лжецов» Майкла Льюиса[230] и фильмы, подобные «Уолл-стрит» Оливера Стоуна, романтизировали жизнь мира больших финансов, притворяясь при этом, что они демонизируют ее. С ростом экономики огромные потоки денег привели в действие различные финансовые инструменты. Люди вновь начали доверять свои пенсионные сбережения рынку. Одновременно с этим спектр применения и разнообразие этих инструментов расширялись: финансисты изобретали все новые способы выжать как можно больше из своих инвестиций.

Изменение взаимоотношений между собственниками и менеджерами привело к усилению влияния финансового капитала. На пике расцвета менеджерского капитализма акционеры были, по существу, пассивны, и «активность акционеров»[231] проявлялась столь редко, что это обессмысливало само понятие. С резким ростом количества акционеров и усиления роли их брокеров и других посредников все изменилось. Доля доходов домохозяйств, обращенных в акции, а не размещенных на более надежных сберегательных вкладах, возросла с одной десятой в 1980 г. до четверти в 2000 г. Объем торгов на Нью-Йоркской фондовой бирже вырос с 3 млн акций в день в 1960 г. до 160 млн в день в 1990 г. и 1,6 млрд в день в 2007 г.

С ростом количества акционеров стали лучше защищаться их интересы: паевые инвестиционные фонды, инвестиционные менеджеры и прочие финансовые институты тщательно отслеживали эффективность работы корпоративной Америки. Владельцы капитала больше не желали позволять менеджерам управлять капиталом по своему усмотрению. Они были уверены, что цена достойного возмещения за инвестиции – постоянная бдительность.

Знаменательным событием в этом процессе стал закон 1974 г. о страховании вкладов в системе пенсионного обеспечения: он обязал все компании, имеющие пенсионные планы, перечислять деньги, предназначенные для выплаты нынешним и будущим пенсионерам, в отдельный целевой трастовый фонд. Это привело к созданию новых богатейших источников капитала, который, согласно закону, можно было инвестировать как разумно, без излишнего риска, так и эффективно. На практике разумное и эффективное инвестирование означало вложения на фондовом рынке, поскольку норма прибыльности акций далеко превышала этот показатель и у ценных бумаг с фиксированным доходом, и у депозитных счетов. Закон о страховании вкладов создал новый тип «финансовых опекунов» – пенсионные фонды, которые управляли горами денег в интересах пенсионеров. К числу самых бдительных хранителей денег относились такие пенсионные фонды, как CaLPERS (Пенсионная система государственных служащих Калифорнии), защищавшая интересы бывших работников государственного сектора, включая ученых (которые подчас тратили свой заслуженный отдых на критику пороков акционерного капитализма).

Возникшая в 1960-е гг. отрасль паевых инвестиционных фондов расширила и углубила рынки капитала в стране: к 2000 г. в Америке насчитывалось 9000 ПИФов, около 6000 из которых были открыты в 1990-е гг. Эти фонды давали людям больше возможностей для выбора, куда вложить свои пенсионные накопления. Даже если они участвовали в системе пенсионных планов компании, возможность выбора все равно сохранялась: большинство огранизаций позволяло работникам, имевшим пенсионные планы, выбирать, в какой из партнерских фондов те желают вложить свои пенсионные начисления. ПИФы расширяли возможности инвесторов, объединяя капиталы и одновременно диверсифицируя риски за счет распределенного инвестирования в акции множества различных компаний.

В это же время компьютерная революция обеспечила и владельцев, и менеджеров беспрецедентно мощными инструментами управления. Менеджеры с помощью анализа финансовых коэффициентов (позволявшего измерять, оценивать и сопоставлять объем складских запасов, оборот, чистую прибыль с продаж и возврат на инвестиции) могли оценить эффективность работы компании. Акционеры могли отслеживать показатели своей компании и оценивать ее эффективность по сравнению с другими корпоративными активами. Дейтрейдеры[232], сидя дома в окружении мониторов и телевизоров, получали больше финансовой информации, чем финансовые бароны XIX в. в своих роскошно отделанных офисах.

Чрезмерное регулирование работы банков с Мэйн-стрит, как ни странно, тоже способствовало распространению финансовых инноваций. Банки были настолько скованы регламентами «Нового курса», что к 1980-м гг. ни один из десяти крупнейших банков мира не базировался в США, хотя в 1950-е гг. таких было пять. Пока банки стагнировали, на их место приходили другие, более изобретательные, финансовые посредники: после 1970-х гг. на протяжении более 30 лет доля финансовых активов, принадлежащих «новым» агентам – таким как инвестиционные фонды денежного рынка[233], ипотечные пулы и кредиты под залог ценных бумаг, – неуклонно росла, в то время как доля «традиционных» посредников – коммерческих банков, паевых сберегательных банков и страховых компаний – сокращалась.

Тон задавали три нововведения. Секьюритизация[234] трансформировала неликвидные активы в рыночные ценные бумаги. Ипотечные займы, автокредиты и дебиторская задолженность по кредитным картам, которые прежде накапливались почти исключительно в портфелях коммерческих и сберегательных банков, «переупаковывались» в ценные бумаги и продавались на вторичных рынках. Деривативы[235] позволили инвесторам работать с гораздо более широким спектром рисков. Главным игроком на этом рынке стал Департамент торговли Чикаго (Чикагская биржа), созданный в 1848 г. для операций с фьючерсами на зерно, но в 1980-е гг. переквалифицировавшийся на работу с финансовыми фьючерсами. Отрасль финансовых услуг разработала множество способов, позволяющих занимать средства на приобретение и преобразование компаний с низкой эффективностью: выкуп за счет привлечения кредита или выкуп за счет привлечения кредита (LBO), позволявший провести реорганизацию компании в долг; выкуп компании менеджментом (MBO), часто использовавшийся для продажи части компании; а также «мусорные облигации».

Величайшими мастерами использования заемного капитала для извлечения прибыли и безусловными лидерами отрасли были инвестиционные компании Kohlberg Kravis Roberts (KKR) и Drexel Burnham Lambert. В 1976 г. трое молодых банкиров из банка Bear Stearns Генри Крэвис, Джером Колберг–младший и Джордж Робертс задумали создать финансовую организацию нового типа – партнерство, которое формировало бы ряд инвестиционных фондов, входило в состав руководства компаний, а затем продавало бы их через определенный период времени. Компания KKR процветала, поскольку в ней сочетались два навыка: способность заключать сделки и способность качественно управлять взятыми под контроль компаниями, заставляя их менеджеров думать и действовать подобно владельцам.

Компания Drexel Burnham стала первопроходцем в использовании высокодоходных облигаций для поглощения других компаний. В конце 1970-х гг. Майкл Милкен, базировавшийся не на Уолл-стрит, а в Беверли-Хиллз, изобрел новый вид облигаций, разработанный целенаправленно под рынок бумаг с рейтингом «ниже инвестиционного», который позволял получить доступ на рынок «регулярных» ценных бумаг совсем мелким компаниям или тем, чья деловая репутация еще не устоялась. Эти облигации, прозванные «мусорные», помогли профинансировать предпринимательскую революцию в Америке: среди клиентов Милкена были Тед Тёрнер, основатель вещательной компании Turner Broadcasting; владелец медиакорпорации News International Руперт Мердок; основатель Barnes & Noble Леонард Риджио; Уильям Макгоуэн, создатель телекоммуникационного гиганта MCI Communications, который первым оспорил монополию компании AT&T на междугороднюю телефонную связь. «Мусорные облигации» стали одним из самых ценных инструментов в «войнах за реструктуризацию»: корпоративные рейдеры использовали их для покупки акций компаний, на захват которых они нацеливались, чтобы впоследствии использовать активы захваченных компаний для расчета по долгам; многие жертвы такого рейдерства были вынуждены выкупать свои акции у рейдеров по более высокой цене. Доля «мусорных облигаций» на рынке ценных бумаг увеличилась с жалких 3,5 % в 1977 г. до четверти его объема всего за десятилетие. Майкл Милкен стал символом своей эпохи, с его годовой зарплатой 550 млн долл. и ежегодным «Балом хищников»[236].

Отчасти все это выглядело слишком хорошо, чтобы быть правдой. «Мусорные облигации» оправдали свое название: примерно по пятой части бумаг, выпущенных в 1978–1983 гг., к 1988 г. был объявлен дефолт. Многие сберегательные учреждения, купившие «мусорные облигации», обанкротились – как и сама Drexel Burnham, которая в феврале 1990 г. подала на банкротство[237]. Майкл Милкен был обвинен почти по ста случаям мошенничества и получил тюремный срок. Однако финансовые новации было не остановить. В 1990-е гг. корпоративных рейдеров с рынка вытеснили венчурные фонды; они стали движителями капитализма, концентрируясь не на устоявшемся бизнесе, а на стартапах, и не столь масштабно привлекая заемные средства. Америка располагала гораздо бóльшим объемом венчурного капитала, чем весь остальной мир вместе взятый: в середине 1990-х гг. только штат Массачусетс имел больше венчурного капитала, чем Великобритания, а Калифорния – больше, чем вся Европа. Весь этот венчурный капитал подпитывал бурное развитие отрасли высоких технологий. Венчурные капиталисты были готовы рисковать, поскольку они полагались на закон средних величин: большинство вложений не оправдывало себя, но успешный выход на IPO (первичное публичное размещение акций) приносил огромные дивиденды. Кроме того, они предоставляли компаниям, в которые инвестировали, бесценное управленческое консультирование и связи в бизнесе.

Пока финансовые шаманы Америки творили свою магию, Уолл-стрит процветал. В 1995–1996 гг. индекс Доу–Джонса перевалил три тысячных отметки – 4000, 5000 и 6000. Общая стоимость инвестированного акционерного капитала США выросла с 55 % ВВП в 1990 г. до 113 % в 1996 г. Это создало мощный «эффект богатства»: ощущая крупный приток прибыли вследствие прироста стоимости своих портфелей, инвесторы активнее брали кредиты на приобретение жилья и потребительских товаров.

Политики завершили десятилетие либерализацией деятельности основных банков. Это было не столько подчинение иррациональному ощущению наступившего изобилия, сколько признание факта, что в рамках действующих норм они едва ли не обречены. Американские банки с Мэйн-стрит были слишком мелкими, чтобы конкурировать с крупными европейскими и японскими банками (крупнейшие американские кредитные организации были вполовину менее прибыльными, чем их конкуренты в Европе и Японии), без позволения небанковским институтам пускаться во всевозможные (порой крайне рискованные) новации. Влиятельные политики вроде Пола Волкера начали выступать за отмену закона Гласса–Стиголла[238] и упрощение банковских слияний. Решение Верховного суда пробило в стене Гласса–Стиголла несколько брешей. В 1999 г. администрация Клинтона окончательно утвердила комплексную финальную реформу, позволившую Мэйн-стрит успешнее конкурировать с соперниками как внутри страны, так и за рубежом. Но итог был не совсем счастливым: напуганные миром, в котором американские банки были слишком малы, чтобы конкурировать, политики неосмотрительно открыли дверь в мир, где те стали слишком большими, чтобы рухнуть[239].

Глобализация

США давно стали полем битвы изоляционистов и глобалистов. Первые отмечают, что держава континентального размера, омываемая с двух сторон океанами с мощнейшей экономикой, вполне может оставаться в стороне от дрязг остального мира. Вторые возражают, что, как крупнейшая экономика мира, Америка в своем процветании зависит от процветания остального мира. В 1970-е гг. антиглобалисты начали восстанавливать влияние после того, как их отодвинули на обочину политики в период «золотого века». Но в 1980-е и особенно в 1990-е гг. глобалисты не только восстановили первенство, но и сформировали еще более амбициозный манифест в виде Вашингтонского консенсуса[240]. Это не заставило замолчать сторонников протекционизма: все дискуссии о торговле проходили в обстановке озабоченности стремительно растущим торговым дефицитом Америки. Бизнесмены жаловались на то, что они испытывают совокупное давление затянувшейся рецессии (с 1979 по 1982 г.) и быстро дорожающего доллара (с 1980 по 1985 г.). Как мы уже видели, Рональд Рейган ввел протекционистские барьеры против вала японских машин и вынудил японские компании «трансплантировать» свои заводы на американскую почву. Джордж Буш–старший заплатил высокую цену за приверженность тому, что он называл «новый мировой порядок»: Патрик Бьюкенен и его воинство, прибывшее «с лопатами и вилами» на первичные выборы в штате Нью-Гэмпшир, едва не победили его[241] (вынудив Буша предоставить Бьюкенену место на съезде Республиканской партии), а Росс Перо возглавил протекционистскую третью партию, в итоге отобравшую часть голосов у республиканцев и приведшую в Белый дом Билла Клинтона. Демократическое большинство в Конгрессе проголосовало против Североамериканского соглашения о свободной торговле (NAFTA) с Мексикой и Канадой. Неприятие глобализации нарастало и в конце концов вылилось в форме популизма Дональда Трампа. Однако на протяжении 30 лет начиная с 1980 г. именно глобалисты формировали повестку дня.

Вместо того чтобы просто сетовать на иностранных конкурентов, американские компании начали изучать их методы управления. Особенно тщательно они анализировали японские компании, чтобы избавиться от главных недостатков собственного менеджмента – чрезмерной зависимости от стандартизированного производства, низкого контроля качества и общего пристрастия к массовому производству довольно посредственных товаров. Они вводили «японские» методы управления – комплексное управление качеством (распределение ответственности за качество продукта на всех работников), постоянное совершенствование (поощрение рацпредложений), производство «точно в срок» (обеспечение бесперебойной поставки запчастей на заводы именно тогда, когда они нужны в производственном процессе, вместо того, чтобы мариновать их месяцами на складах, рискуя порчей и износом в процессе хранения), а также самоуправляющиеся команды. (Многие из этих идей изначально принадлежали Уильяму Демингу и другим американским мыслителям, поэтому мы и называем их японскими в кавычках.) Помочь американскому бизнесу перенять японский опыт должна была консалтинговая компания Philip Crosby Associates. К 1986 г. около 35 000 американских топ-менеджеров завершили обучение в Колледже качества Кросби. В 1987 г. Америка учредила свой эквивалент японской премии Деминга – Национальную премию имени Малколма Болдриджа в области качества, которой награждали компании за повышение качества продукции.

Способность Америки учиться у японцев прекрасно иллюстрирует история о Соичиро Хонде[242] и тортике в виде суши. Во время визита в Детройт в октябре 1989 г. 82-летний основатель автомобильной компании, носящей его имя, удивил своих помощников эмоциональной реакцией на тортик, доставленный ему в комнату в качестве приветственного подарка. Тортик был сделан в виде суши. Кондитер из уважения к возрасту Хонды позаботился о том, чтобы он был мягким и без сахара. Тот обратился к своим помощникам с речью: «Вы, ребята, думаете, что превзошли американцев. Вы стали слишком заносчивы. Посмотрите на этот тортик. Человек, который его сделал, явно сумел поставить себя на мое место». Затем он вызвал кондитера и разволновался еще больше, обнаружив, что тому было едва за двадцать. «Никогда не недооценивайте американцев!» – заключил он{370}.

«Японизация» американского производства разрешила две застарелые проблемы: разрушила отчуждение между «управленцами» и «рабочими», наделив самоуправляющиеся команды широкими полномочиями в принятии решений, и обеспечила рост заинтересованности работников в работе. Компания Harley-Davidson сумела сравняться в производительности с японскими производителями мотоциклов, введя команды по японскому образцу. Whole Foods укрепилась в положении самого прибыльного розничного торговца в стране (по показателю доходов с квадратного метра), преобразовав структуру в систему самостоятельных команд-подразделений, контролировавших все – от найма до складских запасов: члены команд голосованием определяли, принять ли на работу нового кандидата, и сообща решали, что поставить на полки.

В это же время население США стало более «глобальным». За десятилетия, прошедшие после 1970 г., произошел самый резкий всплеск иммиграции с конца XIX в. – начала ХХ в. В 1990-е гг. количество легальных иммигрантов превысило 9 млн составив примерно треть от официального прироста населения. До сих пор эта цифра остается и самой высокой в абсолютном выражении, и в процентном отношении к численности населения в период после Депрессии.

В это период произошли и самые серьезные изменения в истории США в отношении источников иммиграции. В начале ХХ в. 90 % иммигрантов прибывали из Европы (при этом среди них было все больше выходцев из стран Южной и Восточной Европы, а не Северной, как в прежние годы). В 1990-е гг. только 15 % иммигрантов были европейцами; 50 % приходилось на обе Америки и 31 % – на Азию. К 2000 г. 12,5 % населения США составляли латиноамериканцы, которых, таким образом, стало больше, чем афроамериканцев; 18 % американцев дома разговаривали не на английском. Такой резкий рост иммиграции обеспечил бизнесу переизбыток человеческого капитала – дешевую рабочую силу для ресторанов быстрого питания и квалифицированных работников для Кремниевой долины, – заодно укрепив его связи с остальным миром. Помимо этого, он обеспечил изоляционистов столь необходимым им материалом для контратаки на глобализацию.

К исходу 1990-х гг. глобализация вступила в фазу торжества. Администрация Клинтона переосмыслила роль страны как незаменимой нации: теперь, после победы над коммунизмом, Америка взяла на себя миссию блюстителя и попечителя глобализации. Если в 1980-е гг. она вводила временные торговые ограничения для защиты собственных производителей, то в 1990-е эти ограничения свернула и начала заключать амбициозные торговые договоры, завершив уругвайский раунд переговоров по Генеральному соглашению по тарифам и торговле, в результате чего была создана Всемирная торговая организация (ВТО). В те же годы были установлены Перманентные нормальные торговые отношения с Китаем (PNTR) и подписано Североамериканское соглашение о свободной торговле с Мексикой и Канадой. За первые десять лет действия NAFTA (1994–2004) трансграничная торговля резко выросла, поскольку Америка создала на территории Мексики приграничные экспортно-производственные зоны (maquiladoras, макиладоры) и экспорт мексиканских товаров в США увеличился с 51 млрд долл. до 161 млрд долл. Страна спасла сначала мексиканскую, а затем азиатские валюты от финансового кризиса[243]. США делали все возможное для поддержки европейской интеграции, достигшей апогея с созданием евро и Европейского центрального банка.

Ренессанс американского бизнеса породил восторженный оптимизм по поводу роли США в мире. Компании реорганизовывались, чтобы извлечь максимальные выгоды из глобализации. Новые компании создавались уже глобальными. Традиционные транснациональные корпорации расформировывали региональные «уделы», созданные в свое время для работы с различными национальными правительствами, организовывая вместо этого департаменты в глобальном масштабе. Глава компании IBM Сэмюэл Палмизано утверждал, что его корпорация больше не считает себя федерацией национальных фирм, которые объединяются для создания масштабируемой экономики. Теперь она считала себя набором специализированных элементов – закупки, производства, исследований, продаж и дистрибуции, – которые ведут свою деятельность там, где она имеет наибольший экономический смысл. Ford присоединился к IBM в качестве одного из инициаторов подобных изменений, закрыв ряд отдельных национальных подразделений в Европе и Северной Америке и заменив их пятью промышленными командами (частью базировавшимися в Европе): они и производили продукт для всего мира. Ликвидируя внутренние подразделения, компании старались передать на максимально широкий международный специализированный аутсорсинг как можно больше видов деятельности. Многие комментаторы называли этот процесс «найкификация» – из-за энтузиазма, с которым компания Nike нанимала работников в Юго-Восточной Азии и Латинской Америке для производства своей обуви. Майкл Делл говорил о виртуальной интеграции, отмечая, что компании заменяют вертикальную интеграцию на собственных производственных площадках долгосрочными контрактами с поставщиками по всему миру. Компании Cisco удалось стать одним из крупнейших производителей Америки, самостоятельно производя лишь четверть продаваемой продукции. Apple перевела почти все свое производство в Китай.

Электронный фронтир

Последняя четверть ХХ в. ознаменовалась покорением еще одного фронтира – виртуального фронтира компьютера и интернета. Микропроцессорная революция позволила миниатюризировать компьютеры. ИТ-революция – поставить их на каждый стол. И, наконец, интернет-революция превратила эти приборы из высокотехнологичных пишущих машинок в узлы информационной супермагистрали. Революция информационных технологий перевернула всю старую индустриальную экономику. В эпоху «баронов-разбойников» богатство создавалось вещами, которые можно было потрогать. В информационную эпоху оно создается вещами виртуальными: программное обеспечение поглощает аппаратные средства, а информация поглощает все. В эпоху «баронов-разбойников» чем ты был больше, тем лучше. Компании-гиганты строили гигантские фабрики и нанимали толпы людей. В информационную эпоху – все наоборот. От вакуумной трубки до транзистора и далее – до интегральной микросхемы и микропроцессора – компьютерная отрасль занималась упаковкой все более высоких вычислительных мощностей во все более компактные корпуса. Большая ЭВМ уступила место персональному компьютеру, который уже теснится смартфоном. С уменьшением размера компьютеров компании становились все более виртуальными: штат гигантов интернет-эпохи составляет мизерную долю от штата гигантов эпохи стали и нефти.

ИТ-революция не была монополией США. Некоторое время в 1980-е гг. казалось, что японские гиганты вроде Fujitsu, NEX, Hitachi и Toshiba сделают с американскими компьютерными компаниями то же, что Sony и Matsushita сделали с американскими производителями бытовой электроники. Всемирная паутина была разработана британцем (сэром Тимоти Бернерсом-Ли), работавшим на Европейский институт (ЦЕРН). Но американские компании справились с японским вызовом и сделали гораздо больше, чем британцы и европейцы для коммерциализации сети. К концу ХХ в. США возглавили информационную революцию и доминировали в инфопространстве так же безоговорочно, как в нефтяной и сталелитейной промышленности в конце XIX в. Сегодня большинство крупнейших ИТ-компаний мира – американские[244]; Apple и Google доминируют на рынке смартфонов, Google – на рынке поисковиков, а Amazon – на рынках электронной коммерции и серверов.

Почему США сыграли столь выдающуюся роль в ИТ-революции? Компьютерная революция берет начало в нескольких сферах жизни сразу – от ВПК до гигантских корпораций, от академической науки до компьютерных развлекательных клубов. Америка преуспела в трех направлениях: прежде всего она создала эти миры; она объединила их в творческом симбиозе; она сумела перевести на коммерческую основу идеи, которые они произвели.

Мы уже познакомились с ключевой ролью Ванивара Буша в создании уникального американского военно-промышленного комплекса. Особенный интерес Буш проявлял к информационным технологиям. Он основал компанию Raytheon, ставшую лидером в области электроники. В 1945 г. Буш опубликовал эссе, предсказывавшее появление персонального компьютера – он назвал его «мемекс», – в котором будет храниться вся личная информация, книги, письма, папки, записи… все, что угодно, в одном месте; Буш описывал нечто вроде индивидуального «расширителя памяти»{371}.

Военно-промышленный комплекс направлял беспрецедентно огромные средства на развитие ИТ либо напрямую, в собственные НИОКР, либо, чаще опосредованно, финансируя фундаментальные научные исследования. В 1958 г. Пентагон создал новую структуру – Агентство перспективных исследовательских проектов, название которого – Defense Department's Advanced Research Projects Agency – быстро сократили до аббревиатуры DARPA. Задачей агентства было финансирование фундаментальных исследований, в том числе направленных на создание того, что один из местных гениев, Джозеф Ликлайдер, назвал «межгалактическая компьютерная сеть». DARPA разработало метод объединения отдельных компьютеров в единую систему, чтобы несколько пользователей могли одновременно работать на одном мейнфрейме[245]. В 1969 г. группе удалось создать компьютерную сеть из компьютеров в Калифорнийском университете и Стэнфордском научно-исследовательском институте. Количество сайтов в сети росло – от 20 в 1970 г. до более 2000 в 1985 г., и, хотя никто этого не планировал, «сеть» стала площадкой, где ученые могли обсуждать свою работу. Академические круги много лет оставались главными пользователями сети, но затем число пользователей резко выросло: к 1993 г. регулярно выходили в интернет примерно 19 000 американцев; к 2000 г. количество пользователей сети увеличилось до почти 90 млн американцев и 327 млн человек по всему миру.

В то же время крупные американские ИТ-компании активно инвестировали в развитие компьютерных технологий. В 1970-е гг. IBM сделала одну из крупнейших ставок в истории бизнеса, потратив 5 млрд долл. (втрое больше, чем свой годовой доход) на разработку и производство компьютера System/360. Он получил это имя потому, что был универсален: предназначался для решения задач в любой области – от науки до обороны и бизнеса. Ставка окупилась сторицей: IBM стала до такой степени синонимом компьютера, что Стэнли Кубрик в фильме «Космическая одиссея 2001 года» дал вышедшему из-под контроля компьютеру с искусственным интеллектом имя HAL, сдвинув «назад» на одну букву в алфавите название компании IBM[246]. Компания AT&T поддерживала Bell Labs, гигантскую «фабрику идей», которая специализировалась на организации обмена идеями между учеными-теоретиками, «прикладниками» и инженерами. В 1970 г. Xerox Corporation последовала примеру AT&T и создала лабораторию, предназначенную исключительно для исследований. Она располагалась в 4800 км от штаб-квартиры корпорации с тем, чтобы стереотипы шаблонного мышления не загрязняли творческую атмосферу.

Bell Labs произвела прорыв, который открыл наступление современной компьютерной эры, – транзистор. До появления транзисторов в компьютерах использовались огромные «электронные лампы» – вакуумные трубки. «Ламповые» компьютеры были настолько большими и дорогими, что только гигантские институты вроде MIT могли себе их позволить. Первый коммерческий компьютер UNIVAK I был разработан корпорацией Remington Rand в 1950 г. Размером он был с небольшой грузовик. С появлением первых транзисторов в конце 1940-х гг. началась эра миниатюризации – компьютеры становились дешевле, меньше, постепенно превращаясь в персональные. Последовавшие за этим новации углубили эту революцию в их размерности. В 1959 г. Роберт Нойс изобрел интегральную микросхему, в которой на небольшом кремниевом чипе объединялись многочисленные функции, ранее требовавшие множества разнесенных транзисторов и других компонентов, соединенных друг с другом проводами в единую систему на плате. Это был своего рода миниатюрный аналог консолидации промышленности в XIX в., когда «бароны-разбойники» переносили различные элементы производственного цикла в крупные промышленные центры вроде Питтсбурга. С тех пор ученые достигли такого совершенства в миниатюризации, что Гордон Мур, один из создателей корпорации Intel, вывел названный его именем закон, согласно которому количество транзисторов в одной микросхеме будет удваиваться каждые 18 месяцев[247].

После войны Восточное побережье уступило руководство электронной революцией долине Санта-Клара в Северной Калифорнии. Прежде эта местность называлась «долина сердечной услады» из-за множества фруктовых садов и плодоводческих хозяйств. В 1971 г. журналист деловой газеты Electronic News Дон Хофлер, описывая компьютерщиков и производителей полупроводников, заполонивших этот уголок, запустил в народ термин «Кремниевая долина». «Долина» быстро стала самым знаменитым в мире экономическим кластером: там обосновалось подавляющее большинство знаковых высокотехнологичных компаний (Hewlett-Packard, Intel, Cisco Systems, Apple и Google). В Америке – да и по всему миру – появились ее многочисленные клоны: «Кремниевая пустыня» (в Юте и Аризоне), «Кремниевая аллея» (в Нью-Йорке), «Кремниевые холмы» (в Остине), «Кремниевое кольцо» (в Лондоне).

Особенную активность в развитии инженерных и компьютерных отделений, а также в преобразовании их идей в бизнес проявлял Стэнфордский университет. Фредерик Терман, бывший сначала деканом инженерного отделения Стэнфорда, а потом – проректором университета, имеет полное право наряду со многими другими называться отцом Кремниевой долины. Он превратил инженерное отделение университета в институт мирового класса. Терман убедил Фонд Форда выделить Стэнфорду щедрый грант, чтобы превратить его в эквивалент Гарварду или MIT на Западном побережье. Но прежде всего он помог установить тесную связь между университетом и местным бизнесом. Отчасти Терман воплощал в жизнь планы Леланда Стэнфорда, желавшего, чтобы университет предоставлял полезное (а не просто «парадное» или «престижное») обучение, а отчасти пытался предотвратить бегство самых талантливых студентов на восток в погоне за карьерными перспективами. В 1939 г. он одолжил двум выпускникам Стэнфорда, Биллу Хьюлетту и Дэвиду Паккарду, 538 долл. (по деньгам 2017 г. – 9500 долл.) на организацию собственного бизнеса в гараже Паккарда в Пало-Альто. Со временем в их компании работало более 100 000 человек. Она стала пионером в производстве портативных калькуляторов, электронных медицинских приборов, струйных и лазерных принтеров.

В период послевоенного бума Терман использовал растущие возможности университета для того, чтобы обеспечить начинающих бизнесменов двумя самыми необходимыми для них вещами: местом для работы – он превратил 405 га земли около кампуса в Стэнфордский индустриальный (потом – исследовательский) парк – и средствами к существованию, используя фонды университета в качестве венчурного капитала. Первым арендатором парка стала компания Varian Associates, основанная выпускниками Стэнфорда в 1930-е гг. для производства компонентов военных радаров. В 1953 г. там устроилась компания Hewlett-Packard. В 1954 г. Терман создал новую университетскую программу, позволившую штатным сотрудникам компаний получать образование (и степень) в Стэнфорде заочно. Одна из величайших удач Термана – успешное переманивание нобелевского лауреата Уильяма Шокли, одного из создателей транзистора, из Bell Labs в свой парк в 1955 г. Шокли, человек тяжелый, по сути – законченный эгоист, одновременно и притягивал, и отталкивал от себя таланты. В 1957 г. «восьмерка предателей», не вынеся грубого стиля управления Шокли, ушли из компании Shockley Conductor и создала Fairchild Semiconductor.

Обладала Кремниевая долина и еще двумя компонентами, необходимыми для коммерциализации идей, – крупной индустрией венчурного капитала, сконцентрированной на Сэнд-Хилл-роуд, и постоянным притоком иммигрантов. Энди Гроув, много лет возглавлявший компанию Intel, был беженцем из Венгрии. Стив Джобс – сыном иммигранта из Сирии (хотя он вскоре после рождения попал к приемным родителям). По данным Анны-Ли Саксенян, 27 % из 4000 компаний, созданных в 1990–1996 гг., управлялись китайцами или индийцами (доля таких компаний по сравнению с предыдущим десятилетием удвоилась). В Долине возникла также самая гибкая форма капитализма. Саксенян отмечает, что в начале своего существования Кремниевая долина имела серьезнейшего конкурента на Восточном побережье: технологическое сообщество «Шоссе 128» (Route 128) в Массачусетсе могло даже дать фору Долине в плане доступа к исследовательским мощностям и венчурному капиталу. Однако к концу 1970-х гг. Долина создала больше высокотехнологичных рабочих мест, чем было в «Шоссе», а когда оба кластера в середине 1980-х гг. столкнулись с проблемами, Долина оказалась гораздо более устойчивой. Дело в том, что крупные фирмы Восточного побережья – такие как Digital Equipment Corporation или Data General – были самодостаточными империями, сфокусированными исключительно на микрокомпьютерах, тогда как Кремниевая долина была гораздо более децентрализованным, разрозненным и свободным сообществом. Компании там постоянно формировались и перестраивались. В 1990-е гг. в Долине действовало более 6000 компаний, многие из которых были стартапами. Даже такие большие компании, как Sun Microsystems, Intel и Hewlett-Packard, придерживались неформального стиля организации и ведения дел. Люди постоянно меняли работу, перескакивая с места на место, из одной компании в другую. Компанию Intel создала парочка из «восьмерки предателей»: Роберт Нойс и Гордон Мур ушли из Fairchild и пригласили к себе Энди Гроува. Кремниевая долина, как ни одно другое место в Америке, была живым воплощением принципа созидательного разрушения: старые компании умирали, новые появлялись, порождая бесконечное движение и перераспределение капиталов, идей и людей.

С середины 1970-х гг. ИТ-революция ускорилась в связи с двумя одновременно развивавшимися новшествами – распространением персональных компьютеров и коммерциализацией интернета. Появление персонального компьютера Altair в 1974 г. вызвало всплеск творческой активности как в области программного, так и аппаратного обеспечения. В одной из самых замечательных сделок в истории человечества 19-летний Билл Гейтс убедил IBM использовать на всех своих компьютерах его программное обеспечение. Это сделало продукцию Microsoft отраслевым стандартом, а Билла Гейтса – одним из богатейших людей мира. IBM еще больше ускорила компьютерную революцию, начав производство собственных персональных компьютеров в 1981 г.: значок IBM появился на новых устройствах. К 1982 г. компания продала 2,5 млн, а к 1985 г. – более 6 млн компьютеров. В это время Apple, отказавшись от операционной системы Билла Гейтса, производила свои компьютеры с интегрированным аппаратным и программным обеспечением. Появление интернета с установкой первого сервера в Центре стэнфордского линейного ускорителя[248] в декабре 1991 г. запустило еще более масштабную революцию. Поначалу интернет-революция и компьютерная революция разворачивались в параллельных плоскостях. Их пересечение в 1990-е гг. совместило возможности персонального компьютера с возможностями огромной сети: не выходя из-за рабочего стола (или – после появления ноутбуков и смартфонов – из-за стола в Starbucks), люди могли искать информацию по всему миру и общаться с другими пользователями интернета. Предприниматели разрабатывали новые поисковики, чтобы «читать» Мировую паутину. Сделав в августе 1995 г. компанию Intel публичной, Джим Кларк стал первым интернет-миллиардером. Джимми Уэйлс создал крупнейшую в мире энциклопедию – «Википедию»: пополняемая исключительно на добровольных началах, она постоянно развивается, поскольку люди дополняют и корректируют ее статьи. Самой успешной компанией нового поколения – и прекрасным примером того, в чем состоит уникальность Кремниевой долины, – стал Google. Сергей Брин и Ларри Пейдж познакомились, когда Брин показывал новым студентам компьютерный факультет Стэнфорда. Между ними проскочила искра: хотя они оба нашли друг друга отвратительными, у них было много общего (отец Брина был математиком, уехавшим из Москвы, а отец Пейджа – ученым-компьютерщиком). Поначалу они были непримиримыми оппонентами, но потом сдружились и начали работать вместе. У них возникла идея поисковой системы, способной быстро просматривать миллионы размещенных в сети страниц и ранжировать их по степени релевантности поисковому запросу. Университет предоставил им не только образование от ведущих профессоров мира, но и доступ к одним из самых мощных в мире компьютеров (в какой-то момент Брин и Пейдж использовали половину вычислительных мощностей всего университета), а также – на этапе окончательного оформления их идей – коммерческие консультации и финансирование. Они получили деньги и от ведущих венчурных компаний Долины Sequoia Capital and Kleiner Perkins. Джон Дорр из Kleiner Perkins посоветовал им нанять опытного менеджера для операционного управления компанией, и они остановились на кандидатуре Эрика Шмидта{372}.

Интернет предоставил возможность предпринимателям революционизировать любой бизнес – подобно тому, как это сделали железные дороги около века назад. В 1994 г. Джефф Безос, 30-летний аналитик из хедж-фонда D. E. Shaw, создал в Сиэтле, усилиями Microsoft превращавшемся в центр развития передовых технологий, компанию Amazon для онлайн-торговли книгами. Сегодня Amazon – крупнейший в мире онлайн-рынок, где можно купить все что угодно, а также крупнейший в мире провайдер серверных услуг, а состояние Безоса перевалило за 70 млрд долл. В 1995 г. американец с иранскими корнями Пьер Омидьяр создал онлайн-аукцион eBay. Сейчас компания стоит примерно 40 млрд долл., она помогла организовать миллионы сделок – от экстравагантных до самых банальных.

Интернет-революция произвела неизбежный фурор. Индекс высокотехнологичных компаний NASDAQ 100 в 1995 г. вырос на 40 %. В 1998 г. веб-компания Yahoo!, где работало 637 человек, имела ту же рыночную капитализацию, что и Boeing с его 230 000 сотрудниками. Рынок постоянно корректировал себя – за бумом доткомов последовало схлопывание дотком-пузыря, – но со временем рост восстановился уже на гораздо более солидной базе, а возглавили его компании с хорошим менеджментом.

Победившие в этой радикальной встряске имеют поразительное сходство с «баронами-разбойниками» конца XIX в. Они преобразовали материальную основу цивилизации. Билл Гейтс поставил компьютер на каждый стол. Стараниями Ларри Пейджа и Сергея Брина информация со всего мира теперь находится у каждого под рукой. Они использовали логику экономики масштаба, чтобы доминировать на рынках. Великие девизы Карнеги «Снижайте затраты; захватывайте рынок; загружайте мощности полностью» и «Следите за расходами, а доходы позаботятся о себе сами» с тем же успехом работают и для производителей компьютеров. Цена на компьютерное оборудование с учетом качества снижалась на 16 % в год в течение 50 лет – с 1959 по 2009 г. В еще большей степени эти принципы приложимы к социальным медиа, где ваша выгода определяется размером сети ваших контактов: ежемесячная аудитория Facebook значительно превосходит население Китая. Информационно-технологические компании преобразуют огромный масштаб своей аудитории в доминирование на рынке и стремительный рост доходов.

ИТ-революция изменила характер всей американской промышленности, а не только сектора высоких технологий. Walmart и другие гиганты розничной торговли пополняют свои полки на основе мгновенной обратной связи о ежедневных продажах во всех своих магазинах по всему миру. Производственные компании обеспечивают оптимальный режим работы со своими товарно-материальными запасами и снижают себестоимость за счет использования алгоритмов обработки переменных, таких как цены на сырье и сезонный спрос на свою продукцию. Банкиры могут рассчитать стоимость сложных деривативов за считаные секунды.

Нефтяная революция – гидроразрыв

Одно из самых поразительных изменений произошло не в новой экономике, призванной извлекать максимальную прибыль из операций с системным кодом, а в той, старомодной, что извлекала природные ресурсы из земли. Нефть была воплощением старой Америки, где в основном мужчины в поте лица вручную пытались извлечь из земли эту черную субстанцию. Однако во второй половине ХХ в. именно в нефтяной отрасли произошла одна из самых неожиданных революций, радикально оздоровивших находившуюся в состоянии упадка отрасль. Она стала результатом работы архетипического американского предпринимателя – человека со стороны, увидевшего экономический потенциал в «неканонической» идее, ухватившегося за нее и реализовавшего ее, несмотря ни на какие препоны.

В 1970-е гг. американская энергетика смирилась с перспективами спада, который казался неизбежным. Аналитики рисовали графики, демонстрируя, что нефть и газ иссякают. Старые нефтяные компании становились глобальными, чтобы выжить. Джордж Митчелл считал, что это чепуха, поскольку глубоко под землей в сланцевых породах в ожидании того, кто их освободит, томились огромные запасы углеводородов. Десятилетиями он совершенствовал технологии их извлечения: закачивание жидкостей в землю под высоким давлением для того, чтобы раздробить скальные породы и проложить пути для заключенных в них нефти и газа (гидроразрыв пласта) и бурении сначала вниз, а потом в сторону для повышения отдачи со скважины (горизонтальное бурение). Это породило революцию. На момент написания книги (2017–2018 гг.) на сланцевых пластах добывается более половины природного газа и нефти в Америке; в 2000 г. добывали всего 1 %. Управление по информации в области энергетики США предсказывает, что Соединенные Штаты обречены стать чистым экспортером энергии к 2022 г.

Митчелл стал воплощением американской мечты. Его отец был бедным иммигрантом из Греции, козопасом, который потом завел обувной магазинчик в Галвестоне, в Техасе. В колледже Митчелл поначалу с трудом справлялся с учебой, но окончил его лучшим в классе. Он оставил состояние в 2 млрд долл. Ландшафт Техаса украшен образцами его филантропии: особенно щедр он был к исследовательским отделениям университета и к Галвестону.

Митчелл являлся и воплощением предпринимательского духа. Запасы сланцевого газа и нефти обнаружил не он: геологические исследования показали их за десятилетия до того, как Митчелл начал свой бизнес. Гидроразрыв пласта изобрел не он: эту технологию использовали с 1940-х гг. Его величие – в сочетании дальновидности и смелости. Митчелл был убежден, что эта технология откроет доступ к богатейшим запасам энергоносителей в сланце Барнетт под Далласом и Форд-Уэртом: он продолжал сражаться с неподатливой скалой до тех пор, пока та не сдалась.

После изучения технологии нефтедобычи и геологии Митчелл во время Второй мировой войны служил в инженерных войсках армии США. Демобилизовавшись, он демонстрировал как мятежное недоверие к крупным организациям, так и изворотливость азартного игрока. Предприниматель делал карьеру не среди ведущих техасских нефтяных корпораций, а среди мелких разрозненных независимых производителей нефти. В начале своего пути он заключил сделку с чикагским букмекером на покупку прав на участок земли, известной как «кладбище бурильщиков-авантюристов»[249], и тут же пробурил там 13 скважин. Преуспел он и в области градостроительства. В 1974 г. он по комплексному плану выстроил поселение Вудлэндс в сосновых рощах к северу от Хьюстона в попытке справиться с проблемой разрастания города. В этом поселении социальное жилье соседствует с офисными помещениями и виллами на миллион долларов.

Важнейшим его качеством было упрямство. Пока крупные нефтяные компании насмехались над ним, а инвесторы оплакивали потерянные вложения, он 20 лет бурил скважины вокруг Форт-Уэрта. «Я никогда не помышлял о том, чтобы сдаться, – говорил он, – даже когда все вокруг говорили: "Джордж, ты тратишь свои деньги зря"». Потом, в 1998 г., когда Митчеллу уже было около 80 лет, его команду осенила идея заменить вязкий буровой раствор водой. Это резко сократило затраты на бурение и превратило сланец Барнетта в золотую жилу.

Митчелл был бы своим для великих предпринимателей конца XIX в. – человеком, одержимым техническими новациями для добычи ресурсов из неподдающейся почвы. Но в нынешнюю эру произошли два важных события, которые шокировали Рокфеллера и компанию куда сильнее, чем использование воды для добычи нефти из камня: вытеснение синеворотничковых рабочих из центра экономики информационными работниками и возрастание роли женщин на рынке труда. Рейган, Буш и Клинтон руководили страной в эпоху революции не только технологической, но и социальной, которая затронула практически каждую американскую семью.

Новые работники

В Америке периода золотого века доминировали мужчины и механизмы. Ключевое положение в экономике с гигантским отрывом занимала промышленность: в 1950 г. 36 % несельскохозяйственных рабочих частного сектора были заняты в промышленности. В индексе Доу–Джонса господствовали промышленные компании – такие как General Motors и Westinghouse. Люди, делавшие вещи своими руками, пользовались всеобщим уважением. К ним относились как к олицетворению добродетелей Америки, а не как к жертвам гонки за дипломом об образовании. В экономике также доминировали мужчины: мужчины уходили из дома на работу и обеспечивали семьи, пока женщины оставались дома и растили детей, внося в семейный доход в лучшем случае небольшой вклад за счет каких-то подработок.

В 1980–1990-е гг. формула «механизмы + мужчины = американский образ жизни» разлетелась на кусочки. Политика Рейгана, несомненно, ускорила перемены: с 1979 по 1983 г. Америка лишилась 12 % рабочих мест в промышленности, или всего около 2,4 млн рабочих мест – частично из-за воздействия высокой процентной ставки и дорогого доллара. Но это было лишь ускорением неизбежного, поскольку промышленники освоили более эффективные методы организации производства, а экономика двигалась по пути от производственных отраслей к сфере услуг. Доля промышленности в ВВП упала с 23 % в 1970 г. до 17 % в 1990 г. Даже когда в промышленности случился бум, она не создавала столько же рабочих мест, сколько прежде: с 1983 по 1989 г. реальная добавленная стоимость в промышленности выросла на 30 %, а занятость – всего на 5,5 %. Неумолимая конкуренция со стороны зарубежных соперников заставляла промышленные компании снижать затраты на производство, закрывая неэффективные предприятия, внедряя новые технологии или перенося деятельность за границу.

Между тем информационные работники становились все более востребованными, особенно в сфере ИТ и в секторе финансовых услуг. Символами современности становились такие использующие труд интеллектуалов компании, как Microsoft или Apple, вытеснявшие с этого пьедестала Ford и General Motors. Даже компании старой закалки привлекали в свой бизнес все больше интеллектуалов: промышленники концентрировались на производстве высокотехнологичной продукции для определенных ниш, отказываясь от стандартизированных продуктов для массового рынка. Они уделяли все больше внимания формированию восприятия своего продукта потребителями, чем на сами продукты, щедро тратя на рекламу и бренд-менеджмент. Генри Форд как-то спросил: «Почему, когда мне нужна пара рук, к ним обязательно прилагается мозг?» К концу ХХ в. уже руки служили избыточным приложением к мозгу.

Тогда же экономика, в которой доминировали мужчины, начинает уступать место более нейтральной. Доля мужчин в возрасте от 16 до 64 лет, занятых на рынке труда, упала с 91 % в 1950 г. до 84 % в 2000 г., а доля женщин выросла с 37 до 71 %. Развитие «умной» экономики имело один из самых неприятных побочных эффектов: поразительный рост числа мужчин, бросавших работу вовсе – ради того, чтобы оказаться на попечении у государства.

В эту эпоху из чрева индустриальной Америки на свет появляется то, что Дэниел Белл назвал «постиндустриальное общество». Фокус экономической жизни сместился с производства вещей на взращивание идей – с фабрик в офис-парки, со сталеплавильных заводов в университеты. Специалисты в области информационных технологий и финансов стали наиболее востребованными. Доля ВВП США, формируемая финансовой отраслью и страхованием, довольно устойчиво росла с 2,4 % в 1947 г. до 7,6 % в 2006 г. Финансовая отрасль также привлекала людей, обладавших еще более редкими навыками, – например, владевшими ученой степенью по математике и физике. В 2007 г. четверть всех выпускников почтенного Калифорнийского технологического института нашла работу в финансовой сфере.

Один из способов продемонстрировать фундаментальные изменения в экономике, произошедшие после того, как мозг взял верх над мускулами, состоит в том, чтобы оценить общий вес экономики. В классическую индустриальную эпоху Америка измеряла свою мощь в размерах вещей: гигантские фабрики занимали акры земли, а гигантские шахты избороздили шрамами поверхность Земли. В 1980–1990-е гг. американская экономика делала все возможное, чтобы исполнить пророчество Карла Маркса о том, что «все сословное и застойное исчезает»[250]. Открытие электротехнических свойств кремния и достижения материаловедения означали, что объекты повседневного употребления можно делать все более миниатюрными и легкими. Радиоприемники больше не было необходимости упаковывать в шкафообразные ящики, чтобы вместить туда вакуумные лампы. Стенки металлических банок можно делать тоньше. Легкая волоконная оптика заменит медные провода. Архитекторы могут разрабатывать жилье, для которого потребуется меньше стали и цемента. Одновременно расширялся сектор услуг: все больше работников трудилось в офисных комплексах, а не на фабриках, или, даже если они и работали на фабрике, их задачи состояли в координации потоков продукции, а не в собственноручном производстве продуктов.

Это разрушило давно сформировавшуюся связь между экономическим ростом и физическим объемом вводимых в оборот ресурсов и выпущенной продукции. Реальный ВВП США в период 1980–2000 гг. удвоился, но общий тоннаж нетопливного сырья, потребленного американской экономикой, в эти два десятилетия почти не менялся. Это значило, что единственное объяснение роста ВВП лежит в области идей.

Падение веса экономики в отношении реального ВВП несло многочисленные выгоды. Это снижало объем отходов и уровня загрязнения окружающей среды. Соотношение затрат к производству улучшалось, снижая нагрузку на весь мир. Кроме того, это ускоряло мировую торговлю. Чем товары легче, тем проще и дешевле их перемещать через границы. Логическим завершением этого стал вывод о том, что, если вы превратите физические объекты в виртуальные, их можно будет пересылать из одной страны в другую по интернету. Сегодня трехмерная печать позволяет отправлять в любую точку мира физические объекты в виртуальной форме.

Наступление женщин на рынок труда полностью изменило тональность жизни в Америке. Это был вопрос количества: в 2000 г. женщины составляли примерно половину общей численности рабочей силы в США и только половина этих работающих женщин были замужем. Это был вопрос и статуса: женщины быстро делали карьеру в выбранных ими профессиональных группах. В 2014 г. женщины управляли некоторыми из лучших американских компаний – такими как PepsiCo, Archer Daniels Midland, и W. L. Gore; составляли около 51 % профессиональных трудящихся; получили примерно 60 % университетских степеней; открыли около 40 % новых фирм.

Феминистская революция прошла настолько успешно, что очень просто забыть, насколько недавними были эти перемены. В некоторых профессиях женщины появились довольно рано: к 1920 г. женщины составляли 50 % офисных работников (в 1870 г. – лишь 2,5 %) и около 90 % всех машинисток и стенографисток. Однако эти профессии были изолированными, специализированными и зачастую не слишком престижными. США активно прибегали к использованию женского труда во время Второй мировой войны, когда образ «Клепальщицы Рози»[251] отражал пересмотр ожиданий, связанных с положением женщины в обществе, и 5,2 млн женщин влились в состав рабочей силы страны. Однако во время беби-бума женщины вернулись к ведению домашнего хозяйства, а коэффициент рождаемости вырос с 2,4 в 1945 г. до 3,8 в 1956 г., возраст первого замужества у женщин упал с 21,5 лет в 1950 г. до 20,4 лет в 1970 г.

Еще в 1960-е гг. женщины исполняли лишь черную работу, а сексизм был в порядке вещей. В «Кабинете новых горизонтов» Джона Кеннеди не было ни одной женщины. В сенат попали только две дамы, одна из которых унаследовала этот пост от мужа. В 1960 г. женщины составляли лишь 6 % американских докторов, 3 % юристов и менее 1 % инженеров{373}. Ни в Принстоне, ни в Йеле не было женщин-профессоров, а в Гарварде – только одна. Гарвардская школа бизнеса была исключительно мужским клубом, а на юридических факультетах американских вузов училось лишь 3,6 % студенток.

Эти низкие цифры отражают глубоко укоренившиеся в обществе взгляды. Проведенное в 1961 г. среди старшекурсников исследование показало, что большинство студенток прежде всего желали были матерями «преуспевающих детей» или женами «значительных людей». Около 60 % девушек, поступивших в колледж, бросали учебу, не окончив ее, – часто для того, чтобы помочь мужьям получить образование. Уильям Джордан, президент женского колледжа Рэдклифф, говорил только что поступившим первокурсницам, что система образования Рэдклиффа сделает их великолепными женами и матерями и, возможно, позволит им выиграть самый ценный приз – брак с выпускником Гарварда.

В 1966 г. рекламный отдел Йельского университета назвал обучение в Йеле возможностью узнать, что такое «быть мужчиной». В 1969 г. Фрэнсис фон Штаде, декан первого курса Гарвардского университета, сказал: «Когда я вижу умненьких, хорошо обученных, но скучноватых домохозяек, обучавшихся в "Семи сестрах"[252], я, честно говоря, содрогаюсь при мысли об изменении соотношения мужчин и женщин в Гарварде… Проще говоря, я не вижу, чтобы женщины с высшим образованием могли в обозримом будущем сделать какой-то особенно существенный вклад в общество. Я считаю, что они не перестанут выходить замуж и/или рожать детей. Если же они все-таки сделают это, то они не справятся со своей нынешней ролью женщин»{374}.

Однако эти давно укоренившиеся предрассудки менялись с поразительной быстротой. С затуханием беби-бума в середине 1960-х гг. женщины все активнее пополняли число работников. Доля работающих женщин «в расцвете сил» (в возрасте от 25 до 45 лет) возросла с 44,5 % в 1964 г. до 69,6 % в 1985 г. и 76,8 % в 1999 г. С количеством пришло и качество: женщины быстро поднимались по профессиональной карьерной лестнице, росли их зарплаты. Соотношение ежегодной медианной зарплаты женщин и мужчин выросло с 58 % в 1975 г. до 71,6 % в 1990 г. и 77,4 % в 2010 г. Она продолжает расти – хотя и не так быстро, как женщинам хотелось бы.

Несмотря на то, что эти перемены часто связывают с женскими движениями и радикальными текстами вроде «Загадки женственности» Бетти Фридан[253], их более глубокие причины были экономическими и технологическими. Когда грубая сила значила больше, чем мозги, мужчины обладали врожденными преимуществами. По мере того как все более важным становился интеллект, два пола уравнивались. Рост сектора услуг (где женщины могли конкурировать наравне с мужчинами) и падение промышленности (где они этого не могли) обеспечило выравнивание условий для всех.

Спрос подкреплялся предложением: женщины все чаще проявляли желание и способность работать вне дома. Свою роль сыграл пылесос. Развитие технологий сократило время, необходимое для выполнения традиционно женской работы по уборке и приготовлению пищи. Еще более существенную роль сыграли противозачаточные таблетки. Распространение этого контрацептива не только позволило женщинам выходить замуж позже, но и мотивировало их тратить больше времени и сил на приобретение навыков, особенно тех, что требуют много усилий для овладения и нескоро окупаются. Понимание того, что им не придется оставить учебу, скажем, на юридическом факультете ради того, чтобы родить ребенка, делало образование более привлекательным.

Распространение высшего образования серьезно улучшило шансы женщин найти хорошую работу, повысив их стоимость на рынке труда и вытеснив архетип матери-домохозяйки с места ролевой модели архетипом женщины, успешной в своей профессии. Женщины, получившие лучшее образование, всегда имели больше шансов найти работу, чем другие, даже после рождения детей. В 1963 г. в США 62 % женщин, окончивших колледж, были трудоустроены; а среди тех, кто получил только школьное образование, таких было лишь 46 %. Сегодня трудоустроены 80 % американок с высшим образованием, 67 % тех, кто получил только школьное образование, и лишь 47 % тех, кто школу не окончил.

Рост числа работающих женщин значительно увеличил объем производства и производственный потенциал экономики. Этот рост стал возможен отчасти и благодаря повышению производительности в других отраслях экономики: он отражал тот факт, что уборка дома или совершение покупок упростились.

«Нам повезло жить в этот исторический момент»

XX в. подходил к концу, и на горизонте сгущались тучи. Финансовая система оказалось гораздо более хрупкой, чем представлялось. Глобализация была гораздо сильнее подвержена кризисам: на смену кризису мексиканского песо 1994 г.[254] пришел азиатский кризис 1997 г. Некоторые позитивные черты этой эпохи уравновешивались негативными. Рост числа образованных женщин совпал со снижением числа синеворотничковых рабочих-мужчин. В 2000 г. только 67 % мужчин в возрасте 45–64 лет были трудоустроены (в 1950 г. таких было 87 %). Рост «кремниевых» городов, таких как Пало-Альто и Сиэтл, сопровождался упадком городов «Ржавого пояса» – таких как Янгстаун в Огайо. «Великое разоблачение»[255] уже началось.

Как мы отмечаем в главе 12, замещение сбережений резко возросшими пособиями вызвало быстрое увеличение потребительской задолженности. За 1981–2007 гг. доля потребительской задолженности в наличном доходе выросла на 8 процентных пунктов, а задолженность по жилищной ипотеке – на 57 процентных пунктов. Пропорционально рос и уровень беспокойства в обществе. Информационные технологии уже начали делать с некоторыми офисными рабочими местами – особенно связанными с секретарскими и конторско-административными обязанностями – то, что машины и механизмы сделали с производственными рабочими местами: люди начали бояться того, что они не успевают за развитием технологий. В 1991 г., в нижней точке циклического экономического спада, опрос работников крупных корпораций показал, что опасались быть уволенными 25 % из них. В 1995–1996 гг., несмотря на экономический бум, этот показатель подрос до 46 %{375}.

В тот момент, однако, на фоне позитивных показателей негативные терялись: фондовый рынок взлетел, доллар подскочил, безработица падала, торговля процветала и даже пессимисты вроде Роберта Гордона говорили об «экономике Златовласки»[256]. Бюджет из «красного» (дефицитного) стал устойчиво «черным» (профицитным): бюджетный профицит рос с 69 млрд долл. в 1998 г. до 124 млрд долл. в 1999 г. и 237 млрд долл. в 2000 г., что стало вторым по величине бюджетным профицитом в процентном отношении к объему ВВП за всю историю страны. Экономика росла на 4 % ежегодно. Это означало, что США каждый год добавляют к своему благосостоянию 500 млрд долл., что соответствовало всему объему российской экономики.

Со всеми этими разговорами о «новой экономике» и «чуде производительности» Клинтон завершал свой президентский срок в состоянии эйфории. В своем последнем обращении «О положении в стране» в 2000 г. он нарисовал картину нового консенсуса в экономической политике, который мог оказаться таким же устойчивым, как послевоенный консенсус менеджерского капитализма. «Нам повезло жить в этот исторический момент. Никогда раньше наша страна не наслаждалась одновременно таким процветанием и таким общественным прогрессом при столь низком уровне внутреннего кризиса и внешних угроз». В стране было больше рабочих мест и более высокая зарплата, чем когда-либо прежде. Она превратила дефицит в излишки, а отставание в уровне производительности труда превратилось в бум производительности. Она заменила устаревшие идеологии – республиканскую, считавшую любое государственное вмешательство бессмысленным, и демократическую, пытавшуюся защитить все рабочие места от экономических перемен, – новым консенсусом роста. Америка возглавляла самую волнующую технологическую революцию в мире – применение информационных технологий в постоянно расширяющемся спектре видов деятельности. «Мои сограждане-американцы! – объявил Клинтон. – Мы преодолели мост в двадцать первый век».

Глава 11

Великая рецессия

Принося президентскую присягу 20 января 2001 г., Джордж У. Буш (Буш-младший) выглядел везунчиком. Он занял пост президента несмотря на то, что, проиграв общенародное голосование Элу Гору, он был вынужден пережить еще и мучительный пересчет голосов во Флориде. Он унаследовал бурно растущую экономику и практически беспредельно растущий профицит. Он окружил себя республиканцами-ветеранами, многие из которых работали на его отца. Первый президент со степенью МВА, он ввел в свой Кабинет больше выходцев из топ-менеджмента, чем любой из предшественников. Среди прочих членов его администрации пост генерального директора какой-либо компании был в карьере вице-президента Дика Чейни, министра обороны Дональда Рамсфельда, министра финансов Пола О'Нила. Буш немедленно взялся за воплощение амбициозной консервативной повестки.

Однако удача его быстро иссякла. Президентство Буша-младшего ознаменовалось целой чередой экономических кризисов: крах корпорации Enron, тяжелейший экономический спад после террористической атаки 11 сентября 2001 г., которая обнулила прогнозируемый профицит бюджета, создав вместо этого постоянно растущий дефицит; «китайский шок» и, конечно, мировой финансовый кризис. Земля по ту сторону «моста в двадцать первый век», о котором говорил Билл Клинтон, оказалась куда более коварной, чем кто-либо мог представить.

Крах Enron и нескольких других крупных компаний вызвал серьезные вопросы относительно адекватности системы нормативного регулирования в стране. Enron, крупнейшая энергетическая компания США, в период 1990-х гг. лихорадочно инвестировала огромные суммы в несметную вереницу предприятий, начиная с заводов по очистке сточных вод и заканчивая оптико-волоконными производствами, под шквал аплодисментов от McKinsey и Гарвардской бизнес-школы: те дружно восхваляли «недокапитализированную» бизнес-модель корпорации[257]. Enron агрессивно пользовалась различного рода финансовыми ухищрениями для того, чтобы представлять свои результаты перед акционерами в наилучшем свете. Но со схлопыванием доткомовского пузыря ухищрения окончательно превратились в мошенничества: корпорация пыталась прикрыть свои потери за счет различных бухгалтерских манипуляций. В частности, она переносила убытки на счета специальных «внебалансовых» предприятий, названных «в честь» велоцирапторов из фильма «Парк Юрского периода».

Схожие проблемы испытывали и другие компании. Чрезмерная экспансия, мотивированная финансовыми махинациями и прикрытая подставными компаниями, – и все для того, чтобы обманывать инвесторов. Политики обеспокоились тем, что компании слишком увлеклись очковтирательством, манипулированием информацией, жонглированием сплетнями и бухгалтерскими трюками. В 2002 г. Джордж Буш подписал закон, предусматривающий самый масштабный с 1930 г. пересмотр системы корпоративного управления. Акт Сарбейнса–Оксли ужесточал правила корпоративного аудита и оформления отчетности, и, что еще важнее, возлагал ответственность за ошибки в большей мере на руководителей корпораций.

Террористическая атака 11 сентября потрясла Америку сильнее, чем любое другое событие со времен Перл-Харбора. В ответ на это нападение США масштабно использовали военную силу, в том числе вторгшись в Афганистан, а потом и в Ирак. Кроме того, эти теракты заставили страну направить огромные ресурсы на предотвращение дальнейших атак. Террористические атаки вызвали проблемы как экономического, так и стратегического характера. Экономика резко сократилась. Уровень инфляции упал до 1,1 % – и угрожал дальнейшим падением. Еще до событий 11 сентября политики опасались, что в Америке может начаться тот же цикл дефляции и низкого роста, в котором Япония застряла еще с 1990-х гг. Теперь добавились новые поводы для беспокойства – о том, что под грузом террористических атак и усиленных инспекций[258], призванных такие атаки предотвратить, мировая торговая система начнет давать сбои{376}. Острый конфликт между США и их союзниками – особенно Францией – по поводу вторжения в Ирак усилил ощущение того, что глобальный торговый порядок находится под угрозой.

«Китайский шок» еще больше омрачил настроение в стране. Утверждение в Китае с конца 1970-х гг. капитализма – пусть и «с китайской спецификой»[259], означавшей сохранение ведущей роли государства и коммунистической партии под руководством Дэн Сяопина, – привело не к чему иному, как к экономическому чуду. Экономика Китая в 1980–2010 г. в среднем росла на 10,1 % в год. Китай стал не только крупнейшим мировым производителем таких трудоемких товаров, как игрушки, одежда и бытовая электроника, но и самой популярной в мире площадкой для «трансплантации» производства из многих стран[260].

Доля Китая в мировом экспорте выросла со всего 1 % в 1980 г. до 5 % в 2002 г. и 14 % в 2015 г. Китай быстро обогнал Мексику и Японию в качестве основного мирового поставщика дешевого импорта в США.

Результаты экономического роста Китая для США оказались двойственными: с одной стороны, Китай в изобилии поставлял в Америку дешевые потребительские товары, с другой – многие американские рабочие лишились работы. Дэвид Отор, Дэвид Дорн и Гордон Хэнсон подсчитали, что на счет китайского импорта можно отнести 21 % снижения уровня занятости – или потерю 1,5 млн рабочих мест – в обрабатывающей промышленности США в период с 1990 по 2007 г. Так, вскоре за решением США установить нормальные торговые отношения с Китаем в 2001 г.[261] последовали как рост китайского импорта, так и значительное сокращение рабочих мест в промышленности. В основном сокращения затронули низкоквалифицированных рабочих, имевших мало шансов получить такую же хорошо оплачиваемую работу в будущем: например, швейная промышленность в 1995–2005 гг. потеряла почти полмиллиона рабочих мест{377}.

Вызов, брошенный Китаем, был не только коммерческим, но и жизненно важным для страны. В первые годы президентства Буша–младшего Китай стал второй экономикой мира. Америку и раньше потрясли рост Японии и Германии в 1960-е и 1970-е гг. Но в этот раз США впервые столкнулись с соперничеством настолько большой страны. Американцы имели все основания опасаться того, что XXI в. станет веком Китая – в том же смысле, в каком XX в. был веком Америки. Бурный рост экономической активности Китая после принятия Дэн Сяопином «капитализма с китайской спецификой»[262] совпал с удивительно масштабной либерализацией экономики, ускорившейся при правлении Цзян Цзэминя (1989–2002) и премьера Госсовета КНР Чжу Жунцзи (к сожалению, продвижение к более либеральному режиму остановилось после продления на неограниченный срок властных полномочий Председателя КНР Си Цзиньпина).

Джордж Буш–младший добавил Америке проблем, снова позволив дефициту федерального бюджета вырасти после того, как Джордж Буш–старший и Билл Клинтон изо всех сил пытались сдержать его рост. Буш–младший занял пост президента с твердым стремлением выполнить оба своих главных предвыборных обещания – как бы противоречивы они ни были: снизить налоги и одновременно доказать, что он является «сострадательным консерватором», который готов использовать возможности правительства для заботы о бедных. Он оправдывал первый раунд снижения налогов тем, что экономика достаточно профицитна, а правительство может злоупотребить этим профицитом, если не вернуть его людям («Я знаю, что, если оставить печенье на тарелке, его съедят»). Более того,

Административно-бюджетное управление администрации президента США, Бюджетное управление Конгресса и Федеральная резервная система прогнозировали профицитный бюджет на неопределенный срок в будущем, предполагая в конечном счете погашение национального долга. Федеральный резерв создал рабочую группу для поиска альтернативных ценных бумаг на тот случай, если США ликвидируют национальный долг, этот исторически жизненно важный инструмент финансово-кредитной политики. Но атака на Всемирный торговый центр положила всему этому конец. После 11 сентября Буш обосновывал второй раунд снижения налогов тем, что Америке необходима фискальный рывок, чтобы перезапустить экономику.

Он совмещал снижение налогов с целыми букетами «благотворительных» затратных программ, что превратило его в крупнейшего растратчика госбюджета со времен его техасского земляка Линдона Джонсона. Самое неудачное решение было принято администрацией в 2003 г., когда она увеличила программу медицинской страховки Medicare, включив в нее рецептурные лекарства, что стало самым дорогим расширением программы за всю ее историю. Не обеспеченная финансово, она вдобавок распространялась на всех пенсионеров, независимо от их дохода. Конгресс с удовольствием присоединился к карнавалу мотовства: общее число программ целевого финансирования, инициированных членами Конгресса под свои любимые проекты, выросло с 3023 в 1996 г. до почти 16 000 в 2005 г.: политики отчаянно конкурировали за возможность покупать голоса избирателей за государственный счет. Кроме того, Буш-младший добавил в этот коктейль понятие «общество собственности»[263]. В июне 2002 г. он подогрел и так уже кипящий рынок недвижимости, обнародовав план под названием «Чертеж американской мечты», облегчавший покупку жилья людям с низким уровнем доходов.

Лихорадочная погоня за американской мечтой закончилась всеамериканским кошмаром.

Финансовый кризис

В понедельник 15 сентября 2008 г. в 13:43 четвертый по величине инвестиционный банк США Lehman Brothers объявил о банкротстве, положив начало самому крупному со времен Великой депрессии финансовому кризису и в каком-то смысле крупнейшему финансовому кризису в истории. Даже в разгар кризиса фондового рынка 1929 г. рынок онкольных денег[264] продолжал работать, пусть и с годовой процентной ставкой 20 %. Всего через несколько часов после краха Lehman Brothers последовало паническое изъятие вкладов из открытых инвестиционных фондов, использовавших средства в сфере краткосрочных обязательств. Прежде такие фонды считались почти безрисковыми. За несколько дней денежные рынки, обеспечивавшие важнейшими кредитами как финансовые, так и нефинансовые компании, практически полностью перестали функционировать, запустив цепную реакцию глобального экономического спада. Тщательно разработанная и постоянно совершенствовавшаяся на протяжении нескольких десятилетий система финансового регулирования оказалась просто недееспособной.

Банк Lehman Brothers ведет свою историю еще со времен хлопковой экономики до Гражданской войны: основатели банка – иммигранты из Баварии Генри, Эмануэль и Майер – заработали состояние на займах плантаторам и торговле хлопком. В дальнейшем банк распространил свою деятельность и на операции с другими сырьевыми товарами, а затем, после 1900 г., превратился в инвестиционный банк. Он обслуживал потребности растущих отраслей американской экономики, особенно тех, которые Джон Морган и его коллеги, принадлежащие к «белой кости»[265], считали слишком вульгарными и недостойными внимания – например, киноиндустрия или розничная торговля. Семья Леман стала частью нью-йоркского политического истеблишмента: Герберт Леман, сын Майера, был губернатором штата Нью-Йорк в период президентства Франклина Рузвельта. В 1980–1990-е гг. банк переживал непростые времена. В 1984 г. его приобрела компания American Express и объединила со своим розничным брокерским подразделением Shearson, создав компанию Shearson Lehman/American Express (которая, в свою очередь, объединилась с E. F. Hutton and Co., в результате чего возникла Shearson Lehman Hutton Inc.). В 1990 г. American Express наконец оставила попытки извлечь что-то разумное из этой нефункциональной комбинации и выделила банк в самостоятельное предприятие, вернув ему оригинальное имя. Так начался самый динамичный период в богатой событиями истории банка. Новый генеральный директор Lehman Brothers Дик Фульд вернул компании удачу. К 2008 г. активы Lehman Brothers составляли 275 млрд долл., а Фульд стал главным долгожителем среди управляющих банками на Уолл-стрит. К сожалению, колосс оказался на глиняных ногах: Lehman Brothers массированно инвестировал в недвижимость и связанные с ней финансовые инструменты, и крах рынка недвижимости вызвал крах компании.

Финансовый кризис набирал силу задолго до падения Lehman Brothers. В августе 2007 г. французский банк BNP Paribas заблокировал вывод средств из своих субстандартных ипотечных[266] фондов. В сентябре 2007 г. британцы выстраивались в очереди, чтобы забрать свои деньги из Northern Rock, имевшего штаб-квартиру в Ньюкасле. Это стало первым паническим изъятием вкладов в стране с 1866 г., когда рухнул банк Overend, Gurney and Company, вдохновив Уолтера Бэджета на выдающуюся книгу «Ломбард-стрит: Описание денежного рынка» (Lombard Street: A Description of the Money Market), которая вышла в 1873 г. В конечном итоге Банк Англии был вынужден национализировать Northern Rock. 24 октября 2007 г. инвестиционный банк Merrill Lynch объявил о крупнейших квартальных убытках (2,3 млрд долл.) за всю свою 93-летнюю историю.

Крах Lehman Brothers стал камушком, сдвинувшим лавину. Рынки накрыла паника, и даже самые прекраснодушные обозреватели мировой экономики начали подозревать, что что-то идет совсем не так. К завершению рабочего дня 15 сентября промышленный индекс Доу–Джонса упал на 504 пункта (4,4 %); акции ворочавшей триллионами страховой компании AIG, работавшей в 130 странах, упали более чем вдвое, а акции двух остававшихся на рынке инвестиционных банков США, Morgan Stanley и Goldman Sachs, потеряли одну восьмую часть стоимости.

Кризис быстро распространился по всей экономике. Миллионы людей потеряли свои дома или их задолженность по кредитам превысила стоимость обеспечения этих кредитов. В 2008 г. взыскания по ипотечной задолженности были обращены на 1,7 млн домов и квартир, в 2009 г. – на 2,1 млн. Пострадавшими стали не только обладатели субстандартной ипотеки, попавшиеся на соблазнительные условия кредита, но и те, кто брал ипотеку на обычных условиях. В результате потребители запаниковали. Регулярный опрос домохозяйств, проводимый Мичиганским университетом, показал, что американцы уже 30 лет не испытывали такого потребительского пессимизма. В последнем квартале 2008 г. реальный ВВП сократился на 8,2 % в годовом исчислении. К концу года глобальный рынок акций потерял более 35 трлн долл., а американские домовладельцы – еще 7 трлн долл. в ценных бумагах. С учетом потерь разнообразных юридических лиц (не зарегистрированных на бирже и неакционированных компаний) общемировые потери рынка ценных бумаг составили почти 50 трлн долл. – примерно четыре пятых мирового ВВП за 2008 год{378}.

Спекулятивные «пузыри» свойственны капитализму и человеческой натуре в целом: вспомним тюльпановую лихорадку в начале XVII в., когда голландцы платили невероятные суммы за луковицы тюльпанов, или крах финансовой пирамиды Компании Южных морей в начале XVIII в., когда англичане, как одержимые, скупали акции компании, торгующей государственным долгом. Животные инстинкты порой подавляют рациональное мышление, и люди бросаются в отчаянные, ужасающие авантюры. Все пузыри в конце концов схлопываются, когда надежды и ажиотаж сталкиваются с суровой реальностью, но не все пузыри схлопываются с одинаковыми последствиями. Экономические последствия такого крушения иногда бывают относительно мягкими – так было, например, с бумом доткомов или с резким ростом акций весной 1987 г. Другие схлопывания приносят тяжелые дефляционные последствия, способные годами сдерживать развитие экономики. Для того, чтобы схлопывание спекулятивного пузыря погрузило экономику в хаос, нужно нечто большее, чем просто наличие проблемных активов, которые могут быстро обесцениться. Необходимо, чтобы держатели этих активов были серьезно закредитованы. В 2008 г. оба этих условия были перевыполнены с большим запасом – так же, как это было в 1929 г.

Корни кризиса

Истоки кризиса можно возвести к периоду изобилия, последовавшему за окончанием холодной войны. Падение Берлинской стены в 1989 г. обнажило гротескную некомпетентность советской системы централизованного планирования – для всех, кроме разве что совершенно слепых. Дело не только в том, что строительство советского режима потребовало миллионов смертей, дело в том, что советский рай на поверку оказался убогим адом. В коммунистической Восточной Германии, жемчужине в короне советской системы, продемонстрировавшей наилучшие результаты в контролируемом эксперименте с экономическим режимом, уровень производительности достигал лишь трети от показателя капиталистической Западной Германии. Советский Союз по этому показателю отставал от Запада еще сильнее[267].

Все, за исключением горстки фанатиков, осознали, что они ошибались насчет централизованного планирования и государственного контроля[268]. «Между падением Берлинской стены в 1989 г. и падением Советского Союза в 1991 г., – вспоминал один высокопоставленный индийский чиновник, – я чувствовал, будто я пробуждаюсь от 35-летнего сна. Все, что я знал об экономических системах, все, что я пытался реализовать, оказалось неверным»{379}. Правительства по всему миру приняли конкурентную рыночную экономику в качестве единственной альтернативы. В СССР началась перестройка и гласность, последствия которых оказались неоднозначными. Китайские лидеры обратились к госкапитализму, чтобы избежать того, с чем столкнулся Советский Союз. Индия, долгое время бывшая бастионом фабианского социализма, начала сложный процесс разрушения бюрократической регламентной системы и введения рыночной экономики.

Идея глобализации достигла зенита популярности, и все больше стран с формирующейся рыночной экономикой – в частности, Китай – следовали примеру экспортно ориентированной модели экономики «азиатских тигров» (Гонконга, Сингапура, Южной Кореи и Тайваня). Развитию бизнеса благоприятствовало сочетание дешевой и хорошо образованной рабочей силы, передовых технологий и методов управления мирового класса со стабильной экономической политикой и верховенством закона. В результате произошел взрыв экономического роста, «ударная волна» от которого прокатилась по всей мировой экономике: рост реального ВВП в развивающихся странах в период 2000–2007 гг. в два с лишним раза превышал рост реального ВВП развитых стран; глобальные транснациональные корпорации открывали предприятия на территории стран с формирующейся рыночной экономикой, где буквально из ниоткуда стали массово возникать новые компании. По оценкам Международного валютного фонда, с момента падения Берлинской стены до 2005 г. в экспортно ориентированную экономику мира добавилось около 500 млн рабочих. Кроме того, сотни миллионов людей, особенно в бывшем Советском Союзе, оказались под воздействием конкурентных сил.

Потребление в развивающихся странах не поспевало за резким ростом доходов. В большинстве стран с формирующейся рыночной экономикой давно сложилась традиция накапливать сбережения – на случай болезни или грозящего нищетой увольнения, а системы потребительского кредитования оставались в рудиментарном состоянии. Азиатский экономический кризис 1997 г. вновь напомнил людям о преимуществах накопления сбережений. Норма сбережений в странах с развивающейся рыночной экономикой, соответственно, выросла с 23 % от номинального ВВП в 1999 г. до 33 % в 2007 г., значительно превысив уровень инвестиций. При этом инвестирование в других странах шло слишком медленно, чтобы компенсировать это замедление. Результатом непропорционального избытка сбережений стало заметное снижение в период 2000–2005 гг. долгосрочных процентных ставок по всему миру, как номинальных, так и реальных, и в то же время конвергенция (выравнивание) процентных ставок в глобальном масштабе. К 2006 г. инфляция и долгосрочные процентные ставки во всех развитых экономиках и в крупнейших развивающихся странах выражались одноразрядными числами. Падение процентных ставок и уровня инфляции, в свою очередь, вызвало рост цен на активы (особенно на жилье) и, что немаловажно, привело к разрыву между денежно-кредитной политикой и долгосрочными процентными ставками. Быстрый рост цен на жилье наблюдался во всех богатых странах, а не только в Соединенных Штатах.

Под влиянием злокачественного сочетания жилищного бума и секьюритизации глобальный пузырь раздулся еще больше. Средняя цена на дома в США в 2004 г. выросла на 16 %, а в 2005 г. – на 15 %. Все чаще фирмы, выдававшие ипотечные кредиты, быстро переуступали их специализированным компаниям, которые консолидировали их, а затем продавали свежесозданные ценные бумаги новым инвесторам. Лидером рынка секьюритизации были компания Countrywide Financial, крупнейший ипотечный кредитор Америки, и банк Lehman Brothers. В пользу секьюритизации есть множество теоретических аргументов. Она предоставляет ипотечным кредиторам доступ к огромному пулу глобальных сбережений для финансирования новых займов. Она также может снизить риски, объединяя ипотечные кредиты из разных регионов страны. Однако к 2000 г. секьюритизация уже не снижала риски, а, напротив, стимулировала ко все более рискованным ходам: поскольку те, кто выдавал ипотечные кредиты, уже не рассчитывали долго работать с ними, они не прилагали достаточных усилий для проверки заемщиков. И поскольку цепочка участников (от брокеров до ипотечных компаний и далее до крупнейших банковских домов Уолл-стрит) становилась все длиннее, финансовая прозрачность этой цепочки – все хуже. Countrywide обнаружила, что секьюритизация позволяет ей предлагать головокружительное количество ипотечных кредитов на основе относительно небольшого капитала, а потом продавать риски другим финансовым посредникам.

Ситуация еще более усугублялась резким ростом субстандартного ипотечного кредитования, то есть кредитования заемщиков, которые по разным причинам не имели права на получение регулярных (первичных) ипотечных кредитов. В 2000 г. на субстандартный ипотечный рынок приходилось 7 % всех ипотечных кредитов. Он обслуживал в основном потенциальных собственников жилья, которые не могли сделать первоначальный взнос по первому кредиту, но имели доход, достаточный для выплаты процентов по ипотечному кредиту с фиксированной ставкой – такие кредиты и были в основном представлены на этом рынке. Секьюритизация их проводилась в достаточно скромных объемах.

Затем комбинация финансовых инноваций и политического давления разогрела рынок. Количество людей, которым предлагались субстандартные ипотечные кредиты, быстро росло, в то время как система их проверки практически развалилась: к 2004 г. более трети субстандартных ипотечных кредитов было предложено вообще без внятной оценки финансового положения заемщиков{380}. Финансовые компании начали ускорять консолидацию субстандартных кредитов и «переупаковку» их в ценные бумаги. Найти покупателей на них труда не составляло. Спрос на консолидированные долговые обязательства, обеспеченные субстандартным ипотечным покрытием, был особенно высоким в Европе благодаря привлекательной доходности и снижению ставок обращения взыскания, которые были установлены в конце 1990-х гг. По сути, в отличие от обычной деловой практики, многие секьюритизаторы фактически поощряли ипотечных кредиторов выдавать новые кредиты, а затем продавать их.

Между тем Министерство жилищного развития и городского строительства принуждало компании Fannie Mae и Freddie Mac наращивать долю беднейших американцев среди домовладельцев. Fannie и Freddie были любопытными образчиками компаний с государственным участием. Они начали свою деятельность как федеральные агентства – Fannie в 1938-м, а Freddie – в 1970 г., но позже были преобразованы в акционерные корпорации (в 1968-м и 1989 г. соответственно). Ни рыба ни мясо, они порой действовали как обычные частные компании (и, естественно, платили топ-менеджменту зарплату, как в частных компаниях), при этом пользуясь косвенной поддержкой правительства (что позволяло им занимать под самые низкие проценты) и тесными связями с политиками. Их умение упаковывать ипотечные кредиты в ипотечные ценные бумаги и продавать их инвесторам при неявной поддержке правительства США стимулировало приток иностранных сбережений на американский рынок жилья.

За 1990–2000 гг. Fannie и Freddie удвоили свою долю на американском ипотечном рынке и обеспечили около половины ипотечного долга Америки, несмотря на необычайно низкие запасы собственного капитала. Однако и Джордж Буш, и левое крыло Конгресса – демонстрируя редкий случай политического единства в ту эпоху партийного противостояния – требовали от них дальнейшего расширения: политики хотели дать беднейшим слоям Америки шанс реализовать «американскую мечту – стать домовладельцем», в том числе и тем, кто жил в «нетрадиционных финансовых обстоятельствах». Жилищный департамент поставил перед Fannie и Freddie настолько амбициозные задачи, что тем не оставалось ничего, кроме оптовых инвестиций в субстандартные ценные бумаги – вместо того, чтобы работать с индивидуальными ипотечными планами. С 2002 по 2004 г. обе компании увеличили долю субстандартных ипотечных кредитов на своих балансах в пять раз. К 2004 г. на Fannie и Freddie приходилось от 42 до 49 % всех вновь приобретенных субстандартных ипотечных ценных бумаг (почти все с плавающими процентными ставками), остававшихся на балансе инвестиционных компаний.

По мере роста рынка ипотечные компании стали испытывать нехватку обычных заемщиков. Поэтому они обратились к «нетрадиционным» заемщикам – людям, у которых не хватило денег, чтобы внести первоначальный взнос за стандартный кредит или заработать достаточно денег, чтобы ежемесячно выплачивать фиксированную процентную ставку по нему. Пытаясь поддержать работу рынка, секьюритизаторы предложили субстандартным ипотечным кредиторам предлагать ипотечные кредиты с плавающей ставкой, первые ежемесячные платежи по которым были значительно занижены. Такие ставки стали широко известны под названием «ставки-приманки». К 2005–2006 гг. объем субстандартных ипотечных кредитов вырос до гигантских 20 % от общего объема ипотечных кредитов в США, почти втрое превысив долю 2002 г. Значительную часть из них составляли «приманки». Процесс проверки кредитования быстро деградировал, и ко второму кварталу 2007 г.[269] доля ипотечных кредитов с плавающей ставкой выросла до 62 % от общего числа первичных субстандартных кредитов. Многие из этих новых «нетрадиционных» заемщиков не смогли осуществить даже первый платеж по ипотеке. К первому кварталу 2007 г. ситуация стала отчаянной. Почти все новые субстандартные ипотечные кредиты были секьюритизированы (в 2000 г. таких было меньше половины от общего числа). Секьюритизаторы, защищенные (сильно завышенными) кредитными рейтингами, нашли на первый взгляд безграничный глобальный рынок для своих продуктов – от исландских банков до азиатских и ближневосточных фондов национального благосостояния. Балансовая стоимость субстандартных ипотечных ценных бумаг превысила 800 млрд долл., что почти в семь раз выше, чем в конце 2001 г. Fannie и Freddie усугубили ситуацию, скрыв масштаб надвигающейся катастрофы с субстандартным ипотечным кредитованием в США с помощью бухгалтерских трюков.

Организационные изменения на Уолл-стрит также способствовали авантюризму. Инвестиционные банки, как правило, брали на себя чрезвычайно высокий уровень долговой нагрузки, превышающий реальный капитал в 20–30 раз, поскольку их руководство считало, что перспективы роста сильно превышают опасности падения рынка. Эти банки традиционно являлись товариществами, в которых партнеры совместно и по отдельности несли ответственность за банкротство. Но они брали на себя очень ограниченные долги как таковые. Однако принятое в 1970 г. Нью-Йоркской фондовой биржей решение, позволившее брокерам и дилерам регистрироваться в качестве акционерных компаний с уставным капиталом, способствовало всеобщему увлечению займами, выступавшими в качестве финансового рычага. В 1980-е и 1990-е гг. крупные инвестиционные банки превратились из партнерств в акционерные компании. Безусловно, топ-менеджеры Bear Stearns и Lehman Brothers потеряли сотни миллионов долларов в результате обвала акций своих компаний. Но эти потери не затронули их личные богатства: никто не был вынужден объявлять себя банкротом, и у большинства хватало денег, чтобы продолжать жить по-королевски.

Уолл-стрит была загипнотизирована все более сложными финансовыми продуктами, обещавшими снижение риска за счет его распределения по большому количеству покупателей: в ходу были инструменты с мудреными названиями «обратные IO», «обратные PO» и «форвардно-возвратные IO»[270]. Эти инструменты были слишком сложны, чтобы руководство банков могло их понять: для разработки и применения таких инструментов нанимались легионы «умников»-математиков с научными степенями. Тем не менее именно они стали основой финансовой системы: номинальная стоимость конфиденциальных деривативов возросла с менее 1 трлн долл. в 1987 г. до более чем 11 трлн долл. в 1995 г.{381}. Теперь финансовые институты могли пускаться в особо рискованные операции с деньгами других людей в отсутствие тех, кто в идеале должен был управлять этими процессами и понимать их смысл. Таким образом, в начале XXI в. на финансовых рынках на фоне царившей эйфории возник классический пузырь. Потребители брали кредиты под стоимость столь дорогих активов, как дома. Математики разработали сложные финансовые инструменты, которые должны были снизить риски, но в конечном итоге сместили и сконцентрировали их. Финансовые институты игнорировали тревожные сигналы, поскольку опасались, выйдя из игры, потерять свою долю рынка в пользу тех, кто не боится рисковать. Эти опасения выразил председатель совета директоров и генеральный директор Citigroup Чарльз Принс, заметив в 2007 г., как раз накануне начала кризиса: «Когда музыка – с точки зрения ликвидности – остановится, все будет сложно. Но пока она играет, вы должны оставаться на ногах и танцевать. Мы все еще танцуем».

Почему политики не выключили музыку и не остановили танцы? Одна из причин заключалась в том, что недавняя череда спадов оказала относительно мягкое воздействие на реальный сектор экономики. Схлопывание доткомовского пузыря вызвало самую мягкую рецессию со времен Второй мировой войны, практически не оказав влияния на мировой ВВП. Рецессия 1990–1991 гг. была второй по мягкости. Обрушение рынка в 1987 г., когда индекс Доу–Джонса упал на 22,6 % за один день, и спад 1998 г., когда он упал на 11,5 % за три дня, после того как Россия объявила дефолт по своим внешним долгам, долговременного влияния на ВВП не оказали. Все это позволило многим искушенным инвесторам поверить, что будущие спады окажутся не более серьезными, чем типичная послевоенная рецессия. Еще одна причина заключалась в том, что эпоха «великого успокоения», начавшаяся в 1980-е гг., приучила всех к благодушному отношению к использованию заемных средств. Еще в апреле 2007 г. МВФ утверждал, что «глобальные экономические риски снизились с… сентября 2006 г. …Экономика США в целом держится хорошо… [и] сигналы из других мест очень обнадеживают». Принципы регулирования банковской деятельности, принятые на международном уровне в соответствии с Базельскими соглашениями[271], несколько ужесточили требования по нормам достаточности капитала, которые считались достаточными для того, чтобы избежать кризиса. Однако базельские дебаты по поводу новых рамочных подходов к организации глобальной банковской системы, которые получили название «Базель II», в основном шли вокруг того, следует ли оставить требования к банковскому капиталу неизменными или даже сократить их. Кредитами, соответственно, начали злоупотреблять все масштабнее.

Более того, чрезмерное доверие снискали математические модели управления рисками. Одна из парадигм ценообразования, деривативы, пользовалась таким успехом, что трое ее создателей – Гарри Марковиц, Роберт Мертон и Майрон Шоулз – получили Нобелевские премии (получил бы и четвертый, Фишер Блэк, будь он жив). Она пользовалась настолько всеобъемлющим признанием в научных кругах, среди центральных банков и регулирующих органов, что к 2006 г. стала частью основы глобальных стандартов банковско-финансового регулирования, воплощенных в Базеле II. Многие компании, занимавшиеся стоимостным инвестированием[272], обрабатывали огромные объемы данных в поисках наиболее прибыльных стратегий работы на рынке ценных бумаг, были успешны, поскольку отвращение к риску складывалось постепенно (что и происходило бóльшую часть времени). Однако такая парадигма управления рисками имела фатальный недостаток. В состоянии нараставшей эйфории риск-менеджеры и регуляторы не сумели адекватно оценить масштаб накапливавшихся (поначалу относительно незаметных) негативных факторов риска, которые проявились в результате коллапса Lehman Brothers.

Сложность всех этих финансовых инструментов и самих финансовых рынков только усугубляла ситуацию. Так проявил себя закон непреднамеренных последствий в его самом жестком виде: придуманные для оценки и более эффективного управления рисками, эти инструменты в конце концов радикально эти риски приумножили. В отчаянии от сложности этих математических методов инвестиционные менеджеры передавали значительную часть своей задачи на аутсорсинг «тихим гаваням» в лице кредитно-рейтинговых агентств. Эти агентства имели за плечами десятки лет опыта и благословление со стороны правительства США. Однако фактически их собственные аналитики были не более компетентны в оценке рисков, создаваемых новыми финансовыми инструментами, чем все инвестиционное сообщество в целом.

Даже при дисфункции сложных моделей управления рисками и ошибках рейтинговых агентств финансовая система смогла бы устоять, если бы третья антикризисная «линия обороны» – система регулирования – работала эффективно. Но под давлением кризиса не удержалась и она. Эта проблема была характерна не только для Америки. Хваленое Управление по финансовому регулированию и надзору Великобритании проморгало панику, которая похоронила Northern Rock. Международные кредитно-рейтинговые агентства присваивали рейтинги «ААА»[273], гарантировавшие безоблачное будущее, многим «высокотоксичным» (крайне рискованным) деривативам. Базельский комитет по банковскому надзору, представлявший регулирующие органы основных мировых финансовых систем, способствовал принятию свода правил по достаточности капитала, которые не сумели предусмотреть возникшие в разгар кризиса потребности в гораздо бóльших объемах буферных капиталов[274] и буферной ликвидности. Еще летом 2006 г. Федеральная корпорация США по страхованию вкладов заявляла, что «более 99 % всех застрахованных учреждений отвечают или превосходят требования самых высоких регулятивных стандартов по объему собственного капитала». Деятельность американских коммерческих и сберегательных банков строго регламентируется, но, несмотря на то, что 10–15 крупнейших банковских учреждений Америки годами на постоянной основе держали инспекторов для надзора за повседневной операционной деятельностью, большинство из этих банков все равно располагали возможностью работать с проблемными активами, которые в итоге поставили их на колени.

Некоторые критики утверждали, что возникновению кризиса способствовала политика Федеральной резервной системы, поддерживавшей низкие процентные ставки после схлопывания доткомовского пузыря. Джон Тейлор, один из самых талантливых американских экономистов, отмечает, что количество жилищных проектов в США с 1959 г. было обратно пропорциональным (с запаздыванием) колебаниям процентной ставки по федеральным фондам и что чрезмерно низкие ставки в 2003–2005 гг. способствовали раздуванию рынка. Мы же должны заметить, что у ипотечного бума было множество других причин и помимо денежно-кредитной политики США. Во-первых, считается, что ипотечный бум в Америке начался в 1998 г., задолго до того, как в 2001 г. Федеральная резервная система снизила процентную ставку. Во-вторых, ипотечный бум был глобальной проблемой: в Англии цены на жилье резко взлетели почти одновременно с американскими, несмотря на то, что Великобритания проводила гораздо более ограничительную денежно-кредитную политику.

Те, кто критикует ФРС за предоставление «легких денег», не могут установить однозначную связь между денежно-кредитной либерализацией и кризисом. Политика, направленная на удержание низких процентных ставок, началась еще за шесть лет до наступления финансового кризиса. Причиной ее послужили опасения, что Америке угрожает дефляция, подобная той, что произошла в Японии (надо признать, что это было маловероятно, но если бы это произошло, то экономике был бы нанесен серьезный урон). Кроме того, критики не учитывают тот факт, что возможности ФРС влиять на процентную ставку через ставку по федеральным фондам (это единственная процентная ставка, которую Федеральный резерв контролирует напрямую) были ограничены глобальным избытком сбережений. Критики «легких денег» правы в том, что низкая ставка по федеральным фондам (всего 1 % в период с середины 2003-го по середину 2004 г.) понизила ставки для ипотечных кредитов с плавающей ставкой. Но объем выдачи таких кредитов достиг пика за два года до того, как пика достигли цены на жилье. Очевидно, что последние два года надувания ипотечного пузыря цены на рынке поднимал спрос на жилье сам по себе – для этого ему не требовалась «помощь» ипотечных кредитов с плавающей ставкой[275].

Великая стагнация

Одной из причин того, что финансовый кризис 2008 г. не вылился в новую Великую депрессию, как в 1930-е гг., состояла в том, что реакция властей на происходящее была в высшей степени качественной. Политики, к счастью, смогли извлечь уроки из тех событий, обогатившись с тех пор и знаниями, и опытом. Кроме того, они были достаточно квалифицированы, чтобы максимально эффективно воспользоваться теми преимуществами, которыми они обладали: Федеральная резервная система и Министерство финансов работали слаженно, быстро реагируя на возникавшие проблемы и изобретая практические и при этом новаторские способы их решения.

Политики разработали три комплекса мер, призванных предотвратить дальнейший ущерб от кризиса: снижение краткосрочных процентных ставок для стимулирования экономики и обеспечения ликвидности для стабилизации системы; спасение крупных компаний, включая Bear Stearns и AIG, для предотвращения «эффекта домино» и применение стресс-тестов для того, чтобы обнаружить скрытые дефекты системы. ФРС и Минфин приобретали акции учреждений, оказавшихся под угрозой краха, чтобы удержать их на плаву. Это были неголосующие акции (при их приобретении не возникало угрозы национализации банковской системы), но также и привилегированные, что обеспечивало преимущественное право государства (то есть общественности) на получение дивидендов перед держателями простых акций. ФРС приступила к экспериментальной политике снижения долгосрочных процентных ставок: так, она занялась массированным выкупом ценных бумаг, обеспеченных ипотечными закладными. Кроме того, ФРС в сотрудничестве с Минфином и другими банковскими учреждениями восстанавливала доверие к банкам, проводя стресс-тесты, направленные на то, чтобы получить надежные прогнозы их потенциальных прибылей и убытков.

Несмотря на то, что правительству удалось сдержать кризис, последующее восстановление экономики было досадно медленным и слабым. С 2010 по 2017 г. производительность, измеряемая в объеме почасовой выработки, росла на 0,66 % в год по сравнению со среднегодовыми почти 2,5 % в год в период 1948–2010 гг. Долгие периоды медленного роста характерны для посткризисной ситуации{382}. На этот раз груз задолженности домохозяйств был особенно тяжел, и процесс погашения этих долгов оказался исключительно болезненным и затяжным. В 2011 г. строители начали возводить только около 600 000 частных домов по сравнению с более чем 2 млн в 2005 г.

Настораживало и то, что замедление американской экономики, вероятно, отражало какие-то еще более глубинные процессы: важнейшие индикаторы экономического здоровья – такие как темпы роста производительности и инвестиций – начали снижаться еще до начала финансового кризиса. Темпы роста реального ВВП в 2000–2009 гг. составили в среднем 1,8 % по сравнению с 3,2 % в 1990–1999 гг. В период с 1990 по 2010 г. медианный годовой доход вырос на жалких 2 %. Отчасти столь медленное и неравномерное посткризисное восстановление Америки объяснялось тем, что ее конкурентоспособность была серьезно подорвана задолго до краха Lehman.

Всплеск роста с 1998 по 2004 г. все больше выглядит как кратковременная передышка перед гораздо более долгосрочным спадом, а не как начало новой эры роста, основанного на высоких технологиях. В 1913–1950 гг. рост производительности труда в среднем составлял 3,1 % в год. С 1950 по 1973 г. он составлял в среднем 3,0 % ежегодно. Затем он замедлился до 1,7 % в год с 1973 по 1998 г. и до 1,3 % в год с 2004 по 2016 г. И только в период с 1998 по 2004 г. он сравнялся с темпами, демонстрируемыми до 1970-х гг., составлявшими 3,5 % в год (см. рис. 11.2). Экономисты начинают пересматривать потенциал роста экономики США в сторону понижения. Бюджетное управление Конгресса США предполагает, что «потенциальные темпы роста» американской экономики при полной занятости факторов производства в настоящее время[276] упали ниже 1,7 % в год. Это значит, что устойчивые долгосрочные среднегодовые темпы роста на душу населения в Америке составляют менее 1 %.

Америка, выглядевшая флагманом нового экономического курса в конце 1990-х гг., сейчас куда больше похожа на все остальные страны развитого мира. За последние пять лет почти в двух третях развитых стран объем выработки на одного работника увеличивался менее чем на 1 % в год, при этом средневзвешенный показатель составлял около 1 % в год. Рост производства на одного работника в США (0,91 % в год) сопоставим с этим показателем в Японии (0,62 %), в Германии (0,84 %) и в Великобритании (0,8 %).

В 2017 г. темпы роста в Соединенных Штатах в среднем были выше, что в значительной степени обусловлено значительным снижением предельной ставки корпоративного налога и бремени регулирования. Но восстановление может оказаться недолговечным: базовые темпы роста производительности остаются низкими, а силы, генерирующие инфляцию, нарастают. Рынки труда сужаются – уровень безработицы в Америке падает ниже 4 % в год, вследствие чего растут заработная плата и удельные затраты на рабочую силу. Зарождающееся оживление может легко уступить место стагфляции – деструктивной конъюнктуре, сочетающей застой экономики с ростом инфляции.

Сегодня Америка выглядит не столько как исключительная страна, сколько как типичная зрелая экономика: перегруженная большим правительством, погрязшая в медленном росте, смотрящая в будущее с опаской. В следующей главе мы опишем и объясним падение динамизма Америки.

Глава 12

Иссякающий динамизм Америки

В этой книге неоднократно доказывалось, что величайшим конкурентным преимуществом Америки всегда был ее талант к созидательному разрушению. Америка была колонизирована пионерами-переселенцами и сформирована авантюристами, готовыми на невиданные риски в погоне за лучшей жизнью. Голландский экономист Арьё Кламер однажды назвал Америку обществом караванов, находящимся в постоянном движении в поиске новых возможностей, – в отличие от европейского «общества крепостей», возводившего твердыни, чтобы защитить уже имеющееся{383}. Во второй половине XIX в. почти две трети американцев старше 30 лет пересекли страну хотя бы раз, в то время как на подобные путешествия по своему лилипутскому островку решилась лишь четверть британцев{384}. «Немногие из нас – уроженцы этой страны, – писал в 1849 г. Эдвард Бэйтс, при Линкольне ставший министром юстиции и генеральным прокурором. – Мы все – путешественники, приехавшие издалека за богатством или за славой»{385}. И хотя Фредерик Тёрнер опасался, что дух американских пионеров-первооткрывателей с закрытием фронтира в 1893 г. иссяк, стремление американского общества к мобильности оставалось неослабным.

Соединенные Штаты по праву считают себя страной предпринимателей, где проще всего в мире создать собственную компанию и – при должном везении и целеустремленности – превратить ее в гиганта бизнеса. Многие из величайших предпринимателей Америки появились из безвестности, чтобы выстроить огромные предприятия: Эндрю Карнеги был иммигрантом без гроша в кармане, а Джон Рокфеллер – сыном торгующего нефтью афериста. Многие самые успешные американские бизнесмены заработали свои состояния, удовлетворяя потребности самых обыкновенных людей: вспомним, как Ричард Сирс и Алва Робак создали гигантскую систему почтовой доставки заказов, обслуживавшую живущих на отшибе фермеров, или, как Рэй Крок выстроил империю на булочках и гамбургерах. Великие предприниматели Британии отмечали свой успех, сворачивая бизнес и приобретая недвижимость и титул. В Америке нет аристократии выше, чем аристократия предпринимателей.

Одновременно Америка преуспела в создании инфраструктуры, необходимой для развития современной капиталистической экономики. Она заложила основы для своего промышленного рывка, построив дороги и каналы. Она первой в мире проложила современные железные дороги, а потом и шоссе. Она первой связала все регионы страны между собой широкой сетью относительно дешевых внутренних авиарейсов.

Одна из главных причин процветания Америки состоит в том, что она признала, что разрушение – это плата за созидание. Самые либеральные в мире законы о банкротстве позволяли компаниям выходить из бизнеса. Крупнейший в мире внутренний рынок позволял людям переезжать туда, где их навыки будут вознаграждены наиболее щедро. Соединенные Штаты примирились с «городами-призраками» и закрытыми заводами, ставшими платой за прогресс.

Какая-то часть этой классической Америки жива и сегодня{386}. На момент написания этой книги три самые высоко оцениваемые компании мира – американские технологические компании Apple, Google и Microsoft, а Amazon и Facebook занимают в этом списке шестое и седьмое места. Услугами американских компаний пользуется 61 % посетителей социальных сетей в мире. Они формируют 91 % мирового пула поисковых запросов. Они создали операционные системы, которыми пользуются 99 % обладателей смартфонов в мире. Google обрабатывает 4 млрд поисковых запросов в день. Американские компании создают инфраструктуру информационной экономики. Amazon занимает почти треть мирового рынка облачных вычислений, а отдел облачных сервисов компании вырос более чем наполовину.

Доминируют Соединенные Штаты и в глобальной финансовой сфере. Доля инвестиционных банков Уолл-стрит на мировом финансовом рынке поднялась до 50 %, в то время как доля европейских компаний снизилась, а азиатских осталась без изменений, несмотря на все их честолюбие. Под управлением американских фондовых компаний сосредоточено 55 % мировых активов, а всего десять лет назад их было всего 44 %. Самые передовые и изощренные финансовые инструменты – такие как биржевые инвестиционные фонды и ипотечные ценные бумаги – были созданы в Америке.

В Соединенных Штатах находятся 15 из 20 ведущих университетов мира, там сосредоточено более 60 % мирового венчурного капитала. Доля Америки в мировых патентах возросла с 10 % в год избрания президентом Рональда Рейгана до 20 % сегодня. Несмотря на все разговоры о росте Китая, китайские правители отправляют своих детей учиться в американские университеты (и содержат роскошные «берлоги» в Нью-Йорке на тот случай, если дома что-то пойдет не так), а самые инновационные китайские компании – такие как Alibaba – торгуются не на Шанхайской, а на Нью-Йоркской бирже.

В США также невероятно много лучших в мире компаний, которые не занимаются высокими технологиями или финансами: Koch Industries, Procter & Gamble, и Johnson & Johnson не уступят никому в своей сфере. Из корпоративной мясорубки 1980–1990-х гг. американские компании вышли значительно окрепшими. В результате многократных реструктуризаций и разукрупнений они избавились от лишнего жирка. Они передали на иностранный аутсорсинг работы с низкой добавленной стоимостью. Они разработали новую формулу успеха на основе идей двух величайших бизнес-мыслителей последних 30 лет. Босс General Electric Джек Уэлч в конце ХХ в. на протяжении 20 лет советовал компаниям уходить с рынков, на которых они не добились господства. Самый знаменитый инвестор XXI в. Уоррен Баффетт расхваливает компании, окружившие себя «защитным рвом» – финансовым барьером, обеспечивающим стабильность и резерв ценообразования.

Тем не менее эта высокоэффективная Америка сосуществует с гораздо более застойной страной. Взгляните на любой показатель, связанный с созидательным разрушением, – от географической мобильности (готовности к переездам) до числа созданных компаний или уровня допустимых сбоев, и вы поймете, что этого становится все меньше. Отношение Соединенных Штатов к созидательному разрушению все сложнее отличить от отношения к нему в любой другой развитой медленно растущей экономике – европейской или японской. Америка становится кламеровским «обществом крепостей», бастионы которых постепенно ветшают.

По данным Бюро переписи населения США, географическая мобильность снижается в течение 30 лет. С начала 1980-х гг. уровень миграции между штатами упал на 51 % ниже среднего для 1948–1971 гг. и с тех пор продолжает падать. Уровень переездов между округами за тот же период упал на 31 %, а уровень переездов внутри округов – на 38 %. Степень оседлости особенно поразительна для афроамериканцев: массово перебираясь с Юга в первой половине ХХ в., сейчас они буквально зарываются в землю. В 2010 г. 76 % афроамериканок рожали в том же штате, что их матери (среди белых этот показатель составил 65 %). Исследование возрастной группы из 4800 афроамериканцев, рожденных в период 1952–1982 гг., показало, что, достигнув совершеннолетия, 69 % из них остается в том же округе, 82 % – в том же штате, а 90 % – в том же регионе. В предыдущем поколении эти цифры составляли 50, 65 и 74 % соответственно.

Американцам все труднее перебираться в места, где происходит бурное развитие экономики. Типичный житель Нью-Йорка сегодня на аренду жилья тратит примерно 84 % медианной зарплаты по стране. Это делает невозможным для обычного уроженца, скажем, Канзаса перебраться в Манхэттен. Цены на жилье в успешных экономических кластерах всегда будут выше, поскольку люди больше всего хотят жить именно там. Но сегодня столицы созидания, особенно Сан-Франциско, превратились в столицы «синдрома отчуждения»[277]. Они обложились правилами и ограничениями, которые сильно затрудняют строительство новых домов или создание новых предприятий. По оценкам Се Чантая и Энрико Моретти, если бы стоимость переезда в наиболее продуктивные города Америки была бы дешевле, ВВП страны был бы на 9,5 % выше за счет отдачи от рабочих мест более высокого качества{387}.

Другие формы социальной мобильности также пребывают в упадке. «Социальные лифты» функционируют все хуже: Радж Четти из Стэнфордского университета на основе тщательного анализа налоговых данных подсчитал, что шансы 30-летнего американца зарабатывать больше, чем его родители в том же возрасте, упали с 86 % 40 лет назад до 51 % сегодня{388}. В 2015 г. трое экономистов из Федеральной резервной системы с коллегой из Университета Нотр-Дам провели исследование, которое продемонстрировало, что люди все реже меняют работу, и такая ситуация продолжается уже десятилетиями. Одна из причин этого в том, что людей стало сложнее уволить – в государственном секторе это вообще практически невозможно, да и работодатели все менее настроены рисковать, нанимая их. И несмотря на то, что американский рынок труда по-прежнему более подвижен, чем в большинстве европейских стран, его состояние постепенно движется в сторону европейского, где формируется четкий водораздел между ключевыми кадровыми работниками, занятость которых практически гарантирована, и растущей группой людей, находящихся вне формальных рамок рынка труда.

Соединенные Штаты также теряют суровый дух первооткрывателей, который некогда определял страну. В 1850 г. Герман Мелвилл хвастался: «Мы – пионеры мира, авангард, посланный через неизведанную пустыню, чтобы проложить новый путь в Новый Свет»{389}. Сегодня многие из потомков этих пионеров слишком боятся споткнуться, чтобы ступить на новый путь. Проблема начинается со школы. В 2013 г. школьный округ штата Мэриленд запретил среди прочего подталкивать детей на качелях, приносить домашнюю еду в школу и раздавать на территории школы приглашения на день рождения{390}. Это продолжается в колледже, где профессора обеспечивают своих питомцев «зонами безопасности» и «предупреждениями о деликатности темы»[278]. И это распространяется на все аспекты повседневной жизни. McDonald's размещает на чашках с кофе предупреждения: «Осторожно, жидкость может быть горячей!» Уинстон Черчилль как-то сказал своим соотечественникам: «Мы преодолели века, покорили океаны, горы и прерии не потому, что были сахарными»{391}. Сегодня из-за пагубной комбинации сутяжничества, нормирования и педагогической моды сахарные люди окружают нас со всех сторон.

Выбоины на дороге к прогрессу

Государственные инвестиции в транспорт сократились с 2,3 % ВВП в 1960-е гг. до примерно 1,7 % в настоящее время, что меньше, чем в Европе, и намного меньше, чем в Китае. Дороги, особенно на северо-востоке и в Калифорнии, испещрены выбоинами. Нью-Йоркский международный аэропорт имени Джона Кеннеди – это жалкие трущобы по сравнению, скажем, с шанхайским международным аэропортом «Пудун». Американские поезда – неповоротливые телеги по сравнению с китайскими поездами-«пулями».

Отчет Американского инженерно-строительного общества от 2017 г. подтверждает это общее впечатление цифрами. 90 000 плотин в стране имеют средний возраст 56 лет. В связи с ростом плотности населения минимум 15 500 плотин входят в число особо опасных. По оценкам, ежегодно происходит 240 000 прорывов водопроводов, в результате чего теряется более 7,6 трлн л очищенной воды. Ежегодные расходы, связанные с перегруженностью аэропортов и задержками вылетов, составляют почти 22 млрд долл. 40 % из 614 000 мостов в стране – старше 50 лет, а каждый девятый мост имеет структурные недостатки. Более половины шлюзов в США также старше полувека, и почти половина судов проходят их с задержками. Средний возраст электрических трансформаторов составляет 40 лет. Электрическая система электроснабжения настолько стара, что иногда невозможно перебросить избыточную мощность, скажем, с северо-востока на юг{392}.

В XXI в. мы стали свидетелями невероятных строительных подвигов, поскольку прогресс в области материаловедения и инженерных технологий позволяет раздвинуть границы физического созидания. Башня «Бурдж-Халифа» в Дубае высотой 828 м, строительство которой было завершено в 2009 г., является самым высоким зданием в мире. Дубай также строит крупнейший в мире аэропорт «Аль-Мактум», который сможет обслуживать более 200 млн пассажиров. В 2005 г. мост «Дунхай» соединил Шанхай с глубоководным городским портом Яншань. Этот 30-километровый мост – один из самых длинных в мире, но китайцы уже строят второй мост, чтобы справиться с ростом интенсивности движения. К сожалению, лишь немногие из этих инженерных чудес возводятся в Америке.

Американцам стало труднее создавать компании, чем поколение назад, и еще труднее развивать эти компании после создания. Доля всех предприятий, состоящих из молодых фирм (в возрасте до пяти лет), сократилась с 14,6 % в 1978 г. до 8,3 % в 2011 г., при этом доля компаний, выходящих из бизнеса, оставалась практически неизменной – 8–10 %. Доля занятых на молодых фирмах сократилась с 18,9 % в конце 1980-х гг. до 13,5 % от всех трудящихся незадолго до начала великой рецессии. Доля лиц моложе 30 лет, владеющих долями в частных компаниях, снизилась с 10,6 % в 1989 г. до 3,6 % в 2014 г.{393}.

Творческий упадок постиг даже сферу высоких технологий. Достигнув пика в 2000 г., число молодых фирм в этой отрасли сократилось. Резко упал уровень их акционирования – количество IPO сократилось с 547 в год в 1990-е гг. до 192 в год в последнее время. В 1990-е гг. предприниматели в области высоких технологий мечтали сделать свои компании публичными и потеснить Билла Гейтса. Сегодня они мечтают продать свои компании или по крайней мере свои яркие идеи одному из признанных технологических гигантов. Они являются скорее просителями в рамках установившегося порядка, чем радикальными его ниспровергателями.

В то же время крупнейшие компании консолидируют свои позиции на ведущих позициях в экономике. Apple, Google, Amazon и их аналоги доминируют в современной экономике так же уверенно, как U. S. Steel, Standard Oil и Sears, Roebuck and Company доминировали в экономике времен Рузвельта. Доля компаний из первой сотни списка журнала Fortune в совокупном доходе всех компаний из списка Fortune 500 в 1994–2013 гг. выросла с 57 до 63 %.

Экспансия больших компаний и снижение темпов создания новых компаний означает, что экономика становится все более насыщенной. Количество компаний, зарегистрированных на биржах США, за 1997–2013 гг. сократилось почти вдвое – с 6797 до 3485. Продажи медианной публичной компании в 2013 г. были в три раза выше, чем 20 лет назад. Журнал The Economist разделил экономику на 900 с лишним секторов в соответствии с данными экономической переписи Америки. За 1997–2012 гг. две трети из них стали более насыщенными. Средневзвешенная доля четырех ведущих компаний в каждом секторе выросла с 26 до 32 %. Консолидация была наиболее выражена в самых наукоемких секторах экономики{394}.

Снижение темпов создания компаний с 1980-х гг. вовсе не обязательно означает снижение уровня предпринимательской активности: многие малые компании лишь дублируют своих более успешных конкурентов, ничего не делая для повышения производительности. В Соединенных Штатах выросло число стартапов, совершивших революцию в своих отраслях, подобных Microsoft, Amazon и Google. «Старые» крупные компании – такие как John Deere – стали более предприимчивыми. Насыщение рынка само по себе также не является доказательством хищничества монополий. Йозеф Шумпетер утверждал, что насыщение усилий может быть как причиной, так и следствием успеха. Успешные компании опережают своих конкурентов, чтобы воспользоваться преимуществами «временной монополии»[279]. Они инвестируют сверхприбыль, которая генерируется благодаря временному монопольному преимуществу в исследования и разработки, чтобы оставаться впереди в этой гонке. Как выразился Шумпетер, великие компании «в основном эксплуатируют то, что создают».

При этом причины для серьезного беспокойства никуда не делись. Компании защищаются от конкуренции, возводя всевозможные «стены» и выкапывая «рвы». Особенно это касается крупнейших предприятий, работающих в области высоких технологий. Для господства на рынках они используют «эффект сетевой выгоды»: чем больше людей в вашей сети, тем она ценнее. Они пользуются преимуществом совместимости своих товаров для вытеснения потенциальных конкурентов: так, айфоны легко работают с айпадами. Они агрессивно скупают патенты и засуживают конкурентов за нарушение патентных прав{395}.

Все больше свидетельств тому, что консолидация снижает скорость распространения инноваций в экономике. Шумпетер утверждал, что одна из причин высокого динамизма капитализма состоит в том, что успешный бизнес стоит на земле, «которая осыпается у него под ногами». Ловкие имитаторы[280] всегда готовы «украсть» ваши секреты и совершенствоваться, используя их. Это неудобно для ведущих компаний, но хорошо для общества в целом, потому что это означает, что новые идеи быстро распространяются по всей экономике. К сожалению, группа исследователей из Организации экономического развития и сотрудничества (ОЭСР) – Дэн Эндрюс, Кьяра Крискуоло и Питер Гэл – выявила тревожный факт: они утверждают, что хорошие идеи распространяются медленнее, чем раньше{396}. 5 % ведущих элитных компаний, названных «фронтирные», сохраняют лидерство намного дольше, чем в прошлом, увеличивая свою производительность, а остальные 95 % компаний не прогрессируют. Отрасль информационных технологий создает класс «сверхфронтирных» фирм: производительность 2 % ведущих ИТ-компаний выросла по сравнению с другими ведущими элитными фирмами. В то же время распространение технологий затормозилось, отчасти потому, что работающие на передовом рубеже фирмы могут нанимать наиболее талантливых работников и поддерживать отношения с лучшими университетами и консалтинговыми компаниями.

Смерть от отчаяния

Те, кто оказался на дне общества, страдают от целого комплекса патологий, лишающих множество людей даже шанса найти работу. Непроизводительный труд становится нормой жизни в некоторых регионах, особенно в тех, которые некогда были колыбелью промышленной революции. В Скрэнтоне, штат Пенсильвания, 41 % населения старше 18 лет прекратил трудовую деятельность. В Сиракузах, штат Нью-Йорк, этот показатель достиг 42,4 %{397}. Отсутствие работы часто сопровождается ростом мелкой преступности и наркомании: в частности, пристрастие к опиатам и метамфетамину сокращает продолжительность жизни и усугубляет социальные патологии.

Одним из самых поразительных событий последних лет является распространение антиобщественных явлений, некогда ассоциируемых в основном с черной Америкой, и на белую Америку. Среди белых выпускников средних школ доля внебрачных детей выросла с 4 % в 1982 г. до 34 % в 2008 г. Для белых, бросивших среднюю школу, этот показатель вырос с 21 до 42 %. Те же данные по чернокожим составили рост с 48 до 70 % и с 76 до 96 %. Разрушение семьи порождает череду лишений: дети, растущие без отца, чаще бросают школу, производят незаконных детей и становятся преступниками. Число заключенных в Америке росло в восемь– десять раз быстрее, чем в крупных европейских странах. Во многом это связано с действием драконовских законов о наркотиках, в соответствии с которыми даже относительно незначительные преступления, связанные с незаконным оборотом наркотиков, считаются тяжкими, и те, кто их совершил, получают длительные тюремные сроки. Последействие тюремного заключения ужасает: помимо того, что содержание тюрем обходится американским налогоплательщикам в 74 млрд долл. в год, это не позволяет попавшим туда завершить образование, гарантированно ставит их в один ряд с другими заключенными, накладывает на их репутацию несмываемое клеймо. Одно из исследований показало, что 60 % освобожденных из тюрьмы лиц оставались безработными через год после освобождения.

Ангус Дитон и Энн Кейс из Принстонского университета отмечают, что ожидаемая продолжительность жизни белых американцев-рабочих фактически начала снижаться, чего не происходило со времен промышленной революции{398}. Снижение ожидаемой продолжительности жизни обусловлено увеличением числа «смертей от отчаяния». Количество смертей от наркотиков, вызванных злоупотреблением алкоголя заболеваний печени и самоубийств растет, в то время как прогресс в борьбе с такими причинами смертности в среднем возрасте, как болезни сердца или рак, замедляется. Авторы утверждают, что наиболее правдоподобным объяснением всему этому является постепенный «распад имеющего среднее образование белого рабочего класса после его расцвета в начале 1970-х гг.» в результате исчезновения высокооплачиваемых рабочих мест и нарастания социальных дисфункций. В период золотого века представители рабочего класса Америки могли рассчитывать на стабильную жизнь и постоянное продвижение по службе. Сегодня они все чаще ведут маргинальную жизнь, которая по мере ухудшения их здоровья будет увеличивать нагрузку на программы социальной защиты.

Как объяснить стагнацию

Существует три популярных объяснения причин угасания американского динамизма. Во-первых, Америка теряет свои давние источники экономического лидерства. Соединенные Штаты провели три великие революции в области образования – создание массовой системы начального образования в XIX в. и массовой системы среднего образования и высшего образования в XX в. Доля 17-летних детей, окончивших среднюю школу, выросла с 6,4 % в 1900 г. до 77 % в 1970 г. Доля выпускников средних школ, поступивших в университет, выросла с 45 % в 1960 г. до 63 % в 2000 г. Клаудиа Голдин и Лоуренс Кац из Гарвардского университета считают, что за восемь десятилетий (с 1890 по 1970 г.) уровень образования увеличивался на 0,8 года за десятилетие и что повышение уровня образования способствовало росту производительности и подушевой выработки на 0,35 % в год.

С 1980 г. Соединенные Штаты утратили преимущество в сфере образования и педагогики. Доля американцев, оканчивающих среднюю школу, либо не менялась, либо снижалась в зависимости от того, какая методика использовалась для ее оценки (Джеймс Хекман обнаружил, что в 2000 г. доля 18-летних, получивших «полноценные» свидетельства об окончании школы, сократилась до 74 %). В настоящее время Соединенные Штаты занимают 11-е место среди развитых стран по проценту учащихся, окончивших среднюю школу. Хотя доля 25–34-летних, получивших степень бакалавра в четырехлетнем колледже, поднялась с 25 до 32 %, за этим ростом скрывается множество серьезных проблем: так, Америка упала с первого места в мире по доле 18–24-летних, посещающих колледж, на низкое 15-е. Количественные показатели, которые демонстрируют США, становятся еще более удручающими, если оценивать непосредственно уровень образования, а не количество лет, потраченных на его получение. По результатам тестов Международной программы ОЭСР по оценке успеваемости учащихся (PISA) за 2013 г. американцы в возрасте 15 лет заняли 17-е место по чтению, 20-е – по естественнонаучным дисциплинам и 27-е – по математике.

Падение уровня образования в США ярче всего проявляется при сравнении различных возрастных групп. Окончивших среднюю школу среди американцев в возрасте от 55 до 64 лет больше, чем их сверстников в 34 государствах – членах ОЭСР[281]. Американцы в возрасте от 24 до 34 лет делят девятое место по количеству окончивших среднюю школу вместе с четырьмя другими странами. США также единственная страна, в которой доля выпускников в возрасте от 24 до 34 лет не превышает доли выпускников в возрасте от 55 до 64 лет.

И если достоинства американской системы образования сошли на нет, ее недостатки только усугубились. Система профессионально-технической подготовки находится в плачевном состоянии. До Второй мировой войны в учебных программах средних школ в Нью-Йорке были обязательные уроки труда, на которых школьники обучались основам столярного дела и электротехники, но они были постепенно ликвидированы, несмотря на жалобы компаний на нехватку квалифицированных разнорабочих. Система также крайне плохо контролирует расходы. С 1950 г. стоимость высшего образования возросла в десять раз, и студенты вынуждены тратить на это все больше, влезая в огромные долги: задолженность по студенческим кредитам в настоящее время составляет почти 1,5 трлн долл., что превышает задолженность по кредитным картам или автокредитам.

На протяжении большей части своей истории Соединенные Штаты были главным мировым центром притяжения талантов. По состоянию на 2010 г. основателями 18 % компаний из списка Fortune 500 (среди них AT&T, DuPont, eBay, Google, Kraft, Heinz и Procter & Gamble) были иммигранты. С учетом детей иммигрантов эта цифра достигает 40 %. В 2012 г. иммигранты представляли около 13 % населения США, но основали 52 % стартапов в Кремниевой долине, получили более 25 % глобальных патентов и составляли 25 % научных и инженерно-технических работников со степенью бакалавра и 47 % со степенью PhD. Однако все более враждебное отношение страны к иммиграции и рост возможностей в других странах практически остановили приток будущих предпринимателей и специалистов. Другие богатые страны (например, Канада и Австралия) активно пытаются привлечь высококачественных иммигрантов. Индийские и китайские выпускники сегодня имеют гораздо больше возможностей у себя дома.

В этом много правды. Соединенные Штаты действительно теряют свои позиции в мире по многим показателям. Кроме того, в США действительно слишком много некачественных учебных заведений. Но не стоило бы ожидать от Америки сохранения мирового лидерства, подобного тому, которое она имела после Второй мировой войны. Она все еще остается мировым лидером в области высшего образования. 15 из 20 лучших университетов мира находятся в США. В Америке все еще больше шансов начать жизнь с чистого листа, чем во многих других странах. Дальнейший рост числа людей с высшим образованием не гарантирует роста качества экономики – в пользу этого нет никаких свидетельств: около 40 % выпускников колледжей не смогли найти работу, требующую высшего образования. Америке не нужно больше барменов с дипломом бакалавра.

Также считается, что ИТ-революция принесла разочаровывающие результаты по сравнению с предыдущими технологическими революциями. Вторая промышленная революция конца XIX в. привела к появлению целого набора инноваций, которые изменили жизнь людей во всех измерениях: машины заменили лошадей, самолеты – воздушные шары, электрическое освещение – керосин и газ. Скептики утверждают, что ИТ-революция затрагивает небольшое количество видов деятельности.

Но эти аргументы не слишком убедительны. ИТ-революция затрагивает все больше аспектов повседневной жизни. iPhone выполняет тысячи задач: может помочь вам найти нужное место, выступить в роли виртуального секретаря, организовать вашу библиотеку книг и газет. Uber использует ИТ-технологии для новой, революционной, организации таксомоторного бизнеса. Airbnb использует их, преобразуя гостиничный бизнес. Amazon позволяет нам делать заказы из обширного виртуального каталога и получать заказанное в течение нескольких дней или даже часов. По оценкам Morgan Stanley, беспилотные автомобили могут повысить производительность в Америке на 507 млрд долл., в основном за счет того, что люди смогут смотреть на свои ноутбуки, а не на дорогу.

ИТ-революция дает шанс распространить на сектор услуг методы повышения производительности труда, привычные для производственного сектора. IBM и Медицинский колледж Бейлора разработали систему под названием KnIT (Knowledge Integration Toolkit – система интегрированных знаний), которая сканирует медицинскую литературу и генерирует новые гипотезы для исследований. Новые программы регулярно превосходят специалистов в области права в прогнозировании исхода судебных решений, начиная с патентных споров и заканчивая делами в Верховном суде. Новые технологии позволяют станкам и техническому персоналу исполнять множество рутинных задач, прежде бывших уделом профессионалов. Программы, разработанные стартапом Kensho, дают ответы на финансовые вопросы – например, что произойдет с акциями высокотехнологичной компании, если она объявит о несанкционированной утечке хранящихся у нее личных данных клиентов. Медсестры и фельдшеры с помощью компьютеров и компьютеризированных диагностических инструментов делают все больше и больше работы, некогда предназначенной только для врачей. Онлайн-сервисы и приложения для смартфонов позволяют любителям в некоторых случаях обходиться вообще без профессионалов или по крайней мере усиливать свои переговорные позиции. Каждый месяц 190 млн человек посещают WebMD[282] – больше, чем обычных врачей. Обучающие и образовательные приложения – вторая по популярности категория в магазине приложений Apple после игр, а MOOC (массовые открытые онлайн-курсы) привлекают миллионы студентов. Судьи и адвокаты все чаще решают мелкие тяжбы с помощью «электронного судебного разбирательства». Это один из инструментов, разработанных eBay для разрешения более чем 60 млн конфликтов, которые ежегодно возникают между пользователями платформы. Вопреки опасениям таких экономистов, как Уильям Баумоль, который утверждал, что рост производительности в секторе услуг по своей природе ниже, чем в обрабатывающей промышленности, рост производительности в настоящее время ограничен не структурой рынка (обрабатывающая промышленность по сравнению с сектором услуг), а способностью новаторов разрабатывать новые технологии. Следует напомнить замечание Пола Дэвида о том, что электричество не оказывало значительного влияния на производительность до тех пор, пока компании не реорганизовали свои фабрики в 1920-е гг. ИТ-революция в производительности, возможно, еще только начинается, особенно когда речь идет о производительности в сфере услуг.

Еще одна группа аргументов касается замедления темпов роста численности рабочей силы. Американская экономика неоднократно стимулировалась притоком новых рабочих – сначала сельскохозяйственных, покинувших фермы в поисках более высокооплачиваемой работы в городе, позже – женщин, оставивших неоплачиваемую работу в домашнем хозяйстве ради трудоустройства. Сейчас она страдает от обратной проблемы: рабочие оставляют работу и начинают претендовать на пенсию. Доля лиц пенсионного возраста в общей численности населения увеличилась с 6,8 % в 1940 г. до 11,3 % в 1980 г. и 13,1 % в 2010 г. и будет неуклонно расти в течение следующих 25 лет.

Эти аргументы еще менее убедительны, чем те, что связаны с ИТ. Их главная слабость в том, что поколение беби-бумеров только входит в пенсионный возраст. Есть и более тонкая проблема: люди могут продолжать работать много дольше, чем раньше, отчасти потому, что они дольше остаются здоровыми, а отчасти потому, что работа уже не так физически сложна, как прежде. Некоторые страны, такие как Швеция и Великобритания, постепенно повышают пенсионный возраст в соответствии с ростом продолжительности жизни населения.

Так почему же страна оказалась в застое? Самая главная причина этого – увеличение пособий, препятствующих росту производительности: целый набор социальных льгот (прежде всего пенсионного обеспечения, Medicare и Medicaid), которыми американцы пользуются просто по праву американского гражданства. В течение первых 30 лет после введения в действие системы социального обеспечения в 1935 г. рост пособий был относительно скромным – за исключением скачка, который пришелся на период после Второй мировой войны. Затем он резко ускорился: с 1965 по 2016 г. социальные пособия увеличивались в среднем на 9 % ежегодно. Доля ВВП, направляемая на социальные выплаты, выросла с 4,6 до 14,6 %, что стало сильнейшим дестабилизирующим фактором.

США сегодня буквально скованы этими пособиями. 55 % всех американских домохозяйств получают денежную или эквивалентную натуральную помощь, по крайней мере в рамках одной крупной федеральной программы социальных льгот. Почти все американцы старше 65 лет получают пенсию и входят в программу Medicare. 80 % американцев, живущих в семьях (домохозяйствах), возглавляемых матерями-одиночками, пользуются льготами и пособиями; в семьях, претендующих на получение таких пособий, живут 58 % американских детей. Около 120 млн американцев (две трети получателей) обращаются за пособиями в рамках двух или более программ, а около 46 млн (почти треть) – в рамках трех или более программ.

Режим предоставления пособий весьма слабо связан с реальными нуждами: более 90 % помощи по социальному страхованию приходится на единственную демографическую группу, которая при этом определяется скорее возрастом, чем потребностями в такой помощи, – людям 65 лет и старше. Правительство выделяет около 50 000 долл. в год в рамках пенсионного обеспечения и Medicare на типичную супружескую пару пенсионеров, вышедших на пенсию в возрасте 66 лет в 2016 г., что всего на 6000 долл. меньше медианного дохода американских домохозяйств в целом. А эти пенсионеры жили в наиболее благополучный период в истории Америки! Они также могут рассчитывать на то, что проживут дольше, чем предыдущие пенсионеры. Бремя содержания этого «позолоченного поколения» ляжет на нынешних работников, которые имеют гораздо меньше возможностей, чем некогда их родители, и должны одновременно обеспечивать своих детей.

По своей природе расходы на социальные нужды в основном осуществляются в режиме «автопилота»: люди зачисляются в социальные программы, а выплаты производятся по фиксированным формулам. Таким образом, пособия увеличиваются по фиксированной ставке независимо от того, как функционирует экономика или кто находится в Белом доме. Президенты могут твердить о достоинствах малого правительства[283], сколько им заблагорассудится. Ключевые социальные программы неизбежно будут расширяться по мере старения населения, роста цен и расходов на здравоохранение. Расходы на финансирование трех основных социальных программ – пенсионного обеспечения, Medicare и Medicaid – в настоящее время составляют почти 50 % федерального бюджета, и в ближайшие десятилетия эта сумма будет расти, независимо от того, какая партия будет находится у власти.

Однако повлиять на темпы роста – в силах президента. С 1965 г. расходы на социальные пособия, как ни странно, росли быстрее при президентах-республиканцах (на 10,7 % в год), чем при президентах-демократах (7,3 % в год). Билл Клинтон не только контролировал расходы на социальные пособия лучше, чем Рональд Рейган (4,6 % в год против 7,3 % в год), он внес радикальные изменения в систему социального обеспечения (хотя, надо признать, по настоянию Конгресса, который контролировали республиканцы). Джордж Буш–старший добавил в список льготных новые лекарства, не предоставив средств для финансирования этого, что такой консервативный в финансовом отношении президент, как Билл Клинтон, никогда бы не сделал. Обе партии пытаются «перекупить» голоса избирателей (некоторые республиканцы оправдывают свою готовность тратить государственные деньги тем, что в противном случае их потратят демократы). Даже избиратели, считающие себя консерваторами и сторонниками малого правительства, не готовы отказаться от прав на льготы и пособия – эту позицию лучше всего выразили активисты «Партии чаепития»[284], потребовавшие от Барака Обамы не трогать «их» Medicare.

Эта история иллюстрирует одну из особенностей системы льгот и пособий, которая так затрудняет ее реформирование. Американцы предпочитают считать, что они «заработали» свои пособия и льготы: они просто получают обратно с процентами то, что они вложили в трастовые фонды. В их головах оплачиваемое налогоплательщиками «подаяние» (которое можно и сократить) принципиально отличается от «возврата сделанных вложений» (а это уже святое). В одном из рекламных роликов Американской ассоциации пенсионеров главный герой заявляет: «Я заработал свою Medicare и свою пенсию». На деле это иллюзия. В целом американцы вкладывают меньше, чем получают: для восполнения дефицита актуарного баланса потребуется постоянное повышение налогов на треть или постоянное сокращение пособий на четверть{399}. В отсутствие таких изменений у Целевого фонда социального обеспечения[285] закончатся деньги к 2034 г., а у фонда Medicare – к 2029 г. Но идея «возврата моих денег» – иллюзия настолько сильная, что делает реформу практически невозможной. Виктор Гюго однажды сказал, что в политике нет ничего более мощного, чем идея, время которой настало. Он был не прав: самая мощная вещь в политике – это обильно дотируемые пособия, которые, как убежден их получатель, он полностью оплатил.

Самое важное, федеральные пособия ограничивают возможность для свободного маневра. Индекс фискальной демократии Стёрле-Рёпера определяет, какая часть бюджетно-налоговых решений в США принимается автоматически, а какую возможно распределить, то есть предусматривает определенную свободу при принятии решений. В 1962 г. примерно две трети всех федеральных расходов производились по усмотрению правительства. В середине 1960-х гг., после введения системы социальных пособий Джонсона, объем таких расходов стал резко уменьшаться. В 1982 г. этот показатель упал ниже 30 %. К 2014 г. он составил около 20 %, а к 2022 г. должен упасть ниже 10 %.

Федеральные пособия вытесняют внутренние сбережения. Приведенная далее диаграмма демонстрирует удивительную статистическую стабильность: с 1965 г. сумма социальных пособий (льгот) физическим лицам и валовых внутренних накоплений (в процентах от ВВП) оставалась неизменной. Постепенный рост пособий в процентах от ВВП соответствует зеркальному снижению среднего объема валовых внутренних сбережений в процентах от ВВП. Это означает, что выплаты не просто вытесняют внутренние сбережения, но и делают это почти в эквивалентных объемах – доллар за доллар.

Главным движителем производительности (почасовой выработки) являются запасы капитала (или накопленные чистые инвестиции). Валовые внутренние инвестиции (чистые инвестиции плюс амортизация) финансируются за счет (1) валовых внутренних сбережений и (2) с 1992 г. чистых сбережений, заимствованных из-за рубежа (по существу, это дефицит текущего счета Америки). Бесконечно долго занимать за рубежом невозможно: ко второму кварталу 2016 г. общий объем таких займов составил уже 8 трлн долл. Внутренние инвестиции должны в конечном счете опираться на способность страны накапливать средства и инвестировать их в основной капитал, которая снижается. Подавляющее большинство статистических данных свидетельствует о тревожной тенденции: значительная доля роста затрат на социальные пособия финансируется правительством за счет налогов, что вытесняло частные сбережения, за счет которых в ином случае можно было бы финансировать внутренние капиталовложения и рост производительности.

Одним из важнейших показателей уровня предпринимательской уверенности – а следовательно, и готовности инвестировать – является так называемый коэффициент капитальных затрат, то есть доля «живых» (ликвидных) денег, которую компании готовы конвертировать в недвижимое («неликвидное») оборудование или здания. Как это ни удивительно, но для «объяснения» почти трех четвертей причин ожидаемых колебаний в коэффициенте капитальных затрат на два квартала вперед (этот период приблизительно соответствует времени между выделением инвестиций и их фактическим расходованием) достаточно всего двух финансово-статистических показателей. Первый – это циклически корректируемый с учетом экономического цикла дефицит или профицит федерального бюджета, отражающий степень наращивания или сокращения частных расходов на инвестиции. Второй – разница между ставками доходности 30-летних облигаций Казначейства США за вычетом доходности по пятилетним казначейским билетам. Она сглаживает нарастание неопределенности, связанной с физическими инвестициями во все более долгосрочные активы: так, срок службы программного обеспечения составляет от трех до пяти лет, а срок службы промышленного оборудования – 19 лет.

На долю профицита или дефицита федерального бюджета статистически приходится половина колебаний коэффициента капитальных затрат с 1970 г. Оставшаяся половина разделена поровну между разницей ставок доходности и другими, неустановленными, факторами. Учитывая, что запасы капитала являются основным движителем производительности (почасовой выработки), из этого следует, что, если сбережения, финансирующие капитальные инвестиции, будут по-прежнему перенаправляться на финансирование расходов на социальные выплаты, рост производительности замедлится еще более.

Сегодня компании демонстрируют самую низкую готовность к долгосрочным инвестициям со времени 1930-х гг. (за исключением особой ситуации в период Второй мировой войны). Рост неуверенности объясняется несколькими причинами, среди которых – и рост бюджетного дефицита США, и агрессивная политика страны, и разочаровывающие темы ее экономического роста. Но все их подпитывает кризис системы социального обеспечения, который подстегивает бюджетный дефицит, снижает рост производительности и в результате подтачивает и рост ВВП, и государственное управление (см. рис. 12.2).

Перспективы выглядят еще более мрачными: в ближайшие 20 лет число американцев в возрасте 65 лет и старше возрастет на 30 млн человек, тогда как прогнозируемое число американцев трудоспособного возраста (от 18 до 64 лет) увеличится лишь на 14 млн. Огромное число пенсионеров и наследие десятилетиями расширявшихся их прав на социальное обеспечение вкупе создадут финансовую проблему такой остроты, с которой Америка еще не сталкивалась. Предыдущие периоды высоких федеральных расходов и наращивания государственного долга были вызваны в основном войнами, которые в конечном итоге заканчивались; с сокращением же военных расходов сокращался и долг. Америка вот-вот вступит в период высоких федеральных расходов и роста государственного долга, вызванных затратами на социальное обеспечение, которые в обозримом будущем будут только расти, непреклонно и неизбежно. Если этот рост останется бесконтрольным, будущее будет обременено ростом задолженности и повторяющимися финансовыми кризисами.

Третья проблема связана с неудержимой бюрократизацией нормативной базы, которая становится своего рода налогом на два важнейших предпринимательских ресурса – на время и на способность к новаторству. В 1950-е гг. объем Федерального реестра США, где приводятся все нормативно-правовые положения, увеличивался в среднем на 11 000 страниц в год. В первом десятилетии XXI в. он рос в среднем на 73 000 страниц в год. Изложение федеральных законов и постановлений теперь занимает более чем 100 млн слов. Нормативы штатов и местные акты добавляют еще два миллиарда. Закон Додда–Франка занимал 2319 страниц. Закон о доступном медицинском обслуживании (Obamacare) 2010 г. уложился в 2700 страниц и при этом понятие «средняя школа» определял формулой из 28 слов. Программа Medicare имеет 140 000 видов страхового покрытия, включая 21 вид особых «несчастных случаев на космических кораблях». К этому следует добавить 3,4 млн слов американского Налогового кодекса. Это означает, что страна свободы фактически стала одним из самых зарегулированных обществ в мире: так, в 2013 г. США заняли 27-е место среди 35 членов ОЭСР по уровню регулирования товарного рынка.

Крах Enron в 2001 г. только усугубил регуляторную перегрузку Америки: идеи дерегулирования, так популярные с конца 1970-х гг., внезапно показались устаревшими. Принятый в 2002 г., вслед за падением Enron, акт Сарбейнса–Оксли изменил общую систему корпоративного управления[286]. Закон Додда–Франка 2010 г. стремился перевести всю отрасль финансовых услуг под мелочное ручное управление с помощью тысяч страниц подробных предписаний. В период недавнего спада регулирующие органы стали еще более масштабными и настырными. Бюджет Комиссии по ценным бумагам и биржам в 2018 г. достиг 1,6 млрд долл. – в 1995 г. он составлял лишь 300 млн долл. Министерство юстиции использовало закон 1977 г. о борьбе с коррупцией во внешнеэкономической деятельности для преследования компаний за случаи сомнительной деятельности за рубежом, случавшиеся позже 2000 г., и средняя стоимость урегулирования спора в соответствии с этим законом возросла с 7,2 млн долл. в 2005 г. до 157 млн долл. в 2014 г.

Регуляционное бремя сильно мешает Америке поддерживать облик страны новаторов, справляющихся с любыми трудностями. Оно растягивает на годы большинство инфраструктурных проектов, поскольку чиновникам приходится пускаться на невероятные ухищрения, чтобы преодолеть многочисленные ограничения (в частности, современные требования природоохранного законодательства). В эпоху Великой депрессии строительство моста «Золотые Ворота»[287] заняло четыре года. Сегодня для реализации крупных дорожных проектов требуется десять лет, чтобы устранить различные бюрократические барьеры, прежде чем становится возможным приступить к работе. Когда Портовое управление Нью-Йорка приняло решение модернизировать Байоннский мост, эффектно раскинувшийся между Стейтен-Айленд и Нью-Джерси, чтобы новые супертанкеры могли проходить под этим мостом, ему пришлось получить 47 разрешений от 19 различных правительственных департаментов, на что потребовалось почти пять лет – с 2009 по середину 2013 г. «Этот процесс согласования направлен не на решение проблем, а на то, чтобы находить всё новые проблемы, – отметила Джоанн Папагеоргис, сотрудник Портового управления, которая прошла через эту процедуру. – Чиновнику проще отказать, так меньше риска для него»{400}.

Чрезмерное регулирование вынуждает основателей бизнеса переживать кафкианский кошмар[288], скитаясь по многочисленным государственным ведомствам и заполняя бесконечное множество запутанных формуляров. Так, чтобы открыть ресторан в Нью-Йорке, приходится иметь дело с 11 различными городскими службами. Это стоит американцам огромного количества времени и денег: половина американцев для уплаты налогов нанимает профессионалов – среди британцев так поступают лишь немногие. Даже дети, пытающиеся заработать деньги на благотворительность, волей бюрократов превращаются в преступников. В 2011 г. в Бетесде, штат Мэриленд, власти округа закрыли детский киоск с лимонадом возле поля, где проводился открытый чемпионат США по гольфу, потому что у детей, которые пытались собрать деньги на борьбу с детской онкологией, не было лицензии на торговлю{401}.

Корпоративные правила неизбежно ложатся непомерным бременем на небольшие компании, поскольку их соблюдение сопряжено с высокими постоянными издержками. Николь и Марк Крэйн из колледжа Лафайетт подсчитали, что затраты на одного сотрудника, отвечающего требованиям федерального законодательства, составляют 10 585 долл. для компаний с 19 или менее сотрудниками по сравнению с 7755 долл. для компаний с 500 или более сотрудниками. Сложность американской нормативной системы ставит небольшие фирмы в невыгодное положение. Крупные организации могут позволить себе нанимать экспертов, которые способны продраться через эти горы директив (закон Додда–Франка быстро прозвали законом о полной занятости юристов и консультантов). В отделе налогового учета и отчетности компании General Electric работает 900 человек. В 2010 г. она практически не платила налогов. Маленьким же компаниям приходится тратить деньги на внешних юристов и постоянно беспокоиться о нарушении какого-нибудь из часто противоречивых правил Налоговой службы. По данным обследования малых предприятий, проведенного Всемирным экономическим форумом, Соединенные Штаты занимают 29-е место по легкости соблюдения нормативных требований, на ступеньку ниже Саудовской Аравии.

Но даже если чрезмерное регулирование и дает крупным компаниям краткосрочные преимущества, в долгосрочной перспективе оно ограничивает их возможности, делая их более бюрократическими и менее инновационными. Солидные фирмы расширяют отделы, которые занимаются приведением деятельности компании в соответствие с нормативами, а не инновациями. Они нанимают руководителей, которые тратят свое время на обхаживание политиков и бюрократов, а не на улучшение своей продукции. Самый большой вред регулирования заключается в том, что оно ведет к бюрократизации капитализма, убивая тем самым сам новаторский дух предпринимательства.

Одним из особенно удручающих примеров регулирования является засилье лицензирования. В 1950 г. только 5 % рабочих мест требовали лицензий. К 2016 г. это число выросло до 30 % (тот же показатель в Великобритании составил 13 %). Лицензирование дотянулось своими щупальцами до таких профессий, не представляющих никакой реальной угрозы для здоровья и безопасности, как флористы, ремесленники, борцы-рестлеры, экскурсоводы, продавцы замороженных десертов, букинисты и дизайнеры интерьеров{402}. Лицензирование отнимает массу времени. В Техасе потенциальные парикмахеры должны изучать парикмахерское дело больше года, а начинающие изготовители париков должны пройти 300 часов занятий и сдать как письменные, так и практические экзамены. Штат Алабама обязывает тех, кто желает заниматься маникюром, перед сдачей практического экзамена пройти 750 часов обучения. Штат Флорида не позволит вам работать дизайнером интерьера, если вы не окончите четырехлетний курс обучения в университете и два года стажировки и не сдадите двухдневный экзамен. Моррис Кляйнер из Университета Миннесоты подсчитал, что лицензирование увеличивает доходы лицензиатов примерно на 15 %. Другими словами, оно оказывает примерно такое же влияние на заработную плату, как и членство в профсоюзе: профсоюзные активисты, которые также защищены лицензиями, получают 24 %-ную надбавку к почасовой заработной плате. Кляйнер также утверждает, что лицензирование замедляет создание рабочих мест: сравнивая профессии, которые регулируются в одних штатах, но не в других, он обнаружил, что рост занятости между 1990 и 2000 гг. был на 20 % выше в нерегулируемых профессиях, чем в регулируемых. Рост числа лицензий на профессиональную деятельность также снижает географическую мобильность, поскольку для получения новой лицензии требуется много времени и усилий.

Корни этой «диктатуры нормативов» уходят в эпоху «Нового курса» и «мозговых трестов» Франклина Делано Рузвельта, которые горячо верили, что правительство должно контролировать гораздо больший объем экономических решений. Однако расширение полномочий правительства обернулось цепной реакцией: члены клуба новых «регуляторов» быстро находили «проблемы» (реальные или воображаемые), требующие решения, а эти финансируемые государством решения требовали новых чиновников для надзора и контроля. И так далее, и так далее – до бесконечности.

Явление Трампа

Стагнация неизбежно портит общественные настроения в стране и раздражает политиков. Почти в каждом опросе общественного мнения, проведенном после финансового кризиса 2008 г., большинство говорили, что страна движется в неправильном направлении. Бунтарские политические движения вроде «Партии чаепития» возникали из ниоткуда и приковывали к себе общественный интерес. В 2016 г. Дональд Трамп, сущий могол-строитель[289], никогда прежде не претендовавший на общественную должность, потряс страну, мир и, возможно, даже себя самого, с лозунгом «Вернем Америке былое величие!» победив на президентских выборах Хиллари Клинтон, одного из опытнейших политиков Америки. Трамп – уникальная фигура в длинном перечне американских президентов. Ближайшая его историческая параллель – Эндрю Джексон, вознесшийся на пост президента на волне интереса к «простому человеку» и отвращения к «патрицианской» верхушке. Но популизм Джексона шел рука об руку с его железной приверженностью к дисциплинирующей системе золотого стандарта. Джексон настолько не доверял ассигнациям (и, кстати, Второму банку Соединенных Штатов), что требовал, чтобы все приобретения государственных участков земли оплачивались звонкой монетой. Популизм Трампа с подобной системной дисциплиной не знаком.

Вслед за избранием Трампа экономика начала восстанавливаться после почти десятилетнего застоя. Фондовый рынок достиг новых высот, скакнув вверх сразу после его избрания на фоне ожиданий более лояльного отношения нового правительства к бизнесу. Безработица продолжала снижаться. Зарплаты рабочих росли опережающими темпами по сравнению с остальными отраслями экономики. Вновь заработал «эффект богатства»: продолжающийся рост цен на жилье в сочетании с резким ростом цен на акции и бизнес-активы оказал значительную поддержку ВВП. Трамп занялся некоторыми из наиболее острых проблем бизнеса. Федеральные ведомства практически прекратили вводить в действие новые правила, хотя вопрос о том, насколько это было результатом целенаправленной политики, а насколько – неспособностью президента заполнить административные должности, остается открытым. Его налоговый законопроект, принятый Конгрессом, в котором доминировали республиканцы, и подписанный 22 декабря 2017 г., резко сократил корпоративный налог. Трамп, похоже, вдохновлялся примером Ирландской Республики, которая снизила ставку корпоративного налога с 32 % в 1998 г. до 12,5 % в 2003 г. В то же время, он повел авантюрную международную торговую политику, выйдя из Транстихоокеанского торгового партнерства, установив 25 %-ный тариф на импорт стали из различных стран, в частности Китая, и 10 %-ный тариф на алюминий, а также угрожая ввести дополнительные тарифы на китайский импорт на общую сумму 150 млрд долл.[290]

Глубинные же проблемы страны только нарастают. Крупнейшие компании продолжают «окапываться», не в последнюю очередь благодаря своему мастерству в управлении тем «болотом», которое Трампу в одиночку осушить не удается. Государственная регуляционная удавка никуда не делась. Репатриация капитала, простимулированная налоговой реформой Трампа, приведет к увеличению внутренних капиталовложений только в том случае, если инвесторы смогут получить разумную норму прибыли; в противном случае рост денежного потока лишь увеличит дивиденды для акционеров и ликвидные активы. Политика Трампа по одновременному сокращению налогов и увеличению расходов, особенно на инфраструктуру, в конечном итоге приведет к увеличению задолженности и заставит политиков нажать на тормоза, особенно с учетом того, что Белый дом не проявляет никакого интереса к решению проблем, связанных с ростом социальных льгот и пособий (см. рис. 12.5).

Пока писалась эта книга, появлялось все больше признаков того, что Америка находится на ранних стадиях стагфляции – опасного сочетания стагнации и инфляции, которые могут сначала оказаться стимулирующими, но в конечном итоге приведут к краху, как это было в 1970-е гг. Рекордно низкий уровень безработицы оказывает давление на заработную плату. Однако наследие периода рекордно низкого роста производительности, когда объем почасового несельскохозяйственного производства в 2011–2016 гг. в годовом исчислении увеличивался менее чем на 1 %, продолжает оказывать негативное влияние на экономику. Несмотря на нынешний подъем, глубинные причины угасания американского динамизма не устранены.

Заключение

В 1933 г. члены городского совета Чикаго решили организовать Всемирную выставку в честь столетия города. Тот факт, что экономика США находилась на дне Великой депрессии, не помешал организаторам назвать свою ярмарку «веком прогресса» и выбрать девиз «Наука находит, промышленность применяет, человек приспосабливает». Что такое несколько лет депрессии по сравнению с превращением Чикаго из захолустной фактории в столицу величайшего региона Америки?

Книга, которую вы держите в руках, вышла в свет в неспокойное для Соединенных Штатов время: затянувшаяся экономическая стагнация выпустила на свободу сонм политических демонов. Американское общество поляризовано, как никогда со времен Гражданской войны, а политическая система США так же парализована и недееспособна. Однако же подзаголовком этой книги вполне могла бы быть фраза «история прогресса»: несмотря на все недавние проблемы, экономическая история Америки была в подавляющем большинстве случаев историей совершенствования. Все больше американцев живут лучше, чем когда-либо прежде.

В начале нашей истории американская жизнь была поистине гоббсовской – «одинокой, бедной, мерзкой, жестокой и короткой». Уровень жизни американцев был, вероятно, самым высоким в мире – по крайней мере в среднем выше, чем уровень жизни бывших хозяев колоний в Британии, – но по любым современным меркам они влачили жалкое существование. В 1790 г. средняя продолжительность жизни американцев при рождении составляла около 40 лет. Три четверти американцев зарабатывали себе на жизнь сельским хозяйством, вспахивая поля и засевая их вручную, как люди делали это с момента зарождения земледелия. Любое бедствие грозило нищетой: плохой урожай мог ввергнуть семью в бедность, а кораблекрушение могло превратить преуспевающего купца в бедняка. Отдых был роскошью: свечи и масляные лампы были настолько дороги, что после захода солнца не оставалось ничего другого, кроме как ложиться спать до рассвета. На квадратную милю приходилось всего 4,5 человека, в 1800 г. их число возросло до 6,1, а в 1810 г. снизилось до 4,3. Лишь 5 % населения проживало в местах, которые перепись относила к категории городских районов{403}. Путешествия были долгими и опасными. Самое лучшее, на что могли надеяться обычные американцы, предоставленные сами себе и изможденные, это, по выражению Авраама Линкольна, «чистая кровать без змей».

Такая печальная картина была еще тягостнее для таких обездоленных групп, как женщины и негры. Домашняя жизнь была к ним сурова не меньше, чем природа. В среднем женщина рожала семь-восемь детей; половина из них не доживала и до года. Вся тяжесть ведения домашнего хозяйства ложилась на нее. Американский закон принял английскую практику определения статуса замужней женщины, согласно которому, как выразился сэр Уильям Блэкстоун, брак создает «единство личности между мужем и женой; при этом считается, что они являются одним человеком, так что самостоятельное существование женщины на время брака прекращалось или же полностью сливалось и поглощалось жизнью мужа». Иными словами, мужья имели полный юридический контроль над действиями жен, и все, что те произвели, принадлежало их мужьям{404}.

Подавляющее большинство чернокожих американцев находилось в рабстве. В 1790 г. чернокожие составляли гораздо бóльшую часть населения Америки, чем сегодня: 19 % вместо 13 %. Они составляли 43 % населения Вирджинии, 27 % в Северной Каролине, 44 % в Южной Каролине и 36 % в Джорджии. Различные формы угнетения дополняли и усугубляли друг друга. Чернокожие женщины и дети работали в поле наравне с мужчинами. По оценкам, в 1860 г. младенческая смертность среди рабов составляла 350 случаев на 1000 рождений по сравнению со 197 случаями младенческой смертности среди населения в целом{405}.

Сегодня жизнь неизмеримо улучшилась во всех отношениях. Она одинока? Большинство американцев живут в городах, и даже те, кто живет в сельской местности, подключены к городской цивилизации во всем, от интернета до водопроводной сети. Она бедна? Американцы имеют самый высокий уровень жизни среди всех крупных государств мира. Она отвратительна? От большинства унижений, преследовавших человечество с момента рождения цивилизации, либо удалось избавиться, либо загнать их в рамки. Существуют препараты, которые притупляют боль при родах или удалении зубов; дома оборудованы канализацией для отправления естественных потребностей цивилизованным образом; воздух кондиционируется для защиты от палящего зноя. Свет зажигается одним щелчком переключателя, сообщения отправляются одним щелчком мыши, уже есть роботы, которые пылесосят вам пол. В 1790 г. самый известный американец, Джордж Вашингтон, имел полный рот вставных зубов, некоторые из которых были сделаны из слоновой кости; сегодня только 3,8 % людей не имеют собственных зубов. Она коротка? Ожидаемая продолжительность жизни американцев в два с лишним раза выше, чем при рождении республики.

Проблема созидательного разрушения

Ключевым механизмом этого прогресса было созидательное разрушение – вечная сила, нарушающая любое равновесие и приводящая в замешательство любую систему. Если бы прогресс заключался лишь в поступательной победе света над тьмой и в прямом сокращении бедности за счет роста благосостояния, история была бы проста (пусть и несколько скучна). Проблема в том, что новый мир нельзя создать без разрушения хотя бы части старого. Уничтожение – это нечто большее, чем просто неприятный побочный эффект созидания. Это неотъемлемая часть одной и той же задачи: перераспределение ресурсов на более производительную деятельность неизбежно влечет за собой как создание новых рабочих мест и открытие новых предприятий, так и уничтожение прежних рабочих мест и разрушение старых заводов. Крупные изобретения могут уничтожить целые отрасли промышленности. В 1900 г. в Америке насчитывалось 109 000 производителей карет и шорников. Сегодня их всего горстка. Даже рутинные мелкие новинки, характерные для развитых отраслей, также уничтожают рабочие места: число телефонистов на коммутаторе сократилось с 421 000 в 1970 г., когда американцы сделали 9,8 млрд междугородних звонков, до 156 000 в 2000 г., когда они сделали 106 млрд звонков.

Невидимая сила, стоящая за созидательным разрушением, – это сам рынок, то есть бесчисленное множество сделок, которые происходят ежемоментно. Созидательное разрушение движут еще и две видимые силы – предприниматели и компании. Предприниматели, герои созидательного разрушения, способны нутром почуять будущее и воплотить его в жизнь силой воли и интеллекта. Предприниматели способствуют долгосрочному росту производительности, преследуя свои мечты о создании бизнеса, выпуске продукта или – такова уж природа человеческая – о богатстве. Но они редко бывают людьми легкими или приятными в общении. Почти всем им присуще то, что можно назвать «империализм души»: они готовы пожертвовать чем угодно – от собственного умиротворения до жизни окружающих, – чтобы построить бизнес-империю, а затем защитить ее от разрушения. Великие предприниматели никогда не останавливаются на достигнутом; они должны продолжать строить и создавать новое, чтобы выжить. Они склонны к тому, что норвежцы называют Stormannsgalskap, или «безумие великих людей»[291], {406}.

Одна из причин, по которой Америка была настолько успешной, заключается в ее уникальной способности массово производить таких противоречивых героев. Чарльз Гудьир был настолько одержим вулканизацией резины, что обрек свою семью на полную нищету; трое из его детей погибли в младенчестве. Исаак Зингер обманул своего партнера и душил одну из своих жен до потери сознания; он был обвинен в многоженстве и в небрежении отцовскими обязанностями. Джон Паттерсон, основатель компании NCR, производившей кассовые аппараты, был фанатичным поклонником диет и здорового образа жизни, мылся пять раз в день и один раз постился 37 дней{407}. Генри Форд начал ряд амбициозных глобальных проектов по усовершенствованию мира, один из которых предусматривал ликвидацию коров, которых он терпеть не мог. В 1915 г. он на зафрахтованном корабле в компании ведущих бизнесменов и борцов за мир отправился в Европу, чтобы попытаться положить конец Первой мировой войне и «вытащить этих мальчиков из окопов». «Великая война окончится до Рождества, – гласил заголовок The New York Times. – Форд остановит ее». Первый президент IBM Томас Уотсон превратил компанию в культ собственной личности с гимнами о «нашем друге и руководителе», человеке, чье «мужество никто не в силах сломить».

Темная сторона этих предпринимателей часто так же важна для их успеха, как и их достойная восхищения сторона; так же, как разрушение необходимо в той же мере, что и созидание. Невозможно изменить целые отрасли и построить компании из ничего, без крайних (а то и переходящих за край) мер и усилий. Эти негативные качества часто способствуют разрушению империй, которые они помогали создать, особенно если с возрастом они обостряются. Упрямство, которое заставило Генри Форда организовать массовое производство автомобилей еще до того, как появилось множество дорог, также заставило его проигнорировать стремление американских потребителей к разнообразию. Неудачи Генри Форда подготовили почву для подъема General Motors.

Великие компании делают то же, что и великие предприниматели, только в большем масштабе. Великие компании могут добиться успеха, лишь предоставив потребителям существенные преимущества – кардинально снижая цены, как это делал Форд, расширяя выбор, как это сделала General Motors, или переосмысляя привычные продукты, как это делает сегодня Tesla. В то же время компании добиваются успеха, безжалостно растаптывая своих конкурентов. Они масштабируют свои проекты для того, чтобы вытеснить из бизнеса менее крупные и менее эффективные компании. Они используют эффективность производства, чтобы снизить трудозатраты. Они с готовностью пользуются политическими связями, чтобы расти быстрее соперников и противостоять конкуренции. «Все потерпевшие неудачу компании одинаковы, – объясняет Питер Тиль, основатель PayPal, в книге "От нуля к единице"[292], – им не удалось избежать конкуренции»{408}.

Созидательное разрушение не может не создавать напряжение в обществе: чем сильнее шумпетеровская «буря», тем сильнее это напряжение. Устоявшийся уклад жизни разрушается. Старые производства уничтожаются. Неприятие созидательного разрушения обычно наиболее выражено у левых сил. Оно проявляется в выступлениях против открытия магазинов Walmart, закрытия заводов владельцами, разработки биоинженерами новых продуктов. Однако не принимать созидательное разрушение могут и правые, и даже центристы. «Аграрии Юга»[293], противившиеся индустриализации Юга в 1930-е гг., утверждали, что проблема капитализма заключается в том, что тот всегда «ускоряется». «Он никогда не предлагает конкретную цель; он инициирует бесконечную серию». Патрик Бьюкенен назвал глобализированный капитализм «великое предательство»: «Разрушенные дома, сорванные с насиженных мест семьи, исчезнувшие мечты, нарушения закона, вандализм, преступность – вот скрытые издержки свободной торговли». Артур Шлезингер–младший, демократ эпохи Кеннеди, осуждал «натиск капитализма» за его «разрушительные последствия». Другого центриста, Дэниела Белла, беспокоила «вечная неудовлетворенность» капитализма.

Недоверие общества делает созидательное разрушение не самым востребованным «товаром» даже в лучшие времена. Что еще хуже, созидательное разрушение сопряжено с тремя большими проблемами.

Прежде всего издержки созидательного разрушения зачастую более очевидны, чем выгоды. Выгоды, как правило, носят расплывчатый и долгосрочный характер, в то время как затраты сконцентрированы и проявляются немедленно и наглядно. От созидательного разрушения больше всего выигрывают бедные и маргинальные слои населения. Йозеф Шумпетер так изложил суть дела: «У королевы Елизаветы [I] были шелковые чулки. Капиталистическое развитие обычно заключается не в том, чтобы изготовить большое количество чулок для королев, а в том, чтобы, затрачивая на их изготовление все меньше усилий, сделать их доступными для девушек-работниц… Иными словами, капиталистический процесс, не случайно, а в силу самого своего механизма, постепенно повышает уровень жизни масс». Однако бедные и маргинальные слои населения могут оказаться и самыми пострадавшими от созидательного разрушения. И такие потери гораздо более заметны, чем приобретения: лишившиеся работы ткачи бросаются в глаза больше, чем миллионы шелковых чулок, произведенных на ткацких фабриках.

Это приводит ко второй проблеме: созидательное разрушение может перерасти в самоотрицание. Создавая процветание, капитализм создает своих собственных могильщиков в виде привилегированного класса интеллектуалов и политиков. Враги созидательного разрушения обычно апеллируют к эмоциям, указывая на очевидные бедствия, связанные с «разрушением». Обосновать необходимость борьбы с несправедливостью или повышения минимальной заработной платы всегда было проще, чем объяснить необходимость экономического динамизма. А развитие технологий еще более упростило задачу, предоставив любому человеку с камерой и учетной записью в интернете возможность привлечь внимание к любому случаю «разрушения». На их стороне и «логика коллективных действий». Жертвам «разрушений» легче объединиться и потребовать реформ, чем победителям.

Таким образом, «нескончаемая буря» созидательного разрушения наталкивается на «нескончаемую бурю» политического противостояния. Люди берутся за руки, чтобы защитить оказавшиеся под угрозой рабочие места и сохранить отмирающие отрасли промышленности. Они осуждают капиталистов за их безжалостную алчность. В результате возникает застой: пытаясь «приручить» созидательное разрушение, сохраняя рабочие места или устаревающие производства, они в конечном итоге убивают его. Субсидии и льготы вытесняют продуктивные инвестиции. Нормативы не позволяют создавать новые компании. Пытаясь одновременно сохранить свой пирог и съесть его, вы в итоге получаете меньше пирога.

Третья проблема заключается в том, что созидательное разрушение иногда может быть разрушением без созидания. Чаще всего это происходит в мире денег. Капиталистическая экономика не может успешно развиваться без динамичного финансового сектора: коммерческие и инвестиционные банки, хедж-фонды и тому подобные институты направляют сбережения общества в отрасли, которые считаются наиболее продуктивными, и компании, которые считаются наиболее продуктивными в этих отраслях. При наиболее эффективном использовании финансы – это созидательное разрушение в чистейшей форме: капитал – наиболее быстрый и беспощадный фактор производства. Но в своем наихудшем проявлении финансы – это чистое разрушение.

Финансовая паника – самоподдерживающееся явление: желание людей вывести свои сбережения из ненадежных учреждений усиливается тем, что и другие люди выводят свои сбережения. Они и паникуют, поддавшись стадному инстинкту, – и инвестируют, движимые им же. А поскольку финансовые учреждения, как правило, связаны регулярным взаимным кредитованием, паника распространяется от одного учреждения к другому, с Уолл-стрит до Мэйн-стрит. Что еще хуже, финансовую панику чрезвычайно сложно предсказать. Часто паника наступает сразу после долгих периодов стабильности: банки привыкают брать рискованные кредиты именно потому, что у них дела шли хорошо. Самые страшные паники часто провоцируются совершенно незначительными поводами: общенациональная паника 1907 г., вызвавшая серьезный спад, началась, когда группа спекулянтов попыталась скупить акции Объединенной медной компании (United Copper Company). Спекуляция провалилась, инвесторы понесли большие убытки, вкладчики снимали деньги из любого банка, имевшего хоть какое-то отношения к спекулянтам, а поскольку все эти спекулянты имели тесные связи со всем финансовым истеблишментом, паника разрасталась.

Нисходящий тренд финансовых циклов почти всегда более выражен, чем восходящий. Cтрах – более сильная эмоция, чем алчность: опасаясь полного уничтожения всего, ради чего они работали, люди изо всех сил стараются спасти себя от последствий цепной реакции. Страх очень заразителен: то, что было простым стадным поведением, когда рынок рос, становится бешенством, когда он падает. Паника также наносит серьезный ущерб экономике в целом. Инвесторы будут сохранять только самые безопасные и ликвидные активы. Наличность – это королева, и все склоняются перед ней. Кредиторы будут кредитовать только лучших заемщиков. А затем кредиты иссякают. Компании рушатся. Людей увольняют. И процесс снова становится цепным: паника вызывает застой в экономике, застой провоцирует дальнейшую панику.

От созидательного разрушения к массовому процветанию

Первую из названных проблем – очевидность издержек созидательного разрушения по сравнению с выгодами – лучше всего изучать на примере перехода от эпохи «баронов-разбойников» к эпохе массового процветания.

Эта книга уделила особое внимание периоду от окончания Гражданской войны до вступления Америки в Первую мировую войну, поскольку то была величайшая эпоха созидательного разрушения в стране. Железные дороги заменили лошадей и фургоны для перевозок на дальние расстояния. Сталь заменила железо и дерево. Небоскребы вознеслись ввысь. Годы непосредственно перед Первой мировой войной закончились триумфальным крещендо – изобретением автомобилей и летательных аппаратов, двух самых успешных покорителей расстояния в истории человечества.

Между тем многие американцы сосредоточились на разрушении, а не на созидании. Фермеры жаловались, что их надувают. Мелкие предприниматели жаловались, что их обманывают крупные бизнесмены. Даже большой поклонник «дикого капитализма» Герберт Спенсер жаловался на загрязнение окружающей среды. У него на то были достаточно веские основания: все то, что способствовало экономическому прогрессу, индустриализации и урбанизации, вело к перенаселенности, делало труд опасным и загрязняло воздух{409}. В Питтсбурге с 1870 по 1900 г. смертность в результате производственных травм на 100 000 жителей почти удвоилась – со 123 до 214 случаев{410}.

Политики, подобные Тедди Рузвельту и Вудро Вильсону, использовали это недовольство для создания успешных политических движений. 16-я поправка к Конституции США впервые ввела подоходный налог. Тем не менее такое созидательное разрушение все же заложило основу для наибольшего повышения уровня жизни в истории. Технологические новации снижали стоимость материальных затрат (особенно нефти и стали) в экономике и, следовательно, цены как на основные товары, так и на предметы не первой необходимости. Эпоха «баронов-разбойников» дала начало эпохе простого человека, в которой почти все аспекты жизни простых людей стали существенно лучше, а порой и вовсе изменились до неузнаваемости – и тоже в лучшую сторону.

Стоимость предметов повседневного обихода резко упала. В 1854 г. в книге «Уолден, или Жизнь в лесу»[294] Генри Торо отметил, что «цена вещи – это продолжительность… жизни, которую необходимо обменять на нее, немедленно или в долгосрочной перспективе». Федеральный резервный банк Далласа, воспользовавшись этой идеей, перевел стоимость предметов первой необходимости в 1897 г. в цены 1997 г., приняв, что в 1997 г. работник должен был бы работать столько же часов, сколько и в 1897 г., чтобы позволить их себе. Результаты поражают: телефон обошелся бы в 1202 долл., а велосипед – в 2222 долл. То, что фактические цены 1997 г. были намного ниже, показывает, насколько снизились цены с поправкой на заработную плату.

Особенно резко подешевела еда: в 2000 г. средний американец тратил на пропитание десятую часть своего дохода; в 1900 г. – половину. В 1900-е гг. цинга, пеллагра, зоб и рахит были распространенными заболеваниями, потому что даже хорошо питавшиеся американцы не получали достаточно фруктов и овощей. Стоимость еды была настолько высока, что Уильям Маккинли в 1896 г. во время своей предвыборной кампании на пост президента обещал рабочим «полноценные обеды». В 2000-е гг. самой большой проблемой стало ожирение: от излишнего веса, по официальным данным, страдают 27 % американцев – в сравнении с 6 % французов и 2 % японцев; при этом от ожирения чаще страдают те, кто пользуется продовольственными талонами[295], чем те, кто не имеет на них права.

Эпидемия ожирения показывает, что прогресс в питании не так прост, как в других сферах жизни: большая часть того, что едят американцы, – это уже обработанные полуфабрикаты, насыщенные жирами и сахаром. Однако и до появления McDonald's и его эквивалентов некачественных продуктов питания было очень много. В 1900-е гг. 95 % американских семей использовали сало, 83 % – солонину, 90 % – кукурузную муку. К 1980 г. эти показатели снизились до 9, 4 и 22 % соответственно{411}. Революция «быстрого питания» совпала с революцией в области производства свежих продуктов питания – самые разнообразные свежие продукты стали доступны круглый год, благодаря удешевлению транспортировки и достижениям в области охлаждения.

Существенно улучшилось качество жилья. Собственная комната, которую британская писательница Вирджиния Вулф считала необходимым условием цивилизованной жизни, превратилась из роскоши в обыденное явление. В 1900-е гг. в половине всех семейных домов на одну комнату приходилось более одного человека. К 1980 г. такая ситуация сохранилась только в 4,5 % семей. В 1900-е гг. 25 % семей сдавали комнаты своих домов квартирантам. В 1980 г. таких осталось лишь 2 %{412}. Дома стали более комфортными и просторными. В 1900-е гг. в большинстве домов не было внутренних туалетов и канализации. Санитарная обстановка в перенаселенных многоквартирных домах была ужасающей: свидетель описывал «мерзкие нужники; грязные раковины; нечистоты, стекающие с лестничных клеток; детей, мочившихся на стены; угрожающе обветшавшие лестницы; дырявые канализационные трубы, откуда выделялись настолько насыщенные метаном газы, что они были взрывоопасными»{413}. К 1970 г. 99 % домохозяйств были оборудованы водопроводом и канализацией.

Жизнь в целом стала гораздо чище. В 1900-е гг. повсюду – в городах и в сельской местности – были животные: 1,4 млн городских лошадей производили около 11 кг навоза в день каждая, и каждая тонна навоза содержала 900 000 личинок. Ежедневно 6 млрд мух, вылупившихся из этих личинок, перемещались между этими грудами навоза и обеденными тарелками{414}. Горящие огни всех видов – свечи, керосиновые и газовые лампы – заполняли воздух чадом и гарью. Фабрики отрыгивали едкий дым, который окрашивал все вокруг в черный цвет. К 2000 г. страна была полностью очищена от грязи. В супермаркетах продаются сотни различных чистящих средств. Армия уборщиц (в основном иммигрантов) содержит офисы и фабрики в безупречной чистоте. Рестораны закрываются, если не проходят санитарную проверку.

Продолжительность жизни удвоилась. В 1900-е гг. средний американец мог рассчитывать прожить около 48 лет. Почти половина всех смертей вызывалась тремя инфекционными заболеваниями – туберкулезом, пневмонией и холерой. В 1918 г. в результате пандемии гриппа погибло от 500 000 до 675 000 американцев и до 100 млн человек во всем мире – намного больше, чем во время самой Первой мировой войны. Медицинская наука была настолько отсталой, что Авраам Флекснер, написавший в 1910 г. знаменитый доклад о медицинском образовании, заметил, что консультация пациента с врачом в половине случаев не пойдет ему на пользу. А в 2000 г. средний американец мог рассчитывать уже на 77 лет жизни. Три главных смертельных инфекционных заболевания[296] были практически полностью ликвидированы, а основные причины смертности перешли от инфекционных заболеваний к разрушающим здоровье процессам, степень опасности которых определяется индивидуальным выбором – прежде всего в отношении диеты, курения и физической активности.

Значительно улучшилась жизнь меньшинств и женщин. Ожидаемая продолжительность жизни для небелых увеличилась с 33 лет в 1900 г. (на 15 лет меньше, чем в среднем для белых) до чуть ниже среднего значения для белых в 2000 г. В 1900 г. почти каждая сотая женщина умерла во время родов. Сто лет спустя эта цифра составляла 1 к 10 000. Самым поразительным достижением стала победа над детской смертностью. В 1900-е гг. десятая часть детей умирала в младенчестве. В некоторых районах страны эта цифра достигала 25 %. В 2000 г. в первый год жизни умер только один из примерно 150 младенцев.

В этом свою роль сыграл научный прогресс. Благодаря работам Луи Пастера и Роберта Коха была принята микробная теория инфекций и появились такие спасающие жизнь технологии, как пастеризация молока. Развитие знаний способствовало улучшению санитарии: в городах начали убирать мусор, очищать воду, создавать канализацию; граждане мыли руки и приобретали иные полезные гигиенические привычки. К 2000 г. борьба с болезнями оказалась настолько успешной, что некоторые жители Кремниевой долины стали рассматривать смерть как проблему, требующую решения[297], а не как факт, который следует принимать с достоинством. Но самым важным фактором стало повышение уровня жизни, в результате которого люди смогли позволить себе более качественное питание, более просторные и чистые дома и более качественное медицинское обслуживание.

По мере увеличения ожидаемой продолжительности жизни рабочая неделя сокращалась. В 1900 г. средний фабричный рабочий трудился почти 60 часов в неделю – по десять часов в день, год за годом. К 1950 г. эта цифра сократилась примерно до 40 часов и с той поры почти не меняется. Некоторые представители различных профессиональных групп, несомненно, работают гораздо больше: нельзя быть первоклассным ученым, юристом или журналистом, не потратив на это много времени. Но работа тоже стала приятнее. В 1900 г. работа обычно означала иногда опасный и, как правило, изнурительный физический труд. Фермерам приходилось бороться с засухами, которые могли сделать землю слишком тяжелой для обработки, наводнениями, которые могли залить ее водой, и насекомыми, которые постоянно кусали их. Рабочим на производстве, где по-прежнему преобладал ручной труд, приходилось справляться с тяжелыми машинами, которые могли убить или покалечить их при малейшей ошибке. К 2000 г. работа в основном свелась к сидению в офисе. Число американцев, погибших в результате несчастных случаев на производстве, сократилось с 38 на 100 000 работников в 1900 г. до 4 на 100 000 в 2000 г.

Продолжительность трудовой жизни также сократилась. В 1900-е гг. люди начали работать молодыми и умирали через пару лет после выхода на пенсию. В 2000 г. средний американец уходил на пенсию в 62 года с перспективой провести почти 20 лет отдыха, перебравшись с холодного северо-востока в «Солнечный пояс». Выход на пенсию превратился из кратковременного ожидания в приемной смерти, возможно, в компании детей, в новый этап жизни, почти полностью посвященный гольфу, теннису, карточным играм и – надо добавить – лечебно-восстановительным процедурам. Майкл Кокс, бывший главный экономист Федерального резервного банка Далласа, подсчитал, что за XX в. общая продолжительность рабочего времени сократилась примерно на 25 %.

Некоторые из наиболее впечатляющих достижений были сделаны в области автоматизации домашнего труда в виде «электронных слуг» – стиральных машин, духовок, микроволновых печей и посудомоечных машин. В 1900 г. брак женщины из рабочего класса, которая не могла позволить себе прислугу, был равносилен пожизненному приговору к тяжелым работам по дому. По оценкам Стэнли Леберготта, средняя домохозяйка тратила 44 часа в неделю на приготовление пищи и мытье посуды, семь часов в неделю на стирку и семь часов в неделю на уборку. Но эти оценки могут быть слишком осторожными. В том же году агентства по найму домашней прислуги в Бостоне, у которых не было причин преувеличивать объем выполняемой ими работы, сообщили, что прислуга в среднем работает по 72 часа в неделю. То, что сегодня кажется довольно простым делом, раньше отнимало массу времени и сил: типичная домохозяйка каждый год приносила в дом 34 068 л воды, кипятила бóльшую ее часть и стирала 40 000 подгузников для четверых детей{415}.

Каковы бы ни были точные цифры, количество тяжелой работы неуклонно снижалось. Наоми Ламоро подсчитала, что в 1925–1927 гг. количество часов, приходившихся на домашние дела, сократилось до 27 часов в неделю на приготовление пищи, шести часов в неделю на стирку и девяти часов в неделю на уборку. В 1975 г. на приготовление еды уходило десять часов в неделю, на стирку – час и на уборку – семь.

Эти две группы изменений, как в «классической», так и в домашней экономике, значительно увеличили время досуга, доступного для обычных американцев, особенно для женщин. В 1900 г. в Соединенных Штатах было только два официальных праздника – День независимости и Рождество – и менее 2 % семей брали отпуск, приходившийся на какие-то иные дни, кроме этих двух. Расходы на отдых составляли лишь 3 % потребления{416}. После этого источники досуга – кино, радио, телевидение, интернет – непрестанно множились, пока мы не достигли нашего современного изобилия развлечений по требованию. В 2000 г. средний американец тратил на отдых и развлечения в десять раз больше, чем в 1900 г., и в пять раз больше, чем в 1950 г.

У американцев также стало больше световых часов, чтобы наслаждаться своим досугом. В 1900 г. жизнь людей определялась солнечным циклом: они не могли работать или играть в игры по вечерам, потому что основные источники света для большинства семей – свечи и фитили – были слабыми. Они также были опасными: забыв потушить свечу, вы могли сгореть заживо. Треть пожаров в Нью-Йорке в 1900 г. списывали на свечи, спички или керосиновые лампы. Сегодня плата за освещение дома совсем невелика.

Изменения социальной структуры Америки

Профессиональная структура американского общества изменилась до неузнаваемости: страна, где большинство людей занимались сельскохозяйственным трудом, превратилась сначала в индустриальную, а теперь – в индустриально-сервисную экономику. Сьюзан Картер из Калифорнийского университета в Риверсайде считает, что лучший способ постичь эти изменения – нарисовать портрет профессиональной структуры Америки на пяти временных срезах{417}.

1800 г.

Соединенные Штаты – сельскохозяйственная страна: три четверти трудящихся занимались земледелием. Более 30 % рабочей силы в стране в целом и 50 % на юге – рабы, многие из которых выращивали табак на экспорт. Большинство свободных работников работали на семейных фермах. Каждый тянул свою часть общей ноши. Жены вели домашнее хозяйство. Старшие дети помогали при посадке и расчистке земли. Младшие дети выполняли самую разнообразную работу по дому. Помимо фермерства основными профессиями являлись работа на судах (в торговле, китобойном промысле или рыболовстве) или работа в качестве домашней прислуги.

1860 г.

По сравнению с 1800 г. разрыв между двумя типами экономики в США стал еще заметнее. Экономика севера Америки представляла собой модель прогрессивной цивилизации, основанной на свободном труде, движимой рыночными механизмами и характеризующейся относительно низким уровнем неравенства. Большинство людей продолжали работать на семейных фермах или на малых предприятиях, но логика масштаба и пространства начинала набирать силу. Фабричные рабочие вытесняли квалифицированных ремесленников: ткачи-индивидуалисты, каменотесы, плотники и слесари отступали под напором массового производства; начинали формироваться профсоюзы. Развитие транспорта (особенно революция в системе каналов) побуждала фермеров перебираться на Запад, чтобы воспользоваться более дешевыми и более плодородными землями и специализироваться на конкретных культурах: западные фермеры в основном выращивали зерно, а восточные занимались разведением молочного скота и фруктовых садов.

Значительную долю трудящихся составляли молодые женщины и иностранцы. Молодые женщины оставляли свои семейные фермы в поисках оплачиваемой работы, особенно на текстильных фабриках Новой Англии. В 1860 г. 22,4 % рабочей силы на Род-Айленде и 21,2 % в Массачусетсе составляли женщины. Иностранцы (в частности, ирландские рабочие) играли ведущую роль в строительстве американских каналов и железных дорог и обеспечении новых заводов рабочей силой.

Юг как будто принадлежал к иной исторической эпохе. Основанная на рабском труде экономика была более прибыльной, чем когда-либо. Изобретение хлопкового джина повысило производительность. Промышленная революция в текстильном производстве, особенно в Великобритании, стимулировала спрос. А экспансия южных штатов на запад, особенно в Техас и Канзас, увеличила территорию, пригодную для превращения в хлопковые поля, обрабатываемые рабами. Около 70 % рабочей силы в центральных штатах «Хлопкового пояса», таких как Южная Каролина, Джорджия и Миссисисипи, составляли рабы. Поскольку рабы представляли собой одновременно и главное средство накопления, у рабовладельцев было мало стимулов для инвестирования в другие формы создания богатства – например, в промышленность или инфраструктуру (города, дороги или школы).

1910 г.

Рабство отменено, занятость в сельском хозяйстве сократилась до менее трети от общего числа занятых, а в промышленности увеличилась до одной пятой. Соединенные Штаты достигли почти всеобщей грамотности: лишь 7,7 % американцев, большинство из которых являются детьми рабов, не умеют читать. Крупные предприятия, использующие энергию неодушевленных сил – воду, уголь, пар и электричество, стали обычным делом. Наибольший относительный рост занятости произошел в секторе белых воротничков: крупному бизнесу требовались менеджеры, бухгалтеры, секретари, операторы телефонной связи. В 1870 г. беловоротничковые работники составляли менее 8 % рабочей силы. К 1910 г. они составляли 19 %.

Больше всего выгоду от бума на американском рынке труда получили, вероятно, европейцы, которые не могли найти работу на родине. Иммигранты прибывали в большом количестве, поскольку внедрение трансокеанских пароходных линий значительно облегчило пересечение Атлантики, и южные европейцы присоединились к северным{418}. Иммигранты, естественно, сосредотачивались там, где было больше работы и выше зарплаты: в 1910 г. рабочие, рожденные не в Америке, составляли 22 % всех рабочих, но в сельском хозяйстве были заняты менее 9 % иммигрантов.

В наибольшей степени от модернизации профессиональной структуры общества в Америке выиграли женщины. Они составляли 21 % рабочей силы в целом по сравнению с 15 % в 1870 г. и 45 % профессиональной рабочей силы по сравнению с 27 % в 1870 г. из-за феминизации профессии учителя. Занятость женщин в основном ограничивается периодом жизни между окончанием школы и вступлением в брак.

1950 г.

Америка располагала крупнейшей экономикой мира и самым высоким уровнем жизни. В некотором смысле это была искусственно стимулированная старая экономика, «экономика на стероидах»: обрабатывающая промышленность оставалась крупнейшим экономическим сектором страны; на ее долю приходилось около четверти рабочей силы. В то же время уже появились зачатки совсем иной экономики. Сфера беловоротничковых профессий и услуг стремительно расширялась: почти треть работающих женщин была занята на офисной работе. Значительная часть этих рабочих мест сосредоточилась в правительственных учреждениях: Пентагон – крупнейшее в мире здание, а рабочие места в бюрократическом аппарате множились, как сорняки. Образовательной нормой стало получение аттестата о среднем образовании. Университеты начали масштабную экспансию.

Законы 1921 и 1924 гг. об иммиграции отключили один из источников роста: в 1950 г. иммигранты составляли лишь 9 % рабочей силы, что стало самым низким уровнем за более чем 150 лет. Но «перекрывание кранов» может иметь и положительные последствия. Нехватка рабочей силы привела к повышению заработной платы; люди стали уделять больше внимания повышению квалификации. Это также открыло возможности для чернокожих, которые покинули отсталый Юг, чтобы устроиться на работу в промышленности Севера. Доля чернокожего населения, проживающего за пределами Юга, увеличилась с 11 % в 1910 г. до 32 % в 1950 г. Парадоксально, но решение Америки о сокращении связей с европейским рынком труда помогло интегрировать Север и Юг в единый национальный рынок труда.

2000 г.

Разительно поменялась структура рабочей силы в США: теперь в ней доля интеллектуального труда стала гораздо выше физического, так что большинство работников манипулировали символами, а не физическими объектами. 30 % из них имели высшее образование и лишь менее 10 % не окончили среднюю школу. Более половины рабочей силы работало в беловоротничковых отраслях – в сфере услуг или в профессиональных областях.

Обратной стороной роста постиндустриальной экономики стало сокращение старой индустриальной экономики. От силы 13 % рабочей силы было занято в обрабатывающей промышленности и 2 % – в сельском хозяйстве. Влияние профсоюзов резко упало: только 13 % рабочей силы объединялись в профсоюзы, и доля организованных работников в государственном секторе выше, чем в частном. В то же время и сельское хозяйство, и обрабатывающая промышленность стали более наукоемкими. Фермеры выращивали высокоурожайные культуры. Заводы выпускали мелкосерийную продукцию по индивидуальным заказам, а не огромные партии стандартизированных товаров.

Относительное положение женщин и мужчин изменилось до неузнаваемости. В 2000 г. женщины составляли почти половину рабочей силы и более половины из них были замужем: женщины больше не отказывались от карьеры ради семьи. Доля женщин в возрасте 16 лет и старше в составе рабочей силы возросла с 34 % в 1950 г. до 60 % в 2000 г. Доля мужчин того же возраста в рабочей силе сократилась с 86 до 75 %, и ожидалось, что в ближайшие десятилетия она будет продолжать снижаться.

Другим крупным изменением на рынке труда стало возобновление массовой иммиграции после отмены в 1965 г. иммиграционных законов 1920-х гг. Новые иммигранты сильно отличались от иммигрантов эпохи до 1920 г.: из Азии и Латинской Америки их прибывало гораздо больше, чем из Европы. Среди них все больше было образованных людей. До 1920 г. большинство европейских иммигрантов приезжали в США «с земли». После 1965 г. они разделились на две группы: временные сельскохозяйственные рабочие, в основном из Латинской Америки, и высокообразованные рабочие со всего мира. К 2000 г. почти 12 % рабочей силы составляли латиноамериканцы.

Технологии против социальных пособий

ХХ в. был не только веком Америки, но и веком среднего американца: никогда прежде в истории так много простых людей не пользовались таким материальным изобилием и экономическими возможностями. Первые же два десятилетия XXI в. оказались более тревожными. С 2009 г. экономика Америки увязла в затяжном застое – подобно тому, как американские вооруженные силы – в затяжных войнах в Ираке и Афганистане. Двигатели великой американской машины процветания работали уже не так эффективно, как раньше. Рост почасовых объемов производства несельскохозяйственного бизнеса с 2011 по 2016 г. составил в среднем всего 0,7 % в год, а реальный рост ВВП – лишь 2,2 % в год.

Более того, стагнация порождала популистское возмущение, грозившее застопорить эти двигатели еще сильнее. Саймон Кузнец как-то заметил: «Мы, американцы, настолько привыкли к устойчивому экономическому росту в расчете на душу населения, что склонны воспринимать его как должное, не осознавая, насколько исключительный рост в таких масштабах нехарактерен в контексте всей истории человечества». Люди обычно очень плохо реагируют на потерю того, что воспринимают как должное: сначала отрицают потерю, продолжая транжирить плоды процветания, как будто ничего не изменилось, а потом начинают жаловаться и бунтовать.

Несмотря на все изменения, произошедшие с века железных дорог до информационной эры, Америка по-прежнему лучше всех в мире производит предпринимателей. Она притягивает таланты со всего мира: Сергей Брин, сын русских иммигрантов, – подобно тому, как Эндрю Карнеги был сыном бедного шотландского ткача. Она прощает неудачи: Стива Джобса с Генри Фордом (а также с Роулендом Мейси и Генри Хайнцем) роднит то, что все они обанкротились. А это стимулирует амбиции. Утверждение Марка Твена и Чарльза Уорнера о том, что «в Америке почти каждый человек имеет свою мечту, свой излюбленный план, благодаря которому он рассчитывает выдвинуться в смысле общественного положения или материального благополучия», и сейчас остается таким же верным, как и в 1873 г., когда они высказали его в предисловии к «Позолоченному веку».

Нынешнее поколение американских предпринимателей перестраивает цивилизацию так же фундаментально, как и «бароны-разбойники». Они подвержены той же мегаломании, что и антигерои Иды Тарбелл. Сергей Брин хочет выращивать мясо из стволовых клеток. Илон Маск хочет заново «изобрести» железные дороги, «выстреливая» пассажиров по герметично закрытым трубам. Питер Тиль из PayPal заявляет, что «великая незавершенная задача современного мира – превратить смерть из факта жизни в проблему, требующую решения».

Эти великие революции вполне могут заложить основы для повышения благосостояния, точно так же, как «стальная» и «нефтяная» революции в XIX в. Технология гидроразрыва пласта способствует снижению цен на нефть и газ как для потребителей, так и для бизнеса. Воздействие ИТ-революции распространяется на все более широкие сферы экономики – от информации как таковой до отрасли услуг в целом и от виртуального мира к физическому.

Источник экономических проблем Америки кроется в другом – в росте пособий и нестабильности финансовой системы.

Как починить машину экономического роста Америки

Легко быть пессимистом и не верить в способность Америки решить эти проблемы. Социальное обеспечение не зря называют расстрельным направлением[298] политики. Финансовая система была подвержена взлетам и падениям еще с начала промышленной революции. Нынешний политический кризис в Америке имеет глубокие корни. В частности, история социальных льгот в Соединенных Штатах выявила глубинное противоречие: их невозможно финансировать должным образом. При этом решение проблем не представляет невыполнимую задачу для страны, которая создала на дикой территории самую мощную экономику на земле.

Вдохновляющий опыт некоторых стран, которые успешно реформировали системы социального обеспечения, предоставляет как общую мотивацию, так и практические методы. Самые обнадеживающие события произошли в Швеции. На протяжении большей части ХХ в. роль шведского государства только росла: оно, предлагая народу все больше и больше благ, продолжало повышать налоги, чтобы платить за них. Доля государственных расходов в ВВП почти удвоилась с 1960 по 1980 г. и достигла 67 % в 1993 г. В 1950–1990 гг. в государственном секторе появилось более миллиона новых работников, в то время как в частном секторе за тот же период – ни одного. В 1976 г. Астрид Линдгрен, создательница повести «Пеппи Длинныйчулок», получила налоговый счет на 102 % от своего годового дохода и написала сказочную историю о колдунье-писательнице Помперипоссе, забросившей писательское ремесло ради беззаботной жизни безработного, подарив экономистам новый термин – «эффект Помперипоссы», описывающий налоговое бремя, превышающее сумму полученного дохода.

В конце концов система зашла в тупик. В 1991 г. Швеция погрузилась в так называемый ночной кризис: шведская банковская система приостановила работу, иностранные инвесторы потеряли доверие к правительству, а ипотечные ставки ненадолго выросли до 500 %. Консервативное правительство Карла Бильдта приняло ряд радикальных мер, чтобы вернуть страну на правильный путь. Швеция сократила долю государственных расходов в ВВП с 67 % в 1993 г. до 49 % в настоящее время. Она снизила максимальную ставку налога и расчистила авгиевы конюшни запутанной системы налогов на имущество, подарки, богатство и наследство. Правительство связало себя фискальной смирительной рубашкой, обязывающей заканчивать каждый экономический цикл с профицитом. Государственный долг сократился с 70 % ВВП в 1993 г. до 37 % в 2010 г., а бюджет страны за тот же период вырос с 11 %-ного дефицитного до 0,3 % профицита. В 1998 г. шведы перешли от системы фиксированных пособий к накопительной пенсионной системе с фиксированным взносом, обеспечив тем самым ее финансовую стабильность. Они ввели элемент приватизации, позволив шведам вкладывать часть своих пенсионных средств в частные системы. Сегодня более половины населения, сделав в какой-то момент активный выбор, перечисляют свои сбережения в частные пенсионные фонды (деньги для тех, кто решил этого не делать, автоматически поступают в государственный инвестиционный фонд). Наконец, Швеция повысила пенсионный возраст до 67 лет и ввела автоматический механизм повышения пенсионного возраста в соответствии с ожидаемой продолжительностью жизни. Предусмотрен даже автоматический «выключатель», который срабатывает, когда экономика находится в рецессии: пенсии падают, если экономика не может себе этого позволить.

Шведы провели свои радикальные реформы на основе межпартийного консенсуса, признав, что их «народный дом», как его называли основатели «шведской модели» государства всеобщего благосостояния, может выжить только при условии ответственного управления семейными финансами. Они продолжают беспокоиться по поводу этой проблемы. Правительство назначило «комиссию по будущему», которая пытается справиться с последствиями старения общества.

Соединенные Штаты намного больше, чем Швеция, население которой примерно равно населению Нью-Йорка, а американское общество в гораздо меньшей степени ориентировано на достижение консенсуса. Однако Швеция тем не менее предлагает важные уроки для Америки, особенно в плане готовности страны перейти от системы фиксированных пособий к накопительной пенсионной системе с установленными взносами, которая по определению автоматически решит проблему финансирования социального обеспечения в стране (фонд не может выплатить больше денег, чем их внесено). Но в США можно применить и многие другие изменения. Пример Швеции показывает, что даже самая «огосударствленная» страна может изменить курс. Пределы государства могут как сокращаться, так и расширяться. Швеция использовала методы, применимые во всех демократических странах: она передала решение задачи пенсионного обеспечения из рук политиков в руки мудрецов, мужчин и женщин, и максимально положилась на автоматические формулы – такие как привязка пенсионного возраста к ожидаемой продолжительности жизни.

Соединенные Штаты также могут полагаться на то, что характер старения сегодня изменяется. Самый простой способ сэкономить деньги – повысить пенсионный возраст. В настоящее время пенсионный возраст планируют увеличить до 67 лет в 2022 г. По подсчетам Бюджетного бюро Конгресса, несколько небольших изменений позволят добавить к ВВП еще 1 %: надо перенести эту дату вперед, повысить пенсионный возраст до 70, а затем проиндексировать его с учетом ожидаемой продолжительности жизни. Сэкономить можно и за счет простой индексации пособий с учетом инфляции цен, а не инфляции заработной платы.

Актуарии Фонда социального обеспечения подчеркнули настоятельную необходимость решения этой проблемы в годовом докладе фонда за 2017 г. Отметив, что существующая система серьезно недофинансирована, они утверждали, что для долгосрочного сохранения платежеспособности системы социального обеспечения у Америки нет иного выбора, кроме как немедленно сделать одно из двух (или и то и другое): повысить налоги на фонд заработной платы на 4,3 процентных пункта (более чем на треть) или сократить будущие пособия на 25 %. Совет попечителей Medicare также добавил свои голоса к этим опасениям в своем отчете за 2017 г., утверждая, что Medicare сталкивается с «существенным финансовым дефицитом, который необходимо будет устранить на законодательном уровне. Такое законодательство должно быть принято как можно раньше, с тем чтобы свести к минимуму последствия как для получателей и поставщиков услуг программы, так и для налогоплательщиков».

Несомненно, есть те, кто утверждает, что это варварство – заставлять людей работать еще немного дольше, прежде чем они начнут получать государственные пособия. Однако пенсионный возраст был установлен в то время, когда ожидаемая продолжительность жизни была намного ниже. Сегодня типичный 65-летний пенсионер может рассчитывать еще на 19,5 лет жизни по сравнению с 12,7 годами для мужчин и 14,7 годами для женщин в 1940 г. (через пять лет после создания системы в 1935 г.). Кроме того, пенсионный возраст был установлен во времена, когда большинство людей изнуряли себя тяжелой физической работой. Сегодня люди живут дольше и ведут более здоровый образ жизни. По подсчетам аналитического центра Urban Institute, 46 % рабочих мест в Америке практически не предъявляют никаких требований к физической форме своих работников{419}. Компании учатся регулировать свои рабочие места, чтобы облегчить жизнь пожилых работников. Компания BMW внедрила «удобные для людей в возрасте» изменения в оснащении рабочих мест на некоторых производственных линиях – такие как новые стулья, более удобную обувь, увеличительные линзы и регулируемые столы, которые сделали пожилых работников такими же продуктивными, как и их младшие коллеги. Крупная американская медицинская компания Abbott Laboratories разрешает ветеранам работать четыре дня в неделю или брать до 25 дополнительных дней отпуска в год. Проведенное фондом Кауффмана исследование американских фирм, основанных в 1996–2007 гг., выявило, что самый высокий уровень предпринимательской активности наблюдается среди людей в возрасте от 55 до 64 лет и самый низкий – среди 20– 34-летних{420}. Рэю Кроку было за 50, когда он начал создавать систему франчайзинга McDonald's, а полковнику Харланду Сандерсу – за 60, когда он создал сеть закусочных Kentucky Fried Chicken.

Вторая большая проблема – хрупкость финансовой системы, обнажившаяся в ходе финансового кризиса 2008 г. Этот кризис уже привел к десятилетнему застою. Еще один такой кризис может усугубить ситуацию, подорвав легитимность всей системы в то время, когда гнев популистов и без того бушует.

Для эффективной работы современным капиталистическим экономикам необходима инновационная финансовая система. Такие системы улучшают финансирование новых предприятий и идей и тем самым способствуют повышению производительности и уровня жизни: подумайте о том, как новые формы облигаций способствовали развитию компаний нового типа в 1980-е гг. Устаревшие денежно-кредитные системы сажают широкую экономику на голодный паек, лишая ее инвестиций, и тем самым сдерживают рост и снижают уровень жизни. При этом слишком многие недавние новинки в этой сфере оказались крайне несовершенными: они повышали риски, провоцируя чрезмерное привлечение заемных средств или снижая прозрачность. Таким образом, они превращали финансистов из агентов повышения производительности в рантье, присваивающих ренту.

В связи с этим возникает деликатная проблема: как защититься от разрушительной стороны финансовых инноваций, не выхолащивая их конструктивную сторону? Одно из тупиковых решений – разработать подробные правила работы финансовых учреждений. Именно такой подход был принят при подготовке закона Додда–Франка. Представления его авторов о том, как функционирует финансовая система, существенно отличались от реальной ситуации на рынках. Такой подход чреват опасностями: он способствует развитию культуры формализма, замедляет обновление, расширяет влияние лоббирующих групп и, что самое страшное, предоставляет финансовым новаторам массу возможностей перехитрить бюрократов.

Есть другое решение – оно проще и гораздо лучше: увеличение обязательного объема резервного капитала, который должны поддерживать банки. В преддверии финансового кризиса банки в среднем сохраняли около 10 % своих активов в качестве собственного капитала. Реальные активы Lehman Brothers упали примерно до 3 %. Если бы регулирующие органы заставили банк поддерживать уровень собственного капитала, скажем, на 25 %, а лучше и на 30 %, чтобы снизить вероятность цепной реакции дефолтов – главной причины финансового кризиса, – 2008 г. показался бы легким приступом стенокардии, а не инфарктом. Нефинансовые корпорации редко сталкиваются с неплатежеспособностью, поскольку они держат почти половину своих активов в виде основного капитала. И Bear Stearns, и Lehman Brothers относительно благополучно пережили Великую депрессию отчасти потому, что они были партнерствами, в которых партнеры рисковали своим капиталом и следили за всеми инвестициями. Банк Brown Brothers Harriman, остававшийся партнерством, когда другие инвестиционные банки превращались в акционерные общества открытого типа, воздерживался от рискованных действий, ставших столь распространенными на Уолл-стрит, и практически не пострадал от финансового кризиса. Его кредитный рейтинг остался высоким, а баланс счетов – хоть и небольшим, но безупречным. К сожалению, вернуть организационно-правовую форму инвестиционных банков к партнерству, которое так хорошо защищает их от потрясений, представляется почти нереальным. Для работы в глобализованном мире им просто требуется слишком много капитала. В отсутствие такой дисциплины мы можем по меньшей мере потребовать, чтобы публичные компании в обмен на привилегию акционирования принимали на себя обязательства иметь бóльшие резервы капитала для защиты от соблазна играть на чужие деньги.

Возражение против жестких требований ко всем кредитно-финансовым учреждениям повысить объем капитальных резервов заключается в том, что, даже если вводить эти требования постепенно, в течение нескольких лет, это сократит доходы банков и, следовательно, объем кредитования. Однако история показывает обратное. В Соединенных Штатах с 1870 по 2017 г., за редким исключением, чистый доход коммерческих банков в процентах от их собственного капитала составлял от 5 до 10 в год, независимо от размера их капитальных резервов. В преддверии кризиса 2008 г. этот показатель вырос, что, вероятно, отражало рост рисков, связанных с заметным расширением рыночных возможностей коммерческих банков, но вырос он незначительно.

Банки конкурируют за собственный капитал со всеми остальными предприятиями. Соотношение прибыли после налогообложения и чистых активов американских нефинансовых корпораций на протяжении почти столетия оставалось, что неудивительно, в одном и том же диапазоне, как и доходность обыкновенных акций с 1890 г. В результате банковских кризисов, продолжавшихся на протяжении десятилетий, нормы прибыли на капитал банков снижались, но вскоре возвращались к этому узкому диапазону. Так, резкое падение 2008 г. было обращено вспять к 2011 г. После незначительных падений показатели чистой прибыли быстро восстанавливались до стабильного исторического уровня. В 2016 г. этот показатель составил 9 %. Единственным существенным исключением стала Великая депрессия. Но даже тогда показатели прибыли вернулись на уровень 1929 г. уже к 1936 г.

Самое поразительное в стабильности показателей банковской доходности с 1870 г. то, что соотношение их собственного капитала к активам заметно сократилось, а затем наблюдалось скромное восстановление. Собственный капитал банка в процентах к активам, например, в результате консолидации резервов и совершенствования платежных систем упал с 36 в 1870 г. до 7 в 1950 г. С тех пор этот показатель поднялся до сегодняшних 11. Таким образом, если исторические тенденции хоть что-нибудь да значат, постепенное повышение требований к минимально разрешенному капиталу в процентах от активов (при сохранении стабильной нормы доходности собственного капитала) не будет сдерживать поэтапное увеличение прибыли, поскольку чистый доход банка в процентах от активов будет, чисто арифметически, конкурентно повышаться, как это было и в прошлом. Этого будет вполне достаточно, чтобы покрыть расходы, связанные с повышением требований к капиталу. Разность между процентными ставками по кредитам и депозитам будет расти, и/или должны вырасти доходы, не связанные с получением процентов.

При резком снижении кредитных рисков станет возможным существенное снижение уровня банковского надзора и регулирования. Законодателям и регуляторам придется гораздо меньше беспокоиться о качестве кредитных и фондовых портфелей банков, так как убытки будут компенсироваться акционерами, а не налогоплательщиками. Это позволило бы правительству отказаться от чудовищного закона Додда–Франка 2010 г. Правительству больше не придется вмешиваться в основную экономическую функцию банков: помогать направлять скудные сбережения страны на финансирование потенциально продуктивных инвестиций. Оно сможет бросать свою регуляторную энергию туда, где та будет использоваться гораздо эффективнее – на искоренение мошенничества.

Наращивание объемов собственного капитала и борьба с мошенничеством не решат, однако, всех проблем финансово-кредитных учреждений: это невыполнимая задача. Люди всегда будут накапливать слишком много риска. Новаторы всегда будут заигрывать с опасностью: следующим источником кризиса вполне может стать теневая банковская система. Поскольку капитализм не может «остановиться», он никогда не сможет обходиться без риска. Однако он сделает больше, чем наши нынешние благие, но необоснованные попытки избежать инфекции и одновременно сохранить динамизм финансовой системы.

Как освободить птицу экономики

Мы начали книгу с рассказа о воображаемой встрече Всемирного экономического форума в Давосе в 1620 г. и утверждали, что никто и представить себе не мог, что в Америке в конечном итоге возникнет самая мощная экономика в мире. В конце книги уместно поднять этот же вопрос снова. Продолжит ли Америка доминировать в мире так же, как она делала это в течение последних 100 лет? Или же мы увидим еще один сюрприз – падение Америки, столь же неожиданное, как и ее предыдущее восхождение к славе?

Впервые с тех пор, как США лишили Великобританию статуса крупнейшей экономической державы, Америке бросает вызов другая страна. По паритету покупательной способности экономика Китая превосходит экономику США: 21,3 трлн долл. по сравнению с 18,6 трлн долл. по состоянию на 2016 г. Объем производства обрабатывающей промышленности Китая превысил объем производства в Америке более десяти лет назад. Экспорт Китая на 50 % превышает американский. Опрос, проведенный в 2017 г. компанией Pew Research, показал, что Китай считают более мощной экономической державой, чем США, в Великобритании (46 % против 31 %), Германии (41 % против 24 %) и Канаде (42 % против 32 %). Китай кардинально отличается от имперской Великобритании: он гораздо крупнее в «чистых измерениях» – по численности населения и массе суши[299]. С темпами же роста, достигающими 10 % в последние годы, он еще и гораздо динамичнее[300].

Нынешний успех Китая происходит в то время, когда Соединенные Штаты порой выглядят так, будто они сбились с пути. Политика Америки демонстрирует отчетливые черты популизма. Иногда кажется, что Америка недовольна глобальными институтами (МВФ, Всемирный банк, ВТО и даже НАТО), которые она создала и которые сделали так много для укрепления ее могущества в ХХ в.

Вероятно, в XXI в. господство Соединенных Штатов по сравнению с ХХ в. уменьшится: на Китай будет приходиться растущая доля мирового ВВП, и Европа вряд ли распадется на части, как это было в XX в[301]. Однако Соединенные Штаты по-прежнему значительно опережают Китай по показателям ВВП на душу населения: 57 608 долл. по сравнению с 8123 долл. (или 15 392 долл. по паритету покупательной способности). И они лучше охраняет свою долю в мировом ВВП, чем Европа.

Китай не демонстрирует никаких признаков готовности заменить Соединенные Штаты в качестве движущей силы мировой экономики. Америка лидирует во всех отраслях, которые изобретают будущее, таких как искусственный интеллект[302], робототехника, беспилотные автомобили и, конечно, финансы. При всех своих проблемах с популизмом у Америки есть то ценное, чего не хватает Китаю: стабильный политический режим, который одновременно сдерживает власть президента и позволяет успешно осуществлять переход власти от одного лидера к другому. Пока что ничего не слышно о том, чтобы американские миллиардеры покупали дома-убежища на черный день в Шанхае или Пекине.

Соединенные Штаты умеют оправляться от потрясений. В 1930-е гг. Америка страдала от одной из самых длинных и глубоких депрессий в истории. Но из Второй мировой войны она вышла самой мощной экономикой мира и вступила в 20-летний период устойчивого роста. В 1970-е гг. американская экономика страдала от стагфляции, а ее компании проиграли немецким и японским. В 1980-е и 1990-е гг. Америка воспользовалась возможностями, открывшимися в результате ИТ-революции и глобализации, чтобы восстановить свои позиции самой динамичной мировой экономики. Есть все основания полагать, что Америка сможет провернуть тот же трюк вновь.

Проблемы Америки вызваны не устареванием технологий, а плохой политикой. Если мы не справимся с ними, темпы роста США будут постоянно снижаться. Но это по крайней мере означает, что их можно исправить. Некоторые полагают, что Америка погрязла в болоте низких темпов роста. Мы предпочитаем думать, что она застряла в железной клетке собственного изготовления: чрезмерные пособия и непродуманные правила снижают эффективность ее экономики. Пособия отвлекают ресурсы на потребление и снижают объем накоплений, за счет которых можно было бы финансировать капитальные расходы, направленные на повышение производительности. Чрезмерное нормативное регулирование делает отдаленное будущее более неопределенным, что отталкивает бизнес от инвестиций в долгосрочные проекты с отсроченными выплатами. Это оптимистичное видение: болота по своей природе труднопреодолимы или вообще непреодолимы. А вот из клетки вполне можно выбраться, если у вас есть нужные ключи.

Мы показали, что Америка располагает всеми необходимыми ключами для того, чтобы отпереть эту клетку. Главный вопрос в том, есть ли у нее политическая воля для того, чтобы повернуть их.

Приложение

Данные и методология

Одной из самых больших трудностей при написании экономической истории Соединенных Штатов является нехватка данных за первые годы жизни страны. Это не только затрудняет создание четкого представления о том, что происходило в те годы, но и усложняет создание временных последовательностей и коэффициентов, которые восходят к основанию республики (и к более раннему времени).

Нехватка экономических данных за первые десятилетия существования республики отражает минимальный спрос на них со стороны бизнеса. В то время почти вся экономическая деятельность была связана с сельским хозяйством, которое зависело в основном от местных климатических условий, при этом нужды в общенациональных данных почти не было. С конца XIX в. у нас появляются данные об объемах национальных железнодорожных перевозок и банковских расчетов (за исключением расчетов в Нью-Йорке, являвшемся главным финансовым центром), которые воспринимались как обобщенные показатели общенациональной деловой активности.

Лишь после беспрецедентного шока Великой депрессии правительство начало серьезно относиться к вопросу о национальной экономической статистике. Для систематического сбора данных по национальному доходу и счетам производства, которые в наибольшей степени отражают нашу экономическую активность, привлекли Саймона Кузнеца из Национального бюро экономических исследований (NBER). Министерство торговли опубликовало свои первые данные (начинавшиеся с показателей 1929 г.) в 1934 г. Впоследствии эти данные были дополнены результатами анализов, проведенных Бюро переписи населения, Статистическим управлением Министерства труда, Службой экономических исследований Министерства сельского хозяйства и Федеральной резервной системой.

До 1929 г. современным историкам приходилось полагаться прежде всего на статистические данные десятилетних переписей населения, которые проводились с 1790 г. в соответствии с Конституцией. Однако данные с 1929 г. по сегодняшний день могут многое рассказать об экономических условиях до 1929 г. Например, если взять темпы роста почасового производства с 1929 по 2017 г. – 2,5 % в год – и спроецировать их назад, скажем, на 1790 г., то возникнет образ страны со значительно более низким уровнем жизни, чем тот, с которым мы знакомы по доступным данным того времени. Мы знаем, в каких домах жили люди и каким видом транспорта они пользовались, не только по описаниям (и иллюстрациям) того времени, но и по сохранившимся образцам. У нас также есть подробное описание (в калориях) пайков Континентальной армии[303] и, в некоторых случаях, продовольствия, потребляемого гражданским населением. Это говорит о более медленных темпах роста производительности в XIX в. и начале XX в. по сравнению с периодом 1929–2017 гг.

Постоянно растущая армия исследователей приступила к заполнению этого пробела в статистике – часто с помощью новых статистических методов{421}. Некоторым историкам удалось восстановить исторические значения ВВП – как номинального, так и реального (серия Millennial Edition): их мы считаем наиболее достоверными из всех имеющихся оценок. Они задают рамки нашей системы данных до 1929 г.{422}. Их метод подробно описан в серии «Историческая статистика Соединенных Штатов» (Millennial Edition){423}. Этот сборник расширяет данные различных изданий Historical Statistics (Историческая статистика) Бюро переписи населения, издававшихся с 1949 г. Используя различные источники, мы разделяем реальный валовой внутренний продукт (ВВП), приведенный в серии Millennial Edition по секторам экономики: домохозяйства (включая некоммерческие организации), правительственный сектор (федеральное, государственное и местное правительства) и частный сектор (фермерский и несельскохозяйственный бизнес). Во всех случаях мы берем за данность опубликованные данные Бюро экономического анализа США с 1929 г. по настоящее время.

Далее следует описание того, как мы оцениваем объемы ВВП до 1929 г. для главных секторов экономики: ВВП домашних хозяйств, состоящий главным образом из условно исчисленной арендной платы за жилье, занимаемое собственниками, рассчитывался с использованием данных о занимаемом собственниками жилье{424} (с 1890 г. по настоящее время) и количестве домашних хозяйств{425} (с 1850 г. по настоящее время) по результатам различных переписей, а также данных о рабочей силе за 1800 г., взятых из работ Дэвида Вейра{426} и Томаса Вейсса{427}. ВВП в правительственном секторе рассчитывался, исходя из данных о расходах на федеральном уровне, на уровне штатов и местных властей. Исторические данные о расходах федерального правительства вплоть до 1789 г. можно получить в Министерстве финансов США{428}. Данные о расходах правительств штатов и местных властей до 1902 г. можно получить в Министерстве торговли США{429}. Мы оценили расходы штатов и местных органов власти до 1902 г., используя комбинацию данных о доходах (1800–1900) и изменении задолженности (1838– 1902), приведенные в работах Силлы, Леглера и Уоллиса{430}. ВВП фермерских хозяйств оценивался с использованием данных об их доходах (1869–1937) от Роберта Мартина{431} и объемах производства (1800–1900) от Марвина Тауна и Уэйна Расмуссена{432}. ВВП домохозяйств, правительства и фермерских хозяйств затем вычитались из общего объема ВВП, указанного в серии Millennial Edition, для получения ВВП несельскохозяйственных предприятий. Производительность обычно измерялась только для частного сектора.

Итоговые значения производительности мы получали, оценив общее количество отработанных рабочих часов и сравнив их с объемом производства. Для этого сначала оценивалась занятость в сельском хозяйстве и несельскохозяйственных предприятиях, а затем занятость умножалась на оценочное среднее значение рабочих часов в неделю в этих двух секторах. Мы использовали данные об общей занятости и занятости в сельском хозяйстве, полученные в работах Вейра{433} и Вейсса{434}. Вычитание занятости в сельском хозяйстве из общей занятости дает несельскохозяйственную занятость, которая затем сокращается до уровня несельскохозяйственной занятости в частном секторе. Для расчета почасовой выработки нам нужно непротиворечивое множество среднегодовых (или недельных) рабочих часов. Существует много отдельных свидетельств об исключительной протяженности рабочих дней на фабриках в начале XIX в., особенно для детей. В этом случае нашем реперным значением стало среднее время работы на производстве начиная с 1869 г., указанное у Джона Кендрика. В 1869 г. средняя продолжительность рабочей недели составляла 57,7 часа, или почти десять часов в день за шесть дней недели. Мы предположили, что она является репрезентативной для всех работников и что она была лишь немного выше за годы, предшествовавшие 1869 г.

Продолжительность рабочей недели начала сокращаться – сначала постепенно, а затем значительно быстрее – с 1914 г., когда Генри Форд удвоил зарплату на заводе и сократил рабочий день с девяти до восьми часов, полагая, что рост производительности после восьми часов работы в день замедлялся. Наблюдая за ростом производительности и прибыльности Ford, большинство компаний вскоре последовали его примеру.

«Новый курс» ознаменовался принятием в 1938 г. Закона о справедливых условиях труда. Этот закон применяется к отраслям промышленности, где коллективно была занята примерно пятая часть рабочей силы, и устанавливал максимальную длительность рабочей недели в 40 часов с дополнительной компенсацией за сверхурочную работу. С тех пор протяженность рабочей недели в целом оставалась стабильной.

Оценки средней продолжительности рабочей недели в сельскохозяйственном секторе основывались на различных источниках нерегулярных данных. Один из важных вопросов состоял в том, как приспособиться к сезонным изменениям, сбалансировав (предположительно) длительный рабочий день в период сева и сбора урожая с более коротким рабочим временем в зимний период, чтобы получить правдоподобную оценку средних рабочих часов в неделю и в целом за год. Другая проблема заключалась в том, чтобы определить, какую часть светового дня владельцы семейной фермы уделяли собственно работе, а какую – домашним и другим хозяйственным делам. Несмотря на то, что нам были доступны оценки недельных часов работы в фермерских хозяйствах из разных источников, особенно полезным оказалось исследование тенденций изменения производительности, проведенное Кендриком{435}. Оценки среднего недельного рабочего времени в несельскохозяйственном коммерческом секторе основывались на данных по обрабатывающему сектору, собранных Боуденом{436} и Кендриком{437}. Умножение занятости в сельскохозяйственном и несельскохозяйственном бизнесе на соответствующую среднюю длительность рабочей недели дает среднее совокупное значение рабочих часов в неделю, которое затем пересчитывается в годовом исчислении для получения совокупных отработанных часов.

Производительность сельскохозяйственного и несельскохозяйственного бизнеса вычислялась путем деления рассчитанных нами значений ВВП на соответствующее среднее совокупное значение отработанных рабочих часов. Затем мы использовали наши оценки производительности для ретрополяции данных Статистического управления Министерства труда, доступных с 1947 г., на 1800-е гг. по сельскохозяйственному и несельскохозяйственному секторам бизнеса.

Мы также использовали наши оценки исторического сельскохозяйственного и несельскохозяйственного ВВП для ретрополяции данных по многофакторной производительности начиная с 1948 г. на 1900-е гг. Мы использовали упрощенную версию процедуры детальной оценки данных Статистического управления Министерства труда по МФП{438}. Мы взяли информацию по услугам (затратам) капитала из данных Рэймонда Голдсмита об основных фондах страны и темпах их амортизации{439}. Мы вывели затраты труда из наших оценок отработанных часов с поправкой на квалификацию на основе данных охвата населения школьным образованием{440}. Объем доходов на долю труда был получен из данных по доходам Роберта Марго{441} и Стенли Либерготта{442}.

Данные NBER о «деловой активности» за 1855–1970 гг., связанные с данными Бюро экономического анализа, позволили нам построить квартальный ряд операционных курсов, который оказался особенно полезным для анализа ранних бизнес-циклов.

Гражданская война была, конечно, уникальным периодом в истории экономики США, и мы попытались построить подмножество ежегодных данных как по Союзу, так и по недолго просуществовавшей Конфедерации. Мы также обнаружили, что Деловые хроники NBER за 1790–1919 гг. (опубликованы в 1926 г.) полезны для оценки краткосрочного качественного развития экономики, где количественных данных мало или они вообще отсутствуют. Наиболее полезным общим источником количественных данных является обширная база данных Федерального резервного банка Сент-Луиса.

Благодарности

С искренним удовольствием мы благодарим многих людей, которые помогли нам написать эту книгу. В Greenspan Associates Джеффри Янг создал множество таблиц и диаграмм и проверил все цифры. Элисон Тивени неутомимо проверяла достоверность информации, а также оказывала практическую и логистическую помощь. Селина Данлоп из журнала The Economist помогла отобрать иллюстрации; Шейла Аллен, Ингрид Эслинг, Марк Дойл и Рейчел Хорвуд выступили зоркими корректорами, а Сабрина Валейдон, Пэтси Драйден и Дженнифер Браун оказали ценную помощь. Вулдридж особенно благодарен главному редактору журнала Занни Беддоусу за то, что тот предоставил ему трехмесячный отпуск, который позволил нам долго работать вместе в Вашингтоне, округ Колумбия. Не работающие в The Economist Уиллоби Худ и Джозеф Эш также помогали в проверке фактов. В издательстве Penguin Press мы хотели бы поблагодарить нашего выпускающего редактора за ее кропотливую работу, а также наших редакторов Кристофера Ричардса и Мию Каунсил за то, что они сделали нашу тягомотину читабельной. Особенно мы благодарны Скотту Мойерсу, который собрал нас вместе, предложил проект, придумал название и, как будто этого было недостаточно, понукал нас, разумно чередуя шпоры и узду. Естественно, мы несем полную ответственность за любые ошибки и погрешности, которые могут встретиться в тексте.

Графические и изобразительные материалы

Натаниэль Карриер. Кашалот в ярости. Раскрашенная литография, 1852 г. / Springfield Museums.

Неизвестный американский художник. Ферма в долине Махантанго. Конец XIX в. / National Gallery of Art/NGA Images.

Серебряный доллар 1794 г. / Alamy Stock Photo.

Джейкоб Каммингс. Карта из «Атласа древней и современной географии», 1816 г. / Yana & Marty Davis Map Collection, Museum of the Big Bend.

Джон Нигл. Пэт Лайон в кузне. 1827 г. / Museum of Fine Arts, Boston.

Изображение фабрики Сэмюэла Слейтера в Потакете, Род-Айленд, без даты / The Joseph Bucklin Society.

Рекламный плакат жатки Маккормика. Титульная страница газеты The Abilene Reflector (Абилин, Канзас), 29 мая 1884 г. / Chronicling America: Historic American Newspapers. Library of Congress.

Чертежи из патентной заявки Эли Уитни на хлопковый джин, 14 марта 1794 г. / Records of the Patent and Trademark Office, National Archives.

Разворот объявления публичного аукциона Sheriff's Sale, объявление о продаже рабов (факсимиле), 13 августа 1845 г. / Missouri Historical Society.

Изображение канала Эри из каталога «Летние экскурсионные маршруты» издательства Sunshine Publishing Company, Филадельфия, 1881 г. / Оцифровано Sloan Foundation. Library of Congress.

Комната в Маклин-Хауз, в здании суда г. Аппоматтокс, где генерал Ли сдался генералу Гранту. Литография / Major & Knapp, Library of Congress.

Library of Congress при посредстве Corbis Historical / Getty.

Photo 12 / Alamy Stock Photo;

Л. Ч. Макклюр. Фото старателя. 1850 г. Wikimedia Commons.

Рекламная листовка Pony Express, в то время принадлежавшей Wells, Fargo & Company, 1861 / Smithsonian National Postal Museum.

Художник Уильям Джексон / Фото MPI при посредстве Getty.

Джон Гаст. Американский прогресс. 1872 г. / Library of Congress, Prints and Photographs Division.

Мэтью Брэди. Фотография локомотива №133, Военная железная дорога США, Сити-Пойнт, Вирджиния. Ок. 1860–1865 г. / U. S. National Archives.

Everett Collection Inc. /Alamy Stock Photo.

Великий подвесной мост через Ист-ривер, опубликовано Currier & Ives, New York.

Цветная литография, 1883 г. / Library of Congress, Prints and Photographs Division. Альфред Уод. Изображение работ на сталелитейном заводе. Гравюры, ксилография, 1876 г. / Library of Congress.

Bettmann при посредстве Getty.

Buyenlarge при посредстве Archive Photos / Getty.

KGPA Ltd. / Alamy Stock Photo.

Interim Archives при посредстве Archive Photos / Getty.

Джон Пирпонт Морган. Фотография, ок. 1902 г. / Library of Congress.

Оскар Уайт. Студийный фотопортрет Джона Дэвисона Рокфеллера / 360.org.

Эндрю Карнеги. Фотография, ок. 1913 г. / Library of Congress.

Пол Бразерс. Фотография Джона Хилла, 1902 / опубликована в The World's Work: A History of Our Time, Doubleday, С. & Company, 1916 / University of Toronto.

Томас Эдисон в лаборатории. Фотография / U. S. Department of Energy.

Уильям Брайан и др. Фотография Harris & Ewing, 1908 / Library of Congress.

Уильям Брайан на съезде Демократической партии в 1908 г. Фотография / Library of Congress.

Stock montage при посредстве Getty.

Bettmann при посредстве Getty.

Рабочие устанавливают мотор на Model T на конвейере завода Highland Park, 1913 / Ford Motor Company.

Everett Collection Inc / Alamy Stock Photo.

The New York Historical Society при посредстве Getty. Fox Photos при посредстве Hulton Archive / Getty. Rolls Press/Popperfoto при посредстве Getty. Science History Images / Alamy Stock Photo. Universal Images Group при посредстве Getty. Sheldon Dick при посредстве Hulton Archive / Getty. ClassicStock / Alamy Stock Photo.

Library of Congress при посредстве Corbis Historical / Getty. Corbis Historical при посредстве Getty.

Любезно предоставлено Advertising Archives. Bettmann при посредстве Getty.

Hulton Archive при посредстве Getty. ClassicStock / Alamy Stock Photo.

Tim Boyle при посредстве Getty.

Universal History Archive при посредстве Getty. Любезно предоставлено Advertising Archive. INTERFOTO / Alamy Stock Photo.

Kenneth Cantrell при посредстве ZUMA. Stefano Politi Markovina / Alamy Stock Photo.

Графики, диаграммы и таблицы

Рис. 1.1. Динамика обесценивания континенталя в сравнении с объемом континенталей в обращении / Eric P. Newman, The Early Paper Money of America, Fifth Edition. Iola, Wisconsin: Krause Publications, 2008, pp. 61–71, 481.

Рис. 1.2. Коэффициент мощности несельскохозяйственного бизнеса / National Bureau of Economic Research, Index of American Business Activity for United States [M12003USM516NNBR], retrieved from FRED, Federal Reserve Bank of St. Louis; https://fred.stlouisfed.org/series/M12003USM516NNBR. Federal Reserve Board, Institute for Supply Management, U. S. Bureau of Economic Analysis.

Рис. 2.1. Средняя цена на полевого раба в расцвете сил в Новом Орлеане / Susan B. Carter, Scott Sigmund Gartner, Michael R. Haines, Alan L. Olmstead, Richard Sutch, and Gavin Wright, editors, Historical Statistics of the United States / Millennial Edition. New York / Cambridge University Press, 2006. Series Bb209, vol. 2, p. 381.

Табл. 2.1. Налогооблагаемая собственность в Конфедерации по штатам, 1861 / Historical Statistics, series Eh50 and Eh57, vol. 5, p. 787.

Рис. 2.2. Реальный валовый внутренний продукт на душу населения / Richard Sutch, "National Income and Product", in Historical Statistics; Richard Easterlin, "Interregional Differences in Per Capita Income, Population, and Total Income, 1840–1950", in The Conference on Research in Income and Wealth, Trends in the American Economy in the Nineteenth Century, Princeton / Princeton University Press,1960; Peter H. Lindert and Jeffrey G. Williamson, "American Incomes 1774–1860", in NBER Working Paper Series, Working Paper 18396, National Bureau of Economic Research / 2012. Retrieved from http://www.nber.org/papers/w18396.pdf; Willard Long Thorp and Hildegarde E. Thorp, "The Annals of the United States of America", in Willard Long Thorp, Business Annals, National Bureau of Economic Research, 1926.

Рис. 2.3. Объем денежной массы Конфедерации и уровень цен / Historical Statistics, series Eh118 and Eh128, vol. 5, pp. 792–793.

Табл. 2.2. Фермы и объем сельскохозяйственного производства в Конфедерации / Historical Statistics, series Eh8–Eh39, vol. 5, pp. 784–785.

Рис. 3.1. Производительность труда в несельскохозяйственном бизнесе и новации / См. в приложении / Данные и методология.

Рис. 3.2. Построенные железные дороги / Historical Statistics, series Df882, Df883, and Df884, vol. 4, p. 917; Historical Statistics, series Df928, vol. 4, p. 923.

Рис. 3.3. Оптовая цена на бессемеровскую сталь / Historical Statistics, series Cc244, vol. 3, p. 213.

Рис. 3.4. Цена на керосин и сырую нефть / Ethel D. Hoover, "Retail Prices After 1850," in The Conference on Research in Income and Wealth, Trends in the American Economy in the Nineteenth Century, Princeton / Princeton University Press, 1960; National Bureau of Economic Research, http://www.nber.org/databases/macrohistory/contents/chapter04.html, Series 04091 and 04182, U. S. Energy Information Administration.

Рис. 4.1. Оптовая цена на сталь / Historical Statistics, series Cc244 and Cc245, vol. 3, p. 213.

Рис. 4.2. Патенты на изобретения, выданные в США / Historical Statistics, series Cg31, Cg32, and Cg33, vol. 3, p. 427.

Рис. 5.1, рис. 5.2. Государственные расходы США и расходы федерального правительства США / См. в приложении / Данные и методология.

Рис. 5.3. Участие американских избирателей в выборах / Historical Statistics, series Eb153, vol. 5, p. 173; U. S. Census Bureau, Federal Election Commission.

Рис. 5.4. Цены и зарплаты / Historical Statistics, series Ba4218, vol. 2, p. 256; Historical Statistics, series Ca13, vol. 3, p. 23; Historical Statistics, series Cc86, vol. 3, p. 175; Historical Statistics, series Cc114, vol. 3, p. 181.

Рис. 6.1. Участие рабочих в стачках / Historical Statistics, series Ba4955 and Ba4962, vol. 2, pp. 354–355.

Рис. 6.2. Затраты на рекламу в США / https://galbithink.org/ad-spending.htm.

Рис. 7.1. Промышленный индекс Доу–Джонса / The Wall Street Journal.

Рис. 7.2. Официальные золотые резервы США / Annual Report of the Secretary of the Treasury, various years, https://fraser.stlouisfed.org/title/194; International Monetary Fund.

Рис. 7.3. Членство в профсоюзах / Historical Statistics, series Ba4783 and Ba4788, vol. 2, p. 336.

Рис. 8.1. Доля рабочих в США, занятых в промышленном производстве / Historical Statistics, series Dd4 and Dd5, vol. 4, p. 579; U. S. Bureau of Labor Statistics.

Рис. 8.2. Население США, рожденное за рубежом / Historical Statistics, series Aa22 and Aa32, vol. 1, p. 36.

Рис. 9.1. Рост почасовой производительности в частном бизнесе / U. S. Bureau of Labor Statistics.

Рис. 9.2. Официальный золотой запас США / Annual Report of the Secretary of the Treasury, various years, https://fraser.stlouisfed.org/title/194; International Monetary Fund.

Рис. 9.3. Продажи автомобилей в США по стране происхождения / Historical Statistics, series Df347, Df348, Df350, and Df351, vol. 4, p. 832; U. S. Bureau of Economic Analysis; Thomas H. Klier, "From Tail Fins to Hybrids / How Detroit Lost Its Dominance of the U. S. Auto Market," in Economic Perspectives, vol. 33, no. 2, 2009, Federal Reserve Bank of Chicago; Ward's Automotive Yearbook, 2012, Ward's Automotive Group, Penton Media Inc., Southfield, Michigan, 2012.

Рис. 9.4. Статистика сталелитейной отрасли США / U. S. Geological Survey, 2014, статистика по железу и стали – в T. D. Kelly and G. R. Matos, comps.; историческая статистика по минеральному сырью и сырьевым ценностям в США / U. S. Geological Survey Data Series 140, retrieved from http://minerals.usgs.gov/minerals/pubs/historical-statistics/.

Рис. 10.1., рис. 10.2. Потребление избранных видов минерального сырья в США / U. S.       Geological Survey, 2014, various statistics, T. D. Kelly and G. R. Matos, comps.; historical statistics for mineral and material commodities in the United States, U. S. Geological Survey Data Series 140, retrieved from http://minerals.usgs.gov/minerals/pubs/historical-statistics/.

Рис. 11.1. Импорт США по месту производства / International Monetary Fund.

Рис. 11.2. Рост производительности труда в частном секторе экономики США / U. S. Bureau of Labor Statistics.

Рис. 12.1. Валовые внутренние накопления и правительственные социальные субсидии / U. S. Bureau of Economic Analysis.

Рис. 12.2. Запас капитала и производительность / U. S. Bureau of Economic Analysis; U. S. Bureau of Labor Statistics.

Рис. 12.3. Доля денежных потоков, которую бизнес готов инвестировать в основные средства / U. S. Bureau of Economic Analysis; National Bureau of Economic Research.

Рис. 12.4. Количество страниц в перечне федеральных нормативных актов / George Washington University Regulatory Studies Center.

Рис. 12.5. Государственный долг США на руках у населения / Congressional Budget Office.

Заключение. Рис. 1. Коммерческие банки США / Office of the Comptroller of the Currency; Federal Reserve Board; Federal Deposit Insurance Corporation.

Приложение (иллюстрации)

До промышленной революции люди жили очень близко к природе

Китообразные относились к числу основных источников масла для освещения, что сделало охоту на них одним из наиболее прибыльных и опасных предприятий в Америке

Как показано на картине, изображающей ферму в долине Махантанго в Пенсильвании, американцы очень долго жили бок о бок с самыми разными животными

Серебряный доллар 1794 г.

«Луизианская покупка» 1803 г. почти утроила территорию США за 15 млн долл., практически истощив казну страны и заставив ее занимать деньги у банка Baring Brothers

1800-1850 гг.: Север США – центр предпринимательства

Кузнец за работой

Фабрика Сэмюэля Слейтера в Потакете, Род-Айленд, – первая механическая хлопкопрядильная фабрика в Америке. Слейтер занимался промышленным шпионажем: он запомнил все секреты британской фабрики, на которой работал

Сайрус Маккормик, основатель McCormick Harvesting Machine Company, получил патент на свою жатку в 1834 г. Благодаря Маккормику фермеры, прежде гнувшие спины с серпами, теперь могли работать сидя, словно «князья прерий»

Юг США был рабовладельческой экономикой

Патентная заявка Эли Уитни на хлопковый джин, резко увеличивший продуктивность хлопкового производства

Экономика Юга была основана на самом бесчеловечном принципе – порабощении человека человеком

Канал Эри, открывшийся в октябре 1825 г., помог создать водный маршрут от Нью-Йорка до Великих озер. Канал стимулировал экспансию на Запад и способствовал превращению Детройта, Кливленда и Чикаго в городские конгломераты

Генерал Роберт Ли (сидит, первый слева) на встрече с генералом Улиссом Грантом 9 апреля 1865 г. обсуждает условия капитуляции Конфедерации

Расселение людей по стране

Два рекламных плаката, призывающих переселяться на новые территории – в Миннесоту (1857 г.) и Оклахому (1879 г.). Переселенцы хлынули на Запад, соблазненные обещаниями больших земельных участков за номинальную плату (при условии, что они будут обрабатывать эту землю на протяжении определенного времени)

Золотоискатель, ок. 1850 г. Старатели оставляли семьи и порой пешком пересекали континент, прочесывая Скалистые горы и горы Сьерра-Невада в надежде разбогатеть

Служба Pony Express связала Западное и Восточное побережья, объединив новую технологию (телеграммы) со старой (пони)

Пристань Вестпорт у Канзас-сити, ок. 1865 г.

На картине Джона Гаста «Американский прогресс», написанной в 1872 г., пионеры следуют за аллегорической фигурой Америки на Запад пешком, верхом, в фургонах, дилижансах и по железной дороге

Транспортная система, объединившая страну

Группа людей позирует на фоне паровоза в Сити-Пойнте, штат Вирджиния, 1860-е гг.

«Последний костыль». Картина Томаса Хилла изображает церемонию, знаменующую завершение строительства трансконтинентальной железной дороги, 10 мая 1869 г. в Промонтори-Пойнт, штат Юта

Бруклинский мост (носивший также название «Великий подвесной мост через Ист-ривер») соединил города Нью-Йорк и Бруклин, ок. 1883 г.

Подъем большого бизнеса

Производство бессемеровской стали: плавка и отливка стальных болванок в 1876 г. «Калейдоскоп языков пламени в бессемеровских конверторах ослепляет», — писал Джон Фитч после посещения одной из американских «кузниц Вулкана»

Рекламная листовка компании Standard Oil, 1900 г. Стоимость Standard Oil тогда оценивалась в 122 млн долл., а Джон Рокфеллер контролировал 90 % нефтеперерабатывающих мощностей мира

Грузовые поезда на фабрике в Филадельфии, ок. 1900 г. Промышленники стремились сконцентрировать как можно бóльшую часть производства под одной крышей

Стателитейный цех в Питтсбурге, Пенсильвания, в начале 1900-х. Сталь дала США самого богатого человека страны – Эндрю Карнеги, и самую большую компанию – U. S. Steel

Иммигранты из Европы на острове Эллис. С 1870 по 1900 г. в США прибыло около 12 млн иммигрантов

Гиганты американского бизнеса

Джон Морган, величайший банкир «Позолоченного века»

Джон Рокфеллер был титаном как в бизнесе, так и в благотворительности

Эндрю Карнеги стал богатейшим человеком в мире, продав свою сталелитейную компанию в 1901 г.

Джеймс Хилл, основатель Великой Северной железной дороги; он первым начал обустраивать транспортную систему Запада

Томас Эдисон в своей лаборатории в Оранже, Нью-Джерси. Рожденный на Среднем Западе самоучка Эдисон зарегистрировал на свое имя больше патентов, чем кто бы то ни было в США

Уильям Брайан на конференции по консерватизму в 1908 г. в Вашингтоне, округ Колумбия, Рядом с ним – Эндрю Карнеги, Джеймс Хилл и Джон Митчелл, президент «Союза горнорабочих»

Ответный удар по бизнесу

Уильям Брайан выступает на съезде Демократической партии в 1908 г. (и, вероятно, повторяет позу, в которой он закончил речь 1896 г. о «Золотом кресте»)

Критики компании Standard Oil называли ее «монополия-чудовище», что отражено на карикатуре 1884 г.

Торжество поточного производства и массового потребления

Витрина магазина Marshall Field's в Чикаго, 1909 г.

Рабочие на конвейере Ford Motor Company, 1913 г.

Альфред Слоун, президент компании General Motors, 1928 г. Он изменил управление автомобильными компаниями так же кардинально, как Форд – массовое производство, превратив GM в многопрофильную фирму, производившую разные автомобили для разных целей и кошельков

Реконструкция Эмпайр-Стейт-Билдинг в 1930-е гг., когда «ревущие двадцатые» превратились в «убогие тридцатые»

Великая депрессия и «Новый курс»

Толпы на Уолл-стрит 31 октября 1929 г. после падения биржи

Бесплатная «суповая кухня» для голодных и бездомных в Чикаго 16 ноября 1930 г., организованная гангстером Аль Капоне

Шарж 1933 г. Клиффорда Берримена, прославляющий «дух "Нового курса"» в форме сотрудничества между наемным трудом и нанимателями. Аббревиатура NRA обозначает «Управление по восстановлению промышленности», символом которого был синий орел

«Нам срочно нужен новый насос». Карикатура, появившаяся ок. 1935 г., высмеивавшая идею о том, что правительство способно закачать достаточно средств в экономику: с таким количеством протечек, как показано на рисунке, все эти меры результата не дадут

Члены недавно образованного «Союза автомобилестроителей» во время сидячей забастовки на заводе Fisher Body компании General Motors во Флинте, штат Мичиган, январь 1937 г.

Пассажиры покидают самолет «Кондор» компании American Airlines в аэропорту Ньюарка в 1935 г.

Бум периода Второй мировой войны

Сборка самолетов В-24 на заводе Генри Форда в Виллоу-Ран, штат Мичиган, во время Второй мировой войны

Женщины собирают детали хвостового фюзеляжа бомбардировщика B-17F «Летающая крепость» на заводе Douglas Aircraft Company в Лонг-Бич, штат Калифорния

Рекламный плакат компании Coca-Cola времен Второй мировой. Coca-Cola путешествовала по миру вместе с американскими солдатами, став всемирным продуктом и символом американского изобилия

Фабрика River Rouge Генри Форда в 1940 г. была одной из крупнейших производственных площадок мира. Со временем она стала одним из главных центров массового производства, где выпускалось по 1000 самолетов в день

Золотой век роста

«Левиттаун» с высоты птичьего полета. При строительстве «Левиттауна» применялись методы поточного производства, позволившие большинству белых рабочих реализовать «американскую мечту» о собственном доме

«Пригород мечты»: мать и дочь провожают главу семейства на работу в январе 1949 г. Рост реального ВВП годом ранее составил 4,2 %

Реконструкция первого ресторана McDonald's, который Рей Крок открыл 15 апреля 1955 г. в Дес-Плейнс, штат Иллинойс

«Кухонные дебаты» между вице-президентом США Ричардом Никсоном и Никитой Хрущевым во время экскурсии по американской национальной выставке «Промышленная продукция США» в парке «Сокольники» в Москве в 1959 г.

Реклама посудомоечной машины от General Electric, 1948 г. Посудомоечные машины и другая «электрическая прислуга» освободили американцев, особенно женщин, от тягот труда по дому и многократно увеличили объем времени на отдых

Компьютер IBM-360 стал триумфом долгосрочного планирования. Компания IBM затратила на его разработку 5 млрд долл., втрое больше своей годовой выручки, но вложения окупились сторицей

Американские технологические компании господствуют в мире так же, как Carnegie Steel и Standard Oil в период «Позолоченного века»

Территория компании Apple в Купертино, штат Калифорния, с высоты птичьего полета

Штаб-квартира компании Amazon в Сиэтле, штат Вашингтон

Примечания

1

Автор, скорее всего, намекает на «корабли-сокровищницы» (кит. – баочуань), достигавшие, по разным оценкам, до 117 м в длину и 48 м в ширину (примерно вдвое больше крупнейших европейских трехпалубных кораблей периода расцвета парусного флота). Справедливости ради такие корабли строились за полтора века до описанного фантастического форума в Давосе и к началу XVII в. китайское господство на морях уже сошло на нет. – Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, прим. пер.

2

По номиналу. – Прим. ред.

3

Стоит заметить, что в устах авторов «народный капитализм» (mass capitalism), скорее, публицистический образ, а не научный термин. Авторы подчеркивают, что именно в США сформировались институты и инструменты, успешно вовлекавшие в капиталистическое производство народные массы в самых разных форматах.

4

Речь идет о работах американских ученых Тайлера Коуэна (Коуэн Т. Среднего более не дано: Как выйти из эпохи Великой стагнации. – М.: Издательство Института Гайдара, 2015), Элвина Хансена (Hansen, Alvin H. Economic Progress and Declining Population Growth. American Economic Review, March 1939, 29 (1), pp. 1–15), Лоуренса Саммерса (Summers, Lawrence. U. S. Economic Prospects: Secular Stagnation, Hysteresis, and the Zero Lower Bound. Business Economics, April 2014, 49 (2), pp. 65–73); Роберта Гордона (Robert J. Gordon, The Rise and Fall of American Growth: The U. S. Standard of Living since the Civil War. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016). – Прим. ред.

5

Эдмунд Бёрк (1729–1797) – англо-ирландский парламентарий-консерватор, выступавший за предоставление британским колониям на Американском континенте определенной самостоятельности, снижение налогового бремени, а после начала Войны за независимость (Американской революции) – за мирное урегулирование конфликта.

6

Речь идет о Великой хартии вольностей (Magna Carta), принятой в Англии в 1215 г. на основе требований английской знати к королю Иоанну Безземельному и защищавшей ряд прав и привилегий свободного населения страны. Ее принятие считается эпохальной вехой в истории развития западной демократии.

7

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. – М.: Эксмо, 2017.

8

Отцы-основатели – традиционное именование политиков, заложивших основы американской государственности. Главными среди них являются семеро – Джордж Вашингтон, Бенджамин Франклин, Томас Джефферсон, Джон Адамс, Александр Гамильтон, Джон Джей, Джеймс Мэдисон. – Прим. ред.

9

Локк Дж. Сочинения: В 3 т. – М.: Мысль, 1985. – Т. 3.

10

«Фримены» (свободные люди) – в XVII в. название состоятельного сословия американских колоний, которые – как собственники – обладали полнотой прав, в отличие от слуг (сервентов) и нищей голытьбы, прибывавшей в Америку в поисках лучшей доли. – Прим. ред.

11

Йоменами в средневековье называли свободных английских крестьян, из которых формировались знаменитые отряды лучников, неоднократно обеспечивавших победу англичанам в ходе Столетней войны. – Прим. ред.

12

«Ржавый пояс» – часть Среднего Запада и Восточного побережья США (территория между Великими озерами и Атлантическим океаном), где традиционно сосредоточены предприятия тяжелой промышленности США. Ранее он именовался «Индустриальный», но стал «ржаветь» с 1970-х гг., после упадка промышленного производства и массового закрытия предприятий. «Солнечный пояс» – южная часть США от Флориды до Калифорнии.

13

Англ.: MFP. Используется и другой термин – общая факторная производительность.

14

Выражение Йозефа Шумпетера («perennial gale») в первом русском переводе В. С. Автономова книги «Капитализм, социализм и демократия», передано менее точно – как «постоянный поток». – Прим. ред.

15

Шумпетер Й. Теория экономического развития. Капитализм, социализм и демократия. – М.: Эксмо, 2007.

16

Война 1812 г. – второй англо-американский военный конфликт 1812–1815 гг., также называемый Второй войной за независимость, подтвердивший статус США как суверенной державы. – Прим. ред.

17

Закон Мура – эмпирическое наблюдение, согласно которому количество транзисторов, размещаемых на одном кристалле интегральной схемы, удваивается каждые 24 месяца.

18

Pari passu – лат.: в равной мере. – Прим. ред.

19

В 1882 г., построив первую в Америке распределительную подстанцию, Эдисон провел электрическое освещение на Перл-стрит, а также подключил к сети 59 клиентов в Манхэттене.

20

Под переходом от «вертикальных» к «горизонтальным» фабрикам, подключившимся к электрической сети, авторы понимают замену механических и паровых двигателей электрическими и применение электрических приборов во всех звеньях технологической цепочки, а не простое освещение цехов электрическими светильниками. Второй способ «модернизации» не предполагает структурную перестройку. Но это имело и другую сторону дела: раньше паровые машины ставились на первом этаже, а цеха со станками, «питавшимися» их энергией, располагались часто выше, на втором этаже, вертикально. Появление компактных электродвигателей делало такую организацию производственного процесса излишней, то есть позволяло располагать станки горизонтально. – Прим. ред.

21

Авторы крайне упрощают историю профсоюзного движения в США. Неквалифицированные рабочие в американских условиях – почти исключительно иммигранты, говорившие на разных языках и готовые на любую, самую низкооплачиваемую, работу. Поэтому «старые» американцы относились к таким потенциальным (и часто фактическим) штрейкбрехерам с подозрением. Это касалось и профсоюзов, первоначально разделенных по национальным «квартирам». Авторы, упоминая неквалифицированных рабочих и их профсоюзы, подразумевают профсоюзы именно «иммигрантские». Именно с целью объединить разобщенное рабочее движение в наиболее передовой, стремительно развивавшейся капиталистической стране и затем уже, с помощью воспитанных в Америке национальных рабочих лидеров, вести и европейский пролетариат к мировой революции во многом связано парадоксальное решение I Интернационала в 1873 г. перенести в США его Генеральный совет. Ничего, впрочем, из этой затеи не вышло, но сама идея показательна. – Прим. ред.

22

Согласно этому принципу, наниматели не имели права брать на работу лиц, не являющихся членами профсоюза.

23

Хикенлупер умер в 1904 г., а American Gas Association была создана в 1918 г. Возможно, авторы имели в виду, что Хикенлупер являлся президентом Торговой палаты Цинциннати – как раз в середине 1880-х гг.

24

Генри Хайнц (1844–1919) – основатель компании H. J. Heinz, известной в том числе своей маркой кетчупа и детских смесей.

25

В ранней истории США не существовало единой банковской системы. Центральный банк учреждался для решения конкретных финансовых проблем и по истечении срока лицензии прекращал свое существование. Всего было два таких периода, и соответственно действовали Первый (1791–1811) и Второй (1816–1833) банки. Они в дальнейшем изложении будут еще упоминаться. – Прим. ред.

26

Прогрессизм (прогрессивизм) – реформаторское движение в США в начале ХХ в., направленное против диктата корпораций и коррупции.

27

Линдон Джонсон, ставший президентом США после убийства Джона Кеннеди в ноябре 1963 г., объявил о проведении реформ, призванных покончить с бедностью и преодолеть расовую сегрегацию. Они предполагали, в частности, снижение налогов, развитие систем здравоохранения и образования, делая их доступными для неимущих и для чернокожего населения. Все это требовало гигантских вложений, которых, однако, чем дольше, тем больше стало не хватать. Главной причиной тому была прежде всего война во Вьетнаме, в которую США втянулись с 1964 г. Подробнее см. главу IX. – Прим. ред.

28

Милтон Фридман (1912–2006) – американский экономист, один из интеллектуальных лидеров чикагской экономической школы, автор множества работ по ценовой теории.

29

Поколение беби-бумеров – послевоенное поколение, когда в США во второй половине 1940-х – первой половине 1950-х гг. произошел резкий рост рождаемости.

30

Закон Додда-Франка, призванный защитить интересы рядовых граждан, предусматривал создание Совета по надзору за финансовой стабильностью, функции которого и определялись на 2319 (!) страницах закона. К нему авторы впоследствии не раз возвращаются. – Прим. ред.

31

Под местными уроженцами авторы понимают именно колонистов. Индейцы не только не считаются авторами таковыми, но и поминаются лишь мельком – как досадная помеха в овладении настоящими американцами природных богатств континента. – Прим. ред.

32

Имеются в виду интеллектуальные профессии, которым обучали в университетах, – богословие, право, медицина. В русской традиции они обычно называются «искусствами», в британской – learned professions. Как и ремесленники, богословы, правоведы и медики также объединялись в профессиональные гильдии.

33

Уильям Блэкстон (1723–1780) – английский юрист и писатель, первым создавший учебный курс английского права и выпустивший по этой теме несколько книг. – Прим. ред.

34

Американская конституция была создана как демократия местной знати и призвана была защитить их частную собственность от поползновений бедноты, прибывавшей из Европы. Прочие не имели прямых избирательных прав: до сих пор американцы, следуя архаичной (XVIII в.) и слегка модернизированной в 1842 г. системе, избирают не президента своей страны, а выборщиков, которые, следуя линии своей партии, примут какое-либо решение в пользу того или иного кандидата. – Прим. ред.

35

Гран – старинная система измерения драгоценных металлов и камней. Вес тройского грана, о котором идет речь, – 64,79891 мг. Соответственно 1 доллар оценивался в 24,057 г. – Прим. ред.

36

Видимо, имеется в виду вышеприведенный пример сражения под Новым Орлеаном в январе 1815 г. – Прим. ред.

37

Фанел-холл – историческое здание в Бостоне. С 1742 г. служит в качестве рынка и конференц-зала. Здесь произносили речи Сэмюэл Адамс, Джеймс Отис и другие поборники независимости от Великобритании. В настоящее время здание является частью Тропы свободы и Бостонского национального исторического парка. В наши дни популярно среди туристов, является 11-й из 16 точек на Тропе Свободы. – Прим. ред.

38

Из «Песни о топоре» в переводе М. Зенкевича. Стихи Уолта Уитмена (1819–1892), как правило, лишены привычного ритма и рифмы.

39

Меркантилизм – экономическое учение эпохи становления капитализма и национальных государств, предусматривавшее активное вмешательство государства в экономическую жизнь страны с целью обеспечить положительный внешнеторговый баланс и тем самым накопить в ней достаточное количество золотой и серебряной монеты. – Прим. ред.

40

По сути – долговых расписок правительства.

41

Медианный (средний) возраст – обобщающая характеристика возрастной структуры населения. Вычисляется как среднее арифметическое – делением общего числа человеко-лет на имеющуюся численность людей.

42

Строка из стихотворения Уильяма Блейка «Иерусалим» (1804).

43

При ручном отделении волокна от семян один раб обрабатывал лишь 450 г сырья; при использовании машины двое или трое рабов очищали от семян 23 кг хлопка. – Прим. ред.

44

Фраза из библейской Книги Чисел, 23:23.

45

Авторы цитируют название документального фильма 1936 г., посвященного Джону Диру, – The Plow That Broke The Plains.

46

Судя по всему, Зингер и Кларк практиковали и кратковременную рассрочку, с условиями которой и сравнивается долговременная. Допустим, при кратковременной рассрочке покупатель расплачивался за швейную машинку стоимостью 60 долл. в три приема по 20 долл. В таком случае при рассрочке долговременной дополнительный доход фирмы со сделки составлял три доллара: 15 + 3 × 16 = 63. – Прим. ред.

47

Фрэнсис Гальтон (Голтон) (1822–1911) – английский психолог, зоолог и статистик XIX в., разработавший (в числе прочего) концепцию наследования различных признаков у животных и у человека. Двоюродный брат Чарльза Дарвина. – Прим. ред.

48

Почтово-курьерские службы точно такого же типа успешно действовали и в древности (в Иране, Китае, Римской империи), и в Средневековье (в Монгольской империи, в Орде), и в Новое время (в России). Особенность США заключалась лишь в том, что транспортная система страны создавалась частными компаниями, а не государством.

49

Иначе говоря, лошади, двигавшиеся вдоль каналов, тянули суда с большими грузами – вместо бурлаков, которых лошади не могли заменить на извилистых реках с «неподготовленными» берегами. – Прим. ред.

50

Авторы дают ссылку на обобщающую работу другого автора. Ссылка на книгу Альберта Фишлоу в примечании (Albert Fishlow, American Railroads and the Transformation of the Antebellum Economy (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1965);).

51

Натаниэль Готорн (1804–1864) – пионер и первый классик американской литературы.

52

Леланд Стэнфорд (1824–1893) – американский предприниматель, железнодорожный магнат, один из руководителей строительства западной части трансконтинентальной железной дороги, основатель Стэнфордского университета. Здесь речь идет о торжественной церемонии соединения восточной и западной частей строительства, Central Pacific и Union Pacific, состоявшейся 10 мая 1869 г.

53

Фацет – плоскость (грань) огранки бриллианта.

54

Фронтир – американское пограничье, в XIX в. постоянно смещавшееся на запад. – Прим. ред.

55

Джон Адамс – второй президент США, сначала соратник Гамильтона по партии федералистов, а потом – его яростный политический противник.

56

Адамс думал, что Гамильтон учился в кембриджском Королевском колледже, основанном в 1441 г. королем Генрихом V, и не преминул попрекнуть этим соперника.

57

Французский фразеологический оборот («La noblesse oblige»), буквально переводящийся как «дворянское звание обязывает». Смысл его в том, что высокий статус заставляет человека вести себя ответственно, не теряя достоинства. – Прим. ред.

58

Джордж Мейсон – вирджинский плантатор, один из авторов Билля о правах.

59

Сборник из 85 статей, выходивших в нью-йоркских газетах The Independent Journal и The New York Packet в 1787–1788 гг. в поддержку ратификации Конституции США. Авторами их являлись трое из отцов-основателей США – Александр Гамильтон, Джеймс Мэдисон, Джон Джей. Сборник издан на русском языке: Федералист. Политические эссе А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и Дж. Джея. – М.: Прогресс–Литера, 1994. – Прим. ред.

60

В 1792 г., в разгар разногласий с Гамильтоном, Томас Джефферсон вместе с Джеймсом Мэдисоном основал Демократическо-республиканскую партию, ставшую предтечей обеих ведущих политических партий современных США – демократической и республиканской.

61

Это был второй – и пока последний – случай, когда президента США выбирал Конгресс (Адамс получил меньше голосов и избирателей, и выборщиков, чем Джексон). Первым было избрание Томаса Джефферсона в 1800 г.

62

Цитируется перевод Н. К. Чуковского.

63

Свободные штаты – неофициальное название северных штатов, в противоположность рабовладельческим южным.

64

Ланкашир – знаменитый центр ткацкой промышленности в Англии, известный своими хлопчатобумажными и шерстяными тканями, полотняными и чулочными производствами.

65

Авторы выше говорили несколько иное – что изобретение уменьшило затраты труда в 50 раз, но не объяснили, откуда взялась разница. Она заключается в том, что «джин» обслуживали как минимум два человека. – Прим. ред.

66

Хлопок марки си-айленд (буквально – «морской остров») выращивается на небольших островах у юго-восточного побережья США (Sea Islands) и на островах Карибского бассейна. Длина его волокон доходит до полуметра, что не имеет аналогов в мире. – Прим. ред.

67

Цитата из евангельских «Деяний святых апостолов», 17:28. – Прим. ред.

68

Кипа хлопка весит 217 кг. Таким образом, 250 000 кип равны 54 250 т. И эта наименьшая величина из названных в тексте наглядно говорит о масштабах производства хлопка на американском Юге. – Прим. ред.

69

Дикси – прозвище юго-восточных штатов США.

70

В оригинале – игра слов: Mr. Lash – Mr. Cash.

71

Jell-O – бренд разных видов желатиновых десертов, пудингов и пирожных без запекания. Оригинальный желатиновый десерт Jell-O является визитной карточкой бренда.

72

«57 вариантов пикуля» – знаменитый рекламный слоган H. J. Heinz Company, появившийся в 1896 г.

73

Так в оригинале – «after millennia of economic stagnation». – Прим. ред.

74

Хоакин Миллер (1837–1913) – американский поэт, в своем творчестве выразивший романтику Дикого Запада. – Прим. ред.

75

Иными словами, в конце правления королевы Виктории (пребывала на троне с 1837 по 1901 г.) и ее преемника Эдуарда VII (c 1901 по 1910 г.), то есть примерно с 1880-х гг. – Прим. ред.

76

«Прометей освобожденный» – драма английского поэта Перси Шелли.

77

Джон Фитч (1881–1959) – американский писатель и социальный исследователь-прогрессист. Получил известность как автор книги «Стальные рабочие» (Steel workers), вышедшей в 1910 г. и посвященной литейщикам из Питтсбурга. – Прим. ред.

78

Мотаун (Motown) – отдельное направление ритм-энд-блюза, созданное и развитое студией Motown Records в 1960-е гг., продвигавшей чернокожих исполнителей; на этой студии начинали практически все мировые знаменитости афроамериканской музыки – от Стиви Уандера до Майкла Джексона.

79

Видимо, в оригинале ошибка: цифра превышает количество тогдашнего населения США. Скорее всего, следует читать – миллионов. – Прим. ред.

80

Джордж Кастер – американский кавалерийский офицер, прославившейся безрассудной храбростью и не уступавшей ей жестокостью.

81

Буквально badland (плохая земля) – полупустыня, не подходящая для ведения сельского хозяйства.

82

Уайлдер Л. Домик в прерии. – М.: Розовый жираф, 2017.

83

Бригам Янг (1801–1877) в 1849 г. создал огромный штат Дезерет. Однако в результате переговоров с правительством США он вынужден был согласиться на сокращение его территории, формально отказаться от названия и части прочих мормонских «особенностей», после чего в феврале 1851 г. стал первым губернатором Территории Юта, впоследствии преобразованной в штат. От многоженства, отличительной от прочих христианских сект своей черты, мормоны отказались только к концу XIX в., после принятия по отношению к ним ряда жестких законов. – Прим. ред.

84

Авторы используют слово bazaar, которое, помимо исходного значения (восточный базар), приобрело значение переносное (большой универмаг, где продается всё). – Прим. ред.

85

В буквальном переводе bonanza farms означают «процветающие фермы» и даже «фермы, являющиеся «золотым дном». – Прим. ред.

86

Имеются в виду штаты Северная и Южная Дакота. – Прим. ред.

87

Так называемая «банка Мейсона» – литая консервная банка из стекла, горлышко которой имеет внешнюю резьбу. – Прим. ред.

88

1 бушель = 0,035 куб. м. – Прим. ред.

89

Ида Тарбелл (1857–1944) – американская журналистка, автор книги «История компании Standard Oil» (The History of Sandart Oil Company) – вероятно, первой в мире работы такого масштаба в жанре журналистского расследования. Чрезвычайно критическая работа Иды Тарбелл, обвинявшей компанию Рокфеллера (и его лично) в использовании аморальных и нечистоплотных методов, в определенном смысле выражала интересы мелких независимых нефтедобытчиков (в число которых входил и ее отец), пострадавших от деятельности Standard Oil.

90

Бароны-разбойники (от нем. raubritter) – уничижительное название героев эпохи первоначального накопления капитала, восходящее еще к средневековым практикам дворянства, обиравшего проезжающих через их земли (мосты, дороги) путников непомерными пошлинами или занимавшихся откровенным грабежом на большой дороге. Впервые появилось в немецких рыцарских романах.

91

Тедди (Теодор) Рузвельт (1858–1919) – президент США в 1901–1909 гг., республиканец. – Прим. ред.

92

Генри Брукс Адамс (1838–1918) – американский историк, писатель, журналист, правнук и внук двух президентов США Джонов Адамсов. Джей (Джозеф) Гульд (1836–1892) – американский финансист, спекулянт и железнодорожный магнат. Одна из самых мрачных фигур американского капитализма (хотя, как считают некоторые современные исследователи, изрядно демонизированная). – Прим. ред.

93

В 1915 г. Генри Форд зафрахтовал корабль «Оскар II» и вместе с группой пацифистов отправился в Европу с миротворческой миссией. Инициатива магната была жестоко высмеяна европейскими газетами, и несостоявшийся «посол мира» ретировался в США, где после вступления Америки в войну стал брать военные заказы от правительства. – Прим. ред.

94

В оригинале – игра слов: английское stock означает и «скот», и «акционерный капитал», отсюда – watered stock. Ее можно передать с помощью несколько иной игры слов – как «водянистый сток» – Прим. пер. и ред.

95

Англ: «never give a sucker an even break» – дословно: «не давай сосунку передышки»; смысл фразы в том, что доверчивого лопуха надо обобрать до нитки, причем любыми возможными способами. Джеймс Фиск (1835–1872) – партнер Джея Гульда; их совместные махинации стали одной из причин «черной пятницы» – биржевого кризиса 1869–1870 гг., связанного с обрушением цен на золото. Через три года после этого Фиск был застрелен на улице.

96

Коллис Хантингтон – один из «большой четверки» бизнесменов, построивших Central Pacific Railroad. Поверти Холлоу (англ. Poverty Hollow) – буквально переводится «нищая (убогая) лощина».

97

Здесь явно подразумевается библейская манна небесная, которой так жаждали голодающие. – Прим. ред.

98

Здесь обыгрывается идиома «to get blood out of a stone» (букв. – «получить кровь из камня»). – Прим. ред.

99

Имеется в виду древнегреческий царь Мидас (VII в. до н.э.), славившийся богатством. На этот образ наложилась легенда о другом Мидасе, получившем возможность превращать все в золото каждым своим прикосновением. – Прим. ред.

100

Красивая – и циничная – игра слов, вполне в духе Рокфеллера: Angel of mercy – и ангел милосердия, и медсестра.

101

Баррель (barrel) – собственно, и есть бочка емкостью 158,99 л.

102

В 1869 г., Гульд, публично демонстрировавший свою близость к президенту У. Гранту, скупил большое количество золота, после чего создал чисто спекулятивными средствами ажиотажный спрос на него. В «черную пятницу» 24 сентября 1869 г., после вмешательства Казначейства США, цена на золото упала, что не помешало Гульду выгодно продать свой запас, «заработав» на этом 11 млн долл. В 1870 г. поднялась шумиха об этой афере, так что Гульду пришлось отбиваться от многочисленных судебных исков. Таким образом, «схема Гульда» относится к 1869-му, а не к 1870 г. – Прим. пер. и ред.

103

«Компания Южных морей» (The South Sea Company) – один из первых примеров финансовых пирамид в истории человечества: за счет умелого распускания слухов и различных манипуляций акции компании (которая фактически не вела никакой деловой деятельности) за неполный год подскочили в цене почти в 10 раз (со 128 фунтов до 1000 фунтов), после чего за месяц обесценились до нуля.

104

Джон Кларк (1847–1938) – американский экономист, автор теории предельной производительности.

105

Чарльз Адамс–младший (1807–1886) – американский генерал, потомок двух президентов США Джонов Адамсов, президент компании Union Pacific Railroad в 1884–1890 гг., но каких-то выдающихся результатов на этом поприще не продемонстрировал.

106

Энтони Троллоп (1815–1882), английский писатель, сын не раз цитировавшейся в данной книге Фрэнсис Троллоп. О его творчестве лестно отзывался Л. Н. Толстой. – Прим. ред.

107

Троллоп Э. Как мы теперь живем. – М.: Университетская типография (Катков и К°), 1876.

108

Альфред Чандлер (1918–2007) – крупный американский историк экономики. – Прим. ред.

109

Англ. слово blitzscaling устоявшегося перевода на русский язык не имеет; наиболее близкий по смыслу – молниеносное масштабирование.

110

Одна из популярных полумошеннических схем того периода заключалась в том, что оптовик отправлял розничному торговцу партию товара, которую тот не заказывал. Получив от розничного торговца ожидаемый отказ, оптовик предлагал тому все же взять товар на реализацию со скидкой (с заранее задранной цены), которая якобы компенсировала затраты на возврат товара. Получив товар по «комиссионной» цене, розничный торговец, как правило, покупал его у оптовика.

111

Золотой стандарт – денежная система, при которой все расчеты ведутся относительно определенного количества золота, взятого за единицу измерения. Выпуск бумажных денег должен в таком случае определяться имеющимся в стране золотым запасом. Однако между существующим товарооборотом и выпущенными на основе золотого стандарта деньгами по разным причинам может возникать дисбаланс, вызывающий или провоцирующий финансовые и экономические кризисы. В 1933 г. вследствие Великой депрессии и последовавшего затем финансового краха в США начался постепенный отход от золотого стандарта: был объявлен свободно плавающий курс доллара. В 1944 г., согласно Бреттон-Вудскому соглашению, доллар приобрел международный статус, став платежным средством для 44 стран, и при этом был закреплен стандарт 35 долл. за тройскую унцию золота. В 1971 г. золотой стандарт был отменен. Это сначала подавалось как временная мера, которая, однако, стала постоянной. Таким образом доллар стал единственной и при этом ничем не обеспеченной международной валютой. – Прим. ред.

112

Генри Менкен (1880–1956) – американский журналист, эссеист и сатирик, внесший существенный вклад в развитие американской литературы вообще и публицистики в частности.

113

Пулмановская стачка (по названию города, в котором она началась) – общенациональный трудовой конфликт в США, на пике которого в противостоянии участвовало до 250 000 человек в 27 штатах, а для подавления выступлений рабочих Кливленду пришлось отправить в Чикаго федеральные войска.

114

Юджин Дебс (1855–1926) – американский лидер рабочего движения, один из создателей Социалистической партии США (1901) и профсоюза «Индустриальные рабочие мира» (1905). Неоднократно участвовал в президентских выборах. – Прим.ред.

115

15 апреля в США – крайний срок для подачи налоговой декларации. – Прим. ред.

116

Телефонная будка была установлена перед дверями кабинета президента, так что ему приходилось выходить оттуда, чтобы взять трубку.

117

Билль о правах – неофициальное название первых десяти поправок к Конституции США, закреплявших основные права и свободы гражданина и определявших механизм их реализации (вступили в силу в 1791 г.).

118

Джеймс Брайс (1838–1922) – британский государственный деятель, правовед и историк, один из инициаторов создания Лиги Наций. Мортон Келлер (1929–2018) – американский историк, почетный профессор истории Брандейского университета.

119

Свобода договора – право любого физического или юридического лица заключать любые договоры (ненасильственного характера) без ограничений со стороны государства.

120

Герберт Спенсер (1820–1903), в молодости недолго (в 1848–1853 гг.) занимавшийся журналистикой, был крупным английским философом и социологом, одним из основоположников позитивизма.

121

Дословно – «Nature, red in tooth and claw». Это цитата из поэмы Альфреда Теннисона «In Memoriam A. H.H.», стих 56 (1850), увидевшей свет несколько ранее, чем публикации апологетов школы социал-дарвинизма.

122

Ричард Хофстейтер (1915–1970) – американский историк и политический мыслитель середины ХХ в.

123

Джеймс Хилл (1838–1916) – главный исполнительный директор Великой Северной железной дороги.

124

Твен М., Уорнер Ч. Позолоченный век. – М.: Правда, 1985.

125

Далее там следует: «Этот-то всепроникающий дух спекуляции мы и попытались изобразить». Твен и Уорнер называют его иронично и хорошим, и дурным одновременно и при этом в основном предисловии к книге чуть ли не издеваются над «американской мечтой»: «Читатель убедится, что наша книга описывает поистине идеальное общество; самое большое затруднение для писателей, вступивших в эту область художественного вымысла, – недостаток ярких и убедительных примеров. В стране, где неизвестна лихорадка наживы, где никто не томится жаждой быстрого обогащения, где бедняки простодушны и довольны своей судьбой, а богачи щедры и честны, где общество сохраняет первозданную чистоту нравов, а политикой занимаются только люди одаренные и преданные отечеству, – в такой стране нет и не может быть материала для истории, подобной той, которую мы создали на основе изучения нашего поистине идеального государства». – Прим. ред.

126

Аллюзия на знаменитую речь Авраама Линкольна, которую тот произнес на открытии солдатского кладбища в Геттисберге 19 ноября 1863 г. Она завершалась так: «Давайте торжественно поклянемся, что смерть их не окажется напрасной, что эта Богом хранимая нация обретет возрожденную свободу и что власть народа волей народа и для народа не исчезнет с лица земли». – Прим. пер. и ред.

127

Игра слов: англ. refine означает и очистку (рафинирование) нефти, и очистку в более широком (как в буквальном, так и в переносном) смысле.

128

Антракоз – «болезнь черных легких», к которой приводит постоянное вдыхание угольной пыли.

129

Речь идет об англо-бурской войне 1899–1902 гг., в ходе которой погибло, включая санитарные потери, около 22 000 подданных Британии.

130

Торстейн Веблен (1857–1929) – американский экономист, социолог, футуролог, основатель институционального направления в политэкономии. – Прим. пер.

131

Social Register («Общественный реестр») – список американского высшего света.

132

Оксбридж – так обобщенно иногда называются самые престижные британские университеты – Оксфордский и Кембриджский.

133

В оригинале – raise less corn and more hell (не выращивать кукурузу, а устроить ад на земле): игра слов, основанная на многозначности глагола raise.

134

Уолтер Липпман (1889–1974) – американский журналист, политический обозреватель, исследователь механизмов управления общественным мнением, один из первых политтехнологов.

135

Католики из южной Европы – в основном итальянцы. – Прим. ред.

136

Драйзер Т. Финансист. Титан. Стоик. – М.: Азбука-Аттикус, 2018.

137

Этатистские – прогосударственные, поддерживающие вмешательство государства в экономику. – Прим. ред.

138

Фабианское общество – реформаторское социально-философское течение в Великобритании, предполагавшее постепенное преобразование капиталистического общества в социалистическое. – Прим. ред.

139

Так в оригинале: the world's first new nation. Видимо, имеется в виду, что в США первой в новой истории возникла совершенно новая нация. Однако все возникавшие в истории нации были первыми в своем роде, неповторимыми – тем более если под nation понимать народ. – Прим. ред.

140

Название Nob Hill происходит от коллективного прозвища «Большой четверки» – совладельцев железнодорожной компании Central Pacific. The Nobs – сливки общества, шишки; сокращенное от nobility (аристократия).

141

«Оки», от «оклахомцы, жители Оклахомы» – беженцы из Оклахомы и других американских штатов в Калифорнию, куда они миллионами вынуждены были бежать после пыльных бурь 1932–1940 гг., в буквальном смысле засыпавших их дома и земельные участки. Точное число жертв до сих пор не выяснено. При этом в Калифорнии с 1937 по 1941 г. действовал местный закон, запрещавший пускать беженцев на территорию штата и оказывать им содействие. Эта тема до сих пор остается полузапретной в американской историографии, так что роман Джона Стейнбека «Гроздья гнева» (1939) до сих пор оказывается для широкой публики чуть ли не главным источником информации об этой американской трагедии. Но для появления «пыльных котлов» 1930-х гг. имелась серьезная предпосылка: на Среднем Западе вследствие неконтролируемой распашки прерий пыльные бури – еще не столь масштабные – начались во второй половине XIX в. Это явление нашло отражение в сказке Ч. Баума «Мудрец из страны Оз» (1900), известной русским читателям по ее переложению «Волшебник Изумрудного города». На деле вовсе не злая Гингема, а человеческая жадность вызвала бурю, которая унесла Элли и Тотошку далеко прочь. – Прим. ред.

142

Чуть ниже авторы приписывают то же самое – и совершенно справедливо – президенту Вудро Вильсону. – Прим. ред.

143

«Лосиная партия» – прозвище Прогрессивной партии США. Название возникло после ответа на вопрос Рузвельта о том, как он себя чувствует после покушения на него в 1912 г. и не помешает ли ранение предвыборной компании. «Я здоров как лось!» – заявил Рузвельт.

144

Вудро Вильсон преподавал политологию в Принстонском университете.

145

По названному закону директор одной компании не мог входить в совет директоров другой.

146

Юджин Дебс был арестован в июне 1918 г. за антивоенную речь на съезде Социалистической партии и осужден на 10 лет тюрьмы. Это не помешало ему в 1920 г. участвовать в президентских выборах и набрать 3,4 % голосов. В 1921 г. его досрочно освободили. – Прим. ред.

147

Аллюзия на стихотворение Роберта Браунинга The Lost Leader (1845), посвященного предательству идеалов либерализма. В книге, однако, цитата неточна: у Браунинга «never glad confident morning again», а не «bright, confident morning», то есть утро не будет уже радостным, веселым, даже оставаясь ярким. – Прим. пер. и ред.

148

На самом деле Социал-демократическая партия Германии, возникшая еще в 1869 г., к моменту Ноябрьской (1918 г.) революции являлась уже реформистской, а потому даже не попыталась повторить то, что сделали в России большевики. Напротив, СДПГ выступила гарантом утверждения в Германии буржуазной демократии (Веймарской республики). Оппонентами нацистов выступили коммунисты, влияние которых к концу 1920-х гг. росло, так что угроза пролетарской революции в условиях Великой депрессии заставила крупный капитал не только Германии, но и Англии и США сделать ставку на Гитлера. Генри Форд – лишь самый яркий пример этого. – Прим. ред.

149

Производный бойкот – бойкот, объявленный фирме, ведущей дела с фирмой, которой объявлен бойкот.

150

Эл Джолсон (1886–1950) – американский певец и актер, выходец из России. – Прим. ред.

151

Крайслер-билдинг и Эмпайр-стейт-билдинг имеют следующие характеристики: первое здание – 77 этажей и высоту 320 м; второе – 103 этажа и 443,2 м. – Прим. ред.

152

Дубьюк (Dubuque) – название захолустного городка в Айове.

153

Так Г. Менкен называл Дело штата Теннесси против Джона Скопса, которому были посвящены его сатирические статьи. – Прим. ред.

154

В книге, о которой идет речь (A Civic Biology: Presented in Problems), евгенике как таковой было посвящено не так много места (в первом издании она вообще упоминается только на одной странице), однако ее автор, как и многие «социальные биологи» того времени, искренне разделял евгенические идеи, которые сегодня выглядят либо как откровенное мракобесие, либо как неприкрытый расизм.

155

Автопия – территория, выделенная исключительно для движения автотранспорта.

156

Сеть White Castle считается первой сетью быстрого питания в США; Говард Джонсон – создатель сети ресторанов и отелей своего имени; Харланд «Полковник» Сандерс – создатель сети быстрого питания KFC.

157

Улучшение генофонда – благодаря большей мобильности сельских жителей – происходило, возможно, от того, что прежде в изолированных от мира городов небольших поселениях неизбежно совершалось кровосмешение: жениться (и выходить замуж) приходилось на родственницах (родственниках). – Прим. ред.

158

Аллюзия на известную пьесу Теннеcси Уильямса «Трамвай "Желание"».

159

Его фамилию (Koughlin) в России традиционно передают как Кофлин, что неверно.

160

Фраза Генри Форда, ставшая крылатой.

161

Мудрые дети, вундеркинды. – Прим. ред.

162

Имеется в виду стандарт полиграфической печати CMYK – акроним, образованный из первых букв используемых цветов (на русский язык названия этих цветов часто переводят не совсем корректно – голубой, пурпурный, желтый); последняя буква стандарта происходит, скорее всего, от нем. Kontur.

163

Один из первых небоскребов Сан-Антонио высотой 90 м (21 этаж). – Прим. ред.

164

Гарлемский ренессанс – принятое в США название культурного движения чернокожих 1920–1930-х гг. Образ этой эпохи прекрасно передает фильм «Регтайм».

165

И Кларенсу Сондерсу (1881–1953) это почти удалось: за счет широкомасштабной скупки своих акций (за собственные средства и привлеченный кредит от конкурирующих – южных – банков) он сумел долгое время противостоять «медвежьему рейду» банкиров, пытавшихся сбить цены на акции его компании, но в итоге все же разорился, не сумев вовремя оплатить скупленные им акции (его противники фактически заставили биржу увеличить срок предъявления акций к оплате). Этот незаурядный предприниматель, потеряв Piggly Wiggly в 1923 г., делал еще несколько попыток воссоздать сети магазинов самообслуживания (Sole Owner of My Name Stores и две версии Keedoozle), еще более изощренные в технологическом плане, но они не просуществовали долго. – Прим. пер. и ред.

166

Основой системы «умной покупки» Сондерса был прибор, с помощью которого покупатель «считывал» цену продуктов на витрине, пополняя прототип сегодняшней «виртуальной корзины», после чего рассчитывался на кассе, забирая собранный заказ.

167

Двойная игра слов: beaver (бобр) также имеет значение «трудяга»; одновременно с этим это намек на воинственных вождей племенного союза делаваров, которых также называли бобрами, а верховный вождь этого союза носил титул короля-бобра.

168

Ричард Берд (1888–1957) – американский летчик, с 1929 г. адмирал. В 1926 г. прославился тем, что первым пролетел над Южным полюсом. Возглавлял американские антарктические экспедиции первой половины XX в. и в 1929 г. повторил полет над Южным полюсом. Однако в конце XX в. выяснилось, что первый его полет цели не достиг, а славу свою Берд заработал, сфальсифицировав координаты в своем бортовом журнале – Прим. ред.

169

Большое табло (англ. Big Board) – демонстрационное табло Нью-Йоркской фондовой биржы. «Место на большом табло» – членство на бирже.

170

Англ. Empty State Building – «опустевшее государственное здание».

171

Лига юнионистов (англ: Union League) – сеть формально тайных мужских клубов, основанная во время Гражданской войны в США в поддержку политики Авраама Линкольна. К началу ХХ в. превратилась в сеть фешенебельных заведений для представителей американского истеблишмента.

172

Акционерный сертификат – документ, удостоверяющий право на владение пакетом акций (и частью капитала компании).

173

«Эффект богатства» – изменение спроса под влиянием изменения цен или нормы процента.

174

Эдмунд Уилсон (1895–1972), американский писатель левых взглядов, в 1930-е гг. побывавший в СССР и переводивший на английский язык произведения А. С. Пушкина. На русский язык его сочинения не переводились. – Прим. ред.

175

Дос Пассос Д. США. Трилогия в одном томе. – М.: АСТ, Астрель, 2011.

176

Стейнбек Дж. Гроздья гнева. – М.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2016.

177

Авторы датируют так начало Второй мировой войны 1941 г., видимо, из-за того, что 7 декабря 1941 г. японцы атаковали американский порт Перл-Харбор на Гавайях. – Прим. ред.

178

Лиакват А. Повелители финансов. Банкиры, перевернувшие мир. – М.: Альпина Паблишер, 2014.

179

Это заявление авторов не соответствует истине. СССР (по совокупности причин как идеологических, так и экономических) действительно отказывался от полноценного участия в мировых финансово-экономических системах, но золотой запас имел всегда.

180

«Хлебные законы» – законы о пошлине на ввозимое зерно, принятые для защиты английских фермеров и землевладельцев и действовавшие с 1815 по 1846 г.

181

Фридман М., Шварц А. Монетарная история Соединенных Штатов. 1867–1960. – М.: Ваклер, 2007.

182

Уилл Роджерс (1879–1935) – американский ковбой, комик, актер и журналист.

183

Имеется в виду, что свою команду Рузвельт формировал не из лиц, разделявших с ним застолья или увлечения, а из людей знающих. – Прим. ред.

184

Реймонд Моули (1886–1975) – один из ведущих членов «мозгового треста», политический советник Ф. Рузвельта, писавший речи его выступлений. Порвал с президентом в 1936 г., перейдя в стан республиканцев. – Прим. ред.

185

Луи Брэндайс (1856–1941) – член Верховного суда США с 1916 по 1939 г. – Прим. ред.

186

Англ. logrolling – букв. «перекатка бревен». – Прим. ред.

187

В оригинале: New Deal – Raw Deal (надувательство). Историк Берт Фолсом использовал эту игру слов в названии своей книги. В русском ее переводе оно звучит: «Новый курс или кривая дорожка?». – Прим. ред.

188

Хьюи Лонг (1893–1935) – один из колоритнейших американских политиков XX в. Слоган «Каждый человек – король, но никто не носит корону» он стал использовать еще в 1928 г., во время предвыборной кампании на пост губернатора Луизианы. Намеревался участвовать в президентской кампании 1936 г., но 10 сентября 1935 г. был убит. Прототип Вилли Старка, главного героя знаменитого романа Роберта Уоррена «Вся королевская рать», в 1971 г. экранизированного в СССР. – Прим. ред.

189

Имеется в виду инвестиционный банк, основанный в 1867 г. Абрахамом Куном (1819–1892) и Соломоном Лебом (1828–1903) и к началу XX в. занявший лидерские позиции в финансовой системе США. – Прим. ред.

190

Сословие стражей в «Республике» Платона – это (в буквальном толковании) сословие воинов, обеспечивающих физическую защиту государства от угроз как внешних, так и внутренних. В более широком толковании – сословие интеллектуальных лидеров, получивших соответствующее воспитание и образование; люди с активной гражданской позицией, из среды которых выходят правители.

191

Мэри Дьюсон (1874–1962) – известная американская феминистка. – Прим. ред.

192

Синие воротнички – представители рабочего класса, занимающиеся физическим трудом. – Прим. ред.

193

Современное название сеть получила только в 1946 г. В тот период она называлась Tote'm Stores. Основы же структуры и сервиса – рабочее время, стандартизация, маркетинговые форматы – были заложены Томпсоном еще в середине 1920-х гг. Во время Великой депрессии компания переживала финансово-организационную реструктуризацию, не меняя принципиально формат деятельности.

194

Эскапизм – стремление человека уйти от проблем повседневности в мир иллюзий. – Прим. ред.

195

Аллюзия на строку из стихотворения англо-американского поэта Уистена Одена «1 сентября 1939 г.».

196

Авторы объединяют здесь двух человек – отца Макса Фактора (выходца из Российской империи Максимилиана Абрамовича Факторовича) и его сына Фрэнка, который после смерти Макса Фактора–старшего в 1938 г. поменял имя на отцовское и продолжил семейное дело. Именно Фактора-старшего называют отцом современной косметики, а компания Max Factor уже в 1920-е гг. далеко ушла от «голливудской гримерной студии», с которой, и правда, началась ее история, став одним из лидеров американского рынка потребительской косметики. Справедливости ради, инициатива расширения семейного бизнеса из элитарно-«звездного» голливудского в массовый действительно принадлежала Фрэнку.

197

Невада славилась ультралиберальным законодательством, связанным с расторжением брака. Если в штате Нью-Йорк единственным легальным поводом для развода была супружеская измена (ее надо было доказывать в суде), а в Южной Каролине разводы были запрещены вовсе, то в Неваде достаточно было прожить шесть месяцев, чтобы получить статус легального резидента и возможность воспользоваться широким «ассортиментом» поводов, по которым можно было подать на развод. Штат создал целую инфраструктуру (отели, съемные дома и квартиры, адвокатские и другие службы), обслуживающую расторжение брака. Во времена Великой депрессии законодательство либерализовали еще радикальнее (в частности, срок проживания снизили до шести недель). В 1930-е гг. в Неваде было зарегистрировано более 30 000 разводов. Город Рино называли столицей разводов.

198

Аллюзия на роман Джона Баньяна «Путь паломника» (Азбука, 2015).

199

В таблице представлены только самые крупные внешние войны США. Множество кратковременных американских вторжений по всему свету в ней пропущено.

200

Годы в таблице указаны в соответствии с датами вступления США в войну.

201

Договор подряда, по которому заказчик оплачивает фактические расходы, начисляя сверху определенный процент от этих расходов. – Прим. ред.

202

Генри Стимсон (1867–1950) – американский политик, дважды занимавший пост военного министра (в 1911–1913 и в 1940–1945 гг.), а также в 1929–1933 гг. являвшийся государственным секретарем США. – Прим. ред.

203

Генри Кайзер (1882–1967) – американский промышленник, проявивший себя в разных сферах бизнеса. После войны он купил завод Форда в Виллоу-Ран и наладил на его базе производство автомобилей марки Kaizer и Frazer. – Прим. ред.

204

Игра слов: сэр Ланселот (Launcelot) – один из рыцарей легендарного короля Артура; прозвище Sir Launchalot (Launch-a-lot) можно перевести как «сэр Многовыпускающий», что-то вроде «ударник капиталистического труда».

205

Прогрессивная система организации производства, основанная в том числе на принципах «точно в срок», «канбан» и «бережливое производство».

206

Хайек Ф. А. Дорога к рабству. – М.: Новое издательство, 2005.

207

Рэнд А. Источник. – М.: Альпина Паблишер, 2019.

208

Рэнд А. Атлант расправил плечи: В 3 т. – М.: Альпина Паблишер, 2019.

209

Беби-бумеры (в США) – дети, родившиеся в первые 15 лет после Второй мировой войны. – Прим. ред.

210

Ментальная карта – понятие бихевиаристской географии, обозначающее пространственное выражение человеческого мировосприятия, в том числе в виде схем и графиков. – Прим. ред.

211

Кейп-код (Cape Cod) – традиционный тип североамериканского сельского (загородного) дома XVII–XX вв. Характеризуется в первую очередь симметричностью фасада, деревянной наружной отделкой или деревянным каркасом, мансардными выступающими окнами. – Прим. ред.

212

Серван-Шрейбер Ж.-Ж. Американский вызов. – М.: Прогресс, 1970.

213

Гэлбрейт Дж. Общество изобилия. – М.: Олимп-Бизнес, 2018.

214

Сериал был настолько популярен, что компания решила не прерывать съемки на время беременности и родов Люсиль Болл, так что ее героине пришлось «рожать» вместе с актрисой. – Прим. ред.

215

«Помни о смерти» (лат.). – Прим. ред.

216

1 млн тройских унций = 31,1 тонны. – Прим. ред.

217

«К городу (Риму) и миру» – слова торжественного папского благословения. – Прим. ред.

218

«Лига плюща» – ассоциация восьми ведущих американских университетов северо-востока США; «кузница кадров» американского истеблишмента.

219

«Град на холме» – один из основополагающих образов американской политической идентичности, аллюзия на евангельские образы, изложенные в Нагорной проповеди.

220

Шляпа характерного «ковбойского» фасона.

221

Явная аллюзия к поэме П. Б. Шелли «Прометей Освобожденный»: business unbound – Prometheus unbound.

222

Кредитная экспансия – политика «дешевых денег», направленная на стимулирование кредитных отношений и денежной эмиссии.

223

В оригинале – voodoo economics; поэтому эту метафору часто переводят и как «экономика вуду».

224

В 1980 г. Буш первичные выборы проиграл, и кандидатом от республиканцев стал Рейган. Однако победитель предложил Бушу пост вице-президента, обеспечив его таким образом ценным стартовым политическим капиталом для новой попытки.

225

Друкер П. Бизнес и инновации. – М.: Вильямс, 2007.

226

Высокодоходные ценные бумаги с низким кредитным рейтингом или вообще без рейтинга; являются крайне рискованным, но весьма эффективным в краткосрочной перспективе финансовым инструментом.

227

Иными словами, учредители (в обычной ситуации) не отвечали всем своим имуществом по обязательствам компании, но только в пределах стоимости своей акционерной доли или доли в уставном капитале; при банкротстве – ответственность субсидиарная, взаимная.

228

Печальная и поучительная история компании Enron будет рассказана авторами в главе 11. Не менее печальная и поучительная история компании Netscape избежала их внимания.

229

В 1988 г. прокурор Нью-Йорка Рудольф Джулиани завел уголовное дело на рейдеров Майкла Милкена и Айвана Боески, освоивших технику захвата приглянувшихся им компаний с помощью «мусорных облигаций». Боески, пошедший на сотрудничество с правосудием, провел в заключении два года. Милкен в 1990 г. был приговорен к 10 годам тюрьмы, из которых, впрочем, отсидел 1 год и 10 месяцев. О нем подробнее далее. – Прим. ред.

230

Вулф Т. Костры амбиций. – СПб.: Амфора, 2009; Льюис М. Покер лжецов. – М.: Олимп-Бизнес, 2017.

231

Деятельность акционеров (как правило, миноритарных) по защите их интересов обычно организуют заинтересованные лица.

232

Дейтрейдер – биржевой торговец (спекулянт), совершающий сделки в течение одного биржевого дня без переноса на следующий день.

233

Фонды открытого типа, инвестирующие только в краткосрочные денежные обязательства.

234

Секьюритизация – многозначный термин, описывающий различные аспекты рыночного использования ценных бумаг. В данном случае речь идет о переводе самых разных финансовых обязательств в ценные бумаги, которые начинали торговаться на бирже.

235

Дериватив – вид соглашения, по которому стороны принимают на себя обязательство (одна) или получают право (вторая) передать определенный актив или денежную сумму в течение определенного срока по определенной цене. При этом как минимум одна из сторон имеет право свободно продать заключенный контракт третьей стороне, что и делает дериватив ценной бумагой.

236

«Бал хищников» (англ: Predators' Ball) – название ежегодной конференции, которую компания Drexel Burnham устраивала для своих клиентов, сводя высокорисковые компании в поисках финансирования с инвесторами. Такое же название имеет и вышедшая в 1988 г. книга журналистки Конни Брук, посвященная махинациям Drexel Burnham с ценными бумагами. Говорят, что Милкен предлагал журналистке гонорар в размере всех возможных доходов от продаж любого тиража этой книги, чтобы она отказалась от работы над ней.

237

На банкротство Drexel Burnham оказали влияние разъяренные жертвы рейдерских атак. Основным «гонителем» компании был пострадавший в свое время от ее деятельности Николас Брэди, в тот момент министр финансов.

238

Закон Гласса–Стиголла – федеральный закон, запрещавший коммерческим банкам заниматься инвестиционной деятельностью, ограничивавший их права на операции с ценными бумагами и вводивший обязательное страхование банковских вкладов. Подписан президентом Рузвельтом 16 июня 1933 г.

239

Аллюзия на популярную фразу too big to fail, запущенную в оборот конгрессменом Стюартом Маккинни в середине 1980-х и ставшую названием наделавшей много шума в 2009 г. книги Эндрю Соркина о финансовом кризисе 2008 г. (Соркин Э. Слишком большие, чтобы рухнуть. – М.: Corpus, Астрель, 2012).

240

Вашингтонский консенсус – документ, описывающий основные принципы макроэкономической политики (усиление доли рынка и снижение роли государства в экономике), рекомендованный для стран, испытывающих экономические трудности. Отражал общую позицию администрации США и ключевых международных финансовых организаций. В более широком смысле – парадигма глобальной либеральной макроэкономической политики.

241

Речь идет о первичных выборах 1992 г., когда Бьюкенену удалось получить широкую низовую поддержку в весьма консервативном штате, испытывавшем серьезные экономические проблемы.

242

Соичиро Хонда (1906–1991) – японский механик-самоучка, создатель автомобильной компании Honda Motor.

243

Речь идет об азиатском финансовом кризисе 1997–1998 гг., когда резко обесценилась валюта стран Юго-Восточной Азии (Таиланда, Индонезии, Малайзии, Филиппин и Южной Кореи). К тому моменту экономика этих стран – после происходившего там мощного промышленного подъема – оказалась перекредитованной. Сыграл свою роль и переход Гонконга, ведущего финансового центра региона, под юрисдикцию Китайской Народной Республики. – Прим. ред.

244

В настоящее время их активно теснят производители из других стран – прежде всего из Китая и прочих «азиатских тигров». – Прим. ред.

245

Сегодня его назвали бы сервером.

246

Точнее, сделал это Артур Кларк в романе, по которому был снят фильм. Впрочем, сам Кларк это отрицал (как и Кубрик).

247

Авторы существенно упрощают историю электроники. Подобно тому, как интегральные схемы представляли собой объединение на одном кремниевом кристалле большого числа транзисторов, так и микропроцессор, сделавший возможным создание персональных компьютеров, объединял в себе множество интегральных схем. Ключевой вклад в это коллективное изобретение внес в 1969 г. Тед Хофф. Персональный компьютер как таковой первым собрал Стив Возняк, один из основателей Apple. – Прим. ред.

248

С 2008 г. – Национальная ускорительная лаборатория SLAC.

249

Wildcatter (американский сленг) – предприниматель, бурящий скважины в поисках газа или нефти наугад, без геологоразведки. Так зовут также спекулянтов, проворачивающих крайне рискованные сделки. – Прим. пер. и ред.

250

Авторы цитируют английский текст «Манифест коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса («all that is solid melts into air»), в более «материальном», чем у классиков, прочтении: если те имеют в виду прежде всего устоявшиеся общественные отношения и воззрения, то авторы книги, скорее, относят это к «вещным» атрибутам повседневности; в таком контексте слово solid означает скорее «надежный», «старый», «традиционный».

251

Персонаж массовой культуры США времен Второй мировой войны, героиня песен и пропагандистских плакатов, включая знаменитый «We Can Do It!».

252

«Семь сестер» – ассоциация семи старейших и наиболее престижных женских колледжей США.

253

Фридан Б. Загадка женственности. – М.: Прогресс–Литера, 1994.

254

Имеется в виду финансово-экономический кризис в Мексике 1994 г., для смягчения которого мексиканское правительство обращалось за финансовой помощью к США и к другим странам. В общей сложности в мексиканскую экономику было «влито» 51,8 млрд долл. – Прим.ред.

255

Аллюзия на книгу экономиста, лауреата Нобелевской премии Пола Кругмана The Great Unraveling: Losing Our Way in The New Century; в отечественном переводе она издана под названием «Великая ложь» (М.: АСТ; СПб.: Мидгард, 2004), но такой перевод является скорее «маркетинговым», чем точным.

256

«Экономика Златовласки» – экономика, растущая средними темпами при низкой инфляции, без заметных потрясений и колебаний.

257

«Недокапитализированная» (asset-lite или asset light) бизнес-модель – методика ведения бизнеса, при которой основные средства компании относительно (а иногда – значительно) меньше, чем общая стоимость ее деятельности; характерна в первую очередь для агрессивных стартапов.

258

Таким «изящным» эвфемизмом – intrusive inspections – авторы обозначают, по-видимому, отнюдь не только инспекции как таковые, но и военные вторжения и иные способы прямого вмешательства во внутренние дела других стран. Сам по себе термин родился скорее всего в 2002 г., в период настойчивых инспекций, которые проводились в Ираке в поисках там оружия массового поражения. Эти инспекции завершились вторжением США и их союзников в Ирак, где… оружия массового поражения так и не нашли. – Прим. пер. и ред.

259

Официально существующий экономический строй КНР называется «строительство социализма с китайской спецификой».

260

Экономический «трансплант» – производство, перенесенное («трансплантированное») на другую территорию; чаще всего – в другую юрисдикцию.

261

В 2001 г. Китай вступил в ВТО.

262

Авторы очень не любят слово «социализм», хотя в Китайской Народной Республике речь всегда шла именно о нем. – Прим. ред.

263

Общество собственности (или собственников) – модель социальной организации, «изобретенная» Бушем-младшим; подразумевала высокий уровень личной ответственности (так, пациентов, например, призывали контролировать назначения врачей, родителей – содержание и качество школьной программы, и т.д.); экономическую свободу и наличие собственности.

264

Онкольное (от англ. on-call – по требованию) кредитование – вид краткосрочного (как правило) займа под залог (как правило) ценных бумаг, при котором заемщик имеет право занимать деньги до определенного порога, а банк вправе в любой момент потребовать вернуть кредит.

265

Имеется в виду принадлежность к белым протестантам англосаксонского происхождения.

266

Субстандартная ипотека – вид ипотечного кредита, который выдается заемщикам с низким кредитным рейтингом; риск дефолта по нему гораздо выше, поэтому процентная ставка, как правило, существенно выше обычной. Это делало такие кредиты достаточно привлекательным инструментом вторичного финансового рынка. Однако в условиях ипотечного бума в США субстандартные ипотеки начали выдавать с заниженной кредитной ставкой, чтобы вовлечь в этот рынок как можно больше участников.

267

Предприятия стран социалистического содружества имели значительный социальный груз (детские сады, жилые дома для работников, санатории и т.д.), чего были лишены предприятия капиталистические. Из-за этого общая производительность социалистических предприятий в денежном выражении оказывалась намного ниже, чем у их капиталистических аналогов. Кроме того, в силу климатических условий энергетические издержки в СССР были существенно выше, чем в США. При этом производительность труда в социалистических странах действительно значительно отставала от западных показателей.

268

В настоящее время экономика таких в прошлом социалистических стран, как Китай или Вьетнам, а также экономика Индии, о которой у авторов речь пойдет ниже, перешли на индикативную систему планирования, которая, тем не менее, остается во многом централизованной и подконтрольной государству.

269

По-видимому, здесь опечатка в оригинале: по логике изложения речь идет о 2006 г. – судя по разным хроникам кризиса, цифры 61–62 % фигурируют в привязке к этому году.

270

Эти действительно сложные схемы работы с ценными бумагами стали результатами математической обработки вероятностей выплаты только основного ипотечного долга или только процентов по нему. Отсюда и произошли названия видов операций с такими ценными бумагами; функционального перевода на русский для них не существует, поскольку на российском финансовом рынке такие операции не проводились. Биржевики предпочитают их частично транскрибировать или переводить длинными сложными терминами, например: «обратный [порядок погашения] только процентов по основному долгу (inverse IO)».

271

В 1974 г. крупнейшие банки мира создали Базельский комитет по банковскому надзору, в 1988, 2004 и 2008 гг. разработавший три базельских соглашения (Базель I, Базель II, Базель III), в которых регламентировались правила функционирования банковского капитала.

272

Стоимостное инвестирование – стратегия инвестирования, нацеленная на поиск недооцененных ценных бумаг путем фундаментального анализа комплекса экономических показателей.

273

Рейтинг «ААА» дается кредитным обязательствам наивысшего качества.

274

Буферный капитал – объем капитала, зарезервированного банками на случай кризиса неплатежей.

275

Стоит напомнить читателю, что один из авторов этой книги – Алан Гринспен – занимал пост председателя Совета управляющих Федеральной резервной системы в 1987–2006 гг., так что у него достаточно причин для того, чтобы отстаивать непричастность политики ФРС к ипотечному (и глобальному финансовому) кризису.

276

На момент написания книги. – Прим. ред.

277

«Синдром отчуждения» – NIMBY (от: Not In My Back Yard – «только не у меня в районе (на заднем дворе)»): общее название для любого общественного движения, направленного против создания чего-либо по соседству.

278

Практика, распространившаяся в результате доведенного до абсурда стремления к толерантности и бесконфликтности. «Зона безопасности» – территория (как физическая, так и интеллектуальная), где запрещены любые конфликты. «Предупреждение о деликатности» должно предшествовать любой теме, которая может оскорбить кого-либо в аудитории.

279

Временная монополия – ситуация, когда одна компания за счет инноваций или иных способов (снижения цен, например) временно вытесняет конкурентов с рынка или из сектора экономики или создает новый ее сектор. Когда ее догоняют конкуренты, она это преимущество теряет.

280

В данном случае имеются в виду компании, способные быстро (и, как правило, вполне легально) копировать и перенимать новшества других фирм, а не «пираты» с черного рынка.

281

Ныне в ОЭСР входят 36 стран.

282

Один из самый посещаемых медицинских информационных сайтов.

283

Малое правительство – принятое в либеральной доктрине представление об обязанности правительства не вмешиваться в сферы, касающиеся личной жизни граждан. При таком подходе государственная власть, согласившаяся быть «малой», должна отказаться от финансирования сферы социального обеспечения или хотя бы свести его к минимуму.

284

Консервативно-либеральное (либертарианское) движение в США, более радикальное, чем республиканцы. Название восходит к «Бостонскому чаепитию» – знаковому моменту в истории борьба североамериканских колоний за независимость.

285

Пенсионный фонд США.

286

Этот закон ужесточил требования к финансовой отчетности крупных компаний, выпускающих ценные бумаги.

287

Автомобильный мост «Золотые Ворота» в Сан-Франциско длиной 2737 м был построен в 1933–1937 гг. – Прим. ред.

288

Кафкианский кошмар – абсурдность и невозможность логически понять происходящее. Выражение появилось после выхода в свет в 1926 г. неоконченного романа Франца Кафки «Замок», герой которого безуспешно пытается проникнуть в находящийся по соседству замок. – Прим. ред.

289

Буквально – a real estate mogul. Авторы играют на двусмысленности слова mogul: во-первых, так называли некогда индийских правителей, представителей династии Великих Моголов, один из которых – Шах-Джахан – прославился строительством в Агре знаменитого мавзолея Тадж-Махал (1632–1653); во-вторых, в США так именуют влиятельных в медиабизнесе фигур. Трамп же отличился в обоих отношениях: строительный магнат, он снимался в кино (например, в знаменитой комедии «Один дома»), а в 1990 г. соорудил в Атлантик-Сити огромный развлекательный центр «Тадж-Махал». В этом здании, построенном в псевдоиндийском стиле, среди прочего проходили съемки фильма Леонида Гайдая «На Дерибасовской хорошая погода, или На Брайтон-Бич опять идут дожди».

290

В сентябре 2018 г. Трамп даже перевыполнил свое обещание, введя тарифы на китайский импорт на 200 млрд долл., что в совокупности довело общий объем тарифов до 250 млрд долл. И это еще не предел: через месяц Трамп объявил, что введет новые тарифы на сумму еще 267 млрд долл. Китай, в свою очередь, обложил тарифами американский импорт на сумму 60 млрд долл, подняв общую сумму тарифов до 110 млрд долл. Многие эксперты называют происходящее полномасштабной экономической войной. Эта война продолжилась и в 2019 г. На момент подготовки книги к печати Трамп угрожал поднять уже введенные тарифы еще на 15 % (до 25 %), на что Китай ответил зеркальными угрозами. Новый виток противостояния пришелся на июль 2019 г., когда Трамп в ультимативной форме потребовал от Китая подписать новое торговое соглашение до следующих выборов в США в 2020 г.

291

Попросту говоря, мегаломания.

292

Тиль П., Блейк М. От нуля к единице: Как создать стартап, который изменит будущее. – М.: Альпина Паблишер, 2019.

293

Группа американских общественных деятелей (писателей, поэтов, журналистов и ученых), активно оппонировавших идеям индустриализма в 1920–1930-е гг. Одной из главных мишеней их консервативно-патриотической публицистики был неоднократно упомянутый в этой книге Генри Менкен.

294

Торо Г. Уолден, или Жизнь в лесу. – М.: Рипол Классик, 2018.

295

Американская программа льготной покупки продуктов – крупнейшая в своем роде федеральная социальная программа по обеспечению продовольствием нуждающихся. Разработана Министерством сельского хозяйства США. Критики этой программы небезосновательно утверждают, что она плодит тунеядцев, мошенников и коррупцию.

296

Вероятно, имеются в виду оспа, холера и сыпной тиф. – Прим. ред.

297

Среди руководителей Кремниевой долины родилось представление о возможности технологическими способами обеспечить долголетие или даже бессмертие – если не всего человечества, то свое собственное. На это такие деятели, как Джефф Безос, Питер Тиль, Ларри Эллисон и другие, инвестировали сотни миллионов долларов. – Прим. ред.

298

В оригинале third rail – «третий (токопроводящий) рельс». Касаться его – самоубийство. Отсюда – русский аналог идиомы.

299

Площадь современного Китая – 9,6 млн кв. км; общая площадь всех владений Британской империи на 1913 г. – 31,9 млн кв. км. Притом что по абсолютным значениям (1,4 млрд человек на 2017 г. против 480 млн человек на 1913 г.) Китай и превосходит Британскую империю, по относительным – (18,7 % против 24 % населения мира) уступает ей.

300

Последний раз темпы роста китайской экономики превышали 10 % в год в 2004– 2007 гг. С тех пор они устойчиво снижаются и составляют на момент издания книги 6,5 %. – Прим. ред.

301

По-видимому, имеется в виду противостояние капиталистической и социалистической систем, экономически объединенных рамками Общего рынка и Совета экономической взаимопомощи.

302

По мнению некоторых специалистов (в том числе американских), Китай грозит обогнать США в этом направлении в достаточно обозримом (от 10 до 25 лет) будущем.

303

Континентальная армия – ополчение американских колонистов, принимавших активное участие в Войне за независимость США.

Комментарии

1

Alan Macfarlane, The Origins of English Individualism: The Family Property and Social Transition (Oxford: Basic Blackwell, 1979).

2

Angus Maddison, The World Economy: A Millennial Perspective (Paris: OECD, 2001), 28.

3

Daniel J. Boorstin, The Americans: The National Experience (New York: Vintage Books, 1965), 115 (Бурстин Д. Американцы. Национальный опыт. – М.: Прогресс, 1993).

4

Robert D. Kaplan, Earning the Rockies: How Geography Shapes America's Role in the World (New York: Random House, 2017), 133.

5

Alan Greenspan, The Map and the Territory 2.0: Risk, Human Nature, and the Future of Forecasting (New York: Penguin Press, 2013), 152–176 (Гринспен А. Карта и территория. Риск, человеческая природа и проблемы прогнозирования. – М.: Альпина Паблишер, 2018).

6

Susan B. Carter, Scott Sigmund Gartner, Michael R. Haines, Alan L. Olmstead, Richard Sutch, and Gavin Wright, eds., Historical Statistics of the United States: Millennial Edition (New York: Cambridge University Press, 2006).

7

Charles R. Morris, The Dawn of Innovation: The First American Industrial Revolution (New York: Public Affairs, 2012), 242–243.

8

David M. Kennedy, Freedom from Fear: The American People in Depression and War, 1929–1945 (New York: Oxford University Press, 1999), 615.

9

https://www.history.co.uk/history-of-america/transcontinental-railroad.

10

26 марта 1860 г. газета New York Herald разместила объявление о том, что компании Central Overland California и Pike's Peak Express Company предлагают услуги по доставке почты из Нью-Йорка «в Сан-Франциско за восемь дней. Первый курьер от Pony Express отправится с берегов реки Миссури в четверг, 3 апреля в 17:00; в дальнейшем отправка будет осуществляться еженедельно. Курьер принимает только письма». Первый этап этой эстафеты – от Нью-Йорка до Сент-Джозефа в штате Миссури – осуществлялся по телеграфу. Но в Сент-Джозефе телеграфная линия заканчивалась.

11

Ann Norton Greene, Horses at Work: Harnessing Power in Industrial America (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008), 1–2.

12

Там же, 41.

13

Paul David, "Computer and Dynamo: The Modern Productivity Paradox in a Not-Too-Distant Mirror", Center for Economic Policy Research, No. 339, Stanford University, July 1989. См. также: "The Dynamo and the Computer: A Historical Perspective on the Modern Productivity Paradox", American Economic Review 80, no. 2 (May 1990), Papers and Proceedings of the Hundred and Second Annual Meeting of the American Economic Association, 355–361.

14

Stanley Lebergott, Pursuing Happiness: American Consumers in the Twentieth Century (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993), 37–39.

15

Правда, работы по дому не считаются производительным трудом при подсчете ВВП, таким образом, это значительное повышение в уровне жизни не нашло отражения ни в показателях часовой производительности, ни в показателях MPF/ОФП.

16

Deirdre Nansen McCloskey, Bourgeois Equality: How Ideas, Not Capital or Institutions, Enriched the World (Chicago: University of Chicago Press, 2016), 154.

17

Ernest Freeberg, The Age of Edison: Electric Light and the Invention of Modern America (New York: Penguin Books, 2013), 76–80.

18

John McCusker, ed., "Colonial Statistics", Governance and International Relations, vol. 5 of Historical Statistics of the United States: Millennial Edition, ed. Susan B. Carter et al. (New York: Cambridge University Press, 2006), 627; Richard Sutch, ed., "National Income and Product", Economic Structure and Performance, vol. 3 of Historical Statistics of the United States: Millennial Edition, 3.

19

Robert H. Wiebe, SelfRule: A Cultural History of American Democracy (Chicago: University of Chicago Press, 1995), 17.

20

Gordon S. Wood, The American Revolution: A History (New York: Modern Library, 2002), 9.

21

Alan Taylor, American Revolutions: A Continental History, 1750–1804 (New York: W. W. Norton, 2016), 375.

22

Цит. по: Douglas A. Irwin, Clashing over Commerce: A History of U. S. Trade Policy (Chicago: University of Chicago Press, 2017), 121.

23

Taylor, American Revolutions, 23.

24

Ann Norton Greene, Horses at Work: Harnessing Power in Industrial America (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008), 48.

25

Alan L. Olmstead and Paul W. Rhode, ed., "Crops and Livestock", Economic Sectors, vol. 4 of Historical Statistics of the United States: Millennial Edition, 18.

26

Oscar Handlin and Lilian Handlin, Liberty in Expansion 1760–1850 (New York: Harper & Row, 1989), 246–247.

27

W. B. Todd, ed., An Inquiry into the Nature and Causes of "The Wealth of Nation," vol. 2 of Glasgow Edition of the Works and Correspondence of Adam Smith (Oxford: Clarendon Press, 1976), 578.

28

"Fin Tech: The First Venture Capitalists", The Economist, December 30, 2015.

29

Walter A. McDougall, Freedom Just Around the Corner: A New American History 1585–1828 (New York: HarperCollins, 2004), 40.

30

David Reynolds, America, Empire of Liberty (London: Allen Lane, 2009), 144–145.

31

McDougall, Freedom Just Around the Corner, 490.

32

Taylor, American Revolutions, 23.

33

U. S. Debt and Foreign Loans, 1775–1795, Department of State, Office of the Historian, https://history.state.gov/milestones/1784–1800/loans.

34

С 1800 по 1804 г. банковский дом Baring Brothers носил имя Francis Baring and Co., после чего сменил имя на Baring Brothers.

35

Robert Gallman, "Growth and Change in the Long Nineteenth Century", The Long Nineteenth Century, vol. 2 of The Cambridge Economic History of the United States, ed. Stanley Engerman and Robert Gallman (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), 13.

36

James McPherson, Battle Cry of Freedom (Oxford: Oxford University Press, 1988), 6 (Макферсон Дж. Боевой клич свободы. Гражданская война в США 1861–1865. Екатеринбург: Гонзо, 2012).

37

Wiebe, Self-Rule, 43.

38

Там же, 41.

39

"Median Age of the Population, by Race, Sex, and Nativity: 1790 to 1970", Bureau of the Census, Historical Statistics of the United States: Colonial Times to 1957, vol. 1 (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1975), 19.

40

Walter A. McDougall, Throes of Democracy: The American Civil War Era 1829–1877 (New York: HarperCollins, 2008), 140.

41

Daniel J. Boorstin, The Americans: The National Experience (New York: Vintage Books, 1965), 25.

42

Daniel J. Boorstin, The Americans: The National Experience (New York: Vintage Books, 1965), 25.

43

Louis P. Cain, "Entrepreneurship in the Antebellum United States", The Invention of Enterprise, ed. David S. Landes, Joel Mokyr, and William J. Baumol (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010), 348.

44

Там же, 349.

45

H. W. Brands, Masters of Enterprise: Giants of American Business from John Jacob Astor and J. P. Morgan to Bill Gates and Oprah Winfrey (New York: Free Press, 1999), 33.

46

Gavin Wright, ed., "Natural Resource Industries", Economic Sectors, vol. 4 of Historical Statistics of the United States: Millennial Edition, 275.

47

U. S. Energy Information Administration, "Annual Energy Review 2011", table. E1.

48

McDougall, Throes of Democracy, 143.

49

Greene, Horses at Work, 55.

50

Там же, 166.

51

George Rogers Taylor, The Transportation Revolution 1815–1860 (New York: M. E. Sharpe, 1951), 15–17.

52

Там же, 132–133.

53

Greene, Horses at Work, 52.

54

Louis Cain, ed., "Transportation", Economic Sectors, vol. 4 of Historical Statistics of the United States: Millennial Edition, 762.

55

Greene, Horses at Work, 78.

56

Daniel Walker Howe, What Hath God Wrought: The Transformation of America, 1815–1848 (Oxford: Oxford University Press, 2007), 214.

57

Cain, "Transportation", Economic Sectors, vol. 4 of Historical Statistics of the United States: Milliennial Edition, 770.

58

Там же.

59

Albert Fishlow, American Railroads and the Transformation of the Antebellum Economy (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1965); Robert Fogel, Railroads and American Economic Growth (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1964).

60

Richard Tedlow, The Rise of the American Business Corporation (Chur, Switzerland: Harwood Academic Publishers, 1991), 13–14.

61

Fogel, Railroads and American Economic Growth.

62

McDougall, Throes of Democracy, 143.

63

Howe, What Hath God Wrought, 695.

64

Richard White, Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America (New York: W. W. Norton, 2011), 37.

65

Wiebe, Self-Rule, 56.

66

McDougall, Freedom Just Around the Corner, 178–179.

67

Michael Haines, ed., "Population Characteristics", Population, vol. 1 of Historical Statistics of the United States: Millennial Edition, 21.

68

Sutch, "National Income and Product", Economic Structure and Performance, vol. 3 of Historical Statistics of the United States: Millennial Edition, 17.

69

McPherson, Battle Cry of Freedom, 10.

70

Thomas Jefferson, "Letter to John Jay", Jefferson: Writings, ed. Merrill D. Peterson (New York: Library of America, 1984), 818.

71

Авторы Конституции США наделили федеральное правительство правом устанавливать налоги, декларировав, что Конгресс обладает правом «вводить и взимать налоги, пошлины, сборы и акцизы».

72

Jon Meacham, Thomas Jefferson: The Art of Power (New York: Random House, 2013), 348.

73

Там же, 349.

74

Там же, 350.

75

Daniel Walker Howe, What Hath God Wrought: The Transformation of America, 1815– 1848 (Oxford: Oxford University Press, 2007), 133.

76

Там же, 535.

77

Там же, 534.

78

James McPherson, Battle Cry of Freedom (Oxford: Oxford University Press, 1988), 19.

79

Douglas A. Irwin, Clashing over Commerce: A History of U. S. Trade Policy (Chicago: University of Chicago Press, 2017), 133–134.

80

McPherson, Battle Cry of Freedom, 14.

81

Howe, What Hath God Wrought, 533.

82

Walter A. McDougall, Throes of Democracy: The American Civil War Era 1829–1877 (New York: HarperCollins, 2008), 130.

83

Jeremy Atack, Fred Bateman, and William Parker, "The Farm, the Farmer, and the Market", The Long Nineteenth Century, vol. 2 of The Cambridge Economic History of the United States, ed. Stanley Engerman and Robert Gallman (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), 272.

84

McDougall, Throes of Democracy, 131.

85

McPherson, Battle Cry of Freedom, 21.

86

Sven Beckert, Empire of Cotton: A New History of Global Capitalism (London: Allen Lane, 2014), 100 (Беккерт С. Империя хлопка. Всемирная история. – М.: Издательство Института Гайдара, 2018).

87

Там же, 114.

88

Там же, 108.

89

Robert Wiebe, The Opening of American Society: From the Adoption of the Constitution to the Ev e of Disunion (New York: Alfred A. Knopf, 1984), 359.

90

Beckert, Empire of Cotton, 105.

91

Там же, 243.

92

Jacob Metzer, "Rational Management, Modern Business Practices, and Economies of Scale in Ante-Bellum Southern Plantations", Explorations in Economic History 12 (April 1975), 123–150.

93

Beckert, Empire of Cotton, 110.

94

Kevin Phillips, Wealth and Democracy: A Political History of the American Rich (New York: Broadway Books, 2002), 22.

95

Beckert, Empire of Cotton, 113.

96

Howe, What Hath God Wrought, 60.

97

Beckert, Empire of Cotton, 199–241.

98

Bhu Srinivasan, Americana: A 400-Year History of American Capitalism (New York: Penguin Press, 2017), 129.

99

Цит. по: Stephen B. Oates, ed., The Whirlwind of War: Voices of the Storm, 1861– 1865, 46.

100

Jeremy Atack and Fred Bateman, eds., "Manufacturing", vol. 4 of Historical Statistics of the United States: Millennial Edition, ed. Susan B. Carter et al. (New York: Cambridge University Press, 2006), 573.

101

McPherson, Battle Cry of Freedom, 40.

102

Там же.

103

Roger Ransom, ed., "Confederate States of America", Governance and International Relations, vol. 5 of Historical Statistics of the United States: Millennial Edition, 77–78.

104

Michael Barone, Shaping Our Nation: How Surges of Migration Transformed America and Its Politics (New York: Crown Forum, 2013), 154.

105

Richard White, Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America (New York: W. W. Norton, 2011), 467.

106

Richard White, The Republic for Which It Stands: The United States During Reconstruction and th e Gilded Age, 1865–1896 (New York: Oxford University Press, 2017), 28.

107

Irwin, Clashing over Commerce, 211.

108

Stanley Engerman, "Slavery and Its Consequences for the South", The Long Nineteenth Century, vol. 2 of The Cambridge Economic History of the United States, 356.

109

Ransom, ed., "Confederate States of America", Governance and International Relations, vol. 5 of Historical Statistics of the United States: Millennial Edition, 776.

110

Roger Ransom and Richard Sutch, One Kind of Freedom: The Economic Consequences of Emancipation (Cambridge: Cambridge University Press, 1977); Susan Carter, ed., "Labor", Work and Welfare, vol. 2 of Historical Statistics of the United States: Millennial Edition, 20.

111

Srinivasan, Americana, 127.

112

White, The Republic for Which It Stands, 220.

113

Там же, 47–48.

114

Beckert, Empire of Cotton, 113.

115

E. Merton Coulter, James Monroe Smith, Planter: Before Death and After (Athens: University of Georgia Press, 1961), 67.

116

White, The Republic for Which It Stands, 422.

117

McDougall, Throes of Democracy, 553.

118

Barone, Shaping Our Nation, 157.

119

Friedrich Ratzel, Sketches of Urban and Cultural Life in North America, trans. and ed. Stewart A. Sehlin (1876; New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1988); цит. по: Michael Lind, Land of Promise: An Economic History of the United States (New York: Harper, 2012), 125.

120

На самом деле компания Heinz предлагала больше 57 вариантов пикулей. Это редчайший пример излишней скромности в рекламе.

121

Хоакин Миллер – псевдоним Цинцинната Гейне Миллера*.

* - Подражательность этого поэта выразилась даже в именах его: рожденный как Цинциннат Хайнер (Hiner), Миллер изменил официальное имя на Цинциннат Гейне (Heine), то есть в честь знаменитого немецкого поэта-романтика, а сверх того подписывал свои сочинения как Хоакин Миллер (Joakin Miller), в честь действовавшего в Калифорнии в 1849–1853 гг. мексиканского бандита (по иной версии, благородного разбойника) Хоакина Мурьеты, имя которого в СССР стало известно после появления мюзикла Алексея Рыбникова «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты». Первое, данное родителями, имя также наполнено романтическим пафосом: это фамилия легендарного римского патриция Луция Цинцинната (V в. до н.э.), консула и диктатора, не брезговавшего заниматься крестьянским трудом. – Прим. ред.

122

Marianne Ward and John Devereux, "Measuring British Decline: Direct Versus Long-Span Income Measures", Journal of Economic History 63, no. 3 (September 2003), 826– 851.

123

Robert J. Gordon, The Rise and Fall of American Growth: The U. S. Standard of Living Since the Ci vil War (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), 198.

124

Charles Hirschman and Elizabeth Mogford, "Immigration and the American Industrial Revolution from 1880 to 1920", Social Science Research 38, no. 4 (December 1, 2009), 897–920.

125

Albert Fishlow, "Transportation in the 19th and Early 20th Centuries", The Long Nineteenth Century, vol. 2 of The Cambridge Economic History of the United States, ed. Stanley Engerman and Robert Gallman (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), 601.

126

Samuel P. Hayes, The Response to Industrialism 1885–1914 (Chicago: University of Chicago Press, 1957), 8; Jack Beatty, ed., Colossus: How the Corporation Changed America (New York: Broadway Books, 2001), 111.

127

Richard White, Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America (New York: W. W. Norton, 2011), XXIV.

128

John Steele Gordon, An Empire of Wealth: The Epic History of American Economic Power (New York: HarperPerennial, 2004), 242.

129

Fishlow, "Transportation in the 19th and Early 20th Centuries", 595.

130

Цит. по: Daniel Yergin, The Prize: The Epic History of Oil, Money & Power (New York: Simon & Schuster, 1991), 79 (Ергин Д. Добыча: Всемирная история борьбы за нефть, деньги и власть. – М.: Альпина Паблишер, 2019).

131

Gordon, The Rise and Fall of American Growth, 119.

132

Ron Chernow, The House of Morgan: An American Banking Dynasty and the Rise of Modern Finance (New York: Touchstone, 1990), 142.

133

Gordon, The Rise and Fall of American Growth, 158.

134

Там же, 154–155.

135

Там же, 131.

136

Там же, 181–182.

137

Там же, 185.

138

Richard White, The Republic for Which It Stands: The United States During Reconstruction and th e Gilded Age, 1865–1896 (New York: Oxford University Press, 2017), 119.

139

Charles R. Morris, The Dawn of Innovation: The First American Industrial Revolution (New York: Public Affairs, 2012), 275.

140

H. W. Brands, American Colossus: The Triumph of Capitalism, 1865–1900 (New York: Anchor Books, 2010), 251–252.

141

Там же, 249–250 (цитата); о «фермах бонанза» в целом – 249–256.

142

White, The Republic for Which It Stands, 296.

143

Alan Olmstead, ed., "Agriculture," Economic Sectors, vol. 4 of Historical Statistics of the United States: Millennial Edition, ed. Susan B. Carter et al. (New York: Cambridge University Press, 2006), 11.

144

Там же.

145

White, The Republic for Which It Stands, 219.

146

Naomi Lamoreaux, "Entrepreneurship in the United States, 1865–1920", The Invention of Enterprise, ed. David S. Landes, Joel Mokyr, and William J. Baumol (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010), 371.

147

Jeremy Atack, Fred Bateman, and William Parker, "The Farm, the Farmer and the Market", The Long Nineteenth Century, vol. 2 of The Cambridge Economic History of the United States, ed. Stanley Engerman and Robert Gallman (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), 260.

148

Morris, The Dawn of Innovation, 205–206.

149

Там же, 207.

150

Там же, 205–206.

151

Daniel J. Boorstin, The Americans: The National Experience (New York: Vintage Books, 1965), 315.

152

Gordon, The Rise and Fall of American Growth, 74.

153

White, The Republic for Which It Stands, 515.

154

Atack et al., "The Farm, the Farmer and the Market", The Long Nineteenth Century, 253.

155

Thomas Weiss, "Long Term Changes in U. S. Agricultural Output per Worker, 1800 to 1900", NBER Working Paper Series on Historical Factors in Long Run Growth, No. 23, National Bureau of Economic Research, 1991.

156

White, The Republic for Which It Stands, 219.

157

Boorstin, The Americans, 323.

158

Richard S. Tedlow, Giants of Enterprise: Seven Business Innovators and the Empires They Built (Ne w York: HarperBusiness, 2001), 421–422.

159

Цит. по: Bhu Srinivasan, Americana: A 400-Year History of American Capitalism (New York: Penguin Press, 2017), 66–67.

160

Richard Tedlow, The Rise of the American Business Corporation (Chur, Switzerland: Harwood Academic Publishers, 1991), 41.

161

Peter Collier and David Horowitz, The Rockefellers: An American Dynasty (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1976), 25.

162

H. W. Brands, Masters of Enterprise: Giants of American Business from John Jacob Astor and J . P. Morgan to Bill Gates and Oprah Winfrey (New York: Free Press, 1999), 81.

163

H. W. Brands, American Colossus: The Triumph of Capitalism, 1865–1900 (New York: Anchor Books, 2010), 71–72.

164

John Steele Gordon, An Empire of Wealth: The Epic History of American Economic Power (New York: HarperPerennial, 2004), 231.

165

Ron Chernow, The House of Morgan: An American Banking Dynasty and the Rise of Modern Finance (New York: Touchstone, 1990), 46.

166

Там же, 111.

167

См., например: Tarun Khanna, Krishna G. Palepu, and Jayant Sinha, "Strategies That Fit Emerging Markets", Harvard Business Review, June 2005.

168

См. John Micklethwait and Adrian Wooldridge, The Company: A Short History of a Revolutionary Idea (New York: Modern Library Chronicles, 2005), 55–79.

169

Jack Beatty, ed., Colossus: How the Corporation Changed America (New York: Broadway Books, 2001), 19.

170

Richard Tedlow, The Rise of the American Business Corporation, 12.

171

John Bates Clark, The Control of Trusts (New York: Macmillan, 1901), 17.

172

Richard Tedlow, The Rise of the American Business Corporation, 14.

173

Там же, 16.

174

Richard White, Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America (New York: W. W. Norton, 2011), 2.

175

Там же, 209.

176

Tim Sullivan, "Blitzscaling," Harvard Business Review, April 2016.

177

Charles Morris, The Tycoons: How Andrew Carnegie, John D. Rockefeller, Jay Gould, and J. P. M organ Invented the American Supereconomy (New York: Times Books, 2005), 174; Srinivasan, Americana, 209.

178

Naomi Lamoreaux, "Entrepreneurship, Organization, Economic Concentration", The Long Nineteenth Century, vol. 2 of The Cambridge Economic History of the United States, ed. Stanley Engerman and Robert Gallman (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), с. 430.

179

Thomas McCraw, "American Capitalism", Creating Modern Capitalism: How Entrepreneurs, Companies and Countries Triumphed in Three Industrial Revolutions, ed. Thomas K. McCraw (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995), 325.

180

Naomi Lamoreaux, ed., "Business Organization", Economic Structure and Performance, vol. 3 of Historical Statistics of the United States: Millennial Edition, ed. Susan B. Carter et al. (New York: Cambridge University Press 2006), 487.

181

Naomi Lamoreaux, "Entrepreneurship, Organization, Economic Concentration", The Long Nineteenth Century, 427.

182

Naomi Lamoreaux, "Entrepreneurship in the United States, 1865–1920", The Invention of Enterprise, ed. David S. Landes, Joel Mokyr, and William J. Baumol (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010), 386.

183

Robert J. Gordon, The Rise and Fall of American Growth: The U. S. Standard of Living Since the Ci vil War (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), 572.

184

Naomi Lamoreaux, "Entrepreneurship in the United States, 1865–1920", The Invention of Enterprise, 387.

185

Richard White, The Republic for Which It Stands: The United States During Reconstruction and th e Gilded Age, 1865–1896 (New York: Oxford University Press, 2017), 841.

186

H. W. Brands, American Colossus: The Triumph of Capitalism, 1865–1900 (New York: Anchor Books, 2010), 547–548.

187

A. Scott Berg, Wilson (London: Simon & Schuster, 2013), 260.

188

Thomas McCraw, "American Capitalism", Creating Modern Capitalism: How Entrepreneurs, Companies and Countries Triumphed in Three Industrial Revolutions, ed. Thomas K. McCraw (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995), 346.

189

Kevin Phillips, Wealth and Democracy: A Political History of the American Rich (New York: Broadway Books, 2002), 305.

190

William Leuchtenburg, The American President: From Teddy Roosevelt to Bill Clinton (Oxford: Oxford University Press, 2015), 4–6.

191

Samuel P. Hayes, The Response to Industrialism 1885–1914 (Chicago: University of Chicago Press, 1957), 144.

192

White, The Republic for Which It Stands, 275.

193

Там же, 831–835.

194

Robert Wiebe, The Search for Order, 1877–1920 (New York: Hill and Wang, 1967), 41.

195

Richard Hofstadter, Social Darwinism in American Thought (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1944), 32.

196

Wiebe, The Search for Order, 1877–1920, 135.

197

White, The Republic for Which It Stands, 363.

198

David Reynolds, America, Empire of Liberty (London: Allen Lane, 2009), 249–250.

199

White, The Republic for Which It Stands, 500.

200

Robert J. Gordon, The Rise and Fall of American Growth: The U. S. Standard of Living Since the Ci vil War (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), 219.

201

White, The Republic for Which It Stands, 478–481.

202

Gordon, The Rise and Fall of American Growth, 310.

203

Там же, 237.

204

Claude S. Fischer, Made in America: A Social History of American Culture and Character (Chicago: University of Chicago Press, 2010), 24.

205

Matthew Josephson, The Robber Barons (New York: Harcourt Brace and Company, 1934), 234.

206

Цит. по: Michael C. Jensen, "The Modern Industrial Revolution, Exit, and the Failure of Internal Control Systems", Journal of Finance 48, no. 3 (July 1993), 832.

207

White, The Republic for Which It Stands, 799–800.

208

Walter Lippmann, Drift and Mastery (New York: Mitchell Kennerley, 1914), 80–81.

209

Robert Margo, "The Labor Force in the Nineteenth Century", The Long Nineteenth Century, vol. 2 of The Cambridge Economic History of the United States, ed. Stanley Engerman and Robert Gallman (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), 238.

210

White, The Republic for Which It Stands, 201–202.

211

J. R. Pole, The Pursuit of Equality in American History (Berkeley: University of California Press, 1978), 264.

212

Reynolds, America, Empire of Liberty, 274.

213

Ken Gormley, ed., The Presidents and the Constitution: A Living History (New York: New York University Press, 2016), с. 332.

214

Цит. по: Brands, American Colossus, 479.

215

Edmund Morris, The Rise of Theodore Roosevelt (New York: Modern Library, 1979), 568.

216

Leuchtenburg, The American President, 63.

217

Hugh Rockoff, "Until It's Over, Over There: The U. S. Economy in World War I", NBER Working Paper No. 10580, National Bureau of Economic Research, January 2005.

218

Thomas Leonard, Illiberal Reformers: Race, Eugenics and American Economics in the Progressiv e Era (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), 47–48.

219

Rockoff, "Until It's Over, Over There: The U. S. Economy in World War I".

220

Michael Edelstein, "War and the American Economy in the Twentieth Century", The Twentieth Century, vol. 3 of The Cambridge Economic History of the United States, ed. Stanley Engerman and Robert Gallman (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), 331–332.

221

William Leuchtenburg, The American President: From Teddy Roosevelt to Bill Clinton (Oxford: Oxford University Press, 2015), 122.

222

Там же, 130.

223

David M. Kennedy, Freedom from Fear: The American People in Depression and War, 1929–1945 (New York: Oxford University Press, 1999), 30.

224

James Grant, The Forgotten Depression: 1921: The Crash That Cured Itself (New York: Simon & Schuster, 2013).

225

Liaquat Ahamed, Lords of Finance: The Bankers Who Broke the World (New York: Penguin Press, 2009), 271–274. (Ахамад Л. Повелители финансов. Банкиры, перевернувшие мир. – М.: Альпина Паблишер, 2017).

226

Kevin Phillips, Wealth and Democracy: A Political History of the American Rich (New York: Broadway Books, 2002), 58.

227

Robert J. Gordon, The Rise and Fall of American Growth: The U. S. Standard of Living Since the Ci vil War (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), 167.

228

Charles R. Morris, A Rabble of Dead Money: The Great Crash and the Global Depression, 1929– 1939 (New York: Public Affairs, 2017), 35.

229

Kennedy, Freedom from Fear, 17.

230

Gordon, The Rise and Fall of American Growth, 160.

231

Там же, 158.

232

Там же, 132.

233

Anthony Mayo and Nitin Nohria, In Their Time: The Greatest Business Leaders of the Twentieth Century (Boston, MA: Harvard Business School Press, 2005), 91.

234

Louis Cain, ed., "Transportation", в: Economic Sectors, vol. 4 of Historical Statistics of the United States: Millennial Edition, ed. Susan B. Carter et al. (New York: Cambridge University Press, 2006), 773.

235

Gordon, The Rise and Fall of American Growth, 123.

236

Adolf Berle and Gardiner Means, The Modern Corporation and Private Property (New York: Macmillan, 1932), 60.

237

Там же, 35.

238

Там же, 3.

239

Mayo and Nohria, In Their Time, 87.

240

Thomas K. McCraw, American Business Since 1920: How It Worked (Wheelan, IL: Harland Davidson, 2000), 21.

241

Oliver E. Williamson, Markets and Hierarchies: Analysis and Antitrust Implications (New York: Free Press, 1975).

242

Richard Tedlow, The Rise of the American Business Corporation (Chur, Switzerland: Harwood Academic Publishers, 1991), 57–59.

243

McCraw, American Business Since 1920, 30.

244

Там же, 30–31.

245

Bhu Srinivasan, Americana: A 400-Year History of American Capitalism (New York: Penguin Press, 2017), 313.

246

Claude S. Fischer, Made in America: A Social History of American Culture and Character (Chicago: University of Chicago Press, 2010), 68.

247

Charles Rappleye, Herbert Hoover in the White House: The Ordeal of the Presidency (New York: Simon & Schuster, 2016), 42.

248

Там же, 11.

249

Kennedy, Freedom from Fear, 11.

250

Charles R. Morris, A Rabble of Dead Money: The Great Crash and the Global Depression, 1929– 1939 (New York: Public Affairs, 2017), 111–112.

251

Charles Rappleye, Herbert Hoover in the White House: The Ordeal of the Presidency (New York: Simon & Schuster, 2016), 103.

252

David M. Kennedy, Freedom from Fear: The American People in Depression and War, 1929–1945 (New York: Oxford University Press, 1999), 35.

253

Там же, 41.

254

Там же, 40.

255

Ron Chernow, The House of Morgan: An American Banking Dynasty and the Rise of Modern Finance (New York: Touchstone, 1990), 302.

256

Там же, 346.

257

Alan Greenspan, The Map and the Territory 2.0: Risk, Human Nature, and the Future of Forec asting (New York: Penguin Press, 2013), 73–87. (Гринспен А. Карта и территория. Риск, человеческая природа и проблемы прогнозирования. – М.: Альпина Паблишер, 2015).

258

Alan Greenspan, "The Crisis," Brookings Papers on Economic Activity, Spring 2010.

259

Adam Cohen, Nothing to Fear: FDR's Inner Circle and the Hundred Days That Created Modern America (New York: Penguin Press, 2009), 1.

260

Harold Cole and Lee Ohanian, "New Deal Policies and the Persistence of the Great Depression: A General Equilibrium Analysis," Journal of Political Economy, 112, no. 4 (August 2004), 779–816.

261

Burton Folsom Jr., New Deal or Raw Deal? How FDR's Economic Legacy Has Damaged America (New York: Threshold Editions, 2008), 2 (Фолсом Б. Новый курс или кривая дорожка? Как экономическая политика Ф. Рузвельта продлила Великую депрессию. – М.: Мысль, 2012).

262

Liaquat Ahamed, Lords of Finance: The Bankers Who Broke the World (New York: Penguin Press, 2009), 131.

263

Там же, 164.

264

"The Battle of Smoot-Hawley," Economist, December 18, 2008, https://www.economist.com/node/12798595.

265

Douglas A. Irwin, Clashing over Commerce: A History of U. S. Trade Policy (Chicago: University of Chicago Press, 2017), 386.

266

Kennedy, Freedom from Fear, 77.

267

Если бы банк был только один, все чеки принимались бы только в нем. При такой прозрачной системе расчетов дефолт невозможен. С четырьмя банками риск цепного финансового обвала ниже, чем с 25 000.

268

Ahamed, Lords of Finance, 4.

269

Там же, 173–174.

270

Словечко «гувервилли» придумал Чарльз Майкельсон, руководитель отдела рекламы и пропаганды Национального комитета Демократической партии.

271

Chernow, The House of Morgan, 314.

272

Morris, A Rabble of Dead Money, 245.

273

Cohen, Nothing to Fear, 60–61.

274

Kennedy, Freedom from Fear, 121.

275

William Leuchtenburg, The American President: From Teddy Roosevelt to Bill Clinton (Oxford: Oxford University Press, 2015), 149.

276

Kennedy, Freedom from Fear, 153.

277

Там же, 276–277.

278

Cohen, Nothing to Fear, 286.

279

Ahamed, Lords of Finance, 441.

280

Leuchtenburg, The American President, 181.

281

Robert Underhill, The Rise and Fall of Franklin Delano Roosevelt (New York: Algora Publishing, 2012), 46.

282

Cohen, Nothing to Fear, 47.

283

Michael Barone, Our Country: The Shaping of America from Roosevelt to Reagan (New York: Free Press, 1990), 31.

284

Kennedy, Freedom from Fear, 280.

285

John F. Cogan, The High Cost of Good Intentions: A History of U. S. Federal Entitlement Program s (Palo Alto, CA: Stanford University Press, 2017), 93.

286

Там же, 139–160.

287

Ira Katznelson, Fear Itself: The New Deal and the Origins of Our Time (New York: W. W. Norton, 1994), 385–403.

288

Cole and Ohanian, "New Deal Policies and the Persistence of the Great Depression," 779–816.

289

Там же.

290

Leuchtenburg, The American President, 157.

291

Folsom Jr., New Deal or Raw Deal?, 71.

292

Kennedy, Freedom from Fear, 197.

293

Barone, Our Country, 71.

294

Kennedy, Freedom from Fear, 351.

295

Там же, 282.

296

Там же, 283.

297

Там же, 351.

298

Cole and Ohanian, "New Deal Policies and the Persistence of the Great Depression," 779–816.

299

Folsom Jr., New Deal or Raw Deal?, 242–244.

300

Kennedy, Freedom from Fear, 617.

301

Robert J. Gordon, The Rise and Fall of American Growth: The U. S. Standard of Living Since the Ci vil War (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), 536.

302

Kennedy, Freedom from Fear, 621.

303

Там же, 653.

304

Там же, 646.

305

Там же, 648.

306

Tony Judt, Postwar: A History of Europe Since 1945 (London: Pimlico, 2007), 17.

307

Jeffry Frieden, Global Capitalism: Its Fall and Rise in the Twentieth Century (New York: W. W. Norton, 2006), 261.

308

Ian Kershaw, To Hell and Back: Europe 1914–1949 (London: Allen Lane, 2015), 470.

309

Judt, Postwar, 16–17.

310

James Patterson, Grand Expectations: The United States, 1945–1974 (New York: Oxford University Press, 1996), 139.

311

Kershaw, To Hell and Back, 488.

312

Patterson, Grand Expectations, 184.

313

Judt, Postwar, 94.

314

Frieden, Global Capitalism, 261.

315

William Leuchtenburg, The American President: From Teddy Roosevelt to Bill Clinton (Oxford: Oxford University Press, 2015), 330.

316

Anthony Mayo and Nitin Nohria, In Their Time: The Greatest Business Leaders of the Twentieth Century (Boston, MA: Harvard Business School Press, 2005), 160.

317

Jerome Karabel, The Chosen: The Hidden History of Admission and Exclusion at Harvard, Yale a nd Princeton (New York: Houghton Mifflin, 2005), 164.

318

Walter Isaacson, The Innovators: How a Group of Hackers, Geniuses, and Geeks Created the Di gital Revolution (New York: Simon & Schuster, 2014), 220.

319

Leuchtenburg, The American President, 356.

320

Karabel, The Chosen, 263.

321

Price Fishback and Melissa Thomasson, eds., "Social Welfare: 1929 to the Present," in Work and Welfare, vol. 2 of Historical Statistics of the United States: Millennial Edition, ed. Susan B. Carter et al. (New York: Cambridge University Press, 2006), 715.

322

Robert J. Gordon, The Rise and Fall of American Growth: The U. S. Standard of Living Since the Ci vil War (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), 466.

323

Patterson, Grand Expectations, 318.

324

Earl Swift, The Big Roads: The Untold Story of the Engineers, Visionaries, and Trailblazers W ho Created the American Superhighways (Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2011), 6.

325

Gordon, The Rise and Fall of American Growth, 390.

326

Rick Wartzman, The End of Loyalty: The Rise and Fall of Good Jobs in America (New York: Public Affairs, 2017), 107.

327

Peter Drucker, "The New Society 1: Revolution by Mass Production," Harper's Magazine, September 1949, 21–30.

328

Robert Reich, "How Business Schools Can Help Reduce Inequality," Harvard Business Review, September 12, 2014.

329

Wartzman, The End of Loyalty, 111.

330

Там же, 133.

331

Mayo and Nohria, In Their Time, 162–163.

332

Там же, 165–170.

333

Там же, 202–207.

334

Douglas A. Irwin, Clashing over Commerce: A History of U. S. Trade Policy (Chicago: University of Chicago Press, 2017), 535.

335

Mayo and Nohria, In Their Time, 199.

336

Geoffrey Jones, Entrepreneurship and Multinationals: Global Business and the Making of the Mod ern World (Cheltenham, UK: Edward Elgar, 2013), 77.

337

Patterson, Grand Expectations, 338.

338

William Leuchtenburg, The American President: From Teddy Roosevelt to Bill Clinton (Oxford: Oxford University Press, 2015), 577.

339

Steven F. Hayward, The Age of Reagan: The Fall of the Old Liberal Order, 1964– 1980 (New York: Forum, 2001), 321.

340

Mancur Olson, The Rise and Decline of Nations (New Haven, CT: Yale University Press), 299.

341

Leuchtenburg, The American President, 399.

342

Sebastian Mallaby, The Man Who Knew: The Life and Times of Alan Greenspan (New York: Penguin Press, 2016), 104–105.

343

Marc Levinson, An Extraordinary Time: The End of the Postwar Boom and the Return of the Or dinary Economy (New York: Basic Books, 2016), 261.

344

Там же, 5.

345

John F. Cogan, The High Cost of Good Intentions: A History of U. S. Federal Entitlement Program s (Palo Alto, CA: Stanford University Press, 2017), 203.

346

Leuchtenburg, The American President, 495.

347

Cogan, The High Cost of Good Intentions, 231–265.

348

Там же, 265.

349

Peter Lindert, "Twentieth-Century Foreign Trade and Trade Policy," in The Twentieth Century, vol. 3 of The Cambridge Economic History of the United States, ed. Stanley Engerman and Robert Gallman (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), 432, 435.

350

Rick Wartzman, The End of Loyalty: The Rise and Fall of Good Jobs in America (New York: Public Affairs, 2017), 212–213.

351

Lindert, "Twentieth-Century Foreign Trade and Trade Policy," in The Twentieth Century, 419, 423.

352

Там же, 428.

353

Thomas McCraw, American Business Since 1920: How It Worked (Wheelan, IL: Harlan Davidson, 2000), 98–112.

354

Michael C. Jensen, "The Modern Industrial Revolution, Exit, and the Failure of Internal Control Systems," Journal of Finance 48, no. 3 (July 1993): 847–848, 851.

355

Anthony Mayo and Nitin Nohria, In Their Time: The Greatest Business Leaders of the Twentieth Century (Boston, MA: Harvard Business School Press, 2005), 259.

356

Wartzman, The End of Loyalty, 290.

357

Mayo and Nohria, In Their Time, 213.

358

Neal R. Peirce and Jerry Hagstrom, The Book of America: Inside Fifty States Today (New York: W. W. Norton, 1983), 258–259.

359

Carol Heim, "Structural Changes: Regional and Urban," in The Twentieth Century, vol. 3 of The Cambridge Economic History of the United States, 155.

360

Mayo and Nohria, In Their Time, 271–278.

361

Там же, 279.

362

Daniel Yergin and Joseph Stanislaw, The Commanding Heights: The Battle Between Government and the Marketpl ace That Is Remaking the Modern World (New York: Simon & Schuster, 1998), 334.

363

William Leuchtenburg, The American President: From Teddy Roosevelt to Bill Clinton (Oxford: Oxford University Press, 2015), 592.

364

Anthony Mayo and Nitin Nohria, In Their Time: The Greatest Business Leaders of the Twentieth Century (Boston, MA: Harvard Business School Press, 2005), 292.

365

Naomi Lamoreaux, ed., "Business Organization," in Economic Structure and Performance, vol. 3 of Historical Statistics of the United States: Millennial Edition, ed. Susan B. Carter et al. (New York: Cambridge University Press, 2006), 491.

366

Mayo and Nohria, In Their Time, 307.

367

Gerald F. Davis, Managed by the Markets: How Finance ReShaped America (Oxford: Oxford University Press, 2009), 21.

368

Adrian Wooldridge, Masters of Management: How the Business Gurus and Their Ideas Have Ch anged the World – for Better and for Worse (New York: HarperBusiness, 2011), 30.

369

Michael Jensen and William H. Meckling, "Theory of the Firm: Managerial Behavior, Agency Costs and Ownership Structure," Journal of Financial Economics 3, no. 4 (October 1976): 305–360.

370

Michael Schuman, The Miracle: The Epic Story of Asia's Quest for Wealth (New York: Harper Collins, 2009), 181–182; Wooldridge, Masters of Management, 432.

371

Walter Isaacson, The Innovators: How a Group of Hackers, Geniuses, and Geeks Created the Di gital Revolution (New York: Simon & Schuster, 2014), 263.

372

Thomas McCraw, American Business Since 1920: How It Worked (Wheelan, IL: Harlan Davidson, 2000), 238–239.

373

Robert J. Gordon, The Rise and Fall of American Growth: The U. S. Standard of Living Since the Ci vil War (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), 506.

374

Jerome Karabel, The Chosen: The Hidden History of Admission and Exclusion at Harvard, Yale a nd Princeton (New York: Houghton Mifflin, 2005), 444.

375

Alan Greenspan, The Age of Turbulence: Adventures in a New World (London: Allen Lane, 2007), 169 (Гринспен А. Эпоха потрясений. Проблемы и перспективы мировой финансовой системы – М.: Юнайтед пресс, Альпина Паблишер, 2017).

376

Sebastian Mallaby, The Man Who Knew: The Life and Times of Alan Greenspan (New York: Penguin Press, 2016), 594.

377

Douglas A. Irwin, Clashing over Commerce: A History of U. S. Trade Policy (Chicago: University of Chicago Press, 2017), 666–667.

378

Alan Greenspan, The Map and the Territory 2.0: Risk, Human Nature, and the Future of Forec asting (New York: Penguin Press, 2013), 38.

379

Daniel Yergin and Joseph Stanislaw, The Commanding Heights: The Battle Between Government and the Marketpl ace That Is Remaking the Modern World (New York: Simon & Schuster, 1998), 168.

380

Mallaby, The Man Who Knew, 617.

381

Там же, 466.

382

See Carmen M. Reinhardt and Kenneth S. Rogoff, This Time Is Different: Eight Centuries of Financial Folly (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2011).

383

Deirdre Nansen McCloskey, Bourgeois Equality: How Ideas, Not Capital or Institutions, Enriched the World (Chicago: University of Chicago Press, 2016), 500.

384

Tyler Cowen, The Complacent Class: The Self-Defeating Quest for the American Dream (New York: St. Martin's Press, 2017), 25. Книга Коуэна была бесценным источником информации для этой главы.

385

Oscar Handlin and Lilian Handlin, Liberty in Expansion 1760–1850 (New York: Harper & Row, 1989), 13.

386

See Patrick Foulis, "The Sticky Superpower", Economist, October 3, 2016.

387

Chang-Tai Hsieh and Enrico Moretti, "Why Do Cities Matter? Local Growth and Aggregate Growth", NBER Working Paper. No. 21154, National Bureau of Economic Research, May 2015; Cowen, The Complacent Class, 8.

388

Raj Chetty et al., "The Fading American Dream: Trends in Absolute Income Mobility Since 1940", NBER Working Paper. No. 22910, National Bureau of Economic Research, March 2017.

389

Handlin and Handlin, Liberty in Expansion, 141.

390

Philip K. Howard, The Rule of Nobody: Saving America from Dead Laws and Broken Government (New York: W. W. Norton, 2014), 33.

391

Thomas Friedman and Michael Mandelbaum, "That Used to Be Us": What Went Wrong with America and How It Can Co me Back (New York: Little, Brown, 2011), 26.

392

Howard, The Rule of Nobody, 13.

393

Robert J. Gordon, The Rise and Fall of American Growth: The U. S. Standard of Living Since the Ci vil War (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), 585.

394

"Too Much of a Good Thing", Economist, March 26, 2016.

395

Adrian Wooldridge, "The Rise of the Superstars", Economist, Special Report, September 17, 2016.

396

Dan Andrews, Chiara Criscuolo, and Peter Gal, Frontier Firms, Technology Diffusion and Public Policy: Micro Evidence from OECD Countries, OECD Productivity Working Paper, 2015.

397

Gordon, The Rise and Fall of American Growth, 629.

398

Anne Case and Angus Deaton, "Rising Morbidity and Mortality in Mid-Life Among White Non-Hispanic Americans in the 21st Century", Proceedings of the National Academy of the United States 112, no. 49; Anne Case and Angus Deaton, "Mortality and Morbidity in the 21st Century", Brookings Institution, Brookings Paper on Economic Activity, March 23, 2017.

399

The 2017 Annual Report of the Board of Trustees of the Federal Old-Age and Survivors Insuance and Federal Disability Insurance Trust Funds, 199.

400

Howard, The Rule of Nobody, 8.

401

Там же, 21.

402

"Rules for Fools", Economist, May 12, 2011.

403

Michael Haines, ed., "Population Characteristics," in Population, vol. 1 of Historical Statistics of the United States: Millennial Edition, ed. Susan B. Carter et al. (New York: Cambridge University Press, 2006), 21.

404

Susan Carter et al., eds., "Labor," in Work and Welfare, vol. 2 of Historical Statistics of the United States: Millennial Edition, 10.

405

Michael Haines, ed., "Vital Statistics," in Population, vol. 1 of Historical Statistics of the United States: Millennial Edition, 388.

406

Тедлоу Р. Гиганты бизнеса. – М.: АСТ, Ермак, 2004).

407

Там же, 200.

408

Peter Thiel, Zero to One: Notes on Start-ups, or How to Build the Future (New York: Crown Business, 2014), 34.

409

Там же, 387.

410

Robert J. Gordon, The Rise and Fall of American Growth: The U. S. Standard of Living Since the Ci vil War (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), 270–271.

411

Stanley Lebergott, Pursuing Happiness: American Consumers in the Twentieth Century (Princeto n, NJ: Princeton University Press, 1993), 82.

412

Там же, 98.

413

Gordon, The Rise and Fall of American Growth, 103.

414

Lebergott, Pursuing Happiness, 24.

415

Там же, 112–113.

416

Там же.

417

Carter et al., "Labor Force," in Work and Welfare, vol. 2 of Historical Statistics of the United States: Millennial Edition, 17–23.

418

Там же, 20.

419

"Age Shall Not Wither Them," Economist, April 7, 2011.

420

"Researchers Find Risk-Taking Behavior Rises Until Age 50," University of Oregon, Media Relations, November 10, 2011, https://uonews.uoregon.edu/archive/news-release/2011/11/researchers-find-risk-taking-behavior-rises-until-age50.

421

Самые значительные из них – Robert J. Gordon, Christina D. Romer, Robert E. Gallman, Paul David, Stanley L. Engerman, and John Kendrick.

422

Richard Sutch, ed., "National Income and Product," in Economic Structure and Performance, vol. 3 of Historical Statistics of the United States: Millennial Edition, ed. Susan B. Carter et al. (New York: Cambridge University Press, 2006).

423

Historical Statistics (2006), 3–27, 3–28.

424

Historical Statistics, series Dc662, 4–500.

425

Historical Statistics, table Ae-A, 1–654.

426

David R. Weir, "A Century of U. S. Unemployment, 1890–1990," in Research in Economic History, vol. 14, ed. Roger L. Ransom, Richard Sutch, and Susan B. Carter (Stamford CT: JAI Press, 1992).

427

Thomas Weiss, "Estimates of White and Nonwhite Gainful Workers in the United States by Age Group, Race, and Sex: Decennial Census Years, 1800– 1900," Historical Methods 32 (1): 1999.

428

U. S. Department of the Treasury, Statistical Appendix to the Annual Report of the Secretary of the Treasury (197 0 and 1971).

429

U. S. Department of Commerce, "Historical Statistics on Government Finance and Employment," in Census of Governments, 1982, vol. 6, 225–264.

430

Richard E. Sylla, John B. Legler, and John Joseph Wallis, State and Local Government [United States]: Source and Uses of Funds, City and Country Data, Nineteenth Century, computer file number 9728, Inter-University Consortium for Political and Social Research, 1993; John Joseph Wallis, "American Government Finance in the Long Run: 1790 to 1900," Journal of Economic Perspectives 14 (2000): 61–82.

431

Robert F. Martin, National Income in the United States, 1799–1938 (New York: National Industrial Conference Board, 1939).

432

Marvin W. Towne and Wayne E. Rasmussen, "Farm Gross Product and Gross Investment During the Nineteenth Century," in Studies in Income and Wealth, vol. 24 (Washington, D.C.: National Bureau of Economic Research, 1960).

433

Weir, "A Century of U. S. Unemployment."

434

Weiss, "Estimates of White and Nonwhite Gainful Workers in the United States"; Weiss, "U. S. Labor Force Estimates and Economic Growth, 1800–1860," in American Economic Growth and Standards of Living Before the Civil War, ed. Robert E. Gallman and John Joseph Wallis (Chicago: National Bureau of Economic Research and University of Chicago Press, 1992).

435

John W. Kendrick, "Appendix B: Agriculture, Forestry, and Fisheries" in Productivity Trends in the United States (Princeton, NJ: National Bureau of Economic Research and Princeton University Press, 1961).

436

Witt Bowden, "Wages, Hours, and Productivity of Industrial Labor, 1909 to 1939," Monthly Labor Review 51, no. 3. U. S. Bureau of Labor Statistics, U. S. Department of Labor (September 1940).

437

Kendrick, "Appendix D: Manufacturing" in Productivity Trends in the United States.

438

"Technical Information About the BLS Multifactor Productivity Measures," U. S. Bureau of Labor Statistics, September 26, 2007, https://www.bls.gov/mfp/mprtech.pdf.

439

Raymond W. Goldsmith, "The Growth of Reproducible Wealth of the United States of America from 1805 to 1950," in International Association for Research in Income and Wealth, Income and Wealth of the United States: Trends and Structure, Income and Wealth Series II (Bowes and Bowes, 1952), 306; Raymond W. Goldsmith, The National Wealth of the United States in the Postwar Period (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1962), appendix A and B.

440

"120 Years of American Education: A Statistical Portrait," U. S. Department of Education, January 1993, https://nces.ed.gov/pubs93/93442.pdf.

441

Robert A. Margo, Wages and Labor Markets Before the Civil War (Chicago: University of Chicago Press, 2000).

442

Stanley Lebergott, Manpower in Economic Growth: The American Record Since 1800 (New York: McGraw-Hill, 1964).

Content

Алан Гринспен, Адриан Вулдридж
Капитализм в Америке: История

Предисловие

Прекрасная эпоха для старта

Люди страны изобилия

Как стать богатым

Созидательное разрушение

Коварство истории

Темная сторона созидательного разрушения

Политики на арене

Как восстановить утраченный динамизм америки

Глава 1 Республика бизнесменов: 1776–1880 гг.

С хлеба на воду

Рип Ван Винкль

Культура роста

Беспокойные люди

Глава 2 Две Америки

Гамильтон против Джефферсона

Север против Юга

Неравный бой

Единая капиталистическая нация

Глава 3 Триумф капитализма: 1865–1914 гг.

Прометей освобожденный

Эпоха новаторства

Возвышение Запада

Глава 4 Эпоха гигантов

«Единственное величайшее открытие современности»

Страсть к слияниям

Эволюция корпораций

Глава 5 Бунт против laissez-faire

Мироустройство по Гроверу

Капитализм против свободной конкуренции

Растущее недовольство

Культ правительства

Закрытие фронтира

Правительство в действии

Новый Свет против Старого

Глава 6 Дело Америки – бизнес

Осмысление 1920-х

Безлошадная повозка

Электроприслуга в каждый дом

Беспроводная эпоха

Общество изобилия

Компании становятся публичными

Генри Форд против Альфреда Слоуна

Плоская Америка

Конец эпохи

Глава 7 Великая депрессия

Что вызвало Великую депрессию?

Вызов брошен – и не принят

Сотворение истории

Оценки «Нового курса»

От политики к экономике

Бизнес и депрессия

Военный ренессанс Рузвельта

Арсенал капитализма

Глава 8 Золотой век роста: 1945–1970 гг.

Война и мир

От мускулов к мозгам

Менеджерский капитализм

В поисках производительности

Корпоративный империализм

Memento mori

Глава 9 Стагфляция

Возмездие за гордыню

Деградация и падение

Urbis et Orbis

«Ночь всего темнее перед рассветом»

Глава 10 Эпоха оптимизма

Бизнес освобожденный

После Рейгана

Возрождение предпринимательского духа

Финансовая революция

Глобализация

Электронный фронтир

Нефтяная революция – гидроразрыв

Новые работники

«Нам повезло жить в этот исторический момент»

Глава 11 Великая рецессия

Финансовый кризис

Корни кризиса

Великая стагнация

Глава 12 Иссякающий динамизм Америки

Выбоины на дороге к прогрессу

Смерть от отчаяния

Как объяснить стагнацию

Явление Трампа

Заключение

Проблема созидательного разрушения

От созидательного разрушения к массовому процветанию

Изменения социальной структуры Америки

Технологии против социальных пособий

Как починить машину экономического роста Америки

Как освободить птицу экономики

Приложение Данные и методология

Благодарности

Графические и изобразительные материалы

Графики, диаграммы и таблицы

Приложение (иллюстрации)

До промышленной революции люди жили очень близко к природе

1800-1850 гг.: Север США – центр предпринимательства

Юг США был рабовладельческой экономикой

Расселение людей по стране

Транспортная система, объединившая страну

Подъем большого бизнеса

Гиганты американского бизнеса

Ответный удар по бизнесу

Торжество поточного производства и массового потребления

Великая депрессия и «Новый курс»

Бум периода Второй мировой войны

Золотой век роста

Американские технологические компании господствуют в мире так же, как Carnegie Steel и Standard Oil в период «Позолоченного века»

Примечания

Комментарии