Роберт Блох

РАССКАЗЫ. Том 5. ОДЕРЖИМОСТЬ (1945–1949)

INFINITAS

НЕОБХОДИМЫЕ ПОЯСНЕНИЯ

Выдающийся американский писатель ужасов и фантастики Роберт Блох оставил после себя чрезвычайно богатое литературное наследие, большая часть которого состоит из рассказов.

Послевоенный период творчества автора вплоть до конца 1940-х годов с полным правом сложно считать расцветом его сил. Блох вырабатывает свой авторский стиль, постепенно отходя от узкого формата примитивных ужасов. В рассказах, выходящих из-под его пера в этот период, все больше угадываются штрихи и детали, по которым широкий круг читателей знает Блоха как автора психологического триллера.

Помимо темы традиционных монстров писателя все больше интересуют метаморфозы, происходящие не вовне, а внутри его персонажей. На что способен человек, одержимый темными силами, человек, теряющий над собой контроль? Где грань между нормой и безумием?

С каждым новым рассказом Блох убедительно демонстрирует, что страх могут вызывать не только материальные монстры, бродящие где-то в сумерках, но и чудовище, порой мелькающее в зеркале. Все чаще в рассказах автора мы встречаем внешне нормальных, даже симпатичных людей, под внешностью которых скрываются коварные психопаты, инфернальные безумцы и садисты, одержимые манией убийства…

Никому больше нельзя верить.

Все, кто окружают вас, на подозрении.

Вам нельзя расслабляться, даже наедине с собой. Возможно, оставшись в одиночестве, вам следует быть вдвойне бдительным. Ведь ваш самый коварный враг прячется внутри вас. Это ваше темное «я», ваш демонический мистер Хайд — зло в чистом виде.

Не позволяйте ему победить.

В предлагаемом сборнике публикуются рассказы Роберта Блоха периода расцвета его творчества, написанные с 1945 по 1949 годы, часть которых переведена на русский язык впервые. Рассказы выстроены в хронологическом порядке вне принадлежности к сборникам.

Пятый том получил название «Одержимость».

К. Луковкин

ХРОНОЛОГИЯ

01. The Man Who Cried «Wolf!» \ Robert Bloch \ «Weird Tales», May, 1945, Vol.38, No.5.

02. One Way to Mars \ Robert Bloch \ «Weird Tales», July, 1945, Vol.38, No.6.

03. The Skull of the Marquis de Sade (The Skull) \ Robert Bloch \ «Weird Tales», September, 1945, Vol.39, No.1.

04. The Finger Necklace \ Robert Bloch \ «Dime Mystery Magazine», September, 1945, Vol. 32, No. 2. (отсутствует, первоисточник не найден).

05. Soul Proprietor \ Robert Bloch \ «Weird Tales», November, 1945, Vol.39, No.2.

06. But Doth Suffer \ Robert Bloch \ «Science*Fiction», January, 1946, No.1.

07. Satan's Phonograph \ Robert Bloch \ «Weird Tales», January, 1946, Vol.39, No.3.

08. The Noose Hangs High \ Robert Bloch \ «Dime Mystery Magazine», February, 1946, Vol. 33, No. 1.

09. The Bogey Man Will Get You \ Robert Bloch \ «Weird Tales», March, 1946, Vol.39, No.4.

10. The Knife and the Throat \ Robert Bloch \ «Detective Tales», April, 1946, Vol.33, No.1. (отсутствует, первоисточник не найден).

11. Frozen Fear \ Robert Bloch \ «Weird Tales», May, 1946, Vol.39, No.5.

12. The Man Who Told the Truth \ Robert Bloch & Jim Kjelgaard \ «Weird Tales», July, 1946, Vol.39, No.6.

13. Enoch \ Robert Bloch \ «Weird Tales», September, 1946, Vol.39, No.7.

14. Lizzie Borden Took an Axe… \ Robert Bloch \ «Weird Tales», November, 1946, Vol.39, No.8.

15. Sweets to the Sweet \ Robert Bloch \ «Weird Tales», March, 1947, Vol.39, No.10.

16. A Head for His Bier! \ Robert Bloch \ «Dime Mystery Magazine», July, 1947, Vol. 35, No. 1.

17. The Mad Scientist \ Robert Bloch \ «Fantastic Adventures», September, 1947, Vol.9, No.5.

18. The Cheaters \ Robert Bloch \ «Weird Tales», November, 1947, Vol.40, No.1.

19. Strictly from Mars \ Robert Bloch \ «Amazing Stories», February, 1948, Vol.22, No.2.

20. Catnip \ Robert Bloch \ «Weird Tales», March, 1948, Vol.40, No.3.

21. Hell Is My Legacy (The Tunnel of Love) \ Robert Bloch \ «New Detective Magazine», July, 1948, Vol.11, No.4.

22. The Indian Spirit Guide \ Robert Bloch \ «Weird Tales», November, 1948, Vol.41, No.1.

23. Change of Heart \ Robert Bloch \ «The Arkham Sampler», Autumn, 1948, Vol.1, No.4.

24. The Sorcerer's Apprentice \ Robert Bloch \ «Weird Tales», January, 1949, Vol.41, No.2.

25. The Unspeakable Betrothal \ Robert Bloch \ «Avon Fantasy Reader», February, 1949, No.9.

26. The Strange Island of Dr. Nork \ Robert Bloch \ «Weird Tales», March, 1949, Vol.41, No.3.

27. Floral Tribute \ Robert Bloch \ «Weird Tales», July, 1949, Vol.41, No.5.

28. Satan's Servants \ Robert Bloch \ «Something About Cats and Other Pieces», 1949.

ПРИМЕЧАНИЯ

— рассказ входит в межавторский цикл «Мифы Ктулху. Свободные продолжения»;

[1, 2, 3…] — сноски переводчиков;

(1, 2, 3…) — сноски автора.

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ КРИЧАЛ «ВОЛК!»

(The Man Who Cried «Wolf!», 1945)

Перевод Н. Демченко

Луна только что взошла и светила со стороны озера. Когда Вайолет вошла в дом, на ее волосах блестела серебристая паутинка лунного света.

Но ее угрюмое бледное лицо светилось вовсе не лунным светом — его сковал страх.

— Что с тобой? — спросил я.

— Оборотень, — упавшим голосом ответила Вайолет.

Отложив свою трубку, я поднялся из кресла и подошел к ней. Все это время она продолжала стоять и смотреть на меня стеклянными глазами, как большая китайская кукла.

Я тряхнул ее за плечи, и этот взгляд ее исчез.

— Ну, что случилось? — спросил я.

— Это был оборотень, — прошептала она. — Я слышала, как он шел за мной по лесу, как под его лапами хрустели ветки. Я боялась оглянуться, но знала, что он был там. Он подкрадывался все ближе и ближе, и, когда выглянула луна, я услышала его вой. Тогда я побежала.

— Ты слышала его вой?

— Да, я почти уверена в этом.

— Почти!

Потупив взор, она опустила голову, ее щеки неожиданно вспыхнули румянцем. Я продолжал смотреть на нее и кивнул.

— Значит ты слышала вой волка вблизи дома? — настойчиво повторил свой вопрос.

— Неужели… ты… не… — от волнения у нее перехватило дыхание.

Я покачал головой, медленно и решительно.

— Вайолет, прошу тебя. Давай будем разумными. На прошлой неделе такое уже случалось раз шесть, но я хочу попытаться еще раз.

Очень нежно взяв ее за руку, повел ее к креслу. Я дал ей сигарету и прикурил для нее. Ее губы дрожали, и сигарета подрагивала во рту.

— Дорогая, послушай, — начал я. — Здесь нет волков. В этих местах не видели волка уже двадцать лет. Старина Леон из магазинчика подтвердит мои слова. Но даже если, по какой-то странной случайности, какой-нибудь одичалый волк забрел сюда с севера и прячется где-то у озера, это никоим образом не доказывает, что он — оборотень. У нас с тобой достаточно здравого смысла, чтобы не верить подобным глупым суевериям. Постарайся забыть, что твои предки приехали сюда из Франции, и, пожалуйста, помни, что сейчас ты — жена эксперта в области легенд.

Эта шутка о ее предках была достаточно грубой, но я хотел таким образом выбить из нее это настроение.

Но эффект получился обратный. Она задрожала.

— Но, Чарльз, неужели ты ничего не слышал?

Сейчас в ее глазах была мольба. Мне пришлось отвести взгляд.

— Нет, — буркнул я в ответ.

— И когда я слышала, как он рыскал ночью вокруг нашего дома, ты тоже, ничего не слышал?

— Нет.

— В ту ночь, когда я разбудила тебя, разве ты не видел его тень на стене комнаты?

Я покачал головой и попытался выдавить улыбку.

— Дорогая, мне не нравится, что ты слишком много читаешь моих историй.

— Но я не знаю, как объяснить твои… невер… ошибочные представления.

Вайолет подула на свою сигарету, горящий конец которой ярко вспыхнул и осветил лицо — ее глаза остались мертвыми.

— И ты никогда не слышал этого волка? И он никогда не преследовал тебя, когда ты шел по лесу или когда оставался здесь один? — Ее голос звучал умоляюще.

— Боюсь, что нет. Ты же знаешь, что я приехал сюда за месяц до тебя, чтобы писать. И писал. Не видел ни оборотней, ни привидений, ни вампиров, ни вурдалаков, ни джиннов. Только индейцы, канадцы и другие местные жители. В один из вечеров, вернувшись домой от Леона, мне показалось, что вижу розового слона, но ошибся.

Я улыбнулся. Но она не улыбнулась.

— Серьезно, Вайолет, я начинаю подумывать о том, не сделал ли ошибки, взяв тебя сюда. Но думал, что это будет для тебя кусочком прошлого. Эта дикая природа должна тебе пойти на пользу. А сейчас я спрашиваю себя.

— Ты спрашиваешь себя, не сошла ли я с ума?

Эти слова медленно сошли с ее туб.

— Нет. Я никогда не говорил этого.

— Но это то, о чем ты сейчас думаешь, Чарльз.

— Вовсе нет, у всех нас бывают такие периоды обострения. Любой медик объяснит тебе, что ошибки восприятия не обязательно свидетельствуют о каком-то психическом расстройстве.

Я говорил торопливо, но видел, что мои слова ее не убедили.

— Меня не обманешь, Чарльз. И я себя тоже не могу обмануть — что-то здесь не так.

— Чепуха. Забудь об этом. — Я вновь изобразил улыбку, но не очень удачно. — В конце концов, Вайолет, я должен быть последним человеком, чтобы даже намекать на такую возможность. Разве ты не помнишь, что перед тем, как мы поженились в Квебеке, я обычно говорил о тебе, как о ведьме? Называл тебя Красной Ведьмой Севера и часто писал те сонеты и шептал их тебе.

Вайолет покачала головой.

— То было другое. Ты знал, что делал. Ты не видел и не слышал того, что не существует.

Я прокашлялся.

— Дорогая, хочу тебе кое-что предложить. Ты ведь никому, кроме меня, не рассказывала об этом, да?

— Никому.

— И это продолжается как ты говоришь, около двух недель?

— Да.

— Так вот, я не хочу, чтобы это дальше продолжалось. Вижу, что ты обеспокоена, и только по этой причине советую позвонить доктору Меру. Разумеется, только как консультанту. Я очень верю в его способности не только как терапевта, но и психиатра. Психиатрия — его хобби; разумеется, он всего лишь любитель, застрявший в этих лесах, но он — известный человек. Уверен, он внимательно выслушает тебя. И, возможно, даже поставит диагноз, который сразу прояснит все дело.

— Нет, Чарльз. Я не расскажу об этом доктору Меру.

Я нахмурился.

— Очень хорошо, но мне интересны твои мысли о каком-то таинственном оборотне. Я бы хотел выяснить, что ты слышала в детстве об оборотнях. Ведь твоя бабушка была частично индианкой, не так ли? Не пугала ли она тебя какими-нибудь страшными рассказами?

Вайолет кивнула.

— Не рассказывала ли она тебе о людях, которые, когда появляется луна, превращаются в волков и начинают бегать по лесу и лаять? Не рассказывала ли она тебе, как они рыщут в поисках добычи и вгрызаются в горла своих жертв, а те, в свою очередь, становятся пораженными смертельным вирусом оборотня?

— Да. Она рассказывала мне обо всем этом много-много раз.

— Ага. И сейчас, когда ты опять вернулась в эти дикие места, появляется этот образ твоих детских страхов. Оборотень, моя дорогая, это просто символ того, чего ты боишься. Возможно, что в галлюцинации какого-то зверя воплощается некая внутренняя вина, которая таится в ожидании времени, чтобы проявить себя.

— Я даже и не психиатр-любитель, как доктор Меру, но думаю, что могу уверенно предположить, что такое наваждение достаточно естественно. А сейчас, если ты будешь со мной откровенна, то, может быть, мы сможем проанализировать источник твоего страха и обнаружить тот настоящий ужас, который маскируется под рычащего монстра — мифического получеловека-полузверя, который преследует тебя в лесу.

— Нет! Прекрати! Пожалуйста, не сейчас — я больше не могу говорить об этом.

Вайолет зарыдала. Я попытался довольно неуклюже утешить ее.

— Извини, дорогая. Ты, наверное, достаточно уже изнервничалась. Забудем сейчас об этом и подождем, пока ты не почувствуешь, что готова вернуться к этой теме. Лучше иди отдохни.

Поглаживая по плечу, довел ее до спальни.

Мы разделись и легли в кровать. Я погасил.

Коттедж погрузился в полную темноту, если не считать лунного света, который проникал сквозь верхушки окружавших домик деревьев. Озеро, что находилось за ними, представляло собой море серебряного огня, но я отвернулся от его блеска и неожиданно погрузился в сон.

Вайолет лежала рядом, вся в напряжении, но, когда я повернулся на другой бок, почувствовал, что постепенно и понемногу она успокаивается.

Мы заснули.

Не знаю, в какое время я проснулся. Рука Вайолет вцепилась в мое плечо, и я услышал прерывистые звуки ее дыхания.

— Прислушайся, Чарльз! — задыхаясь, произнесла она.

Я прислушался.

— Ты слышишь это? Перед домом, слышишь его шаги около двери?

Я покачал головой.

— Проснись, Чарльз, ты должен слышать это. Сначала он сопел под окном, а сейчас скребется в дверь. Сделай же что-нибудь!

Я соскочил с кровати и схватил ее за руку, сказав:

— Пошли, посмотрим.

Ища фонарь, я наткнулся на стул.

— Он уходит, — зарыдала Вайолет. — Быстрее!

Крепко держа в одной руке фонарь, я потащил Вайолет к двери. У двери я остановился, отпустил ее и открыл засов.

Дверь раскрылась настежь. Я осветил фонарем место вокруг дома. Окружавший лес был безжизненным. Затем я направил луч фонаря нам под ноги.

Вайолет вскрикнула.

— Чарльз, смотри! Вон там, на земле рядом с дверью! Ты что, не видишь следы — вон те следы перед дверью?

Я посмотрел.

Там, на земле, были отчетливо видны безошибочные отпечатки лап огромного волка.

Я повернулся к Вайолет и долго пристально смотрел на нее. Затем покачал головой.

— Нет, дорогая, — прошептал я. — Ты ошиблась. Я ничего не вижу. Я вообще ничего не вижу.

На следующее утро Вайолет осталась лежать в постели, а я отправился в город на встречу с Лизой.

Лиза жила около перекрестка вместе со своим отцом. Старик был парализован, и Лиза поддерживала его тем, что делала индейские вышивки бисером и всевозможные плетенки для продажи туристам.

Вот как я встретил ее здесь месяц назад, когда приехал сюда один. Остановившись у придорожного ларька, я решил купить браслет и послать его Вайолет.

Потом увидел Лизу и забыл обо всем.

Лиза была полуиндианкой и полубогиней.

У нее были черные волосы. Трудно было представить себе более густую, более блестящую темноту, чем та, которую излучали ее глаза. Они напоминали два овальных окна, распахнутых в ночь. Ее лицо было как бы мастерски отлито из меди и слегка отполировано. Ее тело было стройным и сильным, но которое странным образом размягчалось в объятиях.

Я обнаружил это очень скоро, фактически уже через два дня после нашего знакомства.

В мои планы не входило ускорять события. Но… Лиза была полуиндианкой и полубогиней.

И еще она была порождением зла.

Зла, как та ночь, которая душила черным великолепием ее волос… Зла, как бесконечной глубины взгляд ее глаз. Само языческое совершенство ее тела было, по сути, греховным инстинктом. Она пришла ко мне в одну из безлунных ночей, молчаливая, как дьявол, и я наслаждался всю ночь.

Когда появилась Вайолет, наши свидания приостановились. Я сказал Лизе, что нам нужно быть осторожными, а она просто рассмеялась.

— Ладно, но ненадолго, — согласилась она.

— Ненадолго?

Лиза кивнула, ее глаза блестели.

— Да. Лишь до тех пор, пока твоя жена жива.

Она сказала это совершенно спокойно. И мгновение спустя я понял, что это замечание, естественно, относилось ко мне. Потому что это было логично и соответствовало истине.

Вайолет была мне больше не нужна. Я хотел другого — это нельзя было назвать ни любовью, ни похотью — это была греховная свадьба моей души с неким абсолютным пороком.

И если бы я получил это, Вайолет должна была умереть.

Я взглянул на Лизу и кивнул.

— Ты хочешь, чтобы я ее убил?

— Нет. Есть другие способы.

— Индейская магия?

Месяц назад я бы расхохотался над таким предположением. Но сейчас, зная Лизу, держа Лизу в объятиях, понимал, что такое вполне реально.

— Нет. Не совсем так. Предположим, что твоя жена не умерла. Предположим, ей пришлось бы уехать?

— Ты имеешь в виду, если бы она ушла от меня, то есть получила развод?

— Я вижу, ты не понимаешь. Разве не существуют места, в которых содержат психически ненормальных?

— Но Вайолет вовсе не сумасшедшая. Она вполне уравновешенная. Чтобы свести ее сума, потребуется что-то очень необычное.

— Например, волки.

— Волки?

— Волк будет преследовать твою жену. Он будет изводить, мучить, преследовать ее, когда она будет одна. Она придет к тебе за объяснениями, за помощью. Ты должен делать вид, что не веришь ей. Очень скоро ее психика.

Лиза пожала плечами.

Я не задавал вопросов, а просто принял то, что она сказала мне. Я не знал, собиралась ли Лиза отправиться в лес и посоветоваться с шаманами или же шептать молитвы мрачным вершителям судеб.

Все, что я знаю, — появился волк, который стал преследовать мою жену. И я делал вид, что ничего не слышал.

Как Лиза и предсказывала, это оказывало свое действие. У Вайолет начались неврозы. Откуда-то ей пришло в голову, что ее преследует оборотень. Тем лучше. Она начала быстро терять рассудок.

А Лиза ждала, тайно улыбаясь.

Этим утром Лиза ожидала меня в том маленьком придорожном ларьке рядом с перекрестком.

Здесь, при солнечном свете, она выглядела простой индейской вышивальщицей бисером. Лишь когда ее лицо оказывалось в тени, я все же видел ее глаза и волосы — черные и неменяющиеся, как ее внутреннее «я».

Она взяла меня за руку, и я почувствовал, что по спине побежали мурашки.

— Ну и как твоя жена? — прошептала она.

— Не очень. Прошлой ночью обнаружила около нашей двери волчьи следы. Началась истерика.

Лиза улыбнулась.

— Ты знаешь, она думает, что это оборотень.

Лиза продолжала улыбаться.

— Дорогая, я бы хотел, чтобы ты сказала мне правду. Как ты заставляешь волка преследовать ее?

Лиза улыбнулась и ничего не ответила. Я вздохнул.

— По-видимому, я не должен быть слишком любопытным.

— Именно так, Чарльз. Разве тебе недостаточно знать, что наш план удается? Что Вайолет постепенно сходит с ума? Что скоро ее не будет, и мы сможем быть вместе навсегда?

Я внимательно посмотрел на нее. — Да, этого достаточно. Но скажи мне, что случится дальше?

— Твоя жена увидит этого волка — воочию. Это ее достаточно сильно напугает. Как и раньше, ты будешь отказываться слушать ее. Затем она отправится к властям. Она придет сюда в деревню и попытается заставить людей поверить ей. Все подумают, что она сумасшедшая. А когда они спросят тебя, ты ничего не знаешь. Очень скоро врач будет вынужден обследовать ее. После этого…

— Она увидит волка? — закончил я вместо нее. — Воочию?

— Да.

— Когда?

— Если хочешь, то сегодня вечером. Я медленно кивнул, но потом в меня закралось сомнение.

— Но ведь она уже почти на грани и так напугана, что вряд ли войдет в лес.

— В таком случае, волк придет к ней.

— Очень хорошо. Я сотру следы, как я стер их сегодня утром.

— Да. И ты лучше продумай, как сегодня вечером тебе уйти из дома. Ты человек впечатлительный, Чарльз, и тебе будет невыносимо наблюдать за страданиями твоей жены.

Перед моими глазами возник образ Вайолет — испуганное лицо, глаза навыкате, ее широкий рот, открывшийся в приступе жуткого страха, когда перед ней предстанет этот монстр из ее воображения. Да, так это и будет, и очень скоро…

Я улыбнулся.

Лиза ухмыльнулась в ответ. Уходя, я слышал, как она смеялась, и до меня дошло, что в ее веселье было что-то неестественное.

Потом, конечно, я понял, в чем дело. Лиза сама была не вполне психически здорова.

* * *

В тот вечер мы ужинали в молчании. Когда над озером появилась луна, Вайолет встала из-за стола и задернула шторы — на лице ее была гримаса, которую она не смогла скрыть.

— Что случилось, дорогая? Тебе она кажется слишком яркой?

— Я ненавижу ее, Чарльз.

— Но она прекрасна.

— Не для меня. Я ненавижу ночь.

Я мог позволить себе быть великодушным.

— Вайолет, я тут немного размышлял. Это место — оно ведь действует тебе на нервы. Ты не считаешь, что тебе было бы лучше вернуться в город?

— Одной?

— Я мог бы присоединиться к тебе после того, как закончу свою работу.

Вайолет смахнула со лба локон золотисто-каштановых волос. Я вдруг с ужасом заметил, что ее локоны уже не горели огнем; ее волосы были мертвыми и тусклыми — такими же, как ее лицо и ее глаза.

— Нет, Чарльз. Я не смогу уехать одна. Он будет преследовать меня.

— Он?

— Волк.

— Но ведь волки не заходят в город.

— Обычные волки — нет. Но этот…

— Почему ты думаешь, что волк, которого ты — ну, видишь, не такой, как другие?

Она заметила мою нерешительность, но отчаяние пересилило ее сдержанность. И она торопливо продолжила.

— Потому что он приходит только ночью. Потому, что настоящих волков здесь нет. Потому, что я чувствую зло этого зверя. Чарльз, он не подкрадывается ко мне — он меня просто преследует. И только меня. Он, видимо, ждет, что что-то случится. Если бы я уехала, это существо последовало бы за мной. Я не могу от него скрыться.

— Ты не можешь от него скрыться потому, что он в твоем сознании, — прервал я ее. — Вайолет, я был очень терпелив. Чтобы позаботиться о тебе, я бросил свою работу, в течение двух недель выслушивал твои фантазии. Но если ты не можешь помочь себе сама, тогда другие должны помочь тебе. Сегодня днем я рискнул обсудить твой случай с доктором Меру. Он хочет тебя увидеть.

Услышав мои прямые обвинения и утверждения, она как-то обмякла.

— Значит, это правда, — вздохнув, проговорила она. — Ты, действительно, считаешь, что я лишилась рассудка.

— Оборотней не существуют, — сказал я. — Мне легче поверить в существование психического расстройства, чем сверхъестественного существа.

Я встал, Вайолет пораженная посмотрела на меня.

— Ты куда? — прошептала она.

— К Леону, — сказал я ей. — Мне нужно немного выпить. Вся эта история действует мне на нервы.

— Чарльз, не оставляй меня одну сегодня вечером.

— Боишься воображаемых волков? — вежливо спросил я. — Теперь это видно, моя дорогая! Если ты хочешь, чтобы я поверил, что у тебя с психикой все в порядке, докажи мне, что тебя можно оставить на несколько часов одну и что с тобой не случится никакого срыва.

— Чарльз…

Я решительно направился к двери и открыл ее. На полу появилась полоса лунного света, от которого Вайолет содрогнулась. Я стоял у двери и посмеивался над ней.

— Вайолет, чувствую, что был с тобой слишком терпелив. Но если ты не хочешь показываться доктору, настаиваешь на том, чтобы остаться здесь и отказываешься признать, что у тебя психическое расстройство, тогда докажи это.

Я повернулся и, хлопнув дверью, быстрым шагом пошел по тропинке к перекрестку, до которого было около мили.

Была удивительная ночь, и я старался дышать полной грудью.

Меня подгоняло нетерпение. Я спешил добраться до своего желанного места. Честно говоря, направлялся я вовсе не в таверну Леона.

Я шел к Лизе.

В домике Лизы было темни, и я подумал, не легла ли она уже спать. Я знал, что ее престарелый отец уже спит. И он не мог нам помешать.

Подходя к их домику, я решил разбудить ее, если она в постели. Такая ночь, как сегодня, предназначалась не для сна.

Какой-то неожиданный звук заставил меня остановиться почти у самой двери, которая медленно открылась. Когда из домика появилась какая-то фигура, я инстинктивно отступил в тень.

— Лиза! — шепотом окликнул я.

Она обернулась, подошла ко мне.

— Значит, у тебя такое же желание, — прошептал я, обнимая ее. — Пошли отсюда. Спустимся к пляжу.

Пока я вел ее по дорожке к озеру, она молча шла рядом со мной.

Мы долго стояли и смотрели на луну. Потом, когда я попытался привлечь ее к себе, она повернулась ко мне и покачала головой.

— Нет, Чарльз. Мне нужно идти.

— Идти?

— У меня есть дела на перекрестке.

— Они подождут.

Я обнял руками ее лицо и наклонился, чтобы поцеловать. Она отстранилась.

— В чем дело, Лиза?

— Оставь меня!

— Что-нибудь не так?

— Все в порядке. Уходи, Чарльз.

Услышав это, я изумленно уставился на нее. И увидел, что лицо Лизы неестественно пунцовым, глаза лихорадочно блестели, губы раскрывались больше от нежелания, чем от страсти.

Она глядела не на меня. Она смотрела сквозь меня на луну, которая была за моей спиной. В ее глазах отражались две луны. Казалось, что они расширяются, увеличиваются в размерах, затем заменяют темно-красные зрачки шариками из серебристого огня.

— Чарльз, уходи, — быстро проговорила она. — Уходи быстро.

Но я не уходил.

Не каждый день выпадает возможность наблюдать, как женщина превращается в волка.

Сначала у нее начал меняться характер дыхания. Оно стало затрудненным, а потом сменилось на хриплую одышку. Я видел, как ее грудь вздымалась и опускалась, вздымалась и опускалась — и менялась.

Верхняя часть спины наклонилась вперед. Туловище не горбилось, но, казалось, росло под углом. Руки начали вдвигаться во впадины плеч.

Вот Лиза упала на землю, корчась при лунном свете. Но этот свет больше уже не отражался от ее кожи. Кожа темнела, грубела, покрывалась пучками волос.

Эта агония была сродни родовым мукам — и в каком-то смысле это были роды. Только рожала она не новое существо, а другую часть самой себя. И агония, и действие были чисто рефлекторными.

Было удивительно наблюдать, как менялась форма ее черепа — будто руки невидимого скульптора мяли и лепили «живую» глину, выдавливая из самой этой кости новые конфигурации.

В какой-то момент эта вытянутая голова оказалась без волос, но потом появилась короткая шерсть, выдвинулись наружу уши, розовые кончики которых нервно подергивались на утолщенной шее.

Ее глаза сузились, черты лица судорожно дернулись, а затем превратились в вытянутую вперед морду. Гримаса рта сменилась оскалом, обнажились клыки.

Ее кожа заметно потемнела — настолько, что напоминала изображение на передержанной при проявлении фотографии, появляющейся в фиксажной ванночке.

Одежды с Лизы упали, и я стал наблюдать, как изменяются ее конечности — они укорачивались, покрывались шерстью и снова изгибались. Руки, которые в агонии скребли землю, теперь превратились в лапы.

Все это заняло приблизительно три с половиной минуты. Знаю это точно, поскольку засек время по своим часам.

Да, я замерил это тщательно. Наверное, я должен был испугаться. Но не каждому выпадает такая возможность увидеть, как женщина превращается в волка. Я наблюдал за этим превращением, можно сказать, с профессиональным интересом. Очарование побороло страх.

Но вот превращение закончилось. Передо мной стоял волк — переступавший с лапы на лапу и тяжело дышавший.

Теперь, я все понял. Мне стало ясно, почему у Лизы было так мало друзей, почему столько вечеров она проводила в одиночестве, почему так настойчиво просила меня уйти и почему могла так уверенно предсказать поведение этого волка-призрака.

Я стоял и улыбался.

Злые глаза внимательно смотрели на меня. Наверное, Она ожидала увидеть на моем лице шок, страх или, по крайней мере, явное отвращение.

Моя улыбка оказалась неожиданным ответом. Я услышал, как она заскулила, а затем из ее пушистой глотки послышалось почти щенячье урчание. Сейчас она успокоилась.

— Тебе лучше идти, — прошептал я.

Она еще колебалась. Я нагнулся и погладил волчий лоб, все еще влажный от этих мук превращения.

— Все в порядке, — сказал я. — Я все понимаю, Лиза Ты можешь мне доверять. И это никак не изменит мое отношение к тебе.

Ее урчание утихло в огромной лохматой груди волка.

— Тебе лучше поспешить, — настойчиво повторил я. — Вайолет сейчас одна. Ты обещала преподнести ей сюрприз.

Волк повернулся и направился в лес. Я спустился к озеру и наблюдал, как лунный свет искрился на водной глади.

* * *

И вдруг до меня наконец-то дошло. Все стало ясным — слишком ясным.

Я оказался заодно с какой-то вульгарной девкой, намереваясь довести собственную жену до безумия. Эта девка сама была не совсем психически здорова. А сейчас я узнал, что она еще и оборотень. Наверное, я сам немного свихнулся.

Вот где я оказался. Я был бессилен придумать что-либо стоящее и не мог отступиться. Все будет продолжаться в соответствии с планом. И в конце я получу то, что хотел. А вот получу ли?

Неожиданно я зарыдал.

Это не были ни угрызения совести, ни жалость к себе, ни страх. Это была просто мысль, которая пришла на ум, — мысль о том, что я держу Лизу в объятиях и чувствую, как она начинает превращаться в зверя, что я целую алые губы Лизы и неожиданно обнаруживаю, что в мой рот тычется злобная пасть волка.

Мои рыдания прервал отдаленный насмешливый вой, раздававшийся из глубин леса.

Я закрыл уши руками и содрогнулся.

Потом я неожиданно обнаружил, что бегу через лес. Я не мог слышать никакого воя, поскольку в ушах грохотали звуки собственной одышки. Как сумасшедший, вслепую раздирая лицо и руки, я изо всех сил бежал к своему дому.

В доме было темно. С трудом переводя дыхание, я подбежал к двери, дернул ее, но она оказалась запертой.

Вайолет кричала изнутри дома, и я был рад слышать ее голос. По крайней мере, она была жива. Неожиданно мне в голову пришла мысль, что оборотни не только пугают, но и убивают, поэтому ее крики были хорошим известием. Когда я открыл дверь, она, рыдая, упала мне на руки; и это тоже было приятно.

— Я видела его! — шептала она. — Он пришел ночью и заглянул в окно. Это был волк, но глаза у него были человеческие. Они пристально смотрели на меня, эти зеленые глаза. А затем он попытался открыть дверь и начал выть Я, наверное, потеряла сознание. О, Чарльз, помоги мне, прошу тебя…

Я не мог этого вынести и выполнять дальше свои планы, видя до какой степени она напугана. Поэтому я обнял ее и, как мог, попытался успокоить.

— Конечно, дорогая, — шепотом проговорил я. — Знаю, что ты видела его. Потому что я тоже его видел в лесу. Вот почему я пришел. И я тоже слышал его вой. Сейчас я знаю, что ты была права, волк существует.

— Оборотень, — упрямо сказала она.

— Во всяком случае, волк. А завтра я схожу к перекрестку, мы устроим охоту и поймаем его.

После этого она улыбнулась мне. Ей было трудно унять дрожь, но ей удалось улыбнуться.

— Дорогая, здесь нечего бояться, — успокоил я ее. — Ведь сейчас я с тобой. Все в порядке.

В ту ночь мы спали в объятиях друг друга, как испуганные дети.

Когда я проснулся, был уже день. Вайолет спокойно готовила завтрак. Я встал и лезвием побрил свое изможденное лицо. Сел за стол. Завтрак был уже готов, но есть почему-то не хотелось.

— Вокруг дома много следов, — сообщила Вайолет. При этом ее голос не дрожал — моя уверенность придала ей силы.

— Хорошо, — ответил я. — Сейчас я отправлюсь на перекресток и скажу об этом Леону, доктору Меру и нескольким другим парням. Если удастся, может быть, съезжу в участок конной полиции.

— Ты хочешь участвовать в этой охоте?

— Конечно. Это — наименьшее, что я могу сделать, иначе никогда не прощу себе того, что не верил твоим словам.

Она поцеловала меня.

— Теперь-то ты не будешь бояться оставаться дома одна? — спросил я.

— Нет, больше не буду.

— Хорошо.

Я ушел.

По дороге к перекрестку я много размышлял. Но мои раздумья неожиданно прервались, когда я вошел в таверну Леона, стоявшую у перекрестка, и заказал себе выпивку.

В это время толстяк Леон разговаривал в конце стойки бара с маленьким доктором Меру. Он размахивал руками и вращал глазами, но, увидев меня, остановился и подошел ко мне. Перегнулся через стойку и посмотрел на меня.

— О, месье Колби, рад вас видеть.

— Спасибо, Леон. В последние дни был очень занят и не мог часто заходить сюда.

— Не в своем ли доме вы были заняты?

Он снова внимательно посмотрел. Я колебался с ответом и даже прикусил губу. Собственно, а почему я должен колебаться?

— Да. Моя жена немного приболела, и большее время я проводил с ней.

— Там, наверное, одиноко, да?

— Вы же знаете это место, — я пожал плечами. — А что?

— Да нет, ничего. Просто меня интересует, не слышали ли вы случайно что-нибудь этой ночью?

— Слышал что-нибудь? А Что я мог слышать? Лягушек, сверчков и…

— Волков, например?

Я прищурился. Толстяк Леон пристально смотрел на меня.

— Вы слышали вой волка? — шепотом спросил он.

Я покачал головой и надеялся, что он смотрит на нее, а не на мои дрожащие пальцы.

— Странно. Ведь по озеру крики будут отдаваться эхом.

— Но ведь в этих местах нет волков…

— О! — вздохнул Леон. — Вы ошибаетесь.

— Откуда вам это известно?

— Вы помните Большого Пьера, проводника? Ну, того темного мужика, который живет через озеро от вас? — спросил Леон.

— Да.

— Вчера Большой Пьер ушел с охотниками к реке, а его дочь Ивонна осталась присмотреть за домом. В ту ночь она была одна. Именно с ее помощью мы и узнали об этом волке.

— Она рассказала вам?

— Она не рассказала нам, нет. Но сегодня утром добрый доктор Меру случайно проходил мимо ее дома и остановился, чтобы пожелать ей хорошего дня. Он обнаружил ее лежащей во дворе. Вчера ночью на нее напал волк. Пусть душа ее покоится в мире.

— Она мертва?

— Несомненно. Неприятно об этом думать. Доктор Меру потерял следы в лесу, но когда Большой Пьер вернется, он выследит этого зверя.

Подошел доктор Меру, его усы заметно топорщились от возбуждения.

— Что ты думаешь об этом, Чарльз? В этих местах появился волк-убийца… Я собираюсь сообщить в конную полицию и убедиться, что сделано предупреждение. Если бы ты видел тело этой бедняжки…

Я поставил свой бокал на стойку и поспешно отвернулся.

— Вайолет! — второпях проговорил я. — Она же сейчас одна. Мне нужно вернуться к ней.

Я поспешно покинул таверну Леона и почти бегом побежал по залитой солнцем улице.

Теперь-то я знал, куда направилась Лиза после того, как она оставила Вайолет. Теперь-то я знал, что оборотни не только меняют свою форму, они и делают многое другое.

Я свернул к ее придорожному ларьку. Он был закрыт. Отбросив всякую осторожность, я поспешил к ее двери. Единственным откликом на мой стук было раздражительное ворчанье парализованного старика.

Но когда я отвернулся, дверь раскрылась настежь. В дверном проеме стояла Лиза, щурясь от солнечного света. Она была бледна, осунулась, а волосы висели распущенными на голой спине.

— Чарльз, что случилось?

Я оттащил ее в тень деревьев за домом. Она стояла и пристально смотрела на меня, ее лицо было изможденным, под глазами были мешки.

Потом я ее сильно шлепнул. Она дернулась, попыталась увернуться, но моя другая рука держала ее за плечо. Я ударил ее еще раз. Она начала тихо поскуливать, как собака. Как волк.

Я ударил ее еще раз, изо всей силы. Я почувствовал, что задыхаюсь от волнения и с трудом могу произнести слово.

— Ты идиотка! — прошипел я. — Зачем ты это сделала?

Она заплакала. Я сильно тряхнул ее за плечо.

— Прекрати это! Думаешь, я не знаю, что случилось вчера ночью? Можешь себе представить, что знаю. И все в округе знают об этом. Зачем ты это сделала, Лиза?

Тут она поняла, что обмануть меня ей не удастся.

— Мне нужно было это, — прошептала она. — Ты понятия не имеешь, на что это похоже. После того, как я ушла от твоей жены, я направилась вокруг озера. Именно тогда он овладел мною.

— Кто овладел тобой?

— Голод.

Она сказала это просто.

— Ты ведь не в состоянии понять, как возникает голод. Он вгрызается в желудок, а затем начинает поедать твой мозг — и ты не можешь думать. Ты можешь только действовать. Когда я оказалась у домика Большого Пьера, Ивонна была у колодца, набирая в темноте воду. Я помню, что видела ее там, а что потом — не помню.

Я тряхнул ее так, что у нее застучали зубы.

— Ты забыла, да? Ну что ж, эта девушка мертва.

— Слава Богу! — вздохнула Лиза.

Я открыл рот от изумления.

— Ты благодаришь Бога за это?

— Конечно. Поскольку, если бы она не умерла, то есть если бы выжила от укуса такого же существа, как я, она превратилась бы в такую же несчастную, как я сама.

— О-о… — Мне не удалось вымолвить ни слова.

— Ты не понимаешь? То, что я делаю, — это не по своему желанию. Это из-за голода, всегда из-за него. В прошлом, когда я чувствовала, что приближается превращение, то убегала далеко в лес, чтобы никто об этом не знал. Но прошлой ночью этот голод подкрался незаметно, и я не могла ничего поделать. Все же лучше, что она мертва, бедное дитя.

— Это ты так думаешь, — проговорил я. — Но есть одна маленькая деталь, и она рушит наши планы.

— Каким образом?

— Мою жену больше не напугать мыслями о воображаемом волке. Когда она придет с рассказами о том, что ее преследует зверь, никто не подумает, что она сошла с ума. Все теперь знают, что волк есть.

— Понимаю. Что ты предлагаешь?

— Я ничего не предлагаю. Нам придется подождать, пока все не успокоится.

Она обняла меня, ее лицо в ссадинах уткнулось в мое.

— Чарльз, — зарыдала она. — Ты считаешь, что мы больше не будем вместе…

— Как ты можешь ожидать этого после того, что сделала?

— Ты не любишь меня, Чарльз?

Сейчас она целовала меня своими мягкими губами. Это не был поцелуй волка, а теплый вибрирующий поцелуй любящей женщины. Ее руки были мягкими. Я почувствовал, что начинаю отвечать на ее объятия, почувствовал то невероятно сильное желание, которое девушка могла возбудить во мне. И расслабился.

— Что-нибудь придумаем, — сказал я ей. — Но ты должна пообещать мне: то, что случилось, прошлой ночью, больше не повторится. И ты не должна близко подходить к моей жене.

— Я обещаю. — Она вздохнула. — Трудно будет держаться, но сделаю все, что могу. Ты придешь сегодня ко мне вечером? Тогда мы сможем быть вместе, и ты защитишь меня от моего голода.

— Я приду к тебе сегодня вечером, — сказал я.

В ее глазах мелькнул неожиданный страх.

— Чарльз, — прошептала она. — Ты лучше приходи до того, как взойдет луна.

* * *

Когда я вернулся домой, Вайолет ждала меня перед дверью.

— Ты уже слышал? — спросила она.

— Откуда ты знаешь? — парировал я.

— Пришел человек поговорить с тобой. Он и сообщил мне. Спросил меня об этом волке, и я рассказала ему то, что случилось в последнее время. Сейчас он в доме и ждет тебя.

— Ты рассказала ему? — спросил я. — И сейчас он хочет увидеть меня?

— Да. Тебе лучше пойти одному. Его фамилия Крэгин, он из конной полиции.

Мне ничего не оставалось, как зайти в дом.

До этого я ни разу не встречал полицейского из Северо-Западной конной полиции. Если бы не его униформа, мистера Крэгина вполне можно было бы принять за солидного городского полицейского. У него были манеры, и, несомненно, он был умен.

— Мистер Чарльз Колби? — спросил он, поднимаясь с кресла, когда я вошел.

— Да, сэр. Чем могу быть для вас полезен?

— Думаю, вы уже знаете о смерти девочки, Ивонны Бочампс, которая жила на той стороне озера.

Я вздохнул.

— Мне рассказали об этом на перекрестке. Это был волк, да? Вы хотели бы узнать, не видел ли я каких-либо его признаков?

— Ну и?

Я колебался. Это была ошибка. Здоровяк в униформе посмотрел на меня и улыбнулся.

— Это не имеет значения. Всякий, кто осмотрит место вокруг вашего дома, увидит множество волчьих следов, это факт. Следы ведут отсюда вдоль озера к дому Бочампса. Сегодня днем я прошел по ним от вашего дома.

Я не мог произнести ни слова. Попытался закурить сигарету и хотел, чтобы это у меня не получилось.

— Кроме того, — сказал Крэгин, — я разговаривал с вашей женой. Она, кажется, знает об этом волке все.

— В самом деле? Она рассказала вам, что видела его прошлой ночью?

— Да. — Крэгин перестал улыбаться. — Кстати, а где прошлой ночью были вы, когда появился этот волк?

— В городе.

— В таверне?

— Нет. Просто прогуливался.

— Прогуливались, да?

Разговор был далеко не праздный, но интересовал меня. Мне было ясно, что Крэгин к чему-то ведет. Так это и оказалось.

— Давайте оставим на секунду этот аспект, — предложил он. — Я располагаю сейчас всеми фактами. Давайте просто попробуем поразмыслить над привычками этого волка-убийцы. Мы сейчас собираем отряд охотников. У вас нет желания присоединиться к нему? Я промолчал.

— Неужели не хотите? — настойчиво повторил он. — Вы же писатель.

Я кивнул.

— Мне сказали, что вы пишете много рассказов о сверхъестественном. Ваша жена говорит, что вы только что закончили рассказ о каком-то невидимом монстре.

Я снова кивнул. Кивать было нетрудно. Крэгин как бы невзначай встал.

— У вас когда-нибудь бывают необычные идеи? — спросил он меня.

— Что вы имеете в виду?

— Мне кажется, что такой писатель, как вы, естественно, будет немного… другим. Прошу извинить меня за то, что я скажу, но, по моим представлениям, человек, который пишет о монстрах, должен иметь достаточно своеобразную точку зрения на многие вещи.

Я сглотнул, но прикрыл это быстрой усмешкой.

— Уж не считаете ли вы, что, когда я пишу рассказ о монстре, это часть моей автобиографии?

Это было не то, что он ожидал. Я продолжил дальше.

— Что вас интересует? — растягивая слова, спросил я. — Вы полагаете, что я похож на вампира?

Крэгин выдавил из себя улыбку.

— У меня работа такая — быть подозрительным. Позвольте мне, прежде чем я отвечу, взглянуть на ваши зубы.

Я открыл свой рот и сказал:

— А-а…

Ему и это не понравилось. Я почувствовал свое преимущество и ухватился за него.

— Так вот куда вы клоните, Крэгин? — спросил я требовательным голосом. — Вы знаете, что моя жена видела в этих местах волка. Вы знаете, что он появился вчера ночью. Вы знаете, что он ушел отсюда. По-видимому, обошел вокруг озера, убил девочку и исчез.

Мы дали вам всю информацию, какую вы хотели. Разумеется, если у вас нет какой-то туманной идейки насчет того, что, возможно, я сам в некотором роде вампир. Может быть, ваша научная полицейская теория указывает на то, что я превращаюсь в волка, пугаю свою жену, а затем убегаю и убиваю в темноте какую-то жертву.

Сейчас я загнал его в угол и продолжил свое наступление.

— Конечно, я знал, что некоторые из живущих в этой глуши местных верят в привидения, оборотней и демонов, но не думал, что полицейские из конной полиции склонны к таким суевериям.

— Но, действительно, мистер Колби, я…

Моя рука была на двери. Я указал на нее, стараясь улыбаться как можно приятнее.

— Мой вам добрый совет: сэр, идите и хорошенько поищите вашего волка.

После этих слов полицейский уехал.

Когда вошла Вайолет, я сидел и позволил себе роскошь хорошо вспотеть.

Впервые я вел себя разумно. Моя прямая атака, несомненно, рассеяла какие-либо смутные подозрения, которые Крэгин, возможно, имел на уме. Я пристыдил его настолько, что он потерял всякую веру, какая, возможно, у него была, в слухи об оборотнях.

Я решил использовать ту же тактику и с Вайолет. Как бы невзначай, я пересказал ей детали нашего разговора.

Она слушала молча.

— Сейчас, дорогая, ты знаешь правду, — сказал я в заключение. — Этот волк, действительно, существует, но это всего лишь волк. Ты полагала, что он может быть чем-то большим, поскольку проявлял умственные способности. Доктор Меру рассказал мне, что такие волки как этот, обычно нападают на людей, и они гораздо хитрее. Но когда он убивал, он убивал как животное. Это — волк и больше ничего. Сегодня вечером они его выследят, и ты сможешь отдыхать спокойнее.

Вайолет положила свою руку на мою.

— Ты останешься здесь? — спросила она.

Я нахмурился.

— Нет. Я собираюсь отправиться на перекресток и присоединиться к охотникам. Я же сказал тебе об этом вчера ночью. И для меня это вопрос чести — присутствовать при его отстреле.

— Мне бы хотелось, чтобы ты остался, мне страшно.

— Закрой двери на засовы. Волк не сможет отпереть их.

— Но.

— Я собираюсь на охоту. Поверь мне, если меня ночью не будет, ты будешь в большей безопасности.

…Когда я пришел к домику Лизы, луна уже почти взошла.

Лиза стояла в тени деревьев, и в тот момент, как кто-то схватил меня за шею, я с облегчением понял, что меня поджидала женщина, а не волк.

Ее улыбка успокоила меня, как и ее быстрые ласки.

— Я знала, что ты придешь, — сказала она. — Сейчас мы можем быть вместе. О, Чарльз, я боюсь.

— Боишься?

— Да. Ты, что, не слышал? О чем говорил Крэгин из конной полиции? Он сегодня приходил ко мне и спрашивал, не знаю ли я чего-нибудь об этом волке. Леон в таверне сплетничал, как старуха, о том, что я гуляю по ночам. И при этом рассказывал истории об оборотнях.

— Тебе не о чем волноваться, — успокоил я и повторил самое основное из своего разговора с полицейским.

— Но они же собираются сегодня вечером на охоту, — возразила Лиза. — Леон закрыл свою таверну, и большинство из мужчин отправились с Крэгином в направлении озера. Они начнут с дома Большого Пьера и попробуют выследить волка.

— Почему это должно тебя беспокоить? — спросил я с улыбкой. — Никакого же волка нет. Сегодня вечером ты и я будем вместе.

— Это правда, — ответила Лиза. — Пока я с тобой, я в безопасности.

Она показала мне жестом на берег, видневшийся за деревьями.

— Посидим здесь и поговорим? — предложила она. — У Леона закрыто, но я заходила к нему до этого и купила немного вина. Тебе ведь нравится вино, Чарльз, верно?

Она достала какой-то кувшин, и мы расположились на траве.

Вине было сладкое, но крепкое. Когда на востоке поднялась луна, я выпил.

Неожиданно она сжала мое плечо.

— Слышишь?

Издалека, с той стороны озера, я услышал слабые людские голоса вперемежку с визгливым, монотонным лаем собак.

— Они уже охотятся, и с собаками.

Лиза вздрогнула. Я сделал полный глоток, и привлек девушку к себе.

— Нечего бояться, — успокаивал я ее. — Но чем пристальнее вглядывался я в небо, тем сильнее чувствовал, как внутри меня растет страх, растет пропорционально шуму, который нарастал с той стороны озера.

Они охотились на оборотня, а Лиза была в моих объятиях.

Ее гордый языческий профиль четко выделялся на фоне бледного полумесяца над головой.

Луна и девушка смотрели друг на друга, а я смотрел на них обеих…

«И когда прибывает луна, в жилах оборотня пробуждается этот проклятый порок».

— Лиза, — прошептал я. — С тобой все в порядке?

— Конечно, Чарльз. Давай выпьем!

— Я имею в виду, ты не ощущаешь, будто что-то должно случиться… с тобой.

— Нет. Не сегодня ночью. Со мной все в порядке. Сейчас я с тобой.

Она улыбнулась и поцеловала меня. Не в силах прогнать от себя страх, я решил утопить его в вине.

— Обещай мне, что больше не будешь бес покоить. Вайолет? И прекратишь рыскать по ночам до тех пор, пока все не утихнет.

— Да, конечно, — сказала она, держа бутылку у моих губ.

— Потерпишь? Сможешь подождать, пока я не придумаю чего-то еще?

— Как скажешь, любимый.

Я посмотрел на нее.

— Это может занять некоторое время. Возможно, что мы сможем быть вместе не так скоро, как я планировал. Может не оказаться другого способа, кроме развода. Вайолет строга в отношении таких вещей и будет сражаться. Судебное разбирательство может занять несколько лет, прежде чем я буду свободен. Сможешь ли ты столько прождать?

— Развод? Годы?

— Ты должна обещать мне, что будешь ждать. Что не нанесешь вреда Вайолет или кому-нибудь другому. Иначе мы не сможем оставаться вместе.

Она смотрела на меня, лицо ее было в тени. Затем она нагнулась ниже и нашла ртом мои губы.

— Очень хорошо, Чарльз, если это единственный способ, то могу подождать. Я могу подождать.

Я снова выпил. Все было очень ясно, затем все поплыло, потом опять прояснилось. В ушах стоял лай охотничьих собак, затем он утих до какого-то монотонного гудения. Лицо Лизы стало очень большим, затем куда-то удалилось.

Это было очень крепкое и приятное вино, но меня оно не интересовало. У меня было обещание Лизы и ее губы. Я больше не мог выдержать напряжения. Эти последние несколько дней стали для меня непрекращающимся кошмаром.

Я получил свою дозу вина и поцелуев…

Чуть позже я уснул…

«Проснись!»

Этот голос настойчиво звучал в моих ушах. Я вдруг почувствовал, что кто-то бьет меня по шее.

— Колби, проснись! Быстрее!

Я открыл глаза и привстал с земли. Высоко над головой светила луна, и ее бледные лучи падали на склонившееся надо мной лицо, лицо доктора Меру.

— Я спал, — пробормотал я. — Где Лиза?

— Лиза? Здесь нет никого, кроме тебя. Вставай и пошли со мной. Пошатываясь, поднялся на ноги.

— С тобой все в порядке?

— Да, доктор. А в чем дело?

— Я не знаю, если…

В его голосе чувствовалась нерешительность и намек на что-то ужасное. Я понял этот намек. Неожиданно я протрезвел и закричал.

— Доктор, скажите мне, что случилось?

— Это с вашей женой, — медленно произнес он. — Сегодня вечером, когда вас не было, к вашему дому пришел волк. Я оказался там случайно и остановился узнать, все ли в порядке. Когда я вошел, волк уже убежал. Но…

— Что?

— Волк разодрал горло Вайолет!

Мы неслись в темноте, в черной дымке ночи без всякого страха.

Лиза солгала. Она меня напоила вином, дождалась, когда я усну, а затем нанесла свой удар…

Я не мог думать ни о чем другом.

Наконец мы добрались до коттеджа. Доктор Меру опустился на камни перед кроватью, в которой лежала Вайолет. Она повернулась и слабо мне улыбнулась.

— Она еще жива?

— Да, Горло у ней было разодрано, но я ее вовремя обнаружил и остановил кровотечение. Рана не очень серьезная, но она была сильно напугана. День или два ей нужен покой.

Опустившись на колени рядом со своей женой, я прижался губами к ее щеке, стараясь не задеть перевязанную шею.

— Благодарю тебя, Господи, за это, — прошептал я.

— Не спрашивайте ее ни о чем, — посоветовал Меру. — Пусть она сейчас отдохнет.

Очевидно, я появился сразу же после того, как напал волк. Он, наверняка, проник через окно. Обратите внимание на осколки разбитого стекла на полу. Когда я подошел к дому, он выпрыгнул и убежал. Везде около дома его следы. Я обошел с ним вокруг коттеджа. Все было так, как он и говорил.

— Скоро здесь появятся охотники, — сообщил он мне. — Думаю, теперь они легко возьмут след.

Я кивнул.

Неожиданно из леса послышался неистовый лай гончих вперемежку с возбужденными криками людей.

Доктор Меру ущипнул себя за ус и воскликнул:

— Они, наверное, обнаружили его! Прислушайся!

Крики и гомон. Звуки, как будто кто-то копается в кустах. Пронзительный крик. А потом — залп оружейных выстрелов.

— Слава Богу! Они взяли его! — ликовал доктор.

Лай гончих приближался. Под бегущими людьми и собаками с треском ломались ветки кустов. Голоса звучали уже близко.

А потом из леса на открытое место перед домом выполз волк.

Этот огромный серый зверь тяжело дышал, он почти выбился из сил. Волк волочил свое раненое тело по земле, оставляя за собой темный кровавый след. Его большая пасть была открыта, и из нее высовывался язык. Он полз в нашу сторону, и нам слышался его предсмертный хрип.

Меру вытащил револьвер и взвел курок, но я схватил его за руку.

— Нет, — прошептал я. — Нет!

И пошел навстречу волку. Наши взгляды встретились, но она меня не узнала — в ее глазах была лишь пелена близкой смерти.

— Лиза, — прошептал я. — Что же ты не дождалась?..

Доктор не слышал моих слов, но волк услышал. Он приподнял свою голову и на мгновение из его горла раздался какой-то сдавленный крик.

А после этого волчица умерла.

Я видел это. Это было достаточно просто.

Ее лапы окоченели, голова поникла, а сама она лежала на боку.

Я стоял и смотрел, как она умирала.

Случившееся после этого перенести было гораздо труднее, поскольку умирала Лиза.

Когда я следил за превращением женщины в волка, то хладнокровно замерил это по часам.

Сейчас же, наблюдая, как волк превращается в женщину, я смог лишь содрогнуться и закричать.

Тело зверя увеличивалось в размерах, корчилось, извивалось. Уши ушли в череп, конечности удлинились, появилась белая плоть. Рядом со мной что-то кричал доктор Меру, но я не слышал его слов. Я мог лишь смотреть, как волчьи формы исчезли, и нагая привлекательность Лизы неожиданно возникла, как распустившийся цветок — бледно-белая лилия смерти.

Она лежала на земле, мертвая девушка, освещаемая лунным светом. Я заплакал и отвернулся.

— Нет! Не может быть!

Резкий голос доктора позвал меня. Дрожащим пальцем он показал на лежавшее у наших ног белое тело.

Я взглянул и увидел… еще одно превращение!

У меня нет сил описать эту метаморфозу. Сейчас я лишь припоминаю, что Лиза никогда мне не рассказывала, как или когда она стала оборотнем. Могу лишь припомнить, что оборотень сохраняет неестественную молодость.

Женщина, лежавшая у наших ног, старела у нас на глазах.

Превращение женщины в волка достаточно отвратительное зрелище. Но это, последнее, оказалось еще более омерзительным. Очаровательная девушка становилась уродливой старухой.

А эта старуха превратилась в нечто еще более ужасное.

В конце концов, на земле осталось безжизненно лежать что-то невероятно старое, что-то скрюченное и сморщенное глазело на луну с усмешкой мумии.

Наконец-то Лиза приняла свою настоящую форму.

Остальное, должно быть, произошло очень быстро. Подошли охотники с собаками. Доктор Меру наклонился над тем, что когда-то было волком и женщиной, а сейчас было ни тем, ни другим. В этот момент я потерял сознание.

Когда на следующий день я проснулся, доктор Меру делал Вайолет перевязку раны. Она чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы встать с постели, и принесла мне суп. Я снова уснул.

Следующим утром Меру пришел снова. Я смог уже сесть и расспросить его. То, что он сказал, успокоило меня.

По-видимому, доктор Меру был достаточно проницателен. Он подтвердил историю с оборотнем, но не сказал, что этим умершим существом была Лиза. С помощью Крэгина дело было закрыто. Так что в дальнейших расследованиях не было смысла.

Вайолет снова была такой, как раньше.

Прошлой ночью я ей во всем признался.

Она лишь улыбнулась.

Возможно, что, когда она отдохнет, то вернется в город и разведется со мной. Я не знаю. Она не простила меня и ничего не произнесла, но показалась мне обеспокоенной и взволнованной.

Сегодня она вышла из дома погулять.

Весь день я сижу и печатаю свой отчет. Солнце уже село, и, судя по всему, она скоро вернется. Если, конечно, уже не уехала в город тайком. Впрочем, с такой еще не зажившей раной она вряд ли поедет.

Над озером уже появилась луна, но я не хочу на нее смотреть. Видимо, любые напоминания о случившемся будут для меня невыносимы. Печатая это, я надеюсь освободиться от воспоминаний о происшедшем.

Возможно, что в будущем я смогу обрести какой-то душевный покой. Сейчас же я уверен, что Вайолет ненавидит меня, но она получит развод, и я смогу продолжить.

Да. Она смотрела на меня с ненавистью, потому что я послал оборотня убить ее.

Но я говорю глупости. Я не должен думать об этом. Нет. Нет!.. Ни в коем случае!

И все же я должен о чем-то думать. Я не хочу бросить писать. Тогда я буду вынужден сидеть здесь один, пока ночь, как темный саван, опускается на мертвую землю.

Да, мне остается сидеть здесь и прислушиваться к тишине. Буду следить за тем, как луна восходит над озером, и ждать возвращения Вайолет.

Интересно, где она сегодня гуляла? При такой ране на горле ей не следовало бы выходить излома.

Эта рана на ее горле, куда укусила ее Лиза.

Я пытаюсь что-то вспомнить об этом, но, видимо, еще не могу четко размышлять. И все же я стараюсь вспомнить что-то о ее ране. Она как-то связана с моим страхом перед лунным светом и с тем, что сейчас я нахожусь здесь один.

Что же это такое?

Вспомнил!

Да, вспомнил.

И я молю Бога, чтобы Вайолет уехала, чтобы она не вернулась.

Сегодня днем она была какой-то обеспокоенной и одна ушла в лес. Я знаю, почему она ушла.

Эта рана ее начала работать.

Припоминаю, что сказала Лиза, когда я сообщил ей о том, что маленькая Ивонна умерла. Она поблагодарила Бога, потому что, если бы Ивонна выжила после ее укуса, она тоже превратилась бы в…

Вайолет была укушена и не умерла. Сейчас ее рана пробудилась. И луна высоко над озером. Вайолет, бегущая сейчас сквозь лес, это…

Вон она! Я вижу ее за окном!

Я вижу… его.

Пока я пишу, он подкрадывается к дому. Я вижу его в лунном свете, который блестит на лоснящейся шерсти его спины, на черной морде и острых клыках.

Вайолет ненавидит меня.

Сейчас она возвращается. Но не как… женщина.

Стоп! Запер ли я дверь? Да.

Это хорошо. Она не сможет войти. Слышите, как она ударяет лапой в дверь? Скребется. И скулит.

Может быть, Крэгин придет или доктор Меру? Если нет, я проведу здесь ночь один. А утром она убежит. Потом, когда она снова появится, надо будет постараться избавиться от нее.

Да, я подожду.

Но прислушайтесь к этому вою! Он действует на нервы. Она знает, что я здесь. Она может слышать звук моей пишущей машинки. Она знает. И если бы она могла добраться до меня.

Но не может. Здесь я в безопасности.

Что она сейчас там делает? У двери ее больше нет. Я слышу, как эти лапы ходят под окном.

Окно.

Когда Лиза пришла в ту ночь, оконное стекло было разбито. В окне нет стекла.

Она завыла. Она собирается прыгнуть в окно. Да.

Сейчас я вижу его… тело впрыгивающего волка на фоне лунного света… Вайолет… нет… Вайо…

РЕЙС НА МАРС

(One Way to Mars, 1945)

Перевод К. Луковкина

1.

Джо Гибсон очутился чуть выше, чем в аду, но где конкретно, неважно, потому что пока перед ним был бар, остальное его не заботило, и он смеялся, и кто-то пел грустным голосом вдали, и он сказал, что обязательно выпьет еще одну, а потом — возник этот тип в коричневом пальто.

Тип выглядел странным маленьким чудаком и держал свои карманы и воротник оттопыренными, а поля шляпы низко опущенными, как у статиста в гангстерском фильме. Чудак заговорил с Джо, но прошла минута, прежде чем слова дошли до него и обрели смысл.

— Беда с вами, дружище, вам нужен небольшой отпуск, — сказал чудак. — Вроде как уехать подальше.

— Конечно, конечно, — сказал Гибсон, пытаясь найти свой стакан. Тот затерялся где-то внизу, в тумане.

— Я наблюдал за вами, дружище, — сказал чудик. — И сказал себе: вот человек, попавший в беду. Человек, который должен выбраться из всего этого. Вы выглядите потерянным, друг.

— Конечно, — сказал Гибсон. — Я потерянная душа. Выпьете или, будьте добры, уберетесь отсюда к чертовой матери?

Маленький чудик не обратил на это никакого внимания. Он продолжал говорить серьезным голосом, словно заботливый дядюшка.

— Я из Бюро путешествий «Эйс», приятель. Как насчет того, чтобы купить билет?

— Куда это? — спросил Гибсон таким тоном, будто ему было наплевать.

Чудик в коричневом пальто пожал плечами.

— Как насчет билета на Марс? — спросил он.

Гибсон позволил себе на минуту задуматься. Потом усмехнулся.

— Марс, значит? Во сколько мне это обойдется?

— О, ну не знаю. Специально для вас это обойдется дешево. Скажем, в 2,88 доллара.

— 2,88 доллара до Марса? Звучит очень разумно. — Гибсон сделал паузу. — Это туда и обратно или только в один конец?

Чудик виновато кашлянул.

— Э-э… в один конец. Видите ли, мы еще не придумали, как проложить обратный путь.

— Держу пари, вы продаете не так уж много билетов, — сказал Гибсон.

— У нас есть клиенты, — сказал человек в пальто. — Вам это интересно?

— Не думаю. — Гибсон нашел стакан, поднял его сквозь туман и с содроганием проглотил виски.

— Может быть, вам будет интересно чуть позже? — уговаривал чудак.

— Послушайте, вы… — вдруг сказал Гибсон.

— Вы уже давно в моем списке, дружище, — пробормотал чудак, не замечая, как кулак Гибсона обхватил стакан в его руке. — Я знаю, что рано или поздно мы придем к соглашению.

— Как насчет прямо сейчас? — тихо сказал Гибсон.

Он отбросил руку, намереваясь нанести удар чудаку по лицу. Он был готов к этому, его тело начало поворачиваться, и он приготовился к твердому, сильному удару. А потом он последовал за своим кулаком, и кулак выстрелил, мимо звезд и в темноту за ними. Джо Гибсон улетел вместе с ним и провалился в темноту, которая начала спускаться… спускаться все глубже…

2.

— Господи, ну и хорош же ты был вчера вечером, — сказал Макси, помешивая в чашке, прежде чем поднести ее к губам Джо Гибсона. — Ты был полнейшим вонючкой.

— Заткнись, — сказал Гибсон.

— Валялся лицом на полу в баре. Без сознания, — сказала Макси, с силой вливая содержимое чашки в горло Гибсона.

— Забудь об этом, — произнес Гибсон, едва к нему вернулся дар речи.

Макси пожал плечами.

— Ладно, приятель, — сказал он. — Я забуду об этом. Ты на коне. Я назначаю тебе пятьсот долларов в неделю за самый горячий набор имен в бизнесе, и что ты делаешь? Отправляешься в ближайший бар, надираешься там и вырубаешься перед парнем, который рекламирует услуги своей конторы. Ты говоришь мне забыть об этом. Так что я готов забыть все — и тебя в том числе.

Гибсон сел в постели. Он двигался очень быстро для человека, пребывающего в похмелье.

— Нет, Макси, — сказал он. — Я не это имел в виду. Честное слово, нет, прости. И я бы никогда не ударил парня, если бы он не начал зудеть об этом Марсе. Я просто стоял и занимался своими делами, когда он раскрыл пасть и начал болтать о полете. Так что я дал ему на орехи и сам получил по лицу.

Макси уставился на него.

— Я видел, как это случилось, — пробормотал она. — Ты стоишь у стойки бара, и по обе стороны от тебя никого нет в радиусе десяти футов. А потом начинаешь бормотать себе под нос, разворачиваешься и бьешь по воздуху.

— Но тип в коричневом пальто… — начал Гибсон.

— Я не видел никакого типа в коричневом пальто, — медленно проговорил Макси. — Все, что я вижу, это чокнутый по имени Джо Гибсон, который ныряет носом в пол.

Гибсон вздохнул.

— Так вот как это было?

— Именно так это было.

— У меня были глюки, — вздрогнул Джо Гибсон.

Макси сел на кровать.

— Помнишь старые времена, Джо? — спросил он. — Ты был подонком из «К.С.», когда я вытащил тебя из ямы Риальто. Ты играл как придется. Я тебя засек. Заставил тебя работать. Оформить свой стиль.

— Где твоя скрипка? — спросил Гибсон. — Тебе нужна более мягкая музыка для этой партии.

— Я не собираюсь давать тебе ни строчки, — сказал Макси. — Просто говорю как есть.

— Что ты говоришь? — Джо Гибсон выпрямился и стряхнул руку Макси с плеча. — Все в порядке. Ты подобрал меня в канаве и сделал из меня большого игрока. Не на вторых ролях, а достаточно крупного. Достаточно серьезного для Гудмена, Шоу, Миллера, кого угодно.

Черта с два ты это сделал! Это я, Джо Гибсон — я тот парень, который выдувает свое сердце через трубу. Когда ты видишь, что все в порядке, ты тащишь меня наверх. Но ты ведь получаешь свои десять процентов, не так ли? Я музыкант, а ты просто торговец плотью.

Макси не шелохнулся. Его улыбка была застывшей и печальной.

— Дело не в этом, Джо, — вздохнул он. — Мне не нужны барыши. Ты был хорошим парнем. Много работал. Но теперь уже нет. — Он встал. — Я ничего не понимаю, — сказал он. — Во-первых, это пышное представление, которое ты устроил в Скрэнтоне, когда вызвал другого музыканта на дуэль. И то, какие выкрутасы ты устроил в Радужной комнате. И как я вытащил тебя из передряги в Чи, когда ты не явился на записи в студию Декка. Из-за этой твоей ненормальной малышки и этого придурка ты заработал себе неплохую репутацию, да? Джо Гибсон, один из лучших трубачей в индустрии. Но не нанимайте его! Потому что он также один из лучших спецов по блондинкам и бурбону.

Джо Гибсон сидел почти согнувшись пополам. Его голова упала на колени, и он всхлипнул.

— Хорошо, — сказал Макси. — Я не знаю, что на тебя нашло. Не знаю, чего ты боишься. Может быть, ты вдруг придешь в себя. Но не надо мне ничего обещать. Я посмотрю, что можно сделать. Может быть, я смогу исправить эту ситуацию. Остальное зависит от тебя. Отдохни немного. Позвоню тебе завтра.

Макси вышел. Джо Гибсон снова скользнул под одеяло. Его лицо постепенно перестало болеть. Он приготовился ко сну. Зазвонил телефон. Джо Гибсон протянул руку к телефону на прикроватной тумбочке.

— Привет, — произнес знакомый голос. Гибсон не мог понять, что это такое, поэтому тихо хмыкнул.

— Я просто хотел узнать, — сказал голос, — о нашем вчерашнем разговоре. Вы уже приняли решение насчет поездки на Марс?

Джо Гибсон с грохотом бросил трубку на рычаг. Голова его скрылась под одеялом, и он долго лежал, вздрагивая и всхлипывая.

3.

Премьера была солидной. Так и должно было быть. За неделю до этого творился просто чистый ад. Макси снова работал как собака, исполняя условия контракта. Джо Гибсон на репетиции выбил весь алкоголь из организма. Теперь он сидел на эстраде и ждал, когда заиграет оркестр, а в руках у него была труба. Он знал, что все в порядке.

Имелось только одно неправильное обстоятельство. Его глаза. У Джо Гибсона щипало в глазах. Они причиняли ему боль из-за того, что он всю прошлую неделю щурился. Щурился на лица в толпе, лица, которые он видел с крыш автобусов или через окна. Джо Гибсон кого-то искал. А именно маленького чудика в коричневом пальто. Он боялся увидеть его. И почему-то ему становилось еще страшнее, поскольку он… не видел его. Теперь он смотрел вниз на тусклый танцпол, ослепленный резким пятном света сверху, и снова щурился.

Так что у него болели глаза, и все это время он обманывал себя, что все в порядке, с ним все в порядке, это просто еще одно открытие — но он молился о том моменте, когда поднесет трубу к губам и выдохнет весь страх и беспокойство, выдохнет мысль о том, чтобы щуриться, и мысли, которые скрывались за этим болезненным поиском.

Руки, державшие трубу, дрожали, и по поверхности трубы стекали капельки пота. Последний быстрый взгляд на столики, окаймляющие танцпол. Никакого коричневого пальто.

Джо Гибсон мрачно поднял трубу.

Тогда наверняка все было в порядке. Толпа танцевала. Джо Гибсон даже не потрудился больше искать этого странного типа. Его глаза были закрыты. Он был вне этого мира. Он отправился к звездам на трубе, выдувая буги-вуги. Музыка лилась горячим, твердым потоком, таким, за какой можно было ухватиться. Он крутил каждую ноту, не желая отпускать ее. Он хотел прокатиться в одиночку, хотел играть на своей трубе, держать глаза закрытыми, держать свой мозг закрытым для всего, кроме издаваемых из этого мира звуков. Наконец-то с ним все было в порядке. Он полностью отыграл свой номер до антракта.

Затем Джо Гибсон откинулся на спинку стула за партитурой и впервые осознал, что его рубашка и манишка промокли насквозь, а под левой подмышкой разорвалась ткань. Он был слишком возбужден, чтобы заметить это. И вот теперь другие музыканты покидали трибуну, чтобы покурить, и толпа тоже оставила танцпол. Джо Гибсон встал. Он увидел, что Макси ждет его за эстрадой. Он сунул трубу в футляр, выпрямился и быстрым шагом направился к ступенькам за стойкой.

Он бросил взгляд на пустынный пол, который был не совсем пустынным. Коричневое пятно закрутилось там, за яркими огнями. Одинокая фигура кружилась в собственном сольном танце. И фигура взмыла на платформу в стремительном скольжении, и Джо Гибсон увидел лицо под опущенными полями шляпы, а затем услышал слова.

— Мне понравилась ваша игра. Я полагаю, вы уже почти готовы к путешествию на Марс.

Джо Гибсон одним прыжком покинул эстраду. Он был недостаточно быстр. Коричневое пальто прыгало между столами. Казалось, никто этого не замечал. Но почти все видели, как Джо Гибсон спрыгнул с эстрады и с криком выбежал из зала на улицу.

4.

С Джо все было в порядке, пока Макси оставался с ним в комнате, но потом мозгоправ велел ему выйти, и стал разговаривать с Джо наедине. Мозгоправ был деликатным парнем, и, казалось, знал свое дело. Макси сказал, что он лучший психиатр, а Макси разбирается в таких вещах.

Но теперь Макси вышел, а Джо лежал на диване с направленным в глаза светом, и врач говорил ему, чтобы он расслабился, успокоился, перестал думать и просто говорил все, что взбредет в голову. Это слишком напоминало Джо те гангстерские киношки, где парню дают шанс выжить. Но при этом лучше было лечь, чем слушать, как мозгоправ стучит его по спине и заставляет вытягивать руки с закрытыми глазами. Это делалось для проверки рефлексов, но Джо Гибсону было на свои рефлексы наплевать. Он боялся человека в коричневом пальто. Человек, которого он не мог поймать, человек, которого он даже не видел на улице в ту ночь, когда он выгнал его из кафе и потерял работу.

Джо начал объяснять это врачу, тщательно подбирая слова, потому что не хотел, чтобы этот человек подумал, что с ним действительно что-то не так. Не то чтобы он слышал голоса или что-то в этом роде. В нем не было ничего плохого, кроме того, что он видел этого чудика. Но мозгоправ продолжал задавать вопросы, и довольно скоро Джо признался во всем — не столько признался, сколько вспомнил. Когда он был ребенком, его посещали головокружительные идеи. Странные вещи.

Например, он тайком уходил посидеть в угольном подвале, когда его старик зажигал со своей старухой. Он засыпал внизу, в подвале, и ему снилось, что он вовсе не в угольном подвале, что его вообще нигде нет. В этих снах не было ни угольного погреба, ни верхнего этажа. Ни дома, ни людей. Там были только темнота и Джо Гибсон.

Джо рассказывал врачу много головокружительных вещей вроде этого. Лежа под лампой, он вспоминал все больше и больше. Он рассказал о том, как получил свою первую трубу и все время тренировался в комнате, чтобы не пришлось играть с оркестром на людях. Он рассказал о своей первой работе и о том, как он сбежал, ничего не заработав, а потом стал объяснять, как он любит музыку — особенно такую, где не нужно читать ноты, а просто проигрываешь ее в своей голове, и она что-то делает с тобой, как алкоголь.

Потом Джо понял, что его рассказ уже близок к завершению, и ему придется рассказать о человеке в коричневом пальто, а он не хотел этого делать, поэтому заговорил громче и быстрее, чтобы отогнать мысли, но ничего не вышло, а потом он выплюнул все это, и врач начал задавать вопросы очень тихим голосом, и он сказал, что да, он видел человека в баре, и нет, он не был странным, и да, у него было лицо, и кожа вокруг рта была как смятая папиросная бумага.

Смешно… Джо и не подозревал, что помнит о коже вокруг рта того чудика, пока его не спросил об этом мозгоправ.

Теперь ему было даже приятно сбросить этот груз. Так что он пересказал весь их с чудиком разговор о Бюро путешествий «Эйс» и билете на Марс за 2,88 доллара, только в один конец, и о других клиентах, которые, по словам человечка, у них есть, и он рассказал о том, как потерял сознание.

Потом рассказал о телефонном звонке и танцполе. Только он все время твердил врачу, что в этот последний раз ничего не пил, и видел маленького типа в коричневом пальто так же ясно, и слышал его голос, так что он не был чокнутым.

Мозгоправ улыбнулся и сказал, что с Джо все в порядке, а потом позвал Макси, и они некоторое время стояли в соседней комнате и беседовали, и Джо не мог разобрать ни слова из того, что они говорили. Мозгоправ снова вошел и показал ему телефонную книгу. Она была выстроена в алфавитном порядке, и он открыл ее там, где располагались бюро путешествий, но Бюро путешествий «Эйс» в списке не значилось.

Это заставило Джо почувствовать себя немного лучше, пока врач не начал расспрашивать его, что он знает о планете Марс. Потом он понял, к чему клонит парень, и заткнулся, как моллюск. Мозгоправ спросил его, что значит для него число 288, и Джо притворился немым, как лиса. Поэтому врач улыбнулся и велел ему вставать, а через пару дней он должен вернуться, когда они проведут физические тесты. Макси велел Джо идти в отель одному, он догонит его через несколько минут после того, как расплатится по счету с психиатром. Поэтому Джо встал и вышел.

В приемной сидел пациент и читал журнал «Нэшнл Джиографик», но, когда Джо вошел, тот отложил журнал, и Джо увидел маленького человечка в коричневом пальто.

— Я уже выписал вам билет, — сказал тот. — Вы можете отправляться сегодня, если хотите.

Джо ничего не ответил. Он просто стоял, глядя на морщинистую сморщенную кожу вокруг губ уродца и маленькие глазки под тенью полей его шляпы. Джо посмотрел на коричневое заляпанное пятнами пальто и на большие рваные дыры от моли вдоль воротника. Он глубоко вздохнул и почувствовал запах пальто и чего-то еще — чего-то старого, несвежего и кислого.

Так что Джо знал, что он видит, слышит и чует эту штуку, и все это время маленький парень гримасничал, а потом полез в карман, и Джо понял, что он ищет билет на Марс.

На этот раз Джо был готов. В мгновение ока он подскочил к чудику, и почувствовал, как его пальцы сомкнулись вокруг чего-то, хрипя и задыхаясь, и все стало красным и черным, и снова стало красным, и кто-то кричал, где-то вдалеке, и это кричал Джо, но он уже не знал этого, потому что потерял сознание.

5.

Когда Джо Гибсон проснулся, он снова лежал в постели и чувствовал себя хорошо. Просто отлично.

Сначала он ничего не мог понять, а потом вспомнил почему. Потому что он, конечно же, бросился наутек. Он подумал, не убил ли того человечка. Он не мог этого сделать, иначе сейчас сидел бы в тюрьме, а не в своем гостиничном номере. И все же это было приятное чувство. Он хотел отпраздновать победу.

Вошел Макси. Он не выглядел так, будто чувствовал себя хорошо. Джо начал было говорить ему, что теперь с ним все в порядке, но Макси продолжал бормотать что-то о припадке, который он устроил в кабинете психиатра.

Джо тут же доказал, что он не сумасшедший. Он признался, что закатил истерику, и ничего не сказал о том, чтобы задушить типа в коричневом пальто.

— Пожалуй, я оденусь и пойду погуляю, — сказал Джо.

Он знал, что Макси это не понравится, но чувствовал себя слишком хорошо, чтобы волноваться. Но Макси не пытался его остановить.

— Хорошо, — сказал он, сел на кровать и закурил сигару, пока Джо одевался. Он уставился на ковер и нахмурился, когда Джо начал насвистывать.

— Джо, — сказал он.

— Да?

— Ты не пойдешь гулять.

— Кто сказал?

— Тебе нужно проще отнестись к этому.

— Конечно. Я все воспринимаю спокойно. Я вернусь пораньше.

— Нет. Я не это имел в виду, Джо. Ты будешь отдыхать в постели. В санатории.

— Что за…

— Я разговаривал с доктором. Они придут за тобой через полчаса. Сейчас не о чем волноваться, ты снова выйдешь на улицу.

Именно так все и должно было быть. Теперь он все понял. Джо подошел к бюро.

— Куда ты идешь? — спросил Макси.

— Мне нужно взять сигареты. Не беспокойся. Все в порядке. Я все понимаю.

— В конце концов, это для твоего же блага, — сказал Макси, по-прежнему не глядя на Джо.

— Конечно, — ответил Джо. Он открыл ящик стола.

— Без обид, — сказал Макси.

— Никаких обид, — сказал Джо.

Он отвернулся от бюро и дважды выстрелил Макси в живот из пистолета, который достал из ящика бюро.

6.

Джо не был сумасшедшим, и он никогда в жизни не чувствовал себя лучше, иначе он не мог бы представить себе все так идеально. Он спустился вниз, выписался из номера, заплатил по счету деньгами, которые нашел у Макси, и поймал такси. Если бы он смог добраться до Джерси к ужину, они… никогда не найдут его.

Поэтому он пошел на вокзал, взял билет на 5:14 и сделал это как раз в тот момент, когда поезд начал выезжать. Он шел по проходу и смеялся, потому что вспомнил, что маленький человечек в коричневом пальто был мертв.

Теперь не о чем было беспокоиться, кроме этой толпы, всех этих людей. Ему хотелось ненадолго уйти и обдумать свой следующий шаг. Поэтому он поискал туалет в конце вагона, открыл дверь и вошел. Свет не работал, и там было темно, но Джо мог видеть в окно. Потребовалась минута, чтобы его глаза сфокусировались правильно, но затем он увидел, что было снаружи. Только большая пустота космоса с проносящимися мимо звездами, сверкающими и подмигивающими.

Потом дверь открылась, и Джо понял, что это кондуктор. Но кондуктор был в коричневом пальто и шляпе с опущенными полями. Чья-то рука потянулась к билету Джо. Он смотрел на нее в свете звезд, читал свое имя, цену и пункт назначения, а потому Джо Гибсону ничего не оставалось, как оставаться и ждать конца путешествия, пока он мчится все дальше и дальше, прочь из этого мира.

ЧЕРЕП МАРКИЗА ДЕ САДА

(The Skull of the Marquis de Sade, 1945)

Перевод Н. Демченко

1.

Откинувшись на спинку кресла перед камином, Кристофер Мейтленд ласково поглаживал переплет старинной книги. Блики огня бегали по его худому лицу, задумчивому и сосредоточенному. Это было лицо настоящего ученого.

Все мысли Мейтленда занимал фолиант, который он держал в руках. Ученый размышлял о том, из чьей кожи сделан переплет — из кожи мужчины, женщины или ребенка.

Книжный торговец уверял его, что этот переплет из кусочков женской кожи. Но Мейтленд, по характеру скептик, не верил, хоть это и было соблазнительно. Книжные торговцы, имеющие дело с подобными ценностями, как правило, далеко не всегда заслуживают доверия. Во всяком случае, годы общения Кристофера Мейтленда с людьми этого сорта значительно подорвали его веру в их честность.

И все же Мейтленду хотелось верить, что его не обманули. Разве не прекрасно иметь книгу в переплете из женской кожи? Разве не прекрасно обладать святым распятием, вырезанным из бедренной кости; коллекцией голов даяков; высохшей Магической рукой[1], выкраденной с кладбища в Мейнце. У Мейсона все это было и не только это, ибо он увлекался коллекционированием необычных редкостей.

Мейтленд поднес книгу ближе к свету, пытаясь разглядеть поры на потемневшей поверхности переплета. Ведь у женщин поры на коже более тонкие, чем у мужчин, не так ли? И вдруг он услышал чей-то голос:

— Прошу прощения, сэр.

Мейтленд поднял голову и увидел вошедшего Хьюма.

— В чем дело? — спросил он.

— Этот тип снова пришел, — едва сдерживая волнение, ответил слуга.

Мейтленд недоумевал.

— Какой тип? — тут же спросил он.

— Мистер Марко.

— Да? — Мейтленд поднялся, едва подавив довольную улыбку и стараясь не замечать ярко выраженного неодобрения на лице Хьюма.

Бедняга Хьюм терпеть не мог Марко и вообще всю эту вульгарную публику, которая снабжала Мейтленда редкостями для его коллекции. Хьюм недолюбливал и саму коллекцию — Мейтленд хорошо помнил, с каким отвращением старый слуга смахивал пыль с ящика, в котором хранилась мумия священника из Хоруса, обезглавленного за колдовство.

— Марко? Интересно, что он принес? — загорелся Мейтленд. — Ну, зови его сюда.

Хьюм повернулся и с явной неохотой вышел. Что касается Мейтленда, то его энтузиазм заметно возрос. Он погладил нефритового тао-тие[2] по чешуйчатой спине, провел языком по губам с выражением, очень напоминающим мимику лица этого китайского олицетворения алчности.

Старина Марко здесь. Это означало, что у него есть что-то чрезвычайно оригинальное. Конечно, Марко не был тем человеком, которого можно пригласить в клуб, но у него были свои достоинства. Если к его рукам и прилипало что-нибудь от сделок, Мейтленду это было неизвестно, да и безразлично. Это его не касалось. Уникальность вещей, которые предлагал Марко, вот чем дорожил Кристофер Мейтленд. Если вам потребуется книга в переплете из человеческой кожи, старина Марко раздобудет ее — даже если ему самому придется содрать с кого-то кожу и сделать из нее переплет. Большой человек этот Марко!

— Мистер Марко, сэр, — доложил Хьюм и тут же удалился.

Мейтленд, приветственно помахивая рукой, пригласил гостя в комнату.

Мистер Марко, толстый, жирный коротышка, вплыл в открытую дверь. Жир на его бесформенном теле выпирал буграми, как потеки оплывшей свечи. Восковая бледность лица посетителя усугубляла это сравнение. Единственное, чего еще не хватало, это фитиля, торчащего из гладкого шара, который служит мистеру Марко головой.

Толстяк уставился на худое лицо Мейтленда с выражением, которое должно было обозначать обворожительную улыбку. Улыбка Марко будто сочилась и еще больше усиливала впечатление нечистоты, исходившей от всего его облика.

Но Мейтленд ничего этого не замечал. Его внимание было поглощено странным свертком под рукой Марко — что-то таинственное, пробуждающее страшное любопытство, было упаковано в бумагу, в которую обычно заворачивают мясо.

Марко, осторожно перемещая сверток с руки на руку, снял свое дешевенькое серое пальто. Он не дожидался приглашения раздеться и сесть.

Толстяк удобно устроился в одном из кресел у камина, потянулся к открытой коробке с сигарами и взял одну из них. Большой круглый сверток на его коленях подпрыгнул в такт неспешным колебаниям его обширного живота.

Мейтленд не сводил глаз со свертка. Марко пристально смотрел на Мейтленда. Оба молчали. Первым нарушил тишину Мейтленд.

— Ну? — сказал он.

Марко расплылся в масляной улыбке. Он быстро затянулся, затем открыл рот, выпустил кольцо дыма и ответил:

— Извините, что явился без предупреждения, мистер Мейтленд. Надеюсь, я вам не помешал?

— Ерунда, — резко оборвал торговца Мейтленд. — Что у тебя в пакете, Марко?

Улыбка Марко стала еще шире.

— Нечто изысканное, — прошептал он. — Только для знатоков.

Мейтленд нагнулся в кресле, вытянул шею, тень от головы на стене напоминала лисью морду.

— Что у тебя в пакете? — повторил он.

— Мистер Мейтленд, вы мой любимый клиент. Вы знаете, я бы никогда не пришел к вам, если бы у меня не было настоящей редкости. Так вот, она у меня есть, сэр. Есть. Вы и представить себе не можете, что лежит под бумагой, в которую обычно заворачивают мясо, и в данном случае она весьма уместна. Да, именно уместна!

— Да говори же ты прямо, черт возьми! Что в пакете? — Мейтленду казалось, что всякое терпение и выдержка покидают его.

Марко поднял сверток с колен. Он перевернул его осторожно, но с расчетом.

— На вид ничего особенного, — промурлыкал он. — Круглое. Довольно увесистое Может быть, это мяч? Или улей. Я бы предположил, что это кочан капусты. Да, это вполне можно принять за кочан обыкновенной капусты. Но это не кочан. О, нет. Интересно, правда?

Если в намерения коротышки входило довести Мейтленда до бешенства, он почти преуспел в этом.

— Разворачивай, будь ты проклят! — заорал Мейтленд.

Марко пожал плечами, улыбнулся и начал отклеивать запечатанные края бумаги. Кристофер Мейтленд уже не был ни истинным джентльменом, ни радушным хозяином. В нем взыграл коллекционер, и он сорвал с него все маски. В это мгновение Мейтленд олицетворял само нетерпение. Он навис над плечами Марко, когда тот пухлыми пальцами разворачивал бумагу.

Бумага упала на пол.

— Наконец-то, — выдохнул Мейтленд.

На коленях Марко остался большой сверкающий серебряный шар из фольги.

Марко начал снимать фольгу, разрывая ее на серебряные полоски. Мейтленд ахнул, когда увидел, что показалось под оберткой.

Это был человеческий череп.

Сначала Мейтленд увидел зловеще поблескивающее в свете огня матовое, как слоновая кость, полушарие, а затем — пустые глазницы и носовое отверстие, которому не суждено более вдыхать земные запахи. Мейтленд отметил ровность зубов и хорошо развитые челюсти.

Несмотря на инстинктивное отвращение, он был на удивление внимателен.

Коллекционер обратил внимание на то, что череп был небольшого размера и изящной формы, что он очень хорошо сохранился, несмотря на желтоватый налет, свидетельствующий о его солидном возрасте. Но одна особенность произвела на Мейтленда самое сильное впечатление. В самом деле, это был необычный череп.

Этот череп не улыбался!

Скулы и челюсти соединялись между собой таким образом, что у мертвой головы не было оскала, заменяющего улыбку. Классическая издевательская ухмылка, присущая всем черепам, в данном случае отсутствовала.

У черепа был серьезный, рассудительный вид.

Мейтленд заморгал и откашлялся. Что за дурацкие мысли приходят ему в голову? В черепе не было ничего особенного. На что намекал старина Марко, когда с такими торжественными предисловиями вручал ему столь примитивный предмет?

Да, на что же намекал Марко?

Маленький толстяк поднес череп к огню и, явно с гордостью начал вращать его в руках.

Его самодовольная улыбка оттеняла серьезное выражение, навечно установившееся на лицевых костях черепа.

Наконец Мейтленд выразил вслух свое недоумение.

— Чему это ты так радуешься? — грозно спросил он. — Принес мне череп женщины или подростка…

Смешок Марко не дал ему закончить.

— Вот и френологи говорят то же самое! — прохрипел он.

— К черту френологов! — вскрикнул Мейтленд. — Рассказывай, что это за череп, если тебе есть что рассказать.

Марко пропустил это мимо ушей. Он вертел череп в своих толстых руках с таким вожделением, что Мейтленду стало противно.

— Пусть он и небольшого размера, но какой красивый, не правда ли? — размышлял вслух коротышка. — Какая изящная форма, а вот, взгляните — поверхность будто подернута патиной.

— Я не палеонтолог, — резко прервал его Мейтленд. — И не кладбищенский грабитель. Посуди сам, Марко, — зачем мне обыкновенный череп?

— Прошу вас, мистер Мейтленд! — начал коротышка. — За кого вы меня принимаете? Неужели вы могли подумать, что я принесу вам обыкновенный череп, оскорбляя тем самым вашу ученость? Неужели вы думаете, что я могу просить тысячу фунтов за неизвестно чей череп?

Мейтленд сделал шаг назад.

— Тысячу фунтов? — заорал он. — Тысячу фунтов за это?

— И это еще дешево, — уверил его Марко. — Вы с радостью заплатите их, когда все узнаете.

— Я бы не заплатил столько даже за череп Наполеона, — возразил ему Мейтленд. — И даже Шекспира, если на то пошло.

— Я уверен, что личность обладателя этого черепа заинтригует вас гораздо больше, — продолжал Марко.

— Ну, довольно. Выкладывай свою историю!

Марко смотрел в лицо Мейтленда, постукивая пухлым пальцем по лобной кости черепа.

— Перед вами, — пробормотал он, — череп Донатьена Альфонса Франсуа, маркиза де Сада.

2.

Жиль де Рэ[3] был монстром. Инквизиторы Торквемады[4] в своей изобретательности сравнялись с врагами рода человеческого, которых они были призваны изгонять. Но маркиз де Сад оставался непревзойденным олицетворением получения наслаждений от истязаний. Его имя символизирует воплощение крайней, изощренной, извращенной жестокости — жестокости, названной «садизмом».

Мейтленду была известна странная история де Сада, и он еще раз про себя перебрал все ее перипетии.

Граф или маркиз де Сад родился в 1740 году в семье, ведущей свое происхождение от старинного прованского рода. Когда во времена Семилетней войны он начал служить в кавалерии, это был красивый юноша, бледный, хрупкий, голубоглазый, чья фатоватая робость таила под собой дьявольскую порочность.

В возрасте двадцати трех лет за варварское преступление его приговорили к тюремному заключению на один год. Но вышло так, что двадцать семь лет своей дальнейшей жизни он провел за тюремными стенами за такие деяния, о которых даже сейчас упоминают только намеками. Он заслужил печальную славу своими бичеваниями, пристрастием к наркотикам, пытками женщин.

Но де Сад был не простой распутник с примитивным желанием причинять боль. Пожалуй, это был «философ страдания» — проницательный ученый, человек с изысканным вкусом, получивший прекрасное воспитание и образование. Он был удивительно начитан. Он был мыслителем, замечательным психологом, писателем и — садистом.

Как передернуло бы могущественного маркиза, если бы он узнал, какие жалкие пороки носят сегодня его имя! Издевательства невежественных крестьян над животными, порки детей истеричными няньками в приютах, бессмысленные преступления маньяков или жестокости, творимые над самими маньяками, — все это ныне называется «садизмом». Но все перечисленное, как это ни странно, вовсе не является предметом болезненной философии де Сада.

Жестокость в понимании де Сада не нуждается в сокрытии, ее не нужно стыдиться. Маркиз открыто следовал своим убеждениям и подробно описал их, сидя в тюрьме. Это был пламенный проповедник страданий, воплотивший свои взгляды в книгах «Жюстина», «Жюльетта», «Алина и Валькур», любопытной «Философии в будуаре» и совершенно отвратительных «120 днях».

Кроме того, де Сад и жил согласно своим проповедям. У него было множество любовниц. Он был ревнив и не терпел никаких соперников, кроме одного. Этим соперником была Смерть. И говорили, что будто бы все женщины, познавшие ласки де Сада, в конце концов отдавали предпочтение ей.

Возможно, ужасы Французской революции были косвенным образом подготовлены философией маркиза, — широко распространенной по всей Франции после публикации его пресловутых книг.

Когда на городских площадях стали возводиться гильотины, де Сад после многолетнего заключения вышел на свободу и разгуливал среди народа, обезумевшего при виде крови и страданий.

Это был серый, изящный маленький призрак — с полысевшей головой, мягкими манерами и тихим голосом, который он поднимал только для того, чтобы спасти кого-нибудь из своих аристократических родственников от ножа. В эти последние годы общественная жизнь маркиза была достойна подражания.

Но о частной жизни де Сада продолжали ходить разные слухи. Говорили о его интересе к колдовству. Принято считать, что для де Сада кровопролитие было равно жертвоприношению. Вопли обезумевших от боли женщин доходили до обитателей преисподней и звучали для них сладостной молитвой.

Маркиз был хитер. Годы, проведенные в тюрьмах за «преступления против общества», сделали его осмотрительным. Он перестал действовать открыто и полностью использовал смутные времена, чтобы проводить тихие и не бросающиеся в глаза похоронные обряды, когда завершался его очередной роман.

Но в конце концов этой осторожности оказалось недостаточно. Обличительная речь против Наполеона, не вовремя произнесенная, послужила властям сигналом. Не было общественных обвинений: судебный фарс был не нужен.

Де Сада попросту заперли в сумасшедшем доме, в Шарантоне, как обыкновенного помешанного. Те, кто знал о его преступлениях, не отважились предать их гласности. И все же в маркизе было нечто сатанинское, что каким-то образом не давало покончить с ним. Никто же не помышляет об убийстве Сатаны. Но приковать его…

Сатана, в цепях, в неволе. Больной, полуслепой старик, обрывающий лепестки роз в последних потугах разрушения, маркиз провел закат своих дней всеми забытый. Его предпочитали не вспоминать, считать безумным.

В 1814 году маркиз де Сад скончался. Книги его были запрещены, память поругана, поступки осуждены. Но имя его осталось жить — как вечный символ врожденного зла.

Таким был де Сад. Таким знал его Кристофер Мейтленд. И как коллекционера редких ценностей его не могла не волновать мысль об обладании настоящим черепом легендарного маркиза.

Мейтленд очнулся от своих мыслей, взглянул на мрачный череп и ухмыляющегося Марко. Затем, взвешивая каждое слово, проговорил:

— Значит, ты просишь тысячу фунтов?

— Точно, — кивнул головой Марко. — Очень умеренная цена, учитывая обстоятельства.

— Какие такие обстоятельства? — начал возражать Мейтленд. — Ты приносишь мне череп. Но как ты можешь доказать мне его подлинность? Как оказалась у тебя эта находка?

— Ну, что вы, мистер Мейтленд! Прошу вас! Вы же меня знаете! К чему эти вопросы? Я не могу на них отвечать. Дело касается моих коммерческих тайн.

— Хорошо, — остановил дельца Мейтленд. — Но я не могу полагаться только на твое слово, Марко. Насколько я помню, когда де Сад умер в Шарантоне в восемьсот четырнадцатом году, его похоронили.

Марко расплылся в масляной улыбке.

— На этот счет я могу представить доказательства, — снизошел он. — Нет ли у вас случайно книги Эллиса «Исследования»? В главе под названием «Любовь и Боль» есть параграф, который может заинтересовать вас.

Мейтленд отыскал книгу, и Марко перелистал ее страницы.

— Вот! — торжествующе воскликнул делец. — Эллис пишет, что череп маркиза де Сада эксгумировали и отдали на исследования френологу. В те времена была такая псевдонаука — френология, причем пользовалась популярностью, не так ли? Так вот, этот человек хотел убедиться, действительно ли форма черепа маркиза свидетельствует о том, что он был безумен. В книге говорится, что он нашел череп небольшим, прекрасной формы, как у женщины. Наш в точности совпадает с этим замечанием, если вы помните! Дальше написано, что череп не захоронили. Он попал в руки некоего доктора Лонда. Но примерно в пятидесятом году череп у Лонда похитил его же коллега и увез в Англию. Вот и все, что Эллису известно об этом деле. Остальное я мог бы рассказать сам — но предпочитаю не делать этого. Перед вами череп маркиза де Сада, мистер Мейтленд. Вы согласны с моим предложением?

— Тысяча фунтов, — вздохнул Мейтленд. — Слишком большая сумма за какой-то жалкий череп сомнительного происхождения.

— Ну, хорошо, пусть будет восемьсот фунтов. По рукам — и забудем об этом.

Мейтленд уставился на Марко. Марко на Мейтленда. Череп глядел на обоих.

— Может быть, пятьсот, — предложил Марко. — И конец.

— Ты меня надуваешь, — сказал Мейтленд, — иначе ты бы не был таким покладистым.

Марко снова улыбнулся своей масляной улыбкой.

— Напротив, сэр. Если бы я хотел надуть вас, я бы уж, конечно, настаивал на своей цене. Но я хочу поскорее избавиться от этого черепа.

— Почему?

Впервые за весь разговор Марко не нашелся, что ответить. Он повертел череп между пальцами и установил его на столе. Мейтленду показалось, что делец специально отворачивает взгляд от черепа.

— И сам не знаю, — проговорил, наконец, Марко. — Может быть, мне просто не хочется иметь подобную вещь. Действует на мое воображение. Вздор какой-то.

— Действует на воображение? — с недоверием произнес Мейтленд.

— Мне начинает казаться, что за мной кто-то следит. Конечно, это глупости, но.

Марко как бы оправдывался, искал слова, чтобы объяснить свое состояние, и не находил их.

— Тебе кажется, что тебя преследует полиция, не сомневаюсь в этом, — обвинительным тоном сказал Мейтленд, — потому что ты где-то украл этот череп. Признайся, Марко!

Марко отвел глаза.

— Нет, — промямлил он. — Совсем не то. Просто мне не нравятся черепа — эти безделушки не в моем стиле, уверяю вас. Я человек привередливый. Кроме того, — продолжал Марко, набираясь спокойствия, — у вас большой дом в безопасном спокойном месте. А я сейчас живу в Уэппинге. Словом, удача от меня сейчас отвернулась. Я продам вам череп. Вы спрячете его в свою коллекцию, а доставать будете, когда вам это захочется. В остальное же время он не будет у вас на глазах и не будет вас беспокоить. Я же избавлюсь от его присутствия в моих скромных апартаментах. Между прочим, когда я получу от вас деньги, переберусь в более приличное место. Вот почему мне так важно его продать. За пять сотен, наличными.

Мейтленд колебался.

— Я должен это обдумать, — сказал он. — Дай мне твой адрес. Если я решусь купить эту вещицу, то завтра приду к тебе с деньгами. Договорились?

— Хорошо, — вздохнул Марко. Он вытащил замасленный огрызок карандаша, оторвал кусочек от оберточной бумаги, валявшейся на полу.

— Вот вам адрес, — сказал он.

Мейтленд положил бумажку в карман, а Марко тем временем принялся снова заворачивать череп в фольгу. Он делал это быстро, как будто хотел поскорее спрятать блестящие зубы и зияющие провалы глазниц. Небрежно обернув череп оберточной бумагой и держа его в одной руке, другой он схватил свое пальто.

— Завтра я вас жду, — сказал коротышка уже в дверях. — Да, между прочим, — будьте осторожны, когда будете открывать дверь. Я держу сейчас сторожевого пса, очень свирепое животное. Он разорвет вас на куски, как и любого, кто попытается унести череп маркиза де Сада.

3.

Мейтленду казалось, что его связали слишком туго. Он знал, что люди в масках собираются бить его плетьми, но не понимал, почему они приковали его стальными наручниками.

Только когда они вынули из огня металлические раскаленные докрасна прутья и высоко подняли их над головой, он сообразил, почему его привязали так крепко.

Первый же удар заставил Мейтленда не то что бы содрогнуться — забиться в конвульсиях. Его тело, обожженное ужасным прутом, выгнулось в дугу. Руки от невыносимой боли могли бы разорвать стягивающие их ремни. Но стальные цепи крепко держали его. Мейтленд скрипел зубами, а два человека в черных одеждах пороли его живым огнем.

Очертания застенка поплыли, боль тоже поплыла, стала тупой. Мейтленд провалился в темноту, прерываемую только ударами стегающих его голую спину стальных прутьев.

Когда к нему вернулось сознание, Мейтленд понял, что бичевание окончилось. Молчаливые люди в черных одеждах и масках наклонились над ним, освобождая от кандалов. Они осторожно поставили свою жертву на ноги и повели через весь застенок к большому стальному гробу.

Гробу? Это был не гроб. Гробы не ставят перпендикулярно с открытой крышкой. На них не вырезают изображение женского лица.

Внутри гробов не бывает шипов.

Когда он понял, что это, его охватил ужас.

Это была Железная Дева!

Люди в масках были сильные. Они подтащили Мейтленда, втолкнули в утробу большого металлического ящика пыток, зажали тисками его запястья и щиколотки. Мейтленд знал, что его ждет.

Сначала палачи закроют крышку. Потом, поворачивая рычаг, будут придвигать эту крышку ближе и ближе к нему. До тех пор, пока в него не вопьются шипы. Изнутри Железная Дева была утыкана острыми шипами разной длины, наточенными с дьявольской изобретательностью.

По мере продвижения крышки в жертву должны впиваться самые длинные шипы. Они должны проколоть запястья и щиколотки. Человек, распятый на них, повиснет, крышка же будет продолжать свое неумолимое движение. Шипы покороче проткнут бедра, плечи и руки. И когда жертва забьется в агонии, крышка приблизится настолько, что самые короткие шипы достанут глаза, горло и — как избавление — сердце и мозг.

Когда люди в масках закрывали крышку, Мейтленд издал такой вопль, что у него чуть не лопнули барабанные перепонки. Ржавый металл скрипел, потом послышался еще более натужный скрип механизма. Черные люди начали поворачивать рычаг, приближая шипы к его замершему в ужасе, распластанному телу.

Мейтленд ожидал в напряженной тишине первого острого поцелуя Железной Девы и вдруг неожиданно для себя понял, что он в этой тьме находится не один.

На крышке не было никаких шипов! Вместо них с внутренней стороны была вдавлена какая-то фигура. Двигаясь, крышка просто приближала ее к телу Мейтленда.

Фигура эта не двигалась, не дышала. Она как будто прилипла к крышке, и когда крышка придвинулась совсем близко, Мейтленд почувствовал прикосновение холодного чужого тела. Руки и ноги встретились в холодном объятии, но крышка продолжала давить, прижимая к нему безжизненное тело. Было темно, но теперь Мейтленд мог различить лицо, которое находилось чуть ли не в дюйме от его глаз Лицо было белым, оно фосфоресцировало. Это лицо не было лицом!

И когда тело прижалось к нему в темноте, голова коснулась его головы, а губы Мейтленда дотронулись до того места, где должны были находиться чьи-то губы, он понял ужасную правду.

Это лицо, которое не было лицом, оказалось черепом маркиза де Сада!

Груз кладбищенской гнили заставил Мейтленда оцепенеть, и он снова провалился в темноту, преследуемый чувством гадливости.

Но и забытье когда-нибудь кончается, Мейтленд снова пришел в себя. Люди в масках вызволили его из гроба и теперь старались вернуть его к жизни. Мейтленд лежал на соломенном тюфяке и смотрел в открытую дверь Железной Девы. Ему было приятно сознавать, что внутри ее ничего нет. На внутренней стороне крышки не виднелось никакой фигуры. Возможно, ее вообще не было.

Пытка странным образом влияет на сознание человека. Но именно разум был необходим Мейтленду сейчас. Он нисколько не сомневался, что заботливость тех в масках была непритворной. Они подвергли его этим испытаниям по каким-то неизвестным причинам.

Люди в черном смазали мазью его спину, подняли на ноги, вывели из застенка. В длинном коридоре Мейтленд заметил зеркало и остановился перед ним.

Изменился ли он в результате пыток? От ужаса Мейтленд отшатнулся, но люди в черном крепко держали его и не позволяли отворачиваться.

И Мейтленд увидел свое отражение — дрожащее тело, увенчанное мрачным, неулыбающимся черепом маркиза де Сада!

4.

Мейтленд не стал никому рассказывать о своем страшном сне, но визит Марко и его предложение решил обсудить с каким-нибудь знающим человеком. Собеседником Мейтленда стал его старый друг и коллега-коллекционер, сэр Фицхью Киссрой. Вечером следующего дня, удобно устроившись в уютном кабинете сэра Фицхью, он сразу же посвятил его во все относящиеся к делу подробности.

Добродушный рыжебородый Фицхью слушал все молча.

— Естественно, я бы хотел купить этот череп, — заключил Мейтленд. — Но я не могу понять, почему Марко так не терпится отделаться от него. Кроме того, у меня вызывает сомнение его подлинность. Так вот, я думаю, вы очень знающий человек, Фицхью. Не желаете ли вы пойти вместе со мной к Марко и посмотреть на череп?

Сэр Фицхью усмехнулся и отрицательно покачал головой.

— В этом нет никакой необходимости, — сказал он. — Я абсолютно уверен, что это и есть череп маркиза де Сада. Судя по вашему описанию, он действительно настоящий.

— Как вы можете быть так уверены? — не поверил ему Мейтленд.

Фицхью ослепительно улыбнулся.

— Потому что, мой дорогой друг, этот череп был украден у меня!

— Что? — изумился Мейтленд.

— Именно так. Примерно дней десять назад в библиотеку через окно, выходящее в сад, проник вор. Слуги ничего не услышали, и ему удалось похитить у меня этот череп.

Мейтленд поднялся.

— Невероятно, — пробормотал он. — Но теперь-то вы не откажетесь пойти со мной. Мы опознаем вашу собственность, поставим Марко перед фактом, и справедливость будет восстановлена.

— Ничего подобного мы делать не будем, — возразил Фицхью. — Я даже рад, что у меня украли череп. И вам советую оставить его в покое. Я так и не заявил о краже в полицию и не собираюсь этого делать. Видите ли, этот череп приносит несчастье.

— Приносит несчастье? — Мейтленд пристально посмотрел на своего друга. — И это говорите мне вы, владелец целой коллекции египетских мумий, на которые было наложено проклятье? Вы же никогда не придавали значения таким глупым предрассудкам.

— Совершенно верно, — утвердительно покачал головой сэр Фицхью Киссрой. — Именно поэтому, если я говорю, что сей череп опасен, вы обязаны прислушаться к моим словам.

Мейтленд задумался. Не испытал ли Фицхью такие же кошмары, какие мучили его после того, как он увидел череп? Не излучает ли эта реликвия некие незримые волны или лучи? Если это так, то неулыбающийся череп маркиза де Сада имеет еще большую ценность.

— Я решительно не понимаю вас, — сказал Мейтленд. — На вашем месте я бы сделал все, чтобы вернуть себе этот череп.

— Возможно, кое-кому тоже не терпится завладеть им, — пробормотал сэр Фицхью.

— На что вы намекаете? — осведомился Мейтленд.

— Вам известна история де Сада, — не спеша начал Фицхью. — Вы знаете, как влияют на воображение гении зла, обладающие патологически притягательной силой. Вы испытали эту силу на себе; вот почему вы так хотите иметь у себя этот череп. Но вы нормальный, здоровый человек, Мейтленд. Вы хотите купить череп для своей коллекции ценностей. Человек с болезненной психикой не захочет покупать его. Он выберет кражу — даже если для этого придется убить владельца. Особенно в том случае, если вор хочет не просто иметь череп, а, к примеру, поклоняться ему.

Фицхью понизил голос до шепота.

— Я не пытаюсь запугать вас, друг мой. Но я знаю историю этого черепа. За последние сто лет он прошел через руки многих людей. Одни из них были коллекционерами, вполне нормальными людьми. Другие были извращенцами, членами тайных сект — возводящих мучения в объект поклонения, последователями черной магии. Третьи за обладание этой страшной реликвией заплатили жизнью.

Ко мне череп попал случайно полгода тому назад, — продолжал Фицхью. — Один человек, вроде вашего Марко, предложил мне его. И не за тысячу фунтов, и даже не за пятьсот. Он отдал мне череп бесплатно, потому что стал бояться его. Конечно, я посмеялся над его манией точно так же, как, возможно, вы сейчас смеетесь надо мной. Но в течение всех шести месяцев, что череп находился в моих руках, мне пришлось испытать немало страданий.

Меня мучили странные кошмары. Одного взгляда на противоестественную неулыбающуюся гримасу было достаточно, чтобы их вызвать. Вы не почувствовали, что сей предмет испускает какое-то излучение? Говорят, де Сад не был умалишенным. И я разделяю эту точку зрения. Его случай гораздо серьезнее — он был одержим. В этом черепе есть что-то противоестественное. Такое, что привлекает наделенных звериными инстинктами людей.

Но мои мучения не ограничивались ночными кошмарами. Я стал получать телефонные звонки, таинственные письма. Некоторые слуги докладывали мне, что в сумерках около дома кто-то бродит.

— Может, это были обыкновенные воры, как Марко, которым было известно о ценной вещи, — заметил Мейтленд.

— Нет, — вздохнул Фицхью. — Эти неизвестные злоумышленники и не пытались похитить реликвию. Ночью они проникали в мой дом, чтобы совершить обряд поклонения черепу. Уверяю вас, я знаю, о чем говорю! — взволнованно продолжал Фицхью. — Череп хранился в библиотеке в стеклянном ящике. Часто по утрам я обнаруживал, что за ночь он менял положение.

Да, он двигался. Стеклянный ящик оказывался разбитым, а череп находился на столе. Однажды я нашел его на полу.

Конечно, сначала я подозревал слуг. Но у всех было безупречное алиби. Это было дело рук кого-то со стороны — тех, кто, возможно, опасался похищать череп, однако время от времени нуждался в нем, чтобы отправлять некий порочный, отвратительный обряд.

Уверяю вас, они проникали в мой дом и поклонялись этому мерзкому черепу! И когда его наконец украли, я был рад, очень рад.

Единственное, что я хочу сказать вам, — держитесь подальше от этой истории! Не ходите к вашему Марко и забудьте про эту проклятую кладбищенскую гадость! — закончил свой печальный рассказ Фицхью.

Мейтленд склонил голову.

— Хорошо, — сказал он. — Благодарю за предупреждение.

Вскоре он простился с Фицхью.

А через полчаса коллекционер Мейтленд поднимался по лестнице в убогую мансарду, где жил Марко.

5.

Мейтленд шел к Марко, взбираясь по скрипучим ступеням обветшалого дома в Сохо и прислушиваясь к глухим ударам своего собственного сердца.

Вдруг с верхней площадки раздался ужасный вопль, и последние несколько ступеней Мейтленд проскочил, подгоняемый паническим страхом.

Дверь в комнату Марко была заперта, но звуки, которые исходили из нее, вынудили Мейтленда прибегнуть к крайним мерам.

Будучи под впечатлением рассказа Фицхью, он взял с собой револьвер и, достав его, выстрелил в замок и выбил его.

Мейтленд распахнул дверь в тот момент, когда вопли достигли самой высокой точки, так что кровь застывала в жилах. Он бросился, было, в комнату, но наткнулся на неожиданное препятствие.

Что-то бросилось на него с пола и вцепилось в горло.

Мейтленд, ничего не видя, поднял револьвер и выстрелил.

На какое-то мгновение он потерял слух и зрение. Когда же пришел в себя, то понял, что лежит на полу у порога. У его ног неподвижно распростерлось что-то косматое. Мейтленд различил очертания огромной собаки.

Тут он вспомнил, что Марко предупреждал его о ее существовании. Вот и объяснение! Собака завыла и потом напала на него. Но — почему?

Мейтленд поднялся и вошел в бедно обставленную спальню. Дым от выстрелов еще не рассеялся. Он снова посмотрел на распростертого зверя, отметив его желтые клыки, грозные и после смерти. Потом он оглядел дешевую мебель, беспорядок на бюро, смятую кровать.

Смятую кровать, на которой лежал мистер Марко с растерзанным горлом.

Мейтленд уставился на труп маленького толстяка, и его затрясло.

И тут он увидел череп. Он возлежал на подушке у головы Марко и, казалось, по-приятельски, с любопытством вглядывался в мертвое тело. Кровь забрызгала впалые скулы, но даже под этими кровавыми пятнами Мейтленд мог заметить странную серьезность мертвой головы.

Впервые он осознал в полной мере исходящее от черепа де Сада зло. Оно явственно ощущалось в этой разоренной комнате, ощущалось как присутствие самой смерти. Череп как будто светился настоящим кладбищенским фосфоресцирующим огнем.

Теперь Мейтленд понял, что его друг был прав. Эти кости, действительно, обладали роковым магнетизмом, они были пропитаны настоящим эликсиром Смерти, который влиял на умы и людей, и животных.

Дело, видимо, происходило следующим образом. Собака, взбесившаяся от желания убивать, в конце концов напала на Марко, когда тот спал, и загрызла его. А потом пыталась напасть на Мейтленда, когда он входил. И за всем этим с вожделением наблюдал череп, точно так же, как если бы бледно-голубые глаза самого маркиза светились в пустых глазницах.

Возможно, где-то в глубине этого черепа сохранились остатки его жестокого мозга, которые все так же были настроены на внушение ужаса. И все же магнетизм, исходивший от черепа, притягивал к себе.

Вот почему Мейтленд, движимый порывом, которому он не смог бы дать ни объяснения, ни оправдания, нагнулся и поднял череп. Некоторое время он держал его, стоя в классической позе Гамлета. Потом навсегда покинул комнату, унося в руках мертвую голову.

Страх преследовал Мейтленда, когда он бежал по сумеречным улицам. Страх нашептывал ему в уши странные вещи, умоляя его поспешить, пока полиция не обнаружила труп Марко и не пошла по его следу. Страх подсказал ему войти в собственный дом с черного хода и пройти прямо к себе в комнату так, чтобы никто не видел.

Страх не отпускал Мейтленда весь этот вечер. Он сидел в комнате, смотрел на череп, стоящий на столе, и его передергивало от отвращения.

Мейтленд знал, что Фицхью был прав. Череп и черный мозг, который был внутри, излучали нечто дьявольское. Под его влиянием Мейтленд пренебрег разумными советами своего друга; под его влиянием он сам похитил череп у покойника; под его влиянием он сейчас скрывался в этой закрытой комнате.

Надо все рассказать властям; Мейтленд это понимал. Более того, ему следовало бы избавиться от черепа. Убрать его, выбросить, освободить от него навсегда землю. Но что-то в отвратительном предмете не давало ему покоя. Этого «что-то» он не мог постичь.

И все же желание во что бы то ни стало обладать черепом маркиза де Сада не оставляло Мейтленда. В этой мертвой голове была зловещая притягательная сила; мерзкое вожделение, исходившее от нее волнами, будило самые низкие помыслы, скрывающиеся на дне души каждого человека.

Мейтленд пристально смотрел на череп, его передергивало — но он знал, что ни за что не откажется от него. Он был просто не в силах сделать это. Не мог он и уничтожить проклятый череп. Возможно, эта слабость в конце концов приведет его к сумасшествию. От этой реликвии можно ожидать чего угодно.

Мейтленд размышлял, пытаясь найти разгадку этого неподвижного предмета, стоящего напротив и олицетворяющего вечность.

Было уже поздно Мейтленд выпил вина и стал ходить взад и вперед по комнате. Он сильно устал. Может быть, утром он сможет обдумать все как следует и прийти к логическому, здравому заключению.

Да, он был явно не в себе. Его взволновали потусторонние намеки сэра Фицхью и зловещие события этого вечера.

Бессмысленно предаваться глупым фантазиям по поводу черепа безумного маркиза. Пожалуй, надо отдохнуть.

Мейтленд бросился на кровать. Он потянулся к выключателю и погасил свет. Луна заглядывала в окна, ее луч выхватил череп на столе, окружил его призрачным ореолом. Мейтленд еще раз посмотрел на челюсти, которые должны были бы улыбаться, но упорно не хотели этого делать.

Мейтленд закрыл глаза и попытался уснуть. Он решил, что утром обязательно позвонит Фицхью, честно во всем признается и передаст череп властям.

Его зловещий путь — реальный или вымышленный — придет к концу. Пусть так и будет!

Мейтленд провалился в забытье. Перед этим он думал о том, что беспокоило его… о трупе той собаки в комнате Марко. Как блестели ее клыки!

Да, вот оно. На морде собаки не было крови. Странно. Она же перегрызла горло Марко. А крови не было — возможно ли это?

Ну, эту загадку тоже лучше оставить до утра…

Мейтленду казалось, что он спит и видит сон. В этом сне он как будто открыл глаза и заморгал от яркого лунного света, потом посмотрел на стол и увидел, что черепа там уже нет.

Это было непонятно. В комнату никто не входил, иначе он бы проснулся.

Если бы Мейтленд не был уверен, что это сон, то пришел бы в ужас, когда увидел на полу полосу лунного света — и череп, катящийся по этой лунной дорожке.

Череп вращался и вращался, его лицевые кости, как всегда, ничего не выражали, и с каждым оборотом он приближался к кровати.

Во сне Мейтленд даже расслышал глухой стук, с которым череп ударился о голый пол у кровати. Потом началось такое, что может только привидеться. Череп взобрался на край кровати!

Он ухватился зубами за свисающий край простыни, раскачался на нем, описал дугу и приземлился в ногах Мейтленда.

Иллюзия была настолько правдоподобной, что Мейтленд явственно ощутил, как череп упал на матрас. Но этим не ограничилось. Мейтленд чувствовал, как череп катится по покрывалу. Вот он у пояса, вот уже на груди.

В лунном свете Мейтленд различал костяное лицо черепа, оно было едва ли не в шести дюймах от его шеи. Он чувствовал холодное прикосновение к горлу. Череп двигался.

Тут до Мейтленда дошел весь ужас происходящего, он попытался проснуться, пока не поздно, хотел закричать — но не издал ни звука. Его горло было перехвачено щелкающими зубами — зубами, которые впились со всей силой живых человеческих челюстей.

Череп рвал яремную вену Мейтленда со свирепой жадностью. Послышался стон, всхлип. И все стихло.

Удобно устроившись на бездыханной груди Мейтленда, череп как бы отдыхал от своих трудов.

Лунный свет падал на мертвую голову и делал заметной одну любопытную деталь. Эта деталь была совсем незначительной, но каким-то образом соответствовала обстоятельствам.

Восседавший на груди только что убитого им человека, череп маркиза де Сада уже нельзя было назвать бесстрастным, лишенным выражения. Теперь на его костяном лице утвердилась определенная, явно «садистская», улыбка.

ДУША НА ПРОДАЖУ

(Soul Proprietor, 1945)

Перевод К. Луковкина, Т. Семёновой

I

«Продается: одна человеческая душа, в разумном состоянии, за самую высокую цену. Владелец готов передать ее сразу.

Куда высылать заявки? — На почтовый ящик 418»

Пит Райан прочитал свежесвёрстанную страницу рекламы и присвистнул.

— Вы ведь не собираетесь поместить это в нашей колонке личных объявлений? — возразил он.

— А почему бы и нет?

Редактор Лессер поднял голову и с усмешкой встретил хмурый взгляд Пита Райана.

— Но это же безумие, — запротестовал Райан. — Я имею в виду, что это явно какая-то фальшивка.

— Зато четыре бакса и шестьдесят центов, уплаченные за это объявление, настоящие, — ответил Лессер. — И мы должны честно возместить полученное. В нашей газете редакционный контроль за рекламодателями не предусмотрен. Мы также не можем отказаться размещать рекламу с этической точки зрения, если только какое-либо сообщение не является непристойным или оскорбительным.

— Вам не кажется эта нелепая чертовщина оскорбительной? — настаивал Пит Райан. — Это дело для Бюро по надзору за бизнесом, вот что!

Старик отодвинул стул и покачал головой, встретившись с хмурым взглядом Райана. Лессер изо всех сил старался подавить странный юношеский блеск в его глазах. Прочистив горло, он собрался с силами дать ответ.

— Думаю, это вряд ли, — задумчиво произнес он, сложив вместе кончики пальцев и уставившись на стол. — Если кто-то хочет продать свою душу, почему бы ему не дать объявление? Это, знаешь ли, здоровый бизнес. Платить за рекламу.

— Но как кто-то может продать свою душу? — настаивал Райан.

— Я не знаю, — признался Лессер, — но если он сумеет предоставить соответствующий товар, когда за него заплатят, то это не будет обманом. Конечно, в Бюро по надзору нет специалиста по оккультизму…

Лессер остановился. Огонек заиграл в его глазах.

— Вот именно! — усмехнулся он. — Специалист по оккультизму!

— Что это значит?

— Я имею в виду тебя, мой мальчик!

— Меня?

— Именно, — пожилой мужчина облокотился на стол и быстро заговорил. — Как ты думаешь, что сделают эти собаки из администрации, когда увидят такое объявление в колонке? Они пошлют шустрого парня, чтобы все разнюхать. Выяснить, кто поместил объявление, и попытаются раздуть «о боже, какую ужасную» историю.

— Ну, что же, здесь-то мы их и обскачем. Пойдем и расспросим этого клиента. Доберемся до него первыми и история у нас в кармане. Мы устроим небольшой аттракцион, раскручивая это объявление. Перепрыгнем всех конкурентов. Мы будем…

— Мы? — скептически перебил его Пит Райан.

— Э-э… не совсем. Ты будешь освещать эту историю.

— Вы знаете, что можете делать с…

Огонек исчез, и глаза редактора Лессера сузились.

— Это задание, Райан, — отрезал он.

Молодой Пит Райан достаточно долго проработал в рекламном отделе, чтобы знать, когда держать рот на замке. Это был определенно один из таких моментов.

— Значит, договорились, — продолжал его босс. — Первое издание попадёт на улицы, так что лучше начать завтра утром. Я пока предупрежу городскую администрацию, чтобы держалась в стороне — это наш улов.

Он порылся в бумагах на своем столе.

— Вот адрес, — сказал он, протягивая смятый листок бумаги. — Будь на месте завтра утром — заранее, при параде и трезвым. Спроси у человека, который дал это объявление, были ли какие-либо ответы.

— А если мне ничего не скажут? — спросил Райан.

— Послушайте-ка, о чем говорит этот репортер! — усмехнулся редактор Лессер. — Если ты станешь так рассуждать, будешь продавать рекламу всю жизнь.

Он на мгновение прикусил губу.

— Вот твоя версия, — предложил он. — Скажи рекламодателю, что ты из нашего отдела продаж, и это часть твоей работы — выяснять, приносит ли объявление какие-либо результаты. Продолжай говорить в том же духе. Вытащи из клиента все, что сможешь. Десять к одному, это просто какой-то псих. Но есть шанс, что мы действительно откопаем что-то стоящее.

Пит Райан нахмурился.

— Самое время говорить о психах, — проворчал он. — Из всех сумасшедших идей, эта на первом месте. Душа на продажу!

— Не будь ребенком, — сказал редактор Лессер. — Смотри шире, как и я. Я продал бы свою душу, если бы мог получить достойное предложение!

Пит Райан, ухмыляясь, повернулся к своему боссу.

— Если вы когда-нибудь поместите объявление о продаже вашей души, — заявил он, — на вас подадут в суд за мошенничество!

Дверь за ним закрылась вовремя — она успела отразить чернильницу, которую редактор Лессер швырнул в голову удаляющегося репортёра.

II

Пит Райан поднялся по ступенькам к двери большого дома из бурого камня. Утреннее солнце сияло, чего нельзя было сказать о самом Райане.

— Прекрасное задание, — пробормотал он. — Ну что ж, поехали.

Его указательный палец нажал на кнопку звонка. В коридоре послышались шаги, и он собрался с духом.

— Ставлю два бакса, что откроет Дракула, — пробормотал он. — Нет, ошибаюсь. Это будет зомби.

Вряд ли и то, и другое точно описывало дерзкую, улыбчивую цветную горничную, открывшую дверь.

— Да, сэр?

— Простите, я ищу человека, который поместил объявление во вчерашней газете.

— Входите, пожалуйста.

Райан прошел по коридору, обшитому панелями из красного дерева. Горничная повела его в гостиную в конце коридора. Он вошел, стараясь не показывать восхищения, с которым его взгляд изучал красивый интерьер. Мебель была устаревшей, но состояла из дорогих старинных предметов, что намекало на роскошь и хороший вкус. Густой ковёр почти цеплял его лодыжки, когда он решительно ступил на него и опустился в мягкое кресло.

— Не псих давал это объявление, — размышлял он. — Любой, кто достаточно богат, чтобы позволить себе такую роскошь, заслуживает того, чтобы его называли эксцентричным, так или иначе.

Горничная вышла из комнаты, и Райан стал ждать. Он ощутил странную нервозность. Во всем этом было что-то определенно подозрительное…

На мгновение воцарилась тишина. Райан напряг слух, прислушиваясь к звуку приближающихся шагов. Он не знал, чего ожидать. Упадочный старый миллионер, надеющийся сыграть Фауста… циничный дьявол-любитель… иностранный дворянин… выродившийся младший сын из Гюисманса…

Шаги. Райан собрался с духом. В дверях появилась фигура, и Райан чуть не присвистнул. Девушка была великолепна. Брюнетка самого совершенного образа. Глаза Райана восхищенно изучали ее прелести — мерцающие черные волосы, уложенные на затылке, стройную кремовую шею, пикантно раскосые голубые глаза, полные, чувственные, алые губы, тело, словно вылепленное из материала, о котором можно только мечтать. Она и правда была воплощением мечты. У юного Райана было мало опыта по этой части. Не зная, что сказать, он выпалил первую пришедшую ему в голову мысль.

— Вы ведь не тот человек, который поместил это объявление о продаже души, не так ли? — ахнул он.

— Да. Что вы предлагаете за нее? — спокойно ответила девушка. Райан покраснел.

— Ну… видите ли… то есть я не потенциальный покупатель, — пробормотал он.

— Тогда в чем же смысл вашего визита? — настаивала девушка. Улыбка исчезла с ее лица. — Кто вы такой и как нашли мой адрес? Я указала в объявлении только номер ящика.

И снова Райан, не готовый к двуличию, ответил правду. Он назвал свое имя и род занятий и проговорил небольшую заготовленную речь о том, что заскочил проверить, приносит ли объявление результаты. Но к тому времени, как он закончил, девушка снова улыбнулась.

— Мне очень жаль, — сказала она. — Я вас неправильно поняла. — С её губ слетел вздох. — Но я надеялась, что вы настоящий клиент.

— Значит, на объявление никто не откликнулся?

Пит Райан изобразил профессиональную заинтересованность.

— Ну, я только что проверяла почтовый ящик, — сказала девушка, — и нашла письма с претензиями от двух религиозных организаций, один совершенно безумный пасквиль от фанатика, записку от потенциального бандита, анонимную угрозу и бутылку со слабительным от шутника.

Райан усмехнулся.

— Но, честно говоря, а разве с вашей стороны все это не розыгрыш?

— Вовсе нет, мистер Райан. — Красавица брюнетка посмотрела ему прямо в глаза. — Я совершенно серьезно намерена продать душу.

— Но почему, мисс… э-э-э…

— Кэбот. Люсиль Кэбот, — ответила она.

Девушка села на диван, скрестила стройные ноги и закурила сигарету.

— Ваш интерес к моим делам личный или профессиональный? — спросила она.

Райан пожал плечами и улыбнулся.

— Боюсь, что и то, и другое, — тихо ответил он.

— Ну что же… На самом деле, история проста. У отца было много денег. Мать умерла, когда я был еще ребенком, и я провела большую часть своего времени в частных школах. Когда два года назад я окончила школу, то вернулась сюда, чтобы жить с отцом. А потом он умер. Адвокаты оценили его имущество и обнаружили, что он делал неудачные вложения. Я осталась с домом, кучей долгов и убыточными ценными бумагами.

— Но это же ничего не объясняет! — запротестовал Райан. — В конце концов, продать душу из-за нескольких долгов — если можно продать такую вещь, как душа, — это просто немыслимо!

— Неужели? Тогда, боюсь, нам более нечего обсуждать. Доброго дня, мистер Райан. — Ее голос стал ледяным.

— Подождите минутку! Не воспринимайте это так, — успокоил Райан. — Мне не терпится послушать, просто все это кажется мне немного странным.

— В этом нет ничего странного, — сказала Люсиль Кэбот. — Что может сделать девушка в моем положении? У меня есть два варианта. Я могу взяться за грязную работу, для которой не подхожу. Не очень-то приятный выбор. Или я могу предпринять все возможное, чтобы найти богатого мужа. Вот и все.

— А что в этом плохого? — спросил Райан. — Миллионы женщин сталкиваются с подобным выбором каждый день. Некоторые из них берутся за грязную работу и делают за счет нее великолепную карьеру. Другие выходят замуж, и не обязательно из-за денег. Мне кажется, это довольно хорошее решение. С вашим образованием и красотой вы находитесь в лучшем положении, чем большинство. Почему бы не остепениться, принять решение…

— Вы закончили? — Люсиль Кэбот поднялась. Ее раскосые голубые глаза вспыхнули огнем. И все же ее голос был нежным, почти материнским. — Глупый, маленький дурачок, — вздохнула она нежно, что придавало словам контраст. — Посмотрите на меня, — сказала она, подойдя ближе.

Райан не упустил такой возможности.

— Нет, не стойте тут, вытаращив глаза, как теленок, — выдохнула девушка. — Посмотрите мне в глаза. Посмотрите и скажите, думаете ли вы, что я должна быть клерком или глупой домохозяйкой.

Райан уставился в лазурные глубины ее глаз. Было что-то в этой девушке, что-то живое и сильное, что отметало все сомнения. Она говорила искренне.

— Я была предназначена для более великих дел, — прошептала она. — Разве вы никогда не мечтали о власти, богатстве, достижении высот?

Райан молча кивнул. У него перехватило дыхание.

— Разве вам никогда не хотелось протянуть руку и дотянуться до звезд? — Ее голос был низким, вибрирующим. — Разве у вас нет амбиций, скрытых желаний, воплощение которых стоило бы человеческой души?

Она стояла рядом с ним, очень близко. Он чувствовал ее ауру, пульсацию силы, исходящую от нее.

— В старину люди вызывали демонов и получали дары, — сказала она. — Я не колдунья и не умею колдовать. Я не могу вызвать дьявола. Но, возможно, где-то есть человек, который может это сделать. Человек, с которым можно поторговаться. Ибо, клянусь вам, чтобы получить желаемое, я бы расправилась с самим дьяволом.

— Но… — начал было Райан.

Его возражение прервало жужжание дверного звонка. В коридоре появилась горничная.

— К вам джентльмен, мисс Люсиль, — тихо сказала она.

— Впусти его, — приказала девушка.

Все произошло так просто. В комнату вошел его сатанинское величество — сам дьявол.

III

— Ты продаешь душу? — вежливо спросил дьявол.

— Да.

— Я хотел бы купить ее, — промурлыкал он.

— А что я получу взамен?

— Чего же ты хочешь?

Он подошел вплотную к Люсиль Кэбот, но девушка не дрогнула. Долгую минуту он смотрел прямо в ее раскосые глаза.

— Ты получишь все это и даже больше, — улыбнулся он.

И тут Люсиль сломалась. Ее самообладание улетучилось, в то время как она вздрогнула и отодвинулась от высокого человека в чёрном — человека с двумя рогами цвета воронова крыла, заостренными усами и вощеной козлиной бородкой. Человека с саблевидными бровями, глубоко посаженными горящими красными глазами и ямочкой на подбородке.

— Кто вы? — задрожала она.

— На кого я похож?

— На самого дьявола — но это невозможно!

— А почему нет?

— Дьявола не существует.

Он улыбнулся.

— Если бы я был настроен так же скептически, то мог бы возразить, что нет и такой вещи, как человеческая душа.

— Давайте перейдем к делам, — перебил его Райан.

Черные глаза повернулись и впились в лицо молодого человека.

— Кто ты такой?

Люсиль открыла рот, чтобы вмешаться, но Райан шагнул вперед.

— Я работаю в отделе продаж «Дейли пресс», — сказал он, — и представляю интересы мисс Кэбот в этом деле.

Девушка отвернулась, сверкнув глазами от такой дерзости, но не остановила его.

— А теперь, — сказал Райан, — я хочу знать, кто вы такой и какие у вас полномочия, чтобы делать предложение о покупке души?

— Ладно, умник, — сказал незнакомец. — Меня зовут Сэм Болман, но я путешествую под сценическим псевдонимом могущественного Мефисто.

— Так вы тот самый фокусник? — спросил Пит Райан.

— Да, именно так. Теперь о деле. Я запускаю новый гастрольный тур; когда я увидел это объявление в газете, то сказал себе, что это отличная идея для рекламы моего выступления. Я найду этого придурка-продавца души и найму его в качестве помощника. Теперь, когда я узнал, что объявление дала девушка, все обернулось еще лучше, понимаешь? Мы можем придумать отличный номер. Мисс Кэбот, мы объявим, что вы продали мне свою душу, понятно? Потом отправимся на гастроли. Я готов заплатить…

— К сожалению, нас это не интересует, — коротко ответил Райан.

— Эй, погоди минутку, приятель!

— Мы охотимся за более крупной дичью, — объяснил Райан. — Это не шутка.

— Ты хочешь сказать, что действительно собираешься продать душу сатане? — выдохнул Мефисто.

— Или любому другому, кто заплатит за нее, — сказал Райан. — А теперь, если вы знаете какой-нибудь способ вызвать демона…

— Я ухожу отсюда, — объявил маг. — Ты сумасшедший псих, вот кто ты такой!

Когда за ним захлопнулась дверь, Люсиль Кэбот вздохнула. Ее большие глаза затуманились, когда она снова посмотрела на Райана.

— Боюсь, это безнадежно. Они все одинаковые. Либо они сумасшедшие, либо думают, что с ума сошла я. Это была моя последняя глупая попытка, но я вижу, что она бесполезна. Что же мне теперь делать?

Пит Райан ухмыльнулся.

— Я уже давно все решил, — объявил он. — Думаю, вам просто придется выйти за меня замуж!

IV

Самое смешное, что она так и сделала. Это заняло две недели — две безумные, фантастические недели ухаживаний. Люсиль, естественно, приказала ему немедленно покинуть дом. Он позвонил в тот же вечер, на следующий день и на следующий. Он писал письма, посылал цветы, телеграммы и размещал послания в колонку личных объявлений газеты. Он пил вино, обедал и ухаживал за ней. Он делал все обычные глупости. Ничего не последовало. И еще до конца недели инцидент с их встречей был почти забыт, по крайней мере, Питом Райаном. Он говорил с ней очень откровенно, очень искренне, очень.

Он говорил ей о своих собственных амбициях достичь высот, но настаивал на том, что нужно двигаться к цели размеренно, постепенно. Он сообщил Люсиль, что она немного не в себе, немного замкнута. Когда Райан узнал о ее любви к причудливым украшениям, диковинным платьям, фантастической музыке и странным книгам, он взялся за эту задачу.

— Мы выберемся отсюда и заживем по-другому, — пообещал он ей. — Что тебе нужно, так это немного смеха и веселья. Ты слишком много была в одиночестве. Ты думаешь, и слишком легко становишься болезненной. Неправильно, что такая красивая девушка, как ты, имеет такие странные пристрастия.

Ни один преподаватель колледжа не смог бы сработать лучше. Райану показалось, что он «обратил» ее, когда на второй неделе она согласилась поужинать и потанцевать. Саму женитьбу было устроить немного сложнее, но ему это удалось. Однажды вечером, вернувшись домой, они уселись в старой библиотеке ее отца и разговаривали перед угасающим камином. Она уютно устроилась в его объятиях.

— Ладно, — вздохнула она. — Тогда прямо сейчас, если ты хочешь.

На некоторое время естественная заминка прервала дискуссию.

— Но это должна быть гражданская церемония, — настаивала она. — Никакой суеты и беспокойства.

— Как скажешь, — согласился он. — Все будет быстро. Я получу лицензию завтра. Мы можем пожениться в субботу. Я возьму две недели отпуска, и мы отправимся на юг провести наш медовый месяц.

Он встал со сверкающими глазами, и принялся расхаживать по комнате в нарастающем энтузиазме и возбуждении. Внезапно он остановился перед книжными полками.

— Что все это значит? — спросил он.

— Просто несколько старых книг отца.

Райан уставился на коричневые и черные фолианты. Толстые, тяжелые тома. Окованные железом книги с пожелтевшими, осыпающимися страницами. Толстые, причудливые готические тексты. Названия на греческом и на латыни.

— «Демонолатрия», — прочел он. — «Полное собрание Гримуаров».

Он пристально посмотрел на нее.

— Кажется, ты говорила, что у тебя нет ни одной из этих книг? — сказал он. — Эта штука связана с колдовством, не так ли? Черная магия?

— О, дорогой, эти книги бесполезны. Отец увлекся коллекционированием таких предметов. Но все это ерунда. Признаю, именно оттуда я почерпнула идею для размещения объявления.

Его пальцы безжалостно впились в ее худенькие плечи, и он пристально посмотрел в ее раскосые голубые глаза.

— Пообещай мне одну вещь, — прошептал он. — Я мало что знаю обо всем этом и не прошу тебя говорить мне. Но ты должна пообещать мне вот что — никогда не пытайся продать свою душу дьяволу или кому-то еще.

— Я обещаю.

Она предложила ему красную печать своих губ. Райан знал, что она говорит правду, и был удовлетворён. Они поженились…

V

Субботний вечер выдался суматошным. После полуденной свадьбы последовал ужин. На этом настоял редактор Лессер, и Люсиль отнеслась к его прихоти с благосклонностью. В конце концов, в десять они должны были уехать на поезде в Новый Орлеан. Она знала, какое значение для Райана имеет ее знакомство с его боссом и друзьями. Она блистала за ужином. В половине девятого они закончили.

— Надо бежать домой, — сказала она. — Мне нужно переодеться и закончить сборы.

Они распрощались. Был какой-то нерешительный порыв со стороны Пита Райана. За ужином наливали шампанское, и виски с содовой сыграл свою роль в праздновании. Люсиль, как он заметил, и сама была немного навеселе. Но ее сияние имело скорее внутреннюю природу, чем от воздействия спиртного.

Войдя в дом, они прижались друг к другу в холле.

— А теперь я должна заняться делом, — сказала ему Люсиль.

— Подожди — давай сначала выпьем, — предложил Райан.

— Нет, дорогой, у нас нет времени. Я соберу вещи. Если я закончу, мы выпьем по одной перед отъездом.

Он слегка надул губы, и она поцеловала его недовольную гримасу.

— Почему бы тебе не присесть здесь? — предложила она. — Налей себе виски, я мигом спущусь.

Райан сел и налил. Потом налил еще. Напиток оказался мощным, достаточно мощным, чтобы побудить его к капризам.

— Я подкрадусь и сделаю ей сюрприз, — решил он.

Он на цыпочках поднялся по лестнице. В ее комнате горел свет, и он направился по коридору.

— Черт побери, — пробормотал он. — Никогда не верил всем этим шуткам о том, что женщины так долго одеваются. Похоже, я в этом замешан.

Он осторожно просунул голову в дверь спальни. Люсиль Кэбот не одевалась. Она застыла обнаженной в тени единственной лампы. Ее великолепно сложенное тело распростерлось в позе восхищения на полу. Ковер был бережно свернут. На полированной поверхности пола виднелись странные отметины, нанесенные зеленым мелом. Треугольники и пентаграмма. В комнате стоял едкий запах ладана, смешанный с затхлым, кислым ароматом смерти. В колеблющихся тенях затаился жар.

Тени были повсюду. Они скрывали мебель, прозаические очертания стен. Они играли в странные игры со зрением. Райану казалось, когда он смотрел в изумлении, что не видно ничего, кроме обнаженной женщины, сияющего зеленого узора и теней. Сплетающихся, растущих теней. Теней, которые подкрадывались и пригибались, словно черные бестии. Они двигались, как будто отвечая на призыв алых губ обнаженной девушки. А она посреди этих теней повторяла нараспев свои заклинания. Вновь и вновь произносила свои призывы. Райан открыл было рот, чтобы заговорить, но тут же замолчал. Пока он смотрел, на зов последовал отклик. Мелькнуло что-то, неуловимое, как молния, — просто мелькнуло, наполнив комнату блеском. А потом тени на стене сгустились.

Что-то явилось.

Райан не увидел его своими глазами. Его разум воспринял это, попытался осмыслить отвратительные, искаженные очертания этой черной фигуры, которая появилась, присев на корточки, и ткнулась ухмыляющейся мордой в свет. Эта штука не должна была быть видимой, разве что в сновидении. И все же оно сидело на корточках, а девушка подняла глаза и пронзительным голосом воздала ему хвалу, назвав по имени, которое Райан не осмелился услышать. И тварь придвинулась ближе к ней, и Райан увидел, как челюсти твари раздвинулись, когда она замяукала…

Тогда Райан заставил себя войти в комнату. Каждый шаг давался мучительно, но он двигался. А потом встал перед ней, пытаясь сохранить свое физическое и душевное равновесие.

— Люсиль, — пробормотал он. — Ты же…

Он не мог этого произнести. Но она сказала за него, с улыбкой.

— Колдунья, да. А мой отец практиковал предсказательные искусства, и теперь ты все знаешь.

Она говорила быстро, и в её голосе не было вызова — только искренность и странная весёлость.

— Но твое обещание, — пробормотал Райан, когда его мир пошатнулся. — Ты дала мне обещание, что никогда не продашь свою душу.

— А, это. — Она подошла ближе, и колдовство ее присутствия охватило его. — Но я сдержу свое обещание, — тихо прошептала она.

— Тогда почему… это?

Он не осмелился больше ничего сказать, не посмел указать на то, что ждало их в этой крошечной комнате. Она оставила его слова без внимания и быстро продолжала:

— Кроме того, глупый мальчишка, я никогда не собиралась продавать свою душу. Если помнишь текст объявления в газете, я просто указала, что у меня будет душа на продажу. И теперь она у меня есть.

Райан обернулся. Что-то загородило дверной проём, и он увидел, как Люсиль быстро кивнула в его сторону. Пока он стоял там, не в силах ни закричать, ни пошевелиться, черный ужас стремительно скользнул к нему — и тогда, наконец, Райан понял, чья душа выставлена на продажу.

НО ЛИШЬ СТРАДАНИЯ

(But Doth Suffer, 1946)

Перевод Б. Савицкого

Я впервые увидел Лоррейн, когда она расчёсывала волосы перед зеркалом. Изящные движения гребня рождали золотистые волны, ласково омывающие изгибы тонких бровей и подчёркивающие ослепительную белизну её лица.

Иной раз такие мелочи способны поразить сильнее всего. Но что толку объяснять? Я влюбился в неё.

Разумеется, нас тут же представили друг другу. Ничуть не трудно знакомиться на вечеринках Сида. Я всегда ощущал себя чужаком на этих праздниках жизни, но с пришествием Лоррейн всё изменилось.

Она много чего знала обо мне и о моей работе, по-видимому, от Сида. Она вела себя дружелюбно и непринуждённо, но с некой толикой настороженности. Она приворожила меня яркими эмоциями, искренним энтузиазмом и неисчерпаемой жизненной силой. У меня не возникло желания заниматься каким-либо дальнейшим анализом её личностных качеств. Я неизлечимо увлёкся ею с самого начала.

Лоррейн недавно получила назначение в Ракетный сектор Нью-Сити, и ей не терпелось поделиться впечатлениями о своей новой работе. Вечеринка текла мимо нас бурным весёлым потоком, медленно угасая, а мы устроились за маленьким столиком и никак не могли наговориться. Мы не замечали, как неумолимо бежит время.

Я был шокирован, когда темноволосый мужчина нежно обнял её за плечи.

— Мы должны идти, дорогая, — сказал он.

— Ах, Мэтт. — Она обернулась. — Мэтт Коллинз, познакомься, это Дон. Ты, вероятно, слышал, как Сид рассказывал о нём?

Мэтт слегка кивнул. Я почувствовал укол ревности… и ещё кое-что.

Я знал, что многие гости не одобряют то, что Сид постоянно приглашает меня. Но его вечеринки всегда немного необыкновенны, а сам он не из тех, кто ставит глупые предрассудки превыше настоящей дружбы.

В моём присутствии Мэтт явно чувствовал себя не в своей тарелке, но постарался сгладить неловкость момента.

— О да, Дон. Сид упоминал ваши научные достижения. Проблема обезвоживания, верно? Я знаком с результатами некоторых ваших исследований в области усовершенствования межпланетного транспорта.

Он не смотрел на меня. Он смотрел на Лоррейн… на золотые водопады, струящиеся по её плечам и спине.

— Мы действительно должны идти, дорогая, — повторил он.

Лоррейн поднялась на ноги. Она улыбнулась и протянула мне руку. Последовало короткое рукопожатие. Традиционный жест вежливости. Но Мэтт нахмурился.

Они ушли вместе. Я понуро глядел им вслед и не заметил, как подошёл Сид.

— Она великолепна, не правда ли? — спросил он.

Я утвердительно кивнул.

— Но она не для тебя, Дон.

Я снова кивнул. Впрочем, что-то внутри меня взбунтовалось. Почему не для меня? Почему нет?

Я вернулся в своё жилище, чтобы вновь погрузиться в омут обыденной рутины. Однако весь следующий день я думал лишь о Лоррейн, выполняя порученную мне работу машинально и без должного усердия.

Фельд тоже это подметил.

Он внимательно наблюдал за мной, а в четвёртом часу принял решение.

— Тебе бы пройти обследование, Дон. Твой уровень работоспособности ниже обычного.

Фельд — единственный человек в мире, наделённый правом приказывать мне, но он ни разу не воспользовался своим положением. Он не хуже меня понимал, что это приказ, но был достаточно порядочен, чтобы облечь его в форму дружеского совета.

Я надеялся вечером связаться с Лоррейн, но знал, что бесполезно спорить с Фельдом, отвечающим за результаты всей научно-исследовательской деятельности сектора. Мне пришлось подчиниться и посетить медицинский центр.

Это был просто-напросто врачебный осмотр. Я всегда ненавидел темноту беспамятства, хотя иногда она дарила покой. Теперь же я боролся с ней. Ведь она лишала меня воспоминаний о Лоррейн; лишала меня возможности предаваться сладостным мечтам.

Из-за всего этого я считал себя немного виноватым перед доктором Талом — истинным чудотворцем — и его медперсоналом. Несомненно, оздоровительные процедуры пошли мне на пользу. Я почувствовал себя отдохнувшим и полным сил. Знаете ли, это помогло.

К счастью, медики не стали проводить диагностическое зондирование, ограничившись несколькими стандартными тестами. Когда сознание вернулось, меня отпустили восвояси, не выявив никаких отклонений.

А у меня не выходили из головы мысли о Лоррейн.

Мне не потребовалось много времени, чтобы позвонить ей. Мы договорились увидеться в тот же вечер. Сид устраивал очередную вечеринку, и наша якобы случайная встреча не станет поводом для досужих сплетен.

Она пришла, пришла без Мэтта. Это доказывало, что она всё-таки заинтересована и моё положение не безнадёжно.

Мы разговаривали, а по окончании вечеринки немного прогулялись. Мы запланировали новое свидание. Беседа приобрела более откровенный характер. Мы перестали говорить о работе, а перешли на личные темы.

Лоррейн была прекрасна. Ни фальши, ни притворства, ничего, что могло бы омрачить живое общение умов.

И это лишь первая из целой череды подобных встреч. Я помню с ясностью все подробности, одновременно драгоценные и болезненные. Нет смысла детально пересказывать всю историю… ведь постороннему человеку она покажется чересчур скучной.

Важен только финал. Всё случилось однажды погожим воскресным вечером. Ведь когда-нибудь, рано или поздно, это должно было произойти.

Лоррейн всегда подбадривала меня, и её не волновали нелепые предубеждения. Она казалась великодушной, добросердечной и отзывчивой. Я очень хотел быть с ней… и надеялся на что-то большее.

Конечно, я пытался перебороть своё романтическое влечение, приводя многочисленные неоспоримые доводы. Но в минуту душевной слабости мои чувства взяли верх над разумом. И так… Я признался, что люблю её.

Мы сидели на скамейке, откуда хорошо видна лётная площадка, залитая электрическим светом. Я помню, как Лоррейн отстранилась от меня, встала и отвернулась, чтобы я не видел выражение её лица.

Озорной тёплый ветерок играл её золотистыми локонами, когда она взглянула на меня печальными глазами, полными слёз. Она не могла говорить, только плакала.

А я не мог даже плакать. Я стоял столбом и смотрел, как она нервно заламывает руки цвета слоновой кости в замешательстве.

— Нет, Дон, — прошептала она. — Нет, мы не можем… разве ты не видишь? Мы не можем… никогда…

Затем появился Мэтт, словно из-под земли вырос. Он молчал, как и я. Может, он шпионил за нами. Пожалуй, но это не имело абсолютно никакого значения.

Имело значение лишь то, что Лоррейн шагнула к нему навстречу и вложила свою дрожащую руку в его раскрытую ладонь.

Он повёл её прочь. Никто из них не оглянулся. Никто не проронил ни слова.

Тогда я в последний раз видел Лоррейн. Меня уведомили, что на следующий же день она перевелась в другой сектор. Мэтт исчез вместе с ней. С тех пор я не хожу на вечеринки Сида. Я усвоил урок. Я просто продолжаю работать, ища забвение в напряжённом умственном труде.

В конце концов, мне следовало заблаговременно понять всю безнадёжность ситуации. То, что сделала Лоррейн, было неизбежно, и я думаю, что не ожидал наяву какого-либо иного исхода.

Маститые учёные произносили торжественные хвалебные речи, но восхищение и уважение остаются лишь… восхищением и уважением. Служители науки славили и чтили мой мозг, но вряд ли представляли себе, что значит оказаться в моей шкуре.

Я всё понимаю. Но это никоим образом не повлияет на мою нежную привязанность к Лоррейн. Я вечно буду любить её; вечно буду терпеть муки неразделённой любви.

Или не вечно. Мой мозг, вживлённый в кукольное пластиковое тело посредством сложной хирургической операции, обязан научиться держать в узде собственные чувства и изгонять эмоции, будоражащие рассудок.

Но дело в том, что мой мозг признан уникальным и достойным бессмертия благодаря феноменальной памяти, поэтому я никогда не смогу забыть ни единого мгновения восторга… или боли.

АДСКИЙ ФОНОГРАФ

(Satan's Phonograph, 1946)

Перевод Г. Шокина

Тридцать три оборота в минуту. Тридцать три откровения в минуту. Вот так он и играет — ночами и днями, днями и ночами. Черный диск кружится, кружится, кружится, игла движется по канавке, колеблется упругая мембрана. Тридцать три прохода — каждую минуту…

Эта штука выглядит, как обычный фонограф. Обманка, скажу я вам! Внутри нет ни трубок, ни проводов. Я вообще не знаю, что там — внутри. Корпус запечатан — а то, что его наполняет, суть достояние Преисподней.

Посмотрите на записывающее устройство. Ничего особенного с виду, да? Неправда. Когда включаешь запись, слышится не человеческий голос — слышна сама человеческая душа!

Вы думаете, что я сошел с ума, да? Я вас за такие мысли не виню. Я тоже думал так, когда мне впервые попало в руки это орудие дьявола.

Я и Густава Фрая почитал за сумасшедшего.

Я всегда знал, что его эксцентричность — плод гениальности. Знал с тех самых пор, как он обучил меня премудростям игры на фортепиано — обучил так, как только он один мог. Трудно поверить — но этот миниатюрный сморщенный старик был одним из самых искусных виртуозов в мире. Он сделал из меня пианиста, и хорошего пианиста. Но всегда — всегда были ему свойственны! — капризность и странные идеи.

Он не сосредотачивался на технике. Пусть твоя душа выражает себя через музыку, наставлял он меня.

Я смеялся над ним втихую. Я полагал это лишь притворством. Но ныне мне известно, что он верил в свои слова. Он научил меня выходить за рамки простого мастерства рояльных клавиш — прямиком в сферу духа. Он был странный учитель — но великий!

После того, как в Карнеги-Холл отгремели мои первые успешные концерты, Густав Фрай исчез из моей жизни. Несколько лет я колесил с гастролями по зарубежью. Во время одного из визитов в Европу я познакомился с Мазин — и женился на ней.

Когда мы вместе возвратились в Америку, мне была явлена будоражащая новость — Густав Фрай лишился рассудка и был заключен принудительно в клинику для душевнобольных. Сперва я был повергнут в шок, потом — принялся восстанавливать произошедшее по частям, опираясь на свидетельства. Но газетные статьи не помогли мне — а истинных обстоятельств, казалось, никто из малочисленного круга общения Густава не знал.

Мазин и я обосновались в небольшой квартире-студии в Верхнем городе, и некоторое время нас сопровождало по жизни лишь счастье.

А потом Густав Фрай объявился вновь.

Никогда не забуду ту ночь. Я был дома один — Мазин пригласили на вечер друзья, и, сидя перед камином, я поглаживал мех Пантеры, нашей кошки. Та вдруг выгнула спину и зашипела — и вот, словно бы из ниоткуда, Густав Фрай скользнул в мою комнату, все такой же маленький, сморщенный, старый. Он был обряжен в лохмотья — но вид его впечатлял. Наверное, так казалось из-за глаз. В них горел все тот же неусыпный огонь.

Клянусь, он испугал меня! Я задал какой-то банальный вопрос, но он не ответил. Он все смотрел на меня и кивал, будто отмечая биение некоего странного, доступного лишь ему одному ритма. Вне всяких сомнений — безумец!

Потому-то черный чемодан, бывший при нем, привлек мое внимание не сразу — слишком уж поразил меня этот призрак прошлого с его четким, словно подчиненным метроному, нервным тиком. Впрочем, он сам вскоре привлек мое внимание к нему — поставив на пол и завозившись с замками.

— Роджер, — сказал он, — ты был единственным моим способным учеником, и потому я пришел к тебе. Хочешь знать, что это? Уже двадцать лет я работаю над усовершенствованием этой машины — я буду величать ее машиной, ибо пока нет такого слова, что годилось бы ей в название, отражая полностью суть! Да и «машина», признаться, плоха — ибо в ней нет ничего механического. Они на смех меня поднимают, Роджер — всякий раз, когда я говорю им о своей работе. Они заперли меня в сумасшедшем доме — думали, я достаточно глуп, чтобы не найти способ его покинуть. Гляди-ка сюда!

Я взглянул внутрь чемодана. Рычаги начала и завершения записи, игла, набор пластинок.

— Это ведь фонограф. Звукозаписывающий прибор.

Густав Фрай кивнул — все еще во власти неведомого ритма.

— И как же происходит запись звука? — спросил он.

— Ну… все очень просто. — От неожиданности я даже запнулся. — Мне неведома техническая сторона вопроса, но — вы говорите в микрофон, звуковые волны вашего голоса электрически фиксирует записывающее устройство. Все упирается в простые вибрации, запечатленные на поверхности пластинки, вот и все. Проигрывая его в обратную сторону, вы слышите запись своего — или чужого, смотря что вы записывали, — голоса.

Густав Фрай усмехнулся. Даже его смешок, казалось, акцентировал ритм, отбиваемый его невротически подергивающейся головой.

— Очень хорошо! Ума тебе всегда было не занимать, Роджер. В одном ты не прав. Это не просто фонограф. Он записывает не голоса, а души.

Я уставился на него.

— Души?

— Именно. — Он смотрел на меня столь искренне, что я почти испытывал жалость — к нему и к его безумным заблуждениям. — Вибрация, как ты верно отметил, является источником жизни. Атомы и молекулы твоего тела — все они двигаются, вибрируют в определенном заданном ритме. Они производят электрические импульсы — волны определенной длины, которые могут быть записаны. Как биение сердца… или мозга. Но что, если бы удалось изобрести машину, которая улавливала бы вибрации души, а не тела — не физическую суть, но жизненную эманацию?

— Невозможно, — качнул головой я.

— Именно такая машина перед тобой, — заверил Густав меня. — Машина для захвата человеческой души. Захвата — и записи.

Как же я потом над ним смеялся! Наверное, если бы старик ведал, сколь скептичен мой настрой, он бы оборвал свою тираду и удалился. Но он пустился в пространные убеждения. Он сказал, что всегда пытался ухватить колебания души посредством музыки, но у него никогда не получалось. Именно поэтому им и была изобретена эта машина, объяснить принцип которой он не решался — из опасений, что я украду его секрет.

Что за вздор, подумал я — и, не удержавшись, сказал ему это в лицо.

Густав упрямился. Он настаивал на том, чтобы продемонстрировать свое изобретение в работе — на Пантере, моей кошке.

Что я мог противопоставить безумцу? Быть может, это был единственно правильный шаг — пусть сам увидит, что слова его действительности никак не соответствуют. Да и потом — мне было даже интересно, как он себе это видел. И я позволил ему. Зря. Зря.

Я позволил ему поставить микрофон для записи перед камином. Самый обычный на вид микрофон — не отмеченный, правда, маркой производителя. Я невольно задумался, где же Густав раздобыл его.

Он подключил микрофон к машине, поставил пустую пластинку, проверил, работает ли рычажок записи. Я подметил полное отсутствие контроллеров громкости звука. От микрофона тянулся шнур, и когда Густав укрепил его на подставке, я увидел маленький красный огонек, горевший где-то внутри микрофонной головки.

И это все при том, что сама машина даже не была включена в розетку! Видимо, ей электрический ток не требовался — хотя, от чего же, в таком случае, она работала?

Любые разумные вопросы с моей стороны вызывали лишь новый поток псевдонаучного бреда — с его. В итоге я сдался и замолчал. Мне хотелось, чтобы эта бессмысленная демонстрация поскорее кончилась — до того, как Мазин вернется. Не хотелось пускаться перед ней в неловкие объяснения — как бы я ни уважал бывшего Густава Фрая, Густав Фрай-нынешний не стоил того.

И потому я подхватил Пантеру, корчащуюся в моих руках, и встал перед ним — так, чтобы он мог поднести микрофон к голове кошки. Красный огонек внутри вспыхнул чуть ярче, и Пантера яростно зашипела.

Густав Фрай опустил рычажок записи.

Пантера завывала в микрофон.

Потребовалось всего минута.

После старый Фрай поднял рычаг и поставил запись на проигрыш.

Вопли Пантеры приобретали на ней какую-то совершенно ненормальную, зловещую тональность. От этого исполненного ярости звука у меня по спине пополз холодок. Я попросил Фрая приостановить воспроизведение. Он, пожав плечами, отнял иглу от дорожек пластинки.

Пантера больше не рвалась у меня из рук.

Кошка умерла.

Они все еще раздаются в моем сознании — те злые смешки Фрая, что послужили ответом на мой внезапный, яростный протест.

— Конечно, зверюга умерла, — отвечал он, — ну так разве я не говорил, что моя машина захватывает душу — и обращает ее в запись? Неожиданный шок от перехода в вибро-форму — вот что убило ее. Пойми же, эта запись — не голос кошки. Это ее душа!

После этих слов я выгнал его взашей. Буквально вышвырнул.

Старый лунатик напугал мою кошку до смерти — да и меня, признаться, тоже. Надо же дойти до такого вздора — душа, положенная на грампластинку! Он протестовал с видом сумасшедшего — ну, собственно, таковым он и был.

— Я сделал тебя богатым и знаменитым! — кричал Фрай. — Теперь я прошу тебя о малом — защити меня от нападок, чтобы я смог наконец-то улучшить эту машину! Клянусь, ты не пожалеешь — ты станешь еще известнее!

— Пойдите прочь! — окончательно вышел я из себя. — Вы безумны, Густав!

И он проклял меня.

Назвал меня неблагодарным змием.

Осыпал меня проклятиями — и поклялся отомстить.

Я едва ли слушал его — слишком уж был занят, выталкивая его на лестницу. И вот он ушел — с чемоданом под мышкой, с покачивающейся в такт неведомой музыке головой, с угрозами, выдаваемыми хриплым голосом.

— Даже не вздумайте сюда возвращаться! — крикнул я на прощание.

Но он вернулся. Да-да, вернулся.

Я узнал об этом на следующий же день.

Видите ли, я не рассказал Мазин о визите сумасшедшего. Ее бы это только попусту растревожило. Я избавился от тела бедной Пантеры тем же вечером, до ее прихода, и никак не прояснил этот инцидент.

Следующим днем, вернувшись с послеобеденной прогулки, я поднялся в нашу квартиру-студию, отпер дверь — и услышал ее крик.

— Роджер? — вскрикнула Мазин. — Роджер! Роджер!

Я бросился внутрь. Она была там — на полу, бледная, безжизненная.

Но как же так? Я же слышал ее голос! Даже тогда — слышал!

— Роджер! Роджер! Роджер!

Она выкрикивала мое имя снова и снова, не меняя тона — зацикленной агонизирующей литанией.

И я все понял. Я увидел этот проклятый фонограф на столе, кружащуюся под иглой пластинку… и понял.

Опустившись на колени рядом с телом Мазин, я поцеловал ее холодные, мертвые губы. А запись продолжала заходиться вечными муками:

— Роджер! Роджер! РОДЖЕР!

Я недооценил Густава. Он сдержал свое обещание. Он отомстил.

Пока меня не было, он заявился в наш дом и заговорил с Мазин. Наверное, произвел на нее хорошее впечатление — все же некогда он был человеком с мировым именем. Наверное, он убедил ее испробовать фонограф забавы ради. Сделать пробную запись — или что-то вроде того. Фрай уговорил ее… и лишил души.

Поднявшись, я вытащил пластинку из-под иглы. Обычный черный диск с изборожденной канавками поверхностью. Я держал его в руке — он был холоден, холоден, как тело Мазин. Я потерял способность мыслить. Я не мог понять, как такое возможно. Я застыл надолго — когда сумерки вползли в комнату, я все еще стоял, держа пластинку, смотрел в сгущающуюся тень и пытался думать. Что я мог сделать?

Вздумай я обратиться в полицию — меня бы подняли на смех. Сама суть преступления Фрая казалась невероятной. Может, стоило сначала уничтожить фонограф, а потом попытаться отыскать его самого. Но разве это могло вернуть мне Мазин? А могло ли вообще хоть что-то теперь вернуть ее мне?

Я не заметил, как мои сломленные думы перетекли в сон. Да, я заснул. И тогда Фрай пришел еще раз.

Я почти вижу его… вижу, как он отворяет дверь, которую я так и не запер, вижу, как в сумерках он входит на цыпочках в комнату, покачивая головой в этом дьявольском ритме. Я вижу, как он вздрагивает, когда слышит мой голос… но потом понимает, что я сплю… и наносит последний удар.

Пользуется моей же слабостью.

Я ведь вам так и не сказал, да?

А вот Мазин говорила мне не раз. Она говорила: милый, ты очень часто разговариваешь во сне. Это так забавно!..

Конечно же, ему не составило труда поднести микрофон к моим губам — и щелкнуть рычажком записи.

…Вы меня слышите? Слышит ли меня хоть кто-нибудь? Если да — сделайте хоть что-то!

Найдите этого человека.

Найдите Густава Фрая, где бы он ни был, и разберитесь с ним. И, конечно же, уничтожьте этот адский фонограф, пока он не натворил бед. И, пожалуйста, сделайте что-нибудь. Попробуйте как-нибудь вытащить меня с этой записи.

Да, вытащите меня с этой записи, вы слышите?

Вытащите меня! Вытащите меня! ВЫТАЩИТЕ МЕНЯ!..

ВЫСОКАЯ ПЕТЛЯ

(The Noose Hangs High, 1946)

Перевод К. Луковкина

Глава 1

Дом палача

Толстая дама вышла из автобуса. Я посмотрел на ту ее часть, которая исчезла последней и подумал, достаточно точно: «конец».

Это завершило мой последний рейс за ночь. Конец маршрута — теперь не остается ничего иного, как вести пустой автобус в депо. Я посмотрел на часы. Ровно полночь. Я должен был быть в депо до 12:20. У меня оставалось ровно столько времени, чтобы проехать четыре квартала и мимо дома Кей.

Я всегда стараюсь проехать мимо ее дома после того, как закончу свой последний рейс, просто чтобы посмотреть, есть ли свет в окне. Это значит, что она вернулась из модельной школы. Если все в порядке, она ждет меня и машет рукой из окна. Потом, сев в автобус, я возвращаюсь и навещаю ее. Не совсем идеальный метод приглашения подруги, но это так. Она управляет школой по ночам, а я управляю своим автобусом. Я отъехал от остановки и завернул за угол. Здесь было темно. Никаких уличных фонарей. Мне не нравилась мысль о том, что Кей живет совсем одна в глуши, но ее родители оставили ей бунгало, так что это было так.

Я надеялся, что сегодня в окне будет гореть свет для ее странствующего мальчика. В последнее время огней не бывало, и я начал волноваться. Джо Слейд, ночной сторож в депо, тоже ничем не помог. Он сделал несколько намеков, очень деликатно — будто ударил меня по голове Эмпайр-Стейт-Билдинг — о других поклонниках. Ларри Килере, в частности.

Это привело меня в больное место. Ларри Килер вышел на ранний ночной рейс около 10. Он мог бы наносить светские визиты Кей. Кроме того, что он был моим лучшим другом. Но говорят, что ваши лучшие друзья такими вещами не делятся. И никто мне этого не говорил. Все, что я знал, было: никаких сигналов в последние несколько ночей. Поэтому я волновался. И поспешил. Дом Кей маячил в темноте впереди, слева от дороги. Интересно, найду ли я там кого-нибудь сегодня вечером?

Я притормозил и уставился на дом через лужайку, отделявшую его от дороги. Сегодня вечером горел свет, но шторы были опущены. Смешно. Я покосился на окно. И тут я увидел его. Тень на фоне тени была черным пятном, двигаясь взад и вперед, когда хлопала и выпячивалась. Тень была резкой, отчетливой. Там была длинная линия — и в соответствии с ней, болтающаяся форма. Я остановил автобус, и у меня задрожали руки. Кто-то околачивался возле дома Кей, точно — повис на конце веревки!

Оставалось сделать только одно. Я выключил свет в автобусе и открыл дверь. Прежде чем выпрыгнуть, я пошарил под сиденьем, пока не нашел то, что искал. Моя вспотевшая ладонь сомкнулась вокруг холодного, успокаивающего веса гаечного ключа. Пробираясь ощупью сквозь темноту лужайки, я повернул направо, стараясь попасть на тропинку, ведущую к двери Кей. Это было сложно, потому что мои ноги словно сами двигались назад, а не вперед. Но я решил не отступать. К тому времени, когда я добрался до крыльца, я был в порядке, но порядочно взмок. Я тихонько поднялся по ступенькам крыльца и позвонил. Это прозвучало громко, даже слишком. Никто не ответил. Я позвонил снова, оставив на звонке потный след. Ответа по-прежнему не было. Я действительно не ожидал этого. Парень, которого только что повесили, вероятно, слишком занят, чтобы отвечать на звонки в дверь. Дверь тоже была заперта.

Так все и было. Я мог бы вышибить дверь плечами, если бы у меня была пара плеч, предназначенных для взлома дверей. Но это не сработает. Я сбежал по ступенькам и обошел вокруг окна. А потом испытал еще один шок. Свет был выключен. Окно было открыто, но штора оказалась задернута. Мой позвоночник начал скручиваться.

Я могу понять, когда вешают людей, которые не открывают двери. Но огни, которые гаснут сами по себе, и исчезающие тени, это совершенно не по моей части. Кто-то щелкнул выключателем и откинул штору. Кто-то сделал петлю и завязал смертельный узел. Этот парень не бойскаут. Кто-то прямо сейчас находится в доме Кей! Вот и все. Это был дом Кей. Я должен был все выяснить. Окно было открыто, и я держал в руке гаечный ключ. Пути назад не было. И вот муха шагнула в сети паука. Не шагнула, точнее, вскарабкалась. Я старался вести себя тихо. Мне очень хотелось помолчать. Но мои зубы стучали в ритме барабанов конго, и это не имело большого значения. Мои ноги коснулись пола, и я медленно отошел от подоконника. Внутри было чернее, чем в аду.

Под ногами скрипнула доска. Внезапно послышалось чье-то дыхание — мое собственное. Что бы ни висело в этой комнате, оно не дышало. Я двинулся вдоль стены. Мне не хотелось натыкаться на замершую фигуру. Более того, мне не хотелось врезаться в эту болтающуюся штуку.

Моя правая рука держала гаечный ключ наготове. Когда я нащупал выключатель, моя левая рука покрылась испариной. Сейчас был подходящий момент. Я знал, на что мне придется смотреть, когда я включу свет. К этому времени я уже был почти уверен, что тот, кто выключил свет, ушел до моего прихода. Но эта болтающаяся фигура все еще была там.

Внезапно мне захотелось закричать «кровавое убийство!». Впервые эта мысль пришла мне в голову. Этот висящий предмет! А что если это была Кей? Нет. Этого не может быть. Пожалуйста, Боже, этого не может быть. Эта веревка вокруг ее прекрасной шеи, эти выпученные глаза, и ее язык… Я включил свет — и уставился на него. Комната была пуста. Никакой веревки, никто не свисал с низкой перекладины гостиной Кей. Ничего. Я больше не боялся. Я подошел к двери и пинком распахнул ее. В холле было темно и пусто. Я прошел в столовую, на кухню. Пустота. В дальнем конце дома была спальня. Там тоже было пусто. Никого. Ни одного тела, живого или мертвого. Потом я вернулся в гостиную, совсем один. Только я и моя проблема. Как мог парень выключить свет, снять подвешенный труп, вытащить его из окна и улизнуть, и все это за те две минуты, что мне понадобилось, чтобы пересечь лужайку и выбить дробь на входной двери?

Я направился к входной двери, отпер ее и вышел на крыльцо. У меня начала болеть голова. Это был тяжелый день. Я беспокоился о Кей. Мои глаза устали. Возможно, я совершил ошибку. У всех бывают галлюцинации. У парней в дурдоме они постоянно есть.

Но это было не убежище. Это был дом Кей. А тело, которое я видел — или думал, что видел, — пропало. Тот, кто утащил его в такой спешке, позаботился бы о своем бегстве. Может быть, на машине, которая была припаркована за домом. Я подошел к подъездной дорожке, наклонился и зажег спичку. Впервые я куда-то попал. Никакая галлюцинация не оставила в пыли этих свежих следов от шин. Здесь недавно была машина. Возможно, он все еще здесь. Когда спичка погасла, я встал и пошел по подъездной дорожке. Я шел тихо, очень тихо. А потом вдруг стало совсем не темно. Потому что россыпь звезд ринулась вниз и ударила меня по голове…

После этого снова стало темно. Очень темно. Что-то продолжало пульсировать в темноте. Я знал, что это такое. Моя голова. Я протянул руку и дотронулся до нее, но тут же пожалел об этом. В голове словно что-то рвануло. Потом возникла приятная маленькая мысль. Я лежал и размышлял об этом несколько минут. Казалось, что больше ничего не стоит делать. Через некоторое время у меня хватило сил посмотреть на часы. Двенадцать двадцать два по радиевому циферблату.

Этого не может быть. Наверное, было двенадцать пятнадцать, когда я вышел из дома и направился по подъездной дорожке. И мне показалось, что я пробыл в отключке гораздо дольше семи минут. Я обнаружил, что у меня есть все, что нужно, чтобы встать, и даже удержаться на ногах. Похоже, в моей голове образовалась небольшая дырка, но, видимо, мои мозги через нее не вывалились. В доме было еще темно. Я держался за его стену, завершая свое маленькое сентиментальное путешествие на задний двор. Машины там не было, но виднелись следы шин.

Я удивился, почему же водитель не переехал меня, когда выезжал. Он пытался сбежать? А если это был не он, а она? Нет. Только не Кей. Ее не повесили, и она никого не повесит. Но где же она, черт возьми? Где тело? Где был тот парень, который ударил меня?

Мне было уже все равно. Внезапно я подумал только об одном: вернуться к своему автобусу и отогнать его в депо. Я могу вести машину и во сне, — и на этот раз мне это практически удалось. Все это было сном. Я не просыпался, пока не подъехал к трапу. Джо Слейд ждал меня, сидя на своем обычном месте рядом с дверью. Он рисовал надпись «экспресс» на боку автобуса. Но, увидев меня, выронил кисть и наклонился так низко, что его черные усы почти коснулись часов. То, что называют «значительным» жестом.

— Что еще за выкрутасы? — проворчал он. — Ты опоздал на пятнадцать минут.

Я ничего не ответил. Слэйд встал, вытирая руки тряпкой. Я смотрел, как на ней образуются черные пятна краски. Джо Слейд наблюдал за мной.

— Опять заглядывал к подружке, а? — пробормотал он.

Я сидел, чувствуя слабость и головокружение. Слишком большое, чтобы выйти из автобуса. Слэйд подошел к двери, разглядывая меня.

— Послушай, Коллинз, — сказал он, — мне придется доложить о тебе. Я не возражаю, если ты будешь проезжать мимо ее дома каждый вечер. Да, я все об этом знаю. Но если ты решишь припарковаться и забежать к ней в полночь перекусить…

Я встал.

— Прекрати, Слейд, — сказал я. — Что-то случилось.

Он уставился на меня. Мое лицо впервые оказалось на свету.

— Да, — пробормотал он. — Я доложу. Ты выглядишь таким взъерошенным. Эта девчонка тебя поцарапала?

Я покачал головой.

— Ты подрался с Ларри Килером?

Должно быть, что-то отразилось на моем лице, когда он упомянул это имя, потому что он пожал плечами.

— О, я все знаю о Ларри, приятель. Я знаю, что он делал. Околачивался там почти каждую ночь. Ревнуешь, да?

Я снова покачал головой. Не совсем удачная версия, но она удержала меня от размышлений. Мне не хотелось думать. Все это было просто сном. Все утратило реальность с того момента, как я увидел, как зад толстой дамы исчез из автобуса. Мне хотелось, чтобы все вернулось на свои места. Джо Слейд забрался внутрь и встал надо мной. Теперь на его лбу появилась настоящая озабоченность.

— В чем дело, Коллинз? Ты заболел, что ли?

Я снова проделал эту процедуру с головой. Слэйд заметил гаечный ключ, лежащий на сиденье рядом со мной.

— Проблемы с машиной?

Я устал качать головой. На этот раз я кивнул. Я должен был ответить ему, должен был объяснить, должен был решить, что делать. Но я не мог ясно мыслить.

Слэйд вздохнул.

— Ладно, приятель. Не бери в голову. Почему бы тебе не уйти и не отдохнуть? Рассскажешь мне об этом утром. Я уберу за тобой рабочее место и проверю квитанции.

Он повернулся и пошел по проходу автобуса следом за мной. Я был слишком одурманен, чтобы смотреть. Я слышал его шаги, когда он двигался. Потом он остановился.

— Коллинз, — сказал он.

Мне не понравилось, как он это сказал. Я встал и подошел к нему. Он склонился над длинным сиденьем в задней части автобуса и уставился на что-то. Я тоже наклонился и уставился на этот предмет. На полу рядом с задним сиденьем лежало тело мужчины. Он был холодный, но еще не окоченел, и я понял это, когда мы перевернули его. Нет нужды спрашивать, как он умер. Передняя часть его головы была разбита тем, что обычно называют «тупой инструмент».

Я даже знал, что это за инструмент. Как и Джо Слейд. Потому что кровавые инициалы «Т & Л» зеркально отпечатались на ране. В них нельзя было ошибиться. Мы оба узнали эти инициалы, ведь это торговая марка нашей компании. Они отпечатаны на тех больших, тяжелых стальных ключах, вроде того, который я держал рядом с собой на переднем сиденье. Мы точно знали, что его убило. И знали, кто он такой. Мертвец, лежащий на заднем сиденье моего автобуса, был Ларри Килер!

Глава 2

Знак веревки

Я посмотрел на Джо. Он посмотрел на меня. Затем вытащил пистолет. Это было нормально, так как ночной сторож в депо всегда носил с собой пистолет, для обороны от взломщиков. Но теперь он целился не в грабителя, а направил его на меня.

— Ладно, Коллинз, — сказал он.

Я ничего не ответил. Мы вышли из автобуса и направились в депо. Слэйд снял трубку со стенного кронштейна. Он набирал номер одной рукой, другой держал пистолет направленным мне в грудь. Он звонил в полицию. Я его не слушал. У меня были и другие проблемы. Кто это сделал? Кто убил Ларри и положил его тело в мой автобус? Как я собирался рассказать свою историю?

Обвиняемый явился в депо в растрепанном состоянии, не в состоянии дать вразумительный отчет о своих действиях. Когда его допрашивал ночной дежурный, он рассказал фантастическую историю о том, как увидел висящую фигуру…

Нет. Такое я никак не мог рассказать. И это должно было быть приколото ко мне. Скоро я узнаю о повешениях на собственной шкуре. Трудно. Слэйд повесил трубку.

— Не то чтобы это меня касалось, — сказал он, — но не мог бы ты объяснить мне, почему сделал это?

— Я не против, — ответил я. — Но я этого не делал. Этот парень был моим лучшим другом. Ты же знаешь, Слейд! Ларри был моим другом.

— Похоже, в последнее время он был лучшим другом Кей, — вставил Джо. Он подергал себя за ус, и наступила долгая пауза. Я почувствовал, как веревка натянулась вокруг моей шеи. Я с трудом сглотнул. Если я не могу заставить такого парня, как Слейд, поверить мне, как я смогу убедить законников? Или присяжных? Или губернатора, который может дать отсрочку?

— Ларри не стал бы мне врать, Слейд. И Кей тоже. Я этого не делал. Сегодня я вообще никого из них не видел. Я остановился у дома Кей. Ее не оказалось дома. Когда я вернулся в автобус, то просто сел и поехал сюда. Я не видел никакого тела. И не знаю, как оно сюда попало. Кто-то его подбросил. Если ты подождешь, пока я не подумаю, я все объясню.

— Лучше тебе подумать хорошенько, — посоветовал Слэйд. — Копы любят, чтобы все было хорошо. И не слишком сложно. На твоем месте я бы также постарался не впутывать Хаммела.

— Хаммел? — сказал я. — Этот старый козел? Кей никогда не имела с ним ничего общего. Он преследовал ее с тех пор, как отправил племянницу в модельную школу, но она отвергла его. Я знаю. Она не видела его несколько месяцев.

— Ларри говорил мне другое, — сообщил Джо. — В конце концов, он же миллионер. Это вполне естественно, если такая девушка, как Кей, проявляет к нему интерес.

Обвиняемый ранее проявлял безумную ревность, запрещая молодой женщине общаться с Джеймсом Б. Хаммеллом, видным промышленником…

Да. Слэйд был прав. Мне придется не упоминать Хаммела в этой истории. И Кей, где бы она ни была, тоже втянули в заваруху. Что, если они попытаются сделать из нее соучастницу? Что, если она была соучастницей на самом деле? Но с этим никто не стал бы возиться. Я был настоящим убийцей. Слейд так и думал. Копы тоже так подумают. Даже Кей, наверное, так бы подумала. Я и сам почти так думал. Этот удар по голове! Неужели я действительно вырубился? Разве происходящее не было странным кошмаром, искажением моего собственного? Мне показалось, что я вижу висящее тело. Я вошел в дом и подумал, что он пуст, потом вышел и подумал, что меня ударили.

Предположим, я вошел в дом, и он не был пуст? Предположим, Ларри был там, и у меня был ключ, и мы дрались, и я был нокаутирован, но ударил его ключом, и затащил в автобус, а затем пелена безумия спала, и я снова стал нормальным, забыв обо всем и приведя автобус сюда?

Обвиняемый признает себя временно невменяемым…

Но это не имело значения. Ларри был мертв, и я ждал прибытия копов, а у Слейда был пистолет. Я сидел на месте. Слэйд прислонился к стене, наблюдая за мной.

— Держись, брат, — сказал он.

— Хотел бы я, чтобы ты мне поверил, — ответил я. — Я всегда думал, что ты хороший парень, Слейд. Тебе нравился Ларри. Ты же знаешь Кей и меня. Мы все вместе в этой неразберихе. Если бы ты только помог мне, я бы все понял. Я хочу найти убийцу.

— Предлагаешь мне отпустить тебя? — спросил Слэйд. — Никаких сюрпризов, Коллинз. Ты же знаешь, что не выйдет. Будет выглядеть просто шикарно, если копы приедут и найдут меня с пистолетом — и телом. Нет уж.

Я посмотрел на телефон на стене и пожал плечами.

— Ладно. Я понимаю. Но ты мог бы дать мне небольшую передышку.

— Например?

— Например, позволить мне вызвать Файрстоуна до того, как закон вступит в силу. Ты же помнишь, он адвокат Кей, и он знает меня. Мне нужен адвокат, Слейд. Он мне понадобится, дружище. Давай, будь другом.

Слейд колебался, подкручивая усы. Те испачкались в краске.

— Быстрее. В любую минуту сюда подскочит патрульная машина. Просто дай мне позвонить. Я имею право на адвоката.

— Хорошо. Но без шуток. Я стою прямо за тобой с пистолетом. И у этого пистолета нет друзей, понял?

— Я понимаю. Спасибо, приятель.

Я подошел к телефону. Слэйд двинулся прямо за мной. Он дышал через мое левое плечо, когда я двинулся, чтобы снять трубку с рычага.

— Есть пятак? — спросил я.

Он кивнул. Пока он кивал, я схватил трубку, висевшую на шнуре в правой руке. Я подняла ее, резко повернулся и обрушил на голову Слейда. Он упал, потеряв сознание. Я выхватил пистолет у него из рук. Мне оружие понадобится больше, чем ему. Потом я выбежал из депоа. У обочины я заметил маленький автомобиль Слейда. Он всегда оставлял ключи в замке. Да, это было удобно. Я спрятал пистолет, и сквозь шум мотора услышал высокий, тонкий вой патрульной машины, едущей по дороге позади меня.

Я был на крючке. Или насажен на булавку. Веревка натянулась еще туже…

Меня занесло на обочину. Очевидно, ребята из патрульной машины не заметили моего бегства, но я не стал рисковать. Я добрался до города кружным путем. Было уже больше часа ночи, когда я снова взглянул на часы. Я нажал на газ, направляясь в Лионскую модельную школу. Не спрашивайте почему. Кей работала там, и я должен был найти ее. Она бы не сидела там в такой час. Никто бы не стал. Но мне больше некуда было идти. Копы разбили бы лагерь у моего порога. Ну и пусть. Они могли бы даже разбить палатки и развести костер.

Я должен был найти Кей. Может быть, в школе для меня будет сообщение, звонок. Хоть что-то. Всему этому должно быть объяснение. Это просто не имело смысла для меня.

Повешенное тело, а потом его исчезновение. Удар по голове. Ларри лежит мертвый в моем автобусе, его череп раздроблен. Кей и Хаммел. Да, Хаммел. Джеймс Б. Хаммел, видный промышленник. Как он вписался в эту картину? Слэйд упомянул имя Хаммела. Сказал, что Ларри говорил о нем. Мог ли Хаммел убить Ларри? Почему?

Я начал думать о Хаммеле. Я никогда не встречал этого парня, но слышал о нем. Кей рассказывала мне. Он отправил свою племянницу в Лионскую школу, просто сумасшедшую девочку, которая хотела стать моделью. Кей была хорошей учительницей, вела небольшой бизнес в своей школе. Хаммел убедился в этом, прежде чем записал туда свою драгоценную племянницу. Он спустился вниз и лично поговорил с Кей. Кажется, слишком лично. Потому что он вернулся, и не для того, чтобы обсуждать свою племянницу. Он был богат, на пенсии, вдовец. А Кей красивая девушка. У нее есть личность и то, что нужно. Все необходимое, чтобы получить такого парня, как Хаммел.

Она не сказала мне, что встречается с ним. Я узнал об этом случайно. Потом она сказала, что это несерьезно. Она обещала отказаться от него. Большой лимузин больше не подвозил ее домой. Я знаю, потому что у меня было слово Кей для этого, и я доверял ей. С ее точки зрения, все было кончено. Но было ли все кончено для Хаммела?

Этого я не знал. Богатый, одинокий старик, привыкший командовать как ему вздумается. Теперь он расстроен и задумчив. Возможно, немного расклеился. Это происходит в лучших семьях. Предположим, он навел справки, узнал о постоянном бойфренде? Только он ошибся и решил, что это Ларри — главный, а не я? Поэтому он бьет Ларри по голове гаечным ключом…

Нет. Это все еще не имело смысла. Как и повешенное тело, которое я видел. Это тоже может быть работа Хаммела. Это может быть Хаммел. Это был не Ларри. Теперь я это знал. Никаких следов веревки на шее. Но вокруг моей будут следы веревки, если я не найду Кей и не разберусь с этим делом. Я подъехал к Брайс-Билдинг и припарковался. Лионская модельная школа находилась на третьем этаже. Здание было открыто всю ночь. Я могу спросить смотрителя.

Э-э-э. Я забыл. Мои дни, когда я расспрашивал смотрителей, закончились. Беглецы от закона ни с кем не разговаривают. Итак, мой план состоял в том, чтобы навести справки о Кей или о сообщении для меня. Я застрял. Мои вспотевшие ладони прилипли к рулю. Я посмотрел на них при свете лампы. Ничего не щелкнуло.

Я немного посидел в ожидании. Мои глаза поползли вверх по внешней стороне здания, поднялись на карниз третьего этажа и посмотрели на окна Лионской школы. Вокруг было темно. Это была моя ночь темных окон. И все же я должен был это выяснить. Я вышел из машины и подошел к двери. Я посмотрел сквозь стекло. Вестибюль был пуст, но хорошо освещен. Дверь лифта была закрыта. Я покосился на индикатор. Там было написано: «двадцать». Хорошо. Это означало, что смотритель был на верхнем этаже. Наверное, читает детективный журнал. Я вошел и поднялся по лестнице.

Холл третьего этажа был тускло освещен, но за обшитой панелями дверью с надписью «Лионская школа моделей» не горел свет. Это не остановило меня — Джима Коллинза (бывшего сотрудника Автобусной компании «T & L»), который разыскивается за небольшое обвинение в убийстве.

Я подошел к двери и подергал за ручку. Клянусь, я даже не удивился, когда ручка повернулась и дверь открылась. Но я был удивлен мгновением позже — когда голос прошептал из темноты:

— О, Ларри! Слава Богу, ты пришел!

Это была Кей.

Глава 3

Ключ к аду

Закрыв дверь, я протянул руку и включил свет. Кей стояла, с любопытством шевеля губами.

— Джим!

— Да, — сказал я. — Это Джим. Ларри не смог прийти сегодня вечером.

— Но что ты здесь делаешь? Что ты знаешь о Ларри?

Это было жестоко, но я сказал ей. Она начала всхлипывать, очень тихо, и продолжала всхлипывать все время, пока я говорил. Когда я закончил, ей удалось взять себя в руки.

— Джим, я была дурой! Я не могу этого объяснить, но я знаю, что это все моя вина.

— Что значит, не можешь объяснить? Ты должна это объяснить. Возможно, перед присяжными.

Она положила голову мне на плечо. Казалось, что она будто создана для него, и почему-то это было довольно приятно. Но я все еще чувствовал, как веревка впивается мне в шею. Я дернулся в сторону.

— Давай, — сказал я. — Мы не можем терять время. Почему Ларри торчал у тебя сегодня вечером? Ты ожидала, что кто-нибудь еще нанесет тебе визит? А как насчет этого тела?

Ее голубые глаза затуманились. Она промокнула их носовым платком, предназначенным для комаров, страдающих насморком. Затем снова повернулась ко мне, взяв себя в руки. Ее голос не дрогнул.

— Прежде чем ответить на твои вопросы, позволь мне задать тебе один. Если ты рассказываешь мне историю.

На этот раз я не мог подавить свой гнев.

— Ты хочешь сказать, что тебе тоже не нравится, как я это рассказываю? Ты думаешь, я это убил его?

Она опустила голову. Казалось, сегодня вечером все висело на волоске.

— Нет, Джим, — прошептала она. — Я тебе верю. Но я подумала, что ты все еще можешь ответить на мой вопрос. Это очень важно.

— Спроси меня.

— Я хотела узнать, есть ли у тебя ключ.

— Ключ? Какой еще ключ?

— О. Тогда ты все еще не знаешь.

— Ты ставишь свою жизнь на то, что нет, и я хочу это выяснить. Ну, жду от тебя ответов.

— Ах, что ж. Но они ничем не помогут, — вздохнула она. — Ты спрашиваешь, почему Ларри был у меня. Я не знаю. Он позвонил мне около семи, между рейсами, и сказал, что встретится со мной здесь в 11:30. Вот почему я так долго ждала.

— Но он вышел на рейс в 10 часов. Что могло задержать его на полтора часа?

— Он собирался кое-что для меня сделать. Мы вернемся к этому позже.

— Ладно. Ларри сказал, что встретит тебя здесь. Ты уверена, что звонил именно Ларри?

— Да… то есть нет, это не так. Это была телефонная будка, и там было очень шумно. Но это было похоже на него.

— Хммм. Ну, уже что-то. Если это был Ларри, то в семь вечера он был еще жив.

Рот Кей снова начал дергаться, но она вовремя подавила судорогу.

— Ты хотел знать, не жду ли я, что кто-нибудь еще придет ко мне сегодня вечером. Ответ — нет. Я думала, что встречу Ларри здесь, вернусь домой и буду там вовремя, чтобы сделать тебе сигнал.

Она произнесла это так, как будто говорила серьезно. Мне хотелось в это верить.

— А насчет тела, — пробормотала она, — я ничего не знаю.

— И ты, и я, — ответил я. — Но есть еще одна вещь, которую ты знаешь, а я нет.

Я схватил девушку за плечи и встряхнул.

— Пошли, — сказал я. — Скажи мне. Разве ты не понимаешь, что они ищут меня прямо сейчас? Это убийство! Они дышат мне в затылок. В этом штате палачу платят сто баксов, чтобы он выполнял свою работу. Ты хочешь, чтобы он заработал со мной легких денег?

— Хорошо, — сказала она слабым голосом. — Может быть, ты возненавидишь меня за это. Но ты должен знать, даже если это не поможет. Это ключ Мистера Хаммела.

— Опять Хаммел! — сказал я. А потом, когда она уставилась на меня, добавил: — Я тебя слушаю.

— Ты же знаешь, что я с ним покончила, дорогой, — сказала мне Кей. — Но когда я пришла к нему и сказала, что больше не увижу его, он отдал мне ключ. Видишь ли, все то время, что я… что я видела Мистера Хаммела, я отказывалась брать у него что-либо. Подарки, я имею в виду. Там был браслет, и другие вещи. Он показывал их мне, а я отказывалась. Поверь мне, дорогой, я ждала тебя.

— Короче, — сказал я. — Ближе к делу.

— Когда мы расстались, он попросил меня взять ключ. Просто в память о старых временах. Он действительно очень милый старик.

— Мы говорили о ключе, — напомнил я ей.

— Он сказал мне, что составил завещание. Он не смутил бы меня, упомянув мое имя, но придумал другой способ. Он оставил инструкции адвокату, ответственному за его имущество, и банку, что любой, кто предъявит этот ключ, получит доступ к сейфу после его смерти. Он не сказал мне, что было в коробке, и я не спрашивала. Я хотела отказаться от ключа, но он настоял. Я взяла его, чтобы избежать ссоры.

Я молча кивнул.

— А потом ты передумала и решила, что не хочешь подарок старика. Верно? Поэтому решила вернуть его обратно.

— Да, Джим. Вот что случилось… Я чувствовала… ну, я чувствовала, что ключ будет стоять между нами. Если что-то случится с Хаммелом и я открою шкатулку, и ты услышишь об этом — что ж, мне придется объясниться. Так, как я объясняю сейчас. Мне было бы стыдно. И теперь мне действительно стыдно.

— Значит, ты вернула ключ.

— Жаль, что я этого не сделала. Но разве ты не понимаешь, Джим? Я хотела вернуть его без сцен. Я не хотела больше видеть Хаммела. Поэтому попросила Ларри забрать ключ и лично передать его Хаммелу, чтобы никто никогда не узнал.

— Ларри, — сказал я.

Она обняла меня.

— Да. Бедный Ларри. Нет, Джим, я не любила Ларри. Но он был моим другом. Нашим. И теперь кто-то имеет…

Я почувствовал, как она вздрогнула, когда замолчала.

— Успокойся, — сказал я. — Об остальном я догадываюсь. У тебя есть ключ к Ларри. Он обещал отвезти его Хаммелу сегодня вечером, а потом встретиться с тобой здесь. Вот почему ты ждала.

— Но кто-то еще ждал. Кто-то, кто знал о ключе, — в голове у меня происходил мозговой штурм. — Слейд знал об этом?

— Слейд? — она наморщила лоб.

— Джо Слейд из автобусного депоа. Друг Ларри.

— Нет. Откуда ему знать?

— Ларри мог бы сказать ему об этом как бы невзначай. Но давай оставим это на мгновение. Как ты думаешь, кто именно знал о ключе?

— Ну, Хаммел. И конечно, его адвокат.

— Как его зовут?

— Кажется, мистер Кинселла. Да, Эйвери Кинселла. Я никогда его не видел.

— Но ни один из этих людей не знал, что ты возвращаешь ключ, не так ли? — потребовал я.

— Конечно, нет.

— Ну, я просто думаю вслух. Предположим, была причина — веская причина — для того, чтобы снова получить этот ключ. Разве они не попытаются получить его?

— И… ты хочешь сказать, что они убьют за это?

— Кто-то убил Ларри. А до этого кто-то убил еще одного человека. Его повесили. Или это могло быть самоубийство.

Я подошел к двери и выключил свет.

— У меня болят глаза, — сказал я достаточно громко. — Я больше не могу думать. Все это слишком сложно для водителя автобуса. Давай подышим свежим воздухом, малыш.

Кей поморщилась, но направилась к двери и открыла ее. Я задержался достаточно долго, чтобы взять пресс-папье с офисного стола. Затем вышел из двери, когда она открыла ее. Но я не пошел по прямой линии, а резко свернул. Затем я опустил пресс-папье на запястье человека, который присел рядом с дверью.

У него был пистолет. Правда, недолго. Я сбил его на пол. Он замахнулся. Я тоже. Мы сцепились между собой и покатились по полу. Он был хорош, начал сжимать мою трахею тугим захватом — как веревка. Все стало расплываться. Я дал ему коленом, но он увернулся. Он продолжал сжимать мою шею. Свет уже погас…

Старая добрая Кей — у нее был пистолет. Мужчина увидел это, и у него хватило ума отпустить меня. Он стоял, подняв руки кверху, как будто просил разрешения выйти из комнаты. Бьюсь об заклад, он чувствовал себя так же. Я встал и отряхнулся. Не знаю, как долго он там стоял. Я заметил его, вернее, его тень, примерно в то время, когда Кей начала плакать. Идея забрать это пресс-папье, когда я подойду к входной двери, оказалась хорошей. Кей не очень-то подходил тяжелый пистолет, и я отобрал у нее оружие, продолжая держать его направленным на нашего друга.

Это был высокий, крепкий на вид парень в синем костюме, не предназначенном для того, чтобы ходить по коридору офисного здания. У него тоже была хорошая шляпа, но она была помята. А еще у него при себе имелась уверенность. Это меня устраивало.

— Прошу прощения, приятель, — вежливо сказал я. — Не объяснишь мне, какого черта ты здесь делаешь?

— Конечно. Я должен был захватить тебя, — усмехнулся он.

Я улыбнулся в ответ.

— Детектив?

Он кивнул.

— Гомер Тэтч, Отдел убийств. Карточка у меня в кармане, если ты меня обыщешь. Ты Джим Коллинз?

— Верно. Приятно познакомиться. Моя невеста, Кей Лайонс.

Он кивнул.

— Слышал о вас. После того, как мы добрались до депоа, мы вроде как выяснили, куда ты направляешься. По крайней мере, я это сделал. Наверное, я бездельник в вычислениях, или у меня хватило ума не приходить сюда в полном одиночестве.

— Живи и учись, — сказал я. — Мы все совершаем ошибки. Я так понимаю, вы слышали наш разговор там?

— Совершенно верно, — сказал Тэтч из убойного отдела. — Весьма интересно.

— Есть еще какие-нибудь замечания?

— Только то, что я не верю ни единому слову. Коллинз, ты пойман с поличным.

— Я согласен, — ответил я, — за исключением пары мелких деталей. У меня руки чисты, и я не попался. Поедем со мной.

— Куда?

— Наружу.

Кей закусила губу.

— Но внизу будут ждать еще копы. Наверное, патрульная машина у обочины.

— Мы выйдем через заднюю дверь, — сказал я. — Вперед, марш!

Наша маленькая военная процессия спустилась по черной лестнице и вышла через служебный вход. Улица была пустынна. Я знал, что за углом стоит патрульная машина, но она была припаркована здесь, у обочины. Мы вошли. Кей и Тэтч заняли откидные сиденья сзади, и я снова дал Кей пистолет, просто чтобы составить ей компанию. Я вел машину. Я попятился как можно тише, развернулся и тихо проехал мимо угла.

— Куда мы идем, Джим? — в голосе Кей звучала тревога.

— Не беспокойся об этом, — сказал я ей. — Все под контролем.

Да? Разыскивается за похищение сотрудника правоохранительных органов…

Но я не мог думать об этом. Вместо этого я начал разговаривать с Тэтчем. И рассказал ему всю историю еще раз, в деталях.

— Таким образом, — подытожил я, — мы возвращаемся в дом Кей, сейчас. Я поскользнулся на чем-то, когда искал в первый раз. Есть маленький шанс, что я найду то, что ищу сейчас — и я должен воспользоваться им сегодня вечером. Завтра будет слишком поздно; копы кишмя кишат вокруг.

— Ты можешь повторить это еще раз, — пробормотал Тэтч.

— Я на месте, — повторил я. — Там. Ты доволен?

— Что ты ищешь, Джим? — Кей казалась озадаченной. — Это и есть ключ? Или другое — тело?

— И то и другое, — ответил я. — А вот Тэтч мне поможет.

Тэтч откашлялся.

— Знаешь, Коллинз, эта твоя история настолько глупа, что я почти поверил в нее. Но кого ты подозреваешь?

— Ты же детектив, — напомнил я ему. — Может быть, мы найдем какие-нибудь ответы.

Мы ехали в темноте. Я ехал медленно, всматриваясь вперед вдоль дороги. Сейчас вокруг дома Кей, как бы поздно это ни было, может быть полно законников. В доме было темно. Мы припарковались на полквартала ниже и вышли. Я забрал пистолет и держал Тэтча перед собой. Мы были уже на полпути, когда я увидел его — большую черную громаду автомобиля, припаркованного сзади.

— Иди вперед, Кей, — прошептала я. Она так и сделала. Мы молча ждали там.

— Я его не узнаю, — сказала она. — Это не полицейская машина. Что же нам теперь делать?

— Мы идем прямо вперед, — ответил я. — В этот раз у меня с собой друг.

Я поднял пистолет. Удивительно, но доски на ступеньках крыльца не скрипели. Дверь была не заперта; я вспомнил, что оставил ее открытой, когда выходил оттуда, давным-давно. Мы двинулись сквозь кромешную тьму зала, стараясь не издавать ни звука. Ни звука от кого другого. Потом мы оказались на пороге гостиной. Тэтч пошел впереди меня. Кей включила свет.

Из глубины кресла поднялся высокий худощавый мужчина. Одна костлявая рука потянулась к карману пальто.

— Брось, — рявкнул я.

— Мистер Хаммел! — ахнула Кей.

Глава 4

Время убийства

— Неважно, кто мы и что здесь делаем, — сказал я, предвосхищая его вопрос. — Просто сконцентрируйся на том, чтобы снова сесть, и держи руки на коленях. Тэтч, ты тоже садись. Я нервничаю, когда вижу, что вы все стоите вокруг.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Кей у изможденного мужчины.

Хаммел кашлянул и беспокойно заерзал.

— Все в порядке, — заверила его Кей. — Это Джим Коллинз. Помнишь, я говорила о нем. А это мистер Тэтч. Он детектив.

— Но почему Коллинз наставил на нас пистолет? — заскулил Хаммел.

— Я же говорил, что нервничаю, — сказал я.

— Мы все объясним позже, — пообещала Кей. — Но ты можешь говорить. Они оба знают о тебе.

Бледное лицо Хаммела стало еще белее. Он прикусил губу и вздохнул. Я продолжал смотреть на него. Пистолет тоже.

— Все очень просто, моя дорогая, — сказал Хаммел. — Я должен был увидеть тебя прямо сейчас. Я знаю, что уже очень поздно, но это дело не могло ждать. Когда я обнаружил, что тебя нет, я взял на себя смелость попробовать открыть дверь. Обнаружив, что дверь открыта, я вошел и стал ждать. Я не включал свет, потому что боялся привлечь к себе внимание. И я беспокоился о тебе.

— Очень предусмотрительно, — перебил я. — Но что это за дело, которое не могло подождать?

Хаммел проигнорировал меня и заговорил с Кей.

— Сегодня вечером мне позвонил молодой человек, который сказал, что он твой друг. Его звали Ларри Килер. Он сказал, что приедет повидаться со мной, но его задержали и, вероятно, он не сможет приехать до завтра.

— Да?

— Он сказал, что это очень важно. Что-то о тебе… и мне тоже.

— Понимаю.

— Я был… ну, честно говоря, немного напуган. Я подумал о шантаже. Ты же знаешь, я всегда старался защитить твое имя, моя дорогая. Мне стало интересно, знаешь ли ты что-нибудь об этом деле. Поэтому я решил рискнуть и приехать сюда. И вот я здесь.

— Лучше расскажи ему о звонке, — предложил я.

Кей рассказала ему.

— Да, — ответил Хаммел. — Он просто собирался вернуть мне ключ. Теперь я понимаю. Но что здесь делают эти люди?

— Ищем тело, — перебил его Тэтч. — Тело человека, которого повесили в этой комнате незадолго до полуночи. Ладно, Хаммел, где вы его спрятали?

— Тело? Но я добрался сюда только к двум часам. Я ничего не знаю о теле.

— Тогда, может быть, вы расскажете нам, как убили Килера, — предложил Тэтч.

Лицо Хаммела исказилось. Он весь вспотел. Было приятно смотреть, как для разнообразия потеет кто-то другой.

— Вы пришли сюда, чтобы найти этот ключ сегодня вечером, не так ли? — Сказал Тэтч. — После того, как обнаружили, что Кей действительно порвала с вами навсегда, вы решили вернуть этот ключ, верно? Итак, вы пришли сюда, каким-то образом столкнулись с Ларри Килером и…

— А как насчет повешения? — перебила его Кей.

Я смотрел такое в кино и никогда не верил в это. Напряженный, драматичный момент, а потом, вдруг — вход полицейских. Теперь я в это поверил.

— Брось пистолет, ты! Всем оставаться на своих местах! — рявкнул голос, раздался топот ног, и комната наполнилась тишиной. Я выронил пистолет. Теперь все было кончено.

Позади меня стоял полицейский, а рядом со мной еще один. Рядом с Хаммеллом был полицейский, и даже один, чтобы сопровождать Кей. Тэтч стоял у двери вместе с другим мужчиной в сером костюме и Джо Слейдом. Слэйд слабо помахал мне рукой. Это не очень помогло. Тэтч быстро пробормотал что-то человеку в сером. Он кивнул, потом покачал головой. Просто парень, который не мог решиться, я думаю.

— Ладно, ребята, — сказал человек в сером, внезапно шагнув вперед и одарив нас широкой улыбкой. — Я лейтенант Олсон, отдел убийств.

Я подумал, не ждет ли он от нас аплодисментов.

— Мы были в автобусном депо, проверяли у Слейда, — объяснил он. — Мы как раз возвращались в центр, чтобы задержать его как важного свидетеля, но когда проезжали мимо, то увидели огни. И вот мы здесь.

Кей придвинулась ближе ко мне. Она вся дрожала. Я похлопал ее по руке. Жаль, что у меня нет другого, чтобы погладить себя.

— Так что, думаю, мы пойдем все вместе, — заключил Олсон.

— Эй, — сказал я. — Подождите минутку.

— Вы можете поговорить в участке, — сказал Олсон.

— Дай ему шанс, — настаивал Тэтч. — Может быть, он заговорит.

— Ладно, — пожал плечами Олсон. — Валяй.

В комнате что-то произошло. Глаза повернулись в мою сторону. Копы уставились на меня. Хаммел вытаращил глаза. Слэйд уставился на меня, даже Кей тоже. Я выглянул в окно и тихо заговорил.

— Полагаю, вы все знаете, что произошло здесь сегодня вечером. Я видел это тело, висящее здесь. Мелькнула только тень. Я еще не знаю, кого повесили. Когда я вошел, тела уже не было. Я обошел дом сзади, заметил машину и получил удар. Когда я пришел в себя, машины уже не было. Я поехал в депо, встретил Слейда, и он нашел тело Ларри Килера на заднем сиденье моего автобуса. Килер был убит ударом гаечного ключа. Я сбежал, подобрал Кей в центре города, наткнулся на Тэтча и обезоружил его. Мы пришли сюда и застали Хаммела в ожидании.

— Мы все это знаем, — отрезал Олсон. — Продолжай в том же духе.

Я справился с этим. Я рассказал историю с ключом. Брови Слэйда поползли вверх. Как и у Олсона.

— Любой, кто предъявил этот ключ, имел доступ в хранилище после смерти Хаммела, — сказал я. — Это устанавливает мотив убийства Ларри. У него был ключ, и он был нужен кому-то еще.

Я впервые посмотрел на них всех.

— Это важно, потому что это позволяет Хаммелу выйти, — сказал я. — Он не стал бы убивать Ларри из-за ключа. Если бы он захотел проникнуть в хранилище или починить его так, чтобы никто другой не смог, он просто приказал бы своему адвокату изменить завещание. Все ясно, Хаммел.

Хаммел ахнул, но то ли от облегчения, то ли от возмущения, я не мог сказать.

— Это оставляет нам только две возможности, кроме моей, — сказал я. — И поскольку я знаю, что невиновен.

Олсон фыркнул.

— Продолжай, — сказал он.

— Есть еще двое подозреваемых, — сказал я. — Слейд и Кей.

На этот раз у меня было больше вздохов. Действие шло к концу.

— Тот, кто хотел убить Ларри из-за ключа, также хотел повесить вину на меня. Это будет кто-то, кто знает мои привычки и привычки Ларри. Знал, что я проезжал здесь каждую ночь в поисках сигнала, чтобы войти. Знал, что Ларри приедет сюда, в дом Кей.

Все это было чертовски умно. Ларри убили незадолго до моего приезда. Когда я вошел, меня, как и планировалось, оглушили, а тело подсунули в машину. В итоге, когда полицейские приехали бы, чтобы забрать меня за убийство у меня была бы дикая история о повешенном человеке. Ключ вообще никогда не войдет в историю. И у убийцы были все основания подозревать, что Хаммел никогда не откроет рта, если узнает об этом, потому что Хаммел хотел защитить доброе имя Кей.

Я сделал паузу. Слэйд пожевал усы. Кей закусила губу.

— Теперь осталось решить совсем немного. Кто из этих двоих мог спланировать, привести колеса в движение? Кто-то должен был позвонить Ларри и сказать, чтобы он пришел сюда рано вечером, чтобы повидать Кей. Некоторые изменения плана в последнюю минуту были бы оправданием. Что-то насчет того, что он все-таки не взял ключ к Хаммелу. Это приведет Ларри сюда как раз вовремя, чтобы его убили.

Значит, кто-то должен был прийти сюда и убить его, забрать ключ и устроить мне ловушку. В которую я и попал.

— Но ведь Слейд был в депо, — возразил Олсон. — А Кей находилась в школе.

— Я уже думал об этом, — сказал я. Потом подошел к Кей и кивнул. — Ты можешь сбегать сюда после закрытия школы в десять и вернуться в офис так, чтобы никто этого не заметил.

Глаза Кей расширились.

— Джим, что ты говоришь?

— Ты могла бы позвонить Ларри и попросить его тоже приехать сюда. Вы знали о моей привычке проходить мимо дома. Но ты же не могла ударить Ларри гаечным ключом и убить его. Кроме того, в этом не было необходимости. Если ты передумаешь и захочешь вернуть ключ, ты просто попросишь его, и он отдаст тебе.

Я указал на Слейда.

— Похоже, это ты!

— Ты сошел с ума, сумасшедший дурак! — огрызнулся он. — Я был в депо. У меня есть свидетели за весь вечер, чтобы доказать это.

— Да, — ответил я. — Ты был в депо в семь, когда позвонил Кей и имитировал голос Ларри. Ты сказал ей подождать в школе, просто чтобы убедиться, что она не вернется домой и не наткнется на убийство. А потом, когда Ларри вернулся с пробежки, ты сказал ему, что Кей звонила в депо и оставила ему сообщение. Сказал, что встретится с ней здесь, а не в центре.

Это в спешке привело Ларри сюда. Но ты не сильно отстал. После одиннадцати в депо никто не приходит, кроме меня. Ты должен был рискнуть на этот раз, но это стоило того, не так ли? Из-за ключа и хранилища. Потому что ты был уверен, что убийство будет свалено на меня.

Ты запрыгнул в свою машину, помчался сюда следом за Ларри и ударил его гаечным ключом. А потом подстроил мне ловушку. Когда я пришел, ты ударил меня, затащил тело в мой автобус, пока я еще был на улице, и помчался обратно в депо, чтобы подождать меня.

Я повернулся к Олсону.

— Я предлагаю вам сверить следы шин на подъездной дорожке с шинами автомобиля Слейда, — сказал я. — Они совпадут.

— И что это доказывает? — крикнул Слейд. — Ты и мою машину загнал сюда сегодня.

— Вам нужны еще доказательства? — сказал я. — Сделаю тебе одолжение. Прежде всего, я попрошу Олсона осмотреть все наши ногти. Химик может найти что-нибудь из того, что найдет под твоими ногтями, Слейд. Хочешь, я покажу им палача?

— Ах ты грязный…

Он подошел ко мне как в тумане. В комнате было шесть пистолетов, но они не смели стрелять. Слэйд оказался сверху, и мы вместе перелетели через стул. Раздавались крики и вопли, но я был слишком занят, чтобы заметить их. Руки Слэйда обхватили мое горло. Они были похожи на узел палача. Я рванул их, а потом ударил кулаком вверх. Я подставлял плечи под каждый удар. Что-то просело, подалось. Руки обмякли. Петля больше не висела у меня на шее. Я поднял Слейда и отряхнул его.

— Вот вы где, лейтенант, — сказал я. — Не забудьте сделать химический анализ вещества у него под ногтями. Вы найдете краску. Ту же краску, которой он делает вывески в депо.

Тэтч шагнул ко мне.

— Одна вещь все еще озадачивает меня, — сказал он. — Что насчет этой висящей фигуры?

— Вот тут-то и появляется краска, — сказал я ему. — Видишь ли, весь план Слейда зависел от того, чтобы повесить на меня обвинение, он должен был придумать способ заманить меня в дом. И он показал мне висельника.

Я подошел к окну и опустил штору.

— Вот он.

Олсон тихо присвистнул. На оконной раме была нарисована искусно выполненная фигура человека, болтающегося на веревке. Фигура, которую я видел как тень, когда я остановил автобус в полночь.

— Слэйд, вероятно, намеревался вернуться и поменять шторы позже, — рискнул предположить я. — Но теперь у него не будет такой возможности.

Я обнял Кей за плечи.

— Не унывай, малыш, — сказал я. — Завтра я куплю тебе новый абажур.

Эта идея, казалось, пришлась ей по душе. Она посмотрела на меня, но я посмотрел на Слейда. Теперь они забирали его с собой. Он взглянул на болтающуюся фигуру на оконной раме, которая раскачивалась взад-вперед, хлопая на ночном ветру.

Он слегка вздрогнул. Тогда я понял, кого напоминает мне Слейд. Он выглядел как человек, который достиг конца своей веревки.

КТО-ТО СТРАШНЫЙ И БОЛЬШОЙ

(The Bogey Man Will Get You, 1946)

Перевод Г. Шокина

В первую их встречу Филипп Эймс не обратил на Нэнси никакого внимания. В этом не было ее вины — в конце концов, она была всего-навсего пятнадцатилетней дурочкой. Но прошел целый год. Все изменилось.

В июне Нэнси с семьей снова приехала на Барсучье озеро. И, конечно же, первым делом ей жуть как захотелось узнать, в этих ли краях до сих пор пребывает Филипп Эймс.

Хэйди Шустер утверждала, что да, пребывает. Мистер Эймс не покидал озерный край весь год, даже не смотря на адские холода, лютующие здесь зимой. Все эти сведения Хэйди добыла у мистера Прентиса, а уж Прентис-то подвести не мог. Этот проныра знал всех — и про всех.

Едва подвернулся случай, Нэнси решила прогуляться вдоль дороги, ненавязчиво подбиравшейся почти вплотную к дому мистера Эймса. Тот, правда, встретил ее крепко закрытой дверью и наглухо зашторенными окнами — ни единой щелочки, даже не поподглядывать! Впрочем, ни на что другое Нэнси и не рассчитывала — в дневное время Эймс едва ли нос наружу казал, да и вообще жил затворником. Хэйди Шустер говорила, это из-за того, что он пишет докторскую диссертацию. От работы Эймс отрывался только вечерами.

— Но ведь если подумать, для тебя так даже лучше, да, да, да? — хихикала Хэйди и пошленько-заговорщически подмигивала ей. Нет, ну и стерва! Знает ведь прекрасно, что мистер Эймс Хэйди нравится. Ничего, хорошо смеется тот, кто смеется как лошадь.

Нэнси не считала нужным скрывать свои чувства к Филиппу Эймсу. Ей, в конце концов, шестнадцать. Она знает, чего хочет — и имеет на это полное право. А Эймс — он ведь совершенно необыкновенный! Во-первых, высокий и статный. Это большой плюс. Во-вторых — брюнет, темноглазый, с бледной-бледной кожей. Бедняга, наверное, даже к берегу озера не ходит, когда солнышко выглядывает. Многое бы Нэнси дала за то, чтобы повидать, как он в плавках щеголяет! Многое бы дала и за то, чтобы он проводил с ее родителями столько же времени, сколько раньше. Родители с ним крепко сдружились, особенно ее отец, Ральф. Ну, оно и неудивительно: он-то умел всех располагать к себе, в отличие от супруги, Лоры.

Пойми мать, что дочь неровно дышит к мужчине, который столь весомо старше, наверняка подняла бы переполох. Но пока, наверное, не поняла. И не поймет, если только Хэйди Шустер не растрезвонит. Пусть только попробует! Нэнси тогда своими руками положит конец ее маленькой никчемной жизни.

Хэйди водила дружбу с какими-то парнями с другого берега озера, у которых была своя машина, и всячески хотела и Нэнси втянуть в эту компанию. Но Нэнси с ней не ходила — дежурила в доме, выжидая самоличного визита Эймса к родителям. Заступая на дежурство, Нэнси очень тщательно одевалась. Никаких обвисших футболок с котиками и разноцветных носков — только джинсы и клетчатая, «под лесоруба», рубашка. Подобный наряд ей чертовски шел. Делал ее похожей на взрослую женщину — все это неизменно подмечали.

Время шло, Филипп Эймс все не появлялся. Хэйди изводила Нэнси рассказами о том, как много та теряет, сидючи сиднем дома, и от этого у несчастной девушки всячески болела голова.

Но настал день, и Филипп Эймс явился — еще более шикарный, чем раньше. Как она могла забыть этот его приятный, низкий голос! Настоящий мужской. И мистер Эймс не отпускал все время идиотские шутки, от которых срывало крышу Хэйди. Филипп был сдержан. В нем чувствовался могучий, мудрый дух. Он, несомненно, был рад видеть Ральфа и Лору, но в силу своей сдержанности не выказывал открыто чувств.

— Вы помните нашу Нэнси, Филипп? — спросила его Лора.

Гость бросил на нее мимолетный взгляд, от которого душа Нэнси ушла в пятки. Она прекрасно понимала, как сейчас выглядит — как предательский румянец пробивается и охватывает щеки. Но Филипп, похоже, не удостоил этот румянец вниманием; он обратился напрямую к ней.

На веранде они разговорились. Не из формальной вежливости — в этом Нэнси была уверена. Филипп обратился к ней как к интересной женщине — в первый раз! О, вот он, незабываемый момент! Возможно, они его еще припомнят… вместе… когда-нибудь…

Ральф и Лора постоянно встревали со своими скучными вопросами о диссертации. Он, конечно же, отвечал им — говорил, что дело не стопорится, и к лету его работа вполне может оказаться готовой. Ральф, покивав, пустился в воспоминания о своей бытности подрядчиком. Нэнси, наблюдая за Филиппом, отметила, что тому явно не очень-то интересен рассказ отца; скорее, он терпел его из чистой вежливости.

Когда отец выговорился, мистер Эймс снова обратился к ней, спросив, почему она до сих пор не загорела.

— В последнее время я чаще дома сижу, — выдавила улыбку Нэнси.

— Не знаю, что на нее нашло, — встряла Лора. — Она целыми днями читает, бродит по дому неприкаянной душой. А я-то хочу, чтобы она свежим воздухом дышала!

— Мама! — строго сказала Нэнси. Ну сколько можно говорить о ней в таком тоне, будто ей лет десять или даже меньше?

— Я и сам домосед, — встал на ее сторону Филипп. — Мы, серьезные люди, должны держаться друг друга. Как насчет совместной дружеской прогулки — завтра вечером? Хочешь посмотреть на жизнь на другом берегу, Нэнси?

Хочет ли она? Да Нэнси и мечтать об этом не могла. А как у Хэйди Шустер глаза на лоб полезут, когда она увидит ее в компании Филиппа!

— А вы не возражаете? — спросил Филипп Ральфа и Лору.

Те, как выяснилось, не возражали.

— Тогда, юная леди, встретимся завтра около восьми часов.

Получилось!

Конечно, Ральф не преминул подшутить над Нэнси — мол, она-то шансов не упускает. Лора же всячески упрашивала дочь вернуться с прогулки до того, как пробьет одиннадцать.

— Мистер Эймс — конечно же, хороший человек, но…

— Мама, умоляю! — прервала ее Нэнси. — Ты, надеюсь, не собираешься мне про пестики и тычинки рассказывать?

Лору ее слова немного покоробили, но она оставила ее в покое, не мешая сборам.

Непослушные волосы Нэнси все никак не хотели уложиться в задуманную прическу. А все же сколько Филиппу точно лет? Двадцать семь? Двадцать восемь? Вряд ли — за тридцать. Наверное, стоит спросить как-нибудь! Я же непременно выйду к нему еще. У нас с ним целое лето впереди!

Без пятнадцати минут восемь Нэнси уже стояла на крыльце, вся в предвкушении. Когда он показался на тропинке, она отбросила сомнения и зашагала сразу же к нему.

— Добрый вечер, радость моя, — поприветствовал он ее.

Вот это да! Он так и сказал — радость моя! Нэнси возблагодарила закат — тень скрыла от Филиппа ее покрасневшие щеки.

Они встретились на середине тропы. Филипп потупил взор.

— Я… я виноват, — пробормотал он. — Я зашел сказать, что не могу сегодня гулять с вами. Кое-что произошло внезапно…

— О!..

— Надеюсь на ваше понимание.

Почему же Филипп вдруг так резко отступился от своих намерений? Неужто Нэнси что-то не то сделала, оделась как-то не так? Что случилось?

— Мне пора. Как-нибудь в другой раз, радость моя, — пробормотал он.

Нэнси так и осталась стоять с открытым ртом. Он просто от нее сбегает! Как же так! Какая муха его укусила!

Нэнси захотелось что-нибудь сказать, но слова не шли на ум. А вот слезы уже стояли у самых ресниц. А Филипп знай себе удалялся — лунный луч лег на него, прорезав сумерки, и сделал его силуэт на тропе каким-то призрачным, нереальным. И — вот его уже совсем не видно, но там, где он только что был, Нэнси заметила какое-то темное порхание.

Закусив губу, она пошла вперед. Быть может, он все же остался.

Порхающее нечто пискнуло и отпрянуло от нее. Пролетело над самой макушкой, чуть не задев волосы, нырнуло в кроны деревьев и затаилось там.

Всего лишь летучая мышка. Нетопырёк.

Развернувшись, Нэнси, подергивая плечами, зашагала к дому. Поднялась в свою спальню, упала навзничь на кровать и принялась плакать в подушку. Лора правильно оценила ситуацию — не стала приставать с расспросами, сделав вид, что ничего не заметила. И правильно. Случись по-другому, Нэнси просто умерла бы от стыда.

Хотя, если подумать, чего тут стыдиться? Слинял и слинял. Обидно, но жить можно.

Но ночью Нэнси волей-неволей возвращалась мыслями к происшествию — и кое-какие подробности натолкнули ее на странные подозрения. Такие, слегка фантастические.

Филипп позвал ее на прогулку — это раз. Какие-то странные обстоятельства вдруг встали поперек его намерений — это два. Он ничего ей не объяснил — это три. Выглядел его отказ весьма спонтанно — четыре.

Филипп Эймс живет здесь уже год, но днем его ни разу не видели. Пять.

Шесть: она не успела заметить, как он ушел. Миг — и его нет. А потом — летучая мышь. Одинокая летучая мышь над тропой — откуда ей там взяться?

Может быть, кто-то что-то и знает. Например, проныра мистер Прентис. Конечно, спросить у него напрямую не выйдет, слишком уж подозрительно будет. Придется выдумывать обходные.

И Нэнси их выдумала. Следующим утром она пошла в магазин и взяла мистера Прентиса в оборот.

— Мистер Филипп Эймс, — начала Нэнси, — будет обедать у нас на этой неделе, и мама хотела бы знать, что он особенно любит. Ну, может быть, он часто берет здесь кукурузу в банках…

Тогда мистер Прентис и сказал то, что Нэнси ожидала от него услышать:

— Эймс ничего не покупает у меня. Ни разу не видел, чтобы он сюда входил.

Значит, к тому, что Филипп Эймс живет здесь круглый год, но не ходит по улицам днем, добавляется и то, что он не покупает никакой еды — кроме лавки Прентиса, тут больше негде затовариваться. Да, она в открытую соврала про обед — ибо, покопавшись в памяти, поняла, что вообще ни разу не видела, чтобы он что-то ел у них в гостях.

Славненько…

Как бы еще проверить? Чтоб вот наверняка-наверняка?

Днем Нэнси договорилась с Хэйди Шустер пойти на встречу с парнями на той стороне озера. Когда вернувшийся с прогулки отец сообщил, что видел Филиппа Эймса, и тот пообещал вечером заглянуть на огонек, Нэнси сказала, что договорилась с Хэйди и не сможет присутствовать. В этом для нее самой крылось большущее облегчение. Спокойно смотреть Филиппу в глаза после вчерашнего — и после всех зародившихся подозрений, — она не сможет. Но в этот вечер у нее есть шанс осуществить задуманное: пока Филиппа нет, она попробует пробраться в его дом.

Хэйди долго и громко возмущалась, узнав, что Нэнси с ней в итоге не пойдет, но лишних вопросов с ее стороны не последовало. В девять вечера Нэнси украдкой проверила, все ли идет по плану. Точно! Филипп гостит у родителей — путь к его дому свободен. Ступив на тропинку, Нэнси трусцой побежала навстречу своим последним доказательствам.

Тьма воцарилась — хоть глаз выколи: еще и облака заволокли луну, и на пороге его коттеджа Нэнси чуть не споткнулась о ступеньку — вот была бы умора! Дверь оказалась плотно запертой, но рама окна подалась внутрь. Нэнси отодвинула занавеску, ухватилась за подоконник и подтянула себя наверх. Аккуратно спрыгнула на пол. Нутро жилища Эймса встретило ее предельной простотой и обыденностью. Включив прихваченный из дома маломощный фонарик, Нэнси обшарила взглядом комнату. Честь по чести — смотреть здесь было решительно не на что. Ничего необычного, ничего выдающегося. Ну разве что кровать была подозрительно хорошо застелена, будто бы даже без небрежной мужской руки. Может, на ней и не спали вовсе? Все тут было каким-то спартанским и скудным. Посуды — исчезающе мало. Ни походной печки, ни обогревателя. Одежды на вешалках и в шкафах немного, зато ящики забиты до отказа.

Нэнси, чувствуя себя довольно-таки странно, принялась рыться в комоде. Так много одежды — носки, рубашки, трусы, сложенные стопками, — и все новое. Будто и не ношеное ни разу.

Над комодом не висело зеркало. Не сыскалось зеркала и в ванной. Похоже, в доме Филиппа зеркала не водились в принципе. Ну да, конечно! Если ее догадка верна…

Последним Нэнси осмотрела рабочий стол. Пишущая машинка, пачка забитых текстом листов — похоже, про диссертацию он все-таки не врал. Нэнси прошерстила бумаги, поискав титульник. Ага, вот и он! «Заметки по эвристическому подходу к демонологии в современном мире». Что? Демонология? Так вот он, последний кусочек мозаики! Филипп Эймс изучал демонов эвристически. То есть на практике! Еще и в современности. Не на своем ли примере?

Новообретенное знание жгло душу Нэнси изнутри. Она знала — нужно хоть кому-нибудь рассказать об этом. Наверное, лучше всего — Лоре. Вечером, после ухода Филиппа, она поведает ей все — про то, что Филипп не ест и что в доме его нет зеркал, про летучую мышь и его нездоровую бледность, про опытное исследование современных демонов.

Все сходилось: Филипп Эймс был вампиром.

Нэнси не помнила, как пережила ту ночь, когда все рассказала Лоре. С матерью случилась истерика, и больших трудов стоило успокоить ее. Нэнси этого не ожидала, но решила не останавливаться. Нельзя бросать такое дело.

Поэтому на следующий вечер, когда Нэнси узнала, что Филипп, видимо, опять заглянет к ним, она нашла предлог для отсутствия. Спрятавшись, девушка подождала, пока Филипп зайдет в дом, и направилась к его коттеджу. Снова облачно — что ж, замечательно!

Свершив задуманное, Нэнси вернулась домой. Филипп все еще болтал с Лорой и Ральфом — Нэнси был слышен разговор через открытое окно.

— …страх темноты? — говорил Филипп. — О да, конечно же. Не отпирайтесь. Все мы в детстве боялись темноты. А кто-то этот страх так и не перерастает. А знаете, что самое страшное в ней, в темноте? Не грабитель и не убийца. Во тьме дети о них редко думают. Они думают о ком-то совсем другом. Ком-то, кто и не человек даже. О ком-то страшном и большом. Ведь родители часто запугивают детей в детстве этим монстром из темноты. Будешь плохим ребенком — придет бабайка и сцапает! Какой изящный шантаж, не правда ли? Но что, если этот самый бабайка, этот монстр в темноте существует? Мы ведь в детстве даже вполне могли описать его. Нечто черное, мохнатое, с длинными цепкими лапами и злыми красными глазками, утробным голосом… Признайтесь, как-то так вы его и представляли! Но время идет, дети вырастают, становятся взрослыми — и смеются над былыми страхами. На самом деле этот смех неумело покрывает стыд, ведь взрослому бояться темноты не к лицу. Сейчас мы все стыдимся своего страха, но он, думается мне, сам по себе еще жив в нас. Да, психологи проделали неплохую работу, убеждая, что никакого монстра в темноте нет. Монстров вообще не существует — вампиры, оборотни, все они лишь герои сказок. Даже рай и ад — мифы. Но как же трудно нам порой уйти от мыслей о монстре! Потому-то и жива до сих пор индустрия фильмов ужасов. Потому-то книги «ужасного» жанра раскупаются влет. Поэтому замшелые рассказы о привидениях не теряют своей актуальности и по сей день, поэтому люди до сих пор пытаются мистически толковать сны. Поэтому иногда, оставаясь одни в темноте, мы теряем задор, мы боимся — сколько бы лет нам ни было… ибо где-то там, на подкорке мозга, мы знаем: где-то монстры все же есть. Мы знаем: кто-то страшный и большой наблюдает за тобой! — Филипп рассмеялся. — Ну, и теперь вы еще удивляетесь, что ваша дочка приняла меня за графа Дракулу?

И они — все трое — захохотали. У них-то был повод для веселья. А вот Нэнси сползла по стене и спрятала лицо в ладонях. Лора проболталась! И кому? Ему! Небось, и про летучую мышь все сказала, и про то, как Нэнси у Прентиса допытывалась, что там Филипп ест… И теперь они животики надрывают!

— Господи, какой кошмар, — простонала она.

У Филиппа был острый слух. Нэнси слышала, как он встал и подошел к окну. Не было смысла прятаться. Нэнси подошла к крыльцу и открыла дверь.

— Здравствуй, — привечал ее Филипп.

— Нэнси? Ты так быстро? — удивилась Лора.

Они все одновременно улыбались ей. Нэнси не могла на них смотреть. У Филиппа на лице цвела широкая улыбка, и впервые она обратила внимание на его зубы. Большие, белые, блестящие, ровные. Острые кончики утоплены в полных алых губах.

Нэнси перекрестилась и, рыдая, убежала в свою комнату.

На следующий день они выясняли отношения.

— Ты вела себя как ребенок! Мы за тебя краснели! — гневалась Лора.

— Вы-то зачем ему все выложили? — допытывалась Нэнси.

— Потому что он спросил нас напрямую!

— Спросил?!

— Да, кто-то сказал ему, что ты расспрашивала о нем в магазине.

Так вот оно что. Вот почему он пустился в свои мудреные рассуждения о больших и страшных монстрах, что подстерегают впотьмах. Да он умен, ничего не скажешь! Заставил родителей подумать, что она преследует его. Поднял ее на смех. После такого не имело никакого смысла убеждать в чем-то Лору.

— Замнем для ясности, — сказала Нэнси и вышла из дома.

В тот день она долго сидела в тени деревьев и долго думала.

В конце концов, она могла ошибиться. Подумаешь, летучая мышка. Да их, небось, в лесу пруд пруди. Это во-первых. Во-вторых — одинокому современному мужчине не обязательно постигать азы готовки — он всегда может поесть в кафешке. Ну и диссертация — быть может, он тратит весь день на работу над ней. Не обязательно быть вампиром, чтобы изучать эвристическую демонологию. У многих людей блестящие белые зубы. И никого в этих краях не покусали. Никого не убили, обескровленных младенцев в колыбельках тоже не находили. Все тихо-мирно. Но где-то тут крылся подвох — Нэнси нутром чуяла. Лора, конечно, подумала, что Нэнси затаила на Филиппа обиду из-за несостоявшегося свидания. Что она начиталась глупых романтических книжек и решила, что влюбилась в таинственного незнакомца.

Но ведь Нэнси взаправду неровно дышала к этому человеку! Как же чертовски он был красив! Филипп был самым привлекательным мужчиной, какого она когда-либо встречала. Но разве он сам не понимает, что красив? Почему у него в доме нет зеркал?

Нэнси думала-гадала до самых сумерек. Поняв, что опоздает на ужин, она встала и пошла по тропе, огибающей озеро. Подкравшаяся темнота совсем не нравилась ей. Нехорошая темнота. Как бы не наткнуться в ней на кого-нибудь страшного… и большого.

Кто-то выступил впереди из тени, и сердце Нэнси обледенело.

— Я напугал вас? — услышала она знакомый голос.

Само собой, то был Филипп. Он стоял там, впереди — и улыбался.

— Простите, не хотел. Я был у вас дома, искал вас…

— Меня?

— Да, я хотел поговорить с вами. Давайте погуляем.

— Я тороплюсь, — отрезала Нэнси.

— Очень жаль. Я надеялся, мы сможем стать друзьями. Вы не сердитесь на меня за прошлый вечер?

— Нисколько. — Нэнси не могла понять, что происходит. Филипп казался таким… обычным… И вполне сносным.

Дальше по тропе они пошли вместе. Тьма сгустилась, облака не пропускали ни лучика лунного света. Нэнси вроде бы и не боялась, но…

Филипп вдруг схватился за глаз.

— Что с вами? — насторожилась Нэнси.

— Да вот… мошку поймал. Залетела, дурная. У вас зеркальца не будет?

— Зеркальца?

— Его самого, радость моя.

Руки Нэнси дрожали так, что она едва не вытрясла всю сумочку себе под ноги. Но она все же нашла зеркало и протянула его Филиппу.

Он посмотрелся в него. Потер глаз. Нэнси заглянула ему через плечо — и увидела его отражение.

У него оно было.

— Вы что… отражаетесь? — брякнула она прежде, чем успела себя осадить.

— Конечно. — Филипп улыбнулся и вернул ей зеркальце. — И еще я нашел ваше импровизированное распятие из веточек на ручке двери. В тот вечер вы, выходит, снова у меня были.

— Я!..

— Да не бойтесь вы. Я на вас не сержусь. По-вашему, я — вампир? Вы так подумали обо мне только потому, что я работаю весь день, не хожу в магазин и гуляю по ночам? И из-за темы моей диссертации? Нэнси, будет вам. Вампиры носят черные костюмы, а днем спят в гробах или склепах. У меня вы, надо полагать, не нашли ни плаща, ни гроба с сырой землей? Так знайте: у меня есть отражение, я ем человеческую еду, и даже могу сделать вот так. — Он размашисто перекрестился. — Ваши предположения?

Нэнси отвернулась, чувствуя стыд. Облака обнажили луну, и от ее сердца отлегло.

— Вы, — прошептала она, — вы, наверное, думаете, что я дура конченая.

— А вот и нет. — Он взял ее за руку. Она знала, что у вампиров руки холодные, но его прикосновение было теплым, даже горячим. — Я думаю, что вы — очень красивая девушка. У вас прекрасные волосы, Нэнси — вам кто-нибудь говорил? Смотрите, луна восходит. Она блестит в ваших волосах… Нэнси, вы больше не боитесь меня?

— Нет, Филипп. Не боюсь. Лора права — я повелась на предрассудок.

— Какое красивое слово — предрассудок, — чуть удивленно произнес он.

— Да! — тряхнула она головой. — Предрассудок! Глупость! Я просто хотела, чтобы вы обратили на меня внимание — вы ведь такой красивый! Все вампиры и должны быть такими — высокими загадочными красавцами-брюнетами!

Филипп обнял Нэнси и прижал к себе. Она не противилась.

— Вы очень умная девушка, Нэнси. Очень умная. Жаль, что все так получилось.

— Но я не хотела, чтобы все было так! Никто и слова о вас дурного не скажет! Только Ральф и Лора знают о том, что между нами произошло!

— Не все так просто, как вам кажется, Нэнси. Бросишь камень в болото — болото стерпит. Бросишь камень в пруд — расползутся круги.

— Круги?

— Ну да, концентрические, — пояснил Филипп. — Лора и Ральф разболтают. Подадут все как шутку, но все же. Лора уже что-то сказала Прентису. Очень скоро пойдет молва. Люди станут задумываться. Чужак всегда подозрителен, Нэнси, а репутация — очень хрупкая вещь. Все бесполезно, радость моя. Мне придется исчезнуть.

Нэнси не верила своим ушам.

— Неужто это вас волнует? — прошептала она. — Да пусть говорят что хотят! Мы над ними просто посмеемся!

— Смеяться буду я, — произнес Филипп, — но не вы.

Тень пала на его лицо, и Нэнси вдруг показалось, что его глаза светятся, как у ночных животных.

— Как жаль, — проговорил он, — что вы все испортили. Очень трогательно, что я вам нравлюсь, но вы уже слишком многое поняли, правда? И отпустить я вас уже не смогу. Если я вас отпущу, я не смогу больше жить и спать спокойно. Вы знаете, Нэнси. Вы все-все знаете.

Она попыталась вырваться из его хватки, но силы Филиппу было не занимать.

— Мистер Эймс, отпустите меня!

Он держал крепко. Спасения не было.

Равнодушный свет лунного шара выхватил его лицо из темноты, и только сейчас Нэнси поняла, что лицо это как-то неуловимо изменяется.

— Так это правда! — вскрикнула она. — Вы на самом деле вампир!

— Да будет вам, радость моя, — прорычал он. — Я простой оборотень.

ЛЕДЕНЯЩИЙ СТРАХ

(Frozen Fear, 1946)

Перевод Р. Дремичева

Уолтер Красс стриг ногти над раковиной на кухне.

Руби устроила бы ему настоящий ад, если бы нашла где-нибудь огрызки его ногтей. Руби всегда была такой. Ей нравилось устраивать ему ад в той или иной форме.

Красс привык к этому после четырех лет брака.

Но однажды днём он пришел домой из офиса пораньше и обнаружил, что Руби вышла. Роясь в ящике бюро в поисках мешочка с табаком, Уолтер Красс обнаружил несколько старых гвоздей.

Они были воткнуты в тело маленькой восковой куклы — крошечного манекена с копной каштановых волос и странно знакомым лицом…

Уолтер Красс узнал свои волосы на кукле, и черты лица были вылеплены так, чтобы напоминать его собственные.

Тогда он понял, что Руби пытается его убить.

Он долго смотрел на маленькую восковую фигурку, затем бросил её в ящик и накрыл грудой платков Руби.

Красс вышел из спальни и сел в гостиной. Его маленькое пухлое тельце растеклось в кресле, и он пробежал короткими пальцами по своему рыжевато-коричневому вихру.

Он был шокирован, но не удивлён. У Руби была кровь Каджун, и в своей ненависти к нему она прибегала к суевериям Каджун. Он знал, что она ненавидела его, конечно же.

Но это покушение на его жизнь было совсем другим делом.

Это могло означать только одно. Каким-то образом Руби узнала о Синтии.

Да. Она знала. И её реакция была типичной. Руби никогда бы не подумала о разлуке или разводе. Она скорее убьёт его.

Красс пожал плечами. Его не волновали восковые изображения, травяные яды или какие-либо другие несерьезные методы Каджун, которые она могла бы использовать. Он мог уничтожать кукол и избегать употребления необычно ароматных продуктов.

Но он не мог разрушить её намерение — её цель. И рано или поздно она откажется от своих глупых убеждений и прибегнет к прямым действиям. Нож или пуля. Да, Руби поступит именно так.

Если…

Если он не начнет действовать первым.

Предположим, он просто тихо превратит все свои активы в наличные и однажды ночью уедет из города с Синтией?

Это была заманчивая идея, но, конечно, это не сработает. Руби найдёт его. Она будет преследовать их; погубит его, погубит Синтию. Она будет доставлять ему неприятности, пока жива.

Пока она жива…

Уолтер Красс щелкнул пальцами. Они породили странное эхо в комнате. Как предсмертный хрип.

Предсмертный хрип Руби, например…

Руби ходила по магазинам в тот вечер, когда Уолтер Красс привёз домой морозильник.

Он привёз его на прицепе и спрятал в подвале. Он был подключен и работал к тому времени, когда она вернулась.

Руби собиралась заняться ужином, но он предложил ей спуститься с ним в подвал.

— У меня для тебя сюрприз, — объявил он.

Руби любила сюрпризы.

Она не стала терять время и направилась следом за ним по лестнице в подвал. На этот раз она была в приподнятом настроении, и Крассу было приятно видеть её такой.

— О, Уолтер, я так взволнована! Что это может быть?

Красс жестом указал на подвал.

— Посмотри, Руби. Заметила ли ты что-нибудь не обычное?

Затем она увидела это.

— Уолтер! На самом деле? Устройство глубокой заморозки — то, чего я всегда хотела!

— Нравится?

— О, это чудесный сюрприз, дорогой!

Красс отступил назад, когда она наклонилась над камерой. Затем прочистил горло.

— Но это не настоящий сюрприз, — сказал он.

— Нет?

— У меня есть ещё один сюрприз для тебя, Руби.

— Ещё один? Что же это?

— Это, — сказал Красс.

Тогда он преподнес ей настоящий сюрприз. Удар кочергой по затылку.

Крассу потребовалось много времени, чтобы закончить то, что задумал — несмотря на то, что мясницкий нож был довольно острым. У него была куча старых газет и немного бумаги для обёртывания мяса. Ему пришлось сделать шесть отдельных связок, прежде чем он смог уложить останки Руби в не очень большую морозильную камеру.

Красс был рад, когда закончил и сложил все свёртки в морозильник. Он повернул ручку замка и вздохнул. Он никогда не думал, что рубить женское тело будет такой тяжёлой работой.

Ну, век живи — век учись…

Красс повернулся и осмотрел подвал. Всё было в порядке. Небольшая работа шваброй сделала своё дело, что касается пятен. Кочерга вернулась на место, нож был снова спрятан в углу, а бумаги утилизированы.

Морозильная камера гудела, присев и мурлыкая во мраке, как чудовище, которое только что хорошо пообедало.

Уолтер Красс тихо напевал, поднимаясь по лестнице. Он потел, но только от напряжения — не от испуга. Странно. Он ожидал ужаса, шока, отвращения. Вместо этого было только чувство облегчения. Облегчение при мысли о том, что он избавился от Руби навсегда, избежал её животной жизненной силы, её подавляющей энергии, её бешеного чувства собственничества, которое принимало на себя долю положительной ауры.

Ну, теперь всё кончено. А чего ему бояться? В конце концов, у него был план и хороший.

Теперь пришло время претворить этот план в жизнь.

Красс подошел прямо к телефону и позвонил Синтии.

Она ответила немедленно; она ждала звонка.

Их разговор был коротким, но приятным. Красс повесил трубку, зная, что всё хорошо. Теперь они могли двигаться дальше.

Рано утром Синтия сядет на поезд до Рено. У нее были документы, фотографии, все необходимые предметы; даже предметы одежды Руби, которые Красс тайно вынес для неё. Синтия практиковала манеры Руби часами, так же она сосредоточилась на копировании её почерка.

Так и было. Синтия, путешествующая под именем миссис Руби Красс, прибудет в Рено, поселится в отель и получит развод. Затем Руби исчезнет.

И на этом конец…

Всё, что нужно было сделать Крассу, это ждать. Подождать, пока закончится лето. Подождать когда подойдет время отапливать дом. Затем в печи развести небольшой огонь, в котором исчезнут шесть свертков из морозильной камеры.

Руби исчезнет.

Это будет конец. Дальше — продать дом, убраться отсюда и присоединиться к Синтии на побережье. Всё было хорошо связано — так же хорошо, как и те свертки, что лежат внизу в морозилке.

Красс выпил по этому поводу.

Было рано ложиться спать, поэтому он выпил ещё бокал. Затем третий. В конце концов, всё это было тяжело. Сейчас он мог признаться в этом себе. Он заслужил небольшой отдых. Например, ещё один бокал…

Четвертый принес расслабление. Красс откинул голову назад в кресле. Его глаза были закрыты. Рот открыт. Всё было тихо… очень тихо…

За исключением тихих ударов.

Звук, казалось, доносился с лестницы — лестницы в подвале. Шум совсем не походил на шаги, просто тихие удары. Что-то шлепнулось и ударилось с глухим стуком, а потом покатилось, катилось всё ближе и ближе.

Голова Руби закатилась в комнату.

Просто её голова.

Она остановилась примерно в ярде от того места, где Красс лениво развалился в своем кресле. Он мог бы вытянуть ногу и коснуться перевернутого лица ногой, если бы захотел.

Он не хотел.

Лицо уставилось на него, а затем губы раздвинулись. Губы не открываются, когда отрублена голова, но отрубленные головы и не катаются.

Но здесь было по-другому. И губы раздвинулись.

Красс услышал, как она шепчет.

— Ты слышишь меня, Уолтер? Ты думаешь, что я мертва, не так ли? Ты думаешь, что убил меня и запер навсегда. Ну, ты ошибаешься, Уолтер. Ты не можешь убить меня. Ты не можешь запереть меня.

О, ты прекрасно потрудился над моим телом и запер его. Но ты не можешь убить мою ненависть. Ты не можешь прогнать мою ненависть. Она разыскивает тебя, Уолтер, разыскивает и уничтожит тебя!

Она говорила глупости, мелодраматические глупости. Да, голова мёртвой женщины говорила глупости. Но Красс все равно слушал.

Он слушал, как голос Руби рассказывал ему всё. Всё о его планах с Синтией. Всё о её поездке, о разводе, продаже дома и уходе. Казалось, она знала всё.

— Ты хотел держать мое тело в морозильной камере до осени, пока не сможешь разжечь огонь в печи и сжечь его. Это была твоя умная идея, Уолтер.

Но это не сработает. Потому что я не останусь в этой морозилке. Моя ненависть не позволит мне. Мы, Каджуны, знаем, как ненавидеть, Уолтер. И мы знаем, как убивать — даже из могилы!

Ты не посмеешь убежать из этого дома и оставить моё тело здесь. И ты не посмеешь развести огонь, пока не наступит осень. Это вызовет подозрения.

Значит, ты здесь в ловушке, Уолтер. Ты в ловушке, слышишь?

Уолтер Красс не слышал. Слова были заглушены звуками его собственного удушья. Он стал задыхаться, и это заставило его проснуться.

В ту минуту, когда он открыл глаза, он понял, что это сон. С ним никого не было — ни одна голова не смотрела вверх.

Но он должен быть уверен в этом, полностью уверен.

Вот почему он вернулся в подвал. Он называл себя пьяным дураком со слишком богатым воображением в ту минуту, когда включал свет там внизу. Естественно, всё было в порядке.

Морозильная камера мурлыкала всё ту же весёлую мелодию в углу. Замок был закрыт.

Просто из любопытства Красс повернул ручку замка и открыл дверь.

Волна холодного воздуха ударила ему в лицо, когда он наклонился и осмотрел свёртки. Конечно, ничего не пропало. Все шесть связок были на месте.

За исключением того, что большой сверток… круглый сверток… тот, который Красс положил на дно… был сейчас на самом верху!

Красс быстро покинул подвал, но только после того, как убедился, что морозильник снова надежно заперт.

Когда он снова поднялся наверх, он понял, что это какая-то ошибка. Так и есть. Это был просто кошмар — голос его собственной совести.

На следующее утро Красс снова почувствовал себя хорошо. Он позвонил в квартиру Синтии. Не было ответа. Это было хорошо — это означало, что она действительно уехала в Рено. Теперь всё будет хорошо, если только он сохранит самообладание.

Он положил трубку и вышел на кухню, чтобы приготовить завтрак.

Именно тогда он увидел то, что лежало на полу возле ступеней подвала.

По сути, там не на что было смотреть. Просто небольшая полоска мясной бумаги — маленькая кровавая полоска мясной бумаги, которая могла оторваться от куска мяса!

Красс был смелым человеком. Он не открыл от ужаса рот, не потерял сознание и не бросился прятаться под кроватью.

Он спустился по ступенькам в подвал и открыл морозильник. Ему не нужно было его отпирать — он был разблокирован.

Теперь в камере было только пять свёртков.

Одна из связок пропала!

Красс обернулся, оперевшись о край морозильной камеры для поддержки. Затем он запер её и подошёл к углу, чтобы взять мясницкий нож.

Затем с ножом в руке он начал обыскивать подвал.

Он даже не осмелился признаться самому себе в том, что искал. Это была длинная, тонкая упаковка — и он мог представить, как что-то ползет в тени подвала, словно большая белая змея. Но он не смог ничего найти.

Через некоторое время Красс поднялся наверх. Он всё ещё держал нож, так на всякий случай. Но и наверху ничего не было. Этого нигде не было. Оно пряталось. Да, пряталось.

Рано или поздно он заснет. Тогда это выйдет. Оно скользнет по полу, обовьётся вокруг его шеи и задушит его.

Да, это был не сон. Тело Руби всё ещё было живо там внизу; живо и полно ненависти.

Она была права. Красс не мог уйти, потому что сюда рано или поздно кто-нибудь ворвется и найдет её там. Он не мог так же зажечь огонь в середине лета.

Поэтому ему придется остаться здесь. Вот чего она хотела. Он останется здесь и уснет, а потом она…

Нет. Так не должно быть.

Лучше рискнуть и убежать. Если он будет достаточно умным, возможно, его не найдут. Отсутствие Руби было объяснено Синтией, выдававшей себя за неё в Рено.

Может быть, если он распространит историю о «разводе» и скажет, что уходит, чтобы последовать за Руби и убедить её вернуться — это может сработать. Тогда он мог бы встретиться с Синтией там, и они могли бы скрыться вместе. Они могли бы отправиться в Мексику, да куда угодно.

Да. Это был вариант. Единственный вариант. И лучше ему не оставаться здесь дольше.

«В ловушке, ты меня слышишь?»

Ну, он не останется в этой ловушке. Сейчас он уйдет.

Красс поднялся наверх и начал собирать чемодан. Не было времени для тщательного отбора — он взял одежду и предметы, которые были действительно ему нужны, и оставил всё остальное. Он путешествовал налегке и путешествовал быстро.

В чемодане было всё, что ему нужно, кроме денег. Они были в сейфе в столовой, которую он превратил в «библиотеку».

Он стащил свой чемодан вниз по лестнице в зал, положил его и направился в библиотеку за наличными. В маленьких купюрах было около восьмисот долларов, плюс его облигации, страховые полисы и банковская книжка. Он остановится в банке по дороге в офис. Лучше придумать хорошую плаксивую историю для связки там внизу.

Когда он повернул за угол, ему показалось, что какая-то тень поспешно пробежала по полу. Но тени не бегают. И тени не издают шум…

Уолтер Красс уставился на свой чемодан. Он больше не был заперт и закрыт. Он был открыт. Открыт — и распакован!

Его одежда валялась на полу в холле.

А с лестницы подвала донесся стук… слабый, удаляющийся стук…

Да. Что-то ползло обратно в подвал. Он не мог позволить этому уйти на этот раз. Это может открыть окна и последовать за ним. Оно не позволит ему сбежать!

Красс бросился наверх в спальню. Он оставил тяжелый нож на кровати. На этот раз он устроит тщательный поиск. Прежде всего, он вынет все оставшиеся свёртки из морозилки и разрубит их на ещё более мелкие кусочки. Затем он найдет недостающий пакет и проведет над ним ту же процедуру.

Нарезать всё на мелкие кусочки. Это был выход!

Тяжело дыша, он побежал вниз по лестнице и направился к ступенькам подвала. Он переложил нож в левую руку, щелкнув выключателем света в подвале. Теперь он мог видеть всё там внизу. Ничто не ускользнет от него. Ничто не ускользнет от его ножа.

Морозильник гудел. Казалось, что этот гул превратился в насмешливое безумное жужжание, когда Красс открыл крышку и заглянул в его холодные глубины.

Там было пусто.

Пакеты пропали. Все свёртки пропали!

Красс выпрямился. Он схватился за ручку ножа и развернулся лицом к центру подвала.

— Я не боюсь, — крикнул он. — Я знаю, что ты здесь! Но у меня есть нож. Перед тем, как уйти, я найду тебя и разрублю на кусочки!

Резкий щелчок поставил точку в его словах.

Это был щелчок выключателя в начале лестницы. Свет был потушен!

— Руби! — завопил он. — Руби, — это ты выключила свет. Но я найду тебя! Я всё ещё слышу тебя, Руби!

Это было правдой. Он слышал.

Рядом с ним раздавался тихий шорох. Мягкий, хрустящий звук, похожий на распаковку бумаги из свертка. Из нескольких свертков.

Раздался скользящий звук и глухой стук.

Красс отступил назад, пока не встал у стены. Он вертел ножом в темноте. Он начал махать им по широкой дуге над полом у своих ног.

Но шлепки и удары продолжались. Всё ближе и ближе.

Внезапно Красс начал колоть по полу своим ножом. Он издавал громкие приступы смеха, когда выдыхал воздух.

Что-то скользнуло позади него. Теперь он чувствовал холод вокруг себя: прикосновение ледяных пальцев, поцелуй холодных губ, липкую ласку замерзшей руки. А затем ледяная лента была плотно прижата к его шее.

Крик был прерван. Нож упал на пол. Красс почувствовал, как холод стискивает его горло, почувствовал, что падает назад в огромный холод. Он упал в холод, но уже ничего не знал, потому что все замерзало, замерзало…

Прошло несколько недель до того, как Синтию разоблачили как обманщицу в Рино, и прошёл почти месяц, прежде чем власти ворвались в резиденцию Красса.

Даже после проникновения в дом потребовалось пятнадцать минут предварительного обыска, прежде чем лейтенант Ли из отдела по расследованию убийств решил спустится в подвал.

Еще пятнадцать минут были проведены в безумных догадках и недоверчивых предположениях.

Именно тогда, и только тогда, Ли позвонил.

— Привет… этот Берк? Ли, Убойный отдел. Да… мы сейчас в доме. В подвале нашли тело, запертое в морозильной камере. Нет… это мужчина. Уолтер Красс. Его жена? Да… мы нашли её, все в порядке. Разрубленную на куски, которые лежат вокруг морозильника. Все, кроме её правой руки. Отсутствует? Нет, она не пропала. Она лежит наверху морозильника. Я сказал, что она находится наверху морозильной камеры, удерживая замок закрытым. Я не знаю, как вам это сказать… но похоже, что эта рука толкнула Уолтера Красса в морозильник, а затем заперла его!

ЧЕЛОВЕК, ГОВОРИВШИЙ ПРАВДУ

/совместно с Джимом Кьельгардом/

(The Man Who Told the Truth, 1946)

Перевод К. Луковкина

1.

Когда Хартвуд вошел, ему показалось, что в комнате душно. Он решил, что так на него подействовал алкоголь в сочетании с закрытыми окнами. Но когда он распахнул окна, ничего не изменилось. Со всех сторон на него словно давил тяжелый груз.

Хартвуд сел на кровать, обхватив голову руками. По будильнику на комоде он заметил, что уже перевалило за два. Ему следовало быть в постели еще четыре часа назад. Если завтра наступит похмелье, и он это покажет, старый Бреннер повиснет у него на шее еще сильнее прежнего. Хартвуд попытался встать и не смог. Гораздо приятнее было сидеть на краю кровати, обхватив голову руками. Он мечтательно смотрел, как стрелки будильника передвинулись вперед еще на пять минут.

Затем Хартвуд резко поднял глаза, и в голове у него прояснилось. С воздухом в его комнате что-то было не так. Он ничего не видел, но чувствовал. Явная, ощутимая вибрация. Тяжесть. Это не было тяжестью в его голове, оно действовало извне. Сильное, невыносимое давление.

И затем… оно исчезло.

Да, именно так.

Ощущение гнетущей тяжести исчезло, как будто то, что вошло в атмосферу, постепенно приспосабливалось к местным условиям. Через несколько минут Хартвуд почувствовал себя легким, веселым, счастливым. Если бы он только мог быть таким все время, вместо того чтобы вкалывать по восемь часов в день у «Свази и Слоуна» за тридцать баксов в неделю! Он был рожден для лучших вещей, но у него никогда не было перерывов. Неудачник Хартвуд. Вот он кто. Никакой справедливости. Неудивительно, что в последнее время он пил все больше и больше. Но сейчас он чувствовал себя хорошо. Как будто у него было предчувствие; ощущение, что завтра все изменится к лучшему. Конечно, все это было сплошным надувательством. Завтра он вернется туда, где старый Бреннер сможет до него добраться.

Его босс, старый Бреннер, просто обожал ездить на нем. Хартвуд вынужден был признать, что боится старика. Этот старый краб мог уволить Хартвуда в любой момент, когда ему вздумается. Он знал это, и Хартвуд тоже знал. Хартвуд часто мечтал о том, что он сделает с Бреннером, если тот когда-нибудь окажется в его власти.

— Бреннер, — сказал он вслух, — грязная, вонючая крыса.

— Правильно, — сказал голос. — Верно на сто процентов.

Хартвуд вскочил с кровати. Он огляделся по сторонам. Комната, конечно, была пуста, если не считать его самого. Больше здесь никого не было. Этого не может быть. Дверь шкафа была открыта, и он заглянул внутрь. Шкаф тоже был пуст. Хартвуд усмехнулся.

— У этого пойла чертовски сильное действие, — пробормотал он.

— Это не выпивка, Хартвуд, — сказал голос. — Посмотри на дверь.

Хартвуд моргнул, глядя на дверь. Постепенно он разглядел зеленоватый туман, около трех футов высотой, конусообразный, с большим концом наверху и острием на полу. Временами оно тускнело так, что он совсем ее не видел и не мог разглядеть отчетливо детали. Туман раскачивался взад и вперед с мягким, колеблющимся движением.

Голос исходил именно из него. Это был высокий голос, не отраженный эхом, как будто шел прямо из головы Хартвуда. Но он видел туман.

— Кто ты такой? — прошептал Хартвуд.

— Неважно, — сказал голос. — Я хочу поговорить с тобой, и если ты выслушаешь, то будешь в выигрыше.

Хартвуд покачал головой. Это же сон! Он сидит на краю кровати и разговаривает с зеленым туманом! Старый Бреннер всегда говорил, что он сумасшедший. Но с таким же успехом он мог бы досмотреть сон до конца.

— Каком еще выигрыше? — спросил он.

— Тебе не нравится твоя жизнь, не так ли, Хартвуд? Эта работа по тридцать долларов в неделю — тебя угнетает, верно? Ты хотел бы быть богатым и могущественным?

— Конечно. Я бы все отдал…

— Нам нет нужды обсуждать дары. Я не принимаю подарков, — сказал голос. — Это всего лишь злые сплетни. Я предпочитаю дарить подарки… для тех, кого я считаю достойными их. Ты такой человек, Хартвуд. Я решил дать тебе богатство и власть.

— Каким образом?

— С этой ночи все, что ты скажешь, при условии, что это может произойти в будущем и еще не случилось, обязательно произойдет. Все, что тебе нужно сделать, это озвучить свои мысли.

— Все, что я скажу, сбудется, — цинично повторил Хартвуд. — А ты знаешь еще какие-нибудь сказки?

— Это не сказка. Я могу дать тебе эту силу, но без оговорок. Все, что ты произнесешь, сбудется. Можешь проверить это, сказав, что утром у тебя не будет похмелья.

— Утром у меня не будет похмелья, — сказал Хартвуд и заснул.

2.

На следующее утро Хартвуд вскочил с постели с первым звонком будильника. Он пробежал через всю комнату, выключил будильник и закрыл окно, прежде чем осознал, что сильно выпил прошлой ночью и проспал всего три часа. Он должен быть очень усталым и страдать от головной боли. Вместо этого он еще никогда не чувствовал себя более энергичным или живым.

Когда сон прошлой ночи вспомнился ему, Хартвуд задумчиво сел на край кровати и снял пижаму. Конечно, это был сон — но какой! Он вспомнил, что все, что он произнесет, должно было сбыться. Сегодня вечером ему придется вернуться в то же самое место за той же порцией виски. Это не могло быть плохо, если вызвало подобный эффект. Но к тому времени, как он побрился и умылся, мысли о предстоящем дне нагнали тоску. Предстояло провести еще восемь бесконечных часов у «Свази и Слоуна» под придирчивым присмотром старого Бреннера. Хартвуд застонал. Он уже девять лет работал на эту контору и должен был заниматься чем-то еще, кроме черной работы. У других людей есть занятия получше.

Хартвуду никогда не приходило в голову, что он мог бы получить что-то получше, если бы не был слишком ленив, чтобы работать для этого. Одевшись, он вышел из комнаты и направился к фургону Джо. Он был голоден и только сейчас вспомнил, что вчера вечером хотел еще выпить и не мог купить ничего, потому что у него больше не было денег. У него и так было достаточно дел в закусочной, чтобы Джо больше не доверял ему. Но он посмотрит, не удастся ли ему еще раз как-нибудь извернуться. Он заказывал что-нибудь поесть и, закончив, бросался к двери. Придется действовать быстро. В прошлый раз Джо сказал ему, что будет, если он попробует еще раз, а ведь Джо весил сто девяносто фунтов.

Хартвуд вошел в фургон и сел за стойку. Он старался делать вид, что у него есть деньги, но чувствовал, что не собирается их тратить. Джо слишком много лет проработал в этом бизнесе, чтобы не суметь довольно точно определить бездельника на глаз. И все же Хартвуд был голоден.

— Яичницу с беконом и чашку кофе, — сказал он.

Джо поставил тарелку на стойку, сунул ему чашку кофе и вышел из-за стойки, чтобы занять позицию перед дверью. Хартвуд наблюдал за ним краем глаза, пока ел. Джо знал, что он собирается попробовать сбежать, и был готов позаботиться, чтобы он этого не сделал. Хартвуд принялся за еду, отчаянно пытаясь выиграть время. Когда он закончил, Джо все еще стоял. Хартвуд глубоко засунул руку во внутренний карман пиджака в поисках каких-нибудь бумаг. Глядя на них, он мог задержаться до тех пор, пока не войдет другой покупатель и Джо снова не окажется за прилавком.

— Жаль, что у меня нет четырех баксов, — пробормотал он.

Но — что это было? Пальцы Хартвуда коснулись чего-то твердого и круглого, и он вытащил полдоллара! Он с облегчением вздохнул: должно быть, положил монетку в карман и забыл. Он небрежно бросил монету на прилавок, со злорадным удовольствием отметив огорчение на лице Джо, когда тот вернул пятнадцать центов сдачи. Хартвуд вернулся на улицу, настолько довольный этим маленьким триумфом, что это окрасило в более светлые тона весь день. Он никак не связывал удачную находку полдоллара с событиями прошлой ночи. Теперь тот сон существовал для него только как забавное воспоминание, вызванное слишком большим количеством виски. Он остановился на перекрестке, ожидая, когда загорится светофор. Полицейского там не было.

Когда свет загорелся, Хартвуд шагнул с обочины — и мгновенно отпрыгнул назад, чтобы не попасть под такси, несущееся по улице. Хартвуд бросил на авто свирепый взгляд.

— Надеюсь, ты сломаешь себе шею! — злобно пробормотал он.

Едва он успел произнести эти слова, как такси вильнуло на стремительной скорости, на долю секунды замерло в воздухе и с грохотом и звоном разбитого стекла врезалось в фонарный столб. Хартвуд побежал туда. Водитель такси сидел, сгорбившись над рулем, его голова повернулась под неправильным углом.

Хартвуд смотрел на таксиста, пока один из полицейских в синей форме не помахал ему рукой; казалось, полдюжины полицейских появились из ниоткуда. Несколько минут после инцидента Хартвуд шел молча, с благоговейным трепетом вспоминая, что сказал ему конус зеленого тумана. Он пожал плечами. В этом не могло быть ничего особенного. Отсутствие похмелья, находка полдоллара и крушение такси — все это было совпадением. Ну, имел ли он к этому какое-то отношение или нет, таксист получил по заслугам.

Наконец Хартвуд явился в контору, где работал. Он в панике взглянул на часы в холле и понял, что снова опоздал на десять минут. Но, может быть, он все-таки сумеет проникнуть внутрь, не попавшись на глаза старому Бреннеру. Хартвуд бесшумно открыл дверь и повесил шляпу и пальто на вешалку. Он попытался проскользнуть к своему столу, но в этот момент из кабинета вышел старик Бреннер. Хартвуд схватил гроссбух, но над ним уже стоял старый Бреннер.

— Хартвуд! — рявкнул он. — Ты уже в третий раз за три недели опаздываешь.

Хартвуд опустил глаза, чтобы скрыть ненависть и отвращение.

— Да, сэр, — кротко ответил он.

— Это твой последний шанс, — продолжал старый Бреннер. — Если ты снова опоздаешь, тебе понадобится другая работа.

— Да, сэр, — повторил Хартвуд.

— В таких вещах нет необходимости. Ты это знаешь, и я это знаю.

— Да, сэр.

Но когда старик Бреннер ушел, Хартвуд прикусил язык и сказал:

— Да что ты знаешь, — прорычал он. — Ни черта ты не знаешь.

3.

Все утро Хартвуд упорно трудился, не произнося ни слова. Он не пользовался популярностью в офисе, но это его вполне устраивало, потому что там ему тоже никто не нравился. Все они дураки, думал Хартвуд. Его коллеги усердно работали, не жалуясь, учились в свободное время и думали куда-нибудь попасть, бегая карандашами по гроссбухам «Свази и Слоуна», а сами Свази и Слоун забирали всю прибыль. У них были летние домики, конюшни для лошадей, лимузины с шоферами. Все остальные только и делали, что зарабатывали деньги для владельцев конторы.

Было без четверти двенадцать, когда Свази подошел к двери своего кабинета — Слоун почти все время был в разъездах. Хартвуд взглянул на Свази исподлобья. Старый конь притворился вполне свойским. Он называл всех служащих по именам и хлопал их по спине каждое Рождество. Но совместно с партнером он правил конторой железной рукой. Чего бы только не отдал Хартвуд, чтобы оказаться на его месте!

— Кто-нибудь передаст мистеру Бреннеру, что я хочу его видеть? — позвал Свази.

Притворство, решил Хартвуд. У старого Свази была секретарша, выполнявшая его поручения, и зуммер, по которому он мог бы позвонить Бреннеру, но он предпочитал делать все именно так, чтобы в офисе считали его обычным парнем и отдавали последнюю унцию пота во славу конторы. Хартвуд увидел, как девушка встала и открыла дверь кабинета Бреннера. Он услышал ее голос:

— Мистер Бреннер.

Ответа не последовало. Хартвуд увидел, как девушка прошла немного дальше в кабинет, и снова услышал ее зов. Потом она закричала и выбежала из кабинета, закрыв лицо руками. Старый Свази появился снова, склонившись над девушкой, которая опустилась в кресло и стонала. Она подняла дрожащую руку и указала на кабинет Бреннера. Затем Хартвуд вместе с семью другими служащими-мужчинами и Свази вошли в кабинет Бреннера. Оставшиеся в общем зале девушки тревожно шептались.

Старый Бреннер развалился в своем вращающемся кресле, свесив руки по бокам. Его глаза были открыты, пристально смотрели куда-то, и, если не считать судорожного вздымания груди, он выглядел абсолютно неподвижным. Свази склонился над ним.

— Бреннер! — позвал он.

Ответа не последовало. Свази пощупал его пульс, затем вместе с Хартвудом и Джеком Дорном поднял старого Бреннера со стула и перенес на кушетку в соседнем кабинете. Старик лежал неподвижно, вытянувшись во весь рост. Хартвуд озадаченно уставился на него. Свази покачал головой.

— Это похоже на внезапный удар. Кто-нибудь из вас обратил внимание, не было ли ему плохо сегодня утром?

— Он говорил с Хартвудом, — сказал Джек Дорн.

— Я не заметил в нем ничего необычного, — сказал Хартвуд. — Когда он разговаривал со мной, он казался вполне нормальным.

В кабинет вошел суетливый маленький доктор с черным саквояжем в руке. Он измерил температуру Бреннера, проверил его сердце и рефлексы.

— Не понимаю, — сказал он, нахмурившись. — Физически с ним все в порядке. Но я никогда раньше не сталкивался с подобным случаем. Как будто его разум накрыла черная тень и закрыла все вокруг. Он не способен поднять руку, или повернуть голову, или говорить — он словно новорожденный ребенок. Он дышит, и его сердце бьется, потому что таковы рефлексы.

Хартвуда будто ударило током. Он вспомнил слова, которые пробормотал, когда Бреннер оставил его. «Ты ни черта не знаешь». Теперь Бреннер ничего не знал! Хартвуд ахнул и, пошатываясь, подошел к окну. Распахнул его и подставил прохладному воздуху вспотевшую щеку. Похмелье, полдоллара и крушение такси могли быть простым совпадением. Но так ли это? И если да, то как все это могло произойти? Хартвуду казалось, что он сидит в своей комнате и рассматривает конус зеленого тумана. И снова он услышал голос, исходящий из этого конуса.

— С этой ночи все, что ты говоришь, сбудется.

Хартвуд почувствовал на своем плече руку Свази, и услышал его сочувственный голос.

— Я знаю, что ты чувствуешь, Хартвуд. Фирма понесет серьезные убытки, если мистер Бреннер не поправится. Но, в конце концов, такие вещи случаются. Я бы предложил тебе отдохнуть час-другой, пока не почувствуешь себя лучше.

Ошеломленный, Хартвуд вышел из кабинета. Должно быть, он сошел с ума, сказал он себе. Безумие. Этого не могло случиться. Скоро он проснется в своей комнате с похмельем и поспешит на работу ко времени. Он беспокойно огляделся по сторонам, чтобы узнать, не смотрит ли кто-нибудь на него и не говорит ли что-нибудь. Никто ничего не знал. Внезапный транс, поразивший старину Бреннера стал единственной темой разговора, так что ни у кого не оставалось времени ни на что другое.

Хартвуд не был голоден и даже не думал о еде, выходя на улицу. Все его мысли занимал конус зеленого тумана и то, что тот ему сказал. Он сунул руку в карман, чтобы ущипнуть себя. Боль была вполне реальной. Стоявший посреди улицы регулировщик что-то крикнул ему.

— Заткнись, — пробормотал Хартвуд.

Полицейский остановился на середине своей тирады и развернулся, чтобы остановить еще одну вереницу машин. Хартвуд снова ахнул. Все не могло происходить просто так. За свою жизнь он не сталкивался с таким количеством совпадений. Это было неспроста!

Хартвуд прошел в парк и сел на скамейку у набережной напротив лагуны. Он был сильно взволнован, но еще больше смущен. У него должно было быть время подумать. Если он, Чарльз Хартвуд, мог сделать что-то реальным, просто озвучив это — если все, что он сказал, сбылось — его возможности были настолько ослепительны, что разум не мог осознать их.

Он смутно различил пару лебедей, плавающих в лагуне. На мгновение Хартвуда охватил соблазн сказать, что самый большой лебедь утонет в воде, но он сдержался. Если бы это не сработало, разочарование в данный момент было бы слишком сильным.

Сумасшедший он или нет, но в течение следующего часа станет маленьким королем. Он собирался поверить, все ли произнесенное им сбудется. Но не стоило обманывать себя слишком долго. Из всех мужчин и женщин в конторе нашлось бы по меньшей мере двадцать человек, которых старый Свази выбрал бы на место Бреннера, прежде чем доберется до кандидатуры Хартвуда. Если, озвучив свое намерение получить работу Бреннера, Хартвуд действительно получит ее, то он убедится, что случившееся прошлой ночью было не просто пьяным сном. Если бы он этого не понял, то понял бы, что все, что произошло сегодня — просто случайность.

— Я дам Бреннеру работу, — сказал он.

4.

Хартвуд все еще задыхался и дрожал, когда вернулся в офис. Он сел за свой стол, но не открыл ни одной бухгалтерской книги. Вокруг деловито гудел кабинет. Бреннер был просто еще одним человеком в довольно большой организации, и эта организация не могла остановиться надолго лишь по той причине, что из состава выбыл другой человек. Хартвуд подумал о далеких офисах и фабриках Свази и Слоуна.

Этот офис был всего лишь штаб-квартирой, мозговой клеткой, посылавшей импульсы в другие офисы, которые, в свою очередь, передавали их двадцати тысячам человек. В течение девяти лет Хартвуд был всего лишь маленьким винтиком в этой большой машине. Сегодня днем он может сделать свой первый шаг наверх. Завтра — кто знает, что может случиться завтра?

Тем не менее Хартвуд был удивлен, когда секретарша Свази вышла из кабинета и подошла к его столу.

— Мистер Свази хочет вас видеть, — сказала она.

Когда он встал, лицо Хартвуда покраснело, а сердце бешено заколотилось. Он видел вокруг себя лица людей, с которыми работал все эти годы. Они были удивлены, возмущены, обеспокоены. Все они знали, что Свази придется назначить кого-нибудь на место Бреннера, но никто из них не думал, что это может быть Хартвуд. Секретарша провела Хартвуда через приемную в кабинет Свази и вернулась к своему столу. Хартвуд нервничал, когда остался один на один с руководителем конторы. Может быть, старина Бреннер что-то сказал перед тем, как потерять сознание.

— Мистер Хартвуд, — сказал наконец Свази, — вы работаете в фирме довольно долго?

— Девять лет, — пробормотал Хартвуд.

Он чувствовал, здесь что-то не так. Во-первых, старый Свази назвал его «мистером Хартвудом». Никогда прежде Хартвуд не слышал, чтобы тот называл кого-нибудь мистером. Но это было еще не все. Свази, хозяин миллионов долларов, на самом деле, казалось, боялся его! Хартвуд искал подвох. Конечно, он был недостаточно важен и никогда не делал ничего настолько значимого, чтобы вызвать у старого Свази чувство страха. Может быть, именно так люди получают повышение — или увольняются.

— Девять лет — это большой срок для работы без признания, — сказал Свази. — Но наша фирма вознаграждает своих верных работников. Мистер Хартвуд, вы не могли бы занять место мистера Бреннера?

— Да!

— Хм-м, — старик Свази откинулся на спинку стула. — Тогда это место принадлежит вам, мистер Хартвуд.

Хартвуд наблюдал за боссом прищуренными глазами, но в голове у него все кипело, ликовало, сходило с ума. Свази предлагал ему эту работу не потому, что хотел этого, и не потому, что считал Хартвуда лучшим кандидатом на эту должность. Что-то толкнуло Свази на такой поступок, и Хартвуду показалось, он понял, что именно. У него не было ни малейшего представления о личности и природе необычного гостя прошлой ночью. Достаточно было того, что оно присматривало за Хартвудом, обладало достаточной силой, чтобы заставить старого Свази бояться его.

— Спасибо, — сухо сказал он.

— Очень хорошо, мистер Хартвуд. Вероятно, вы уже знакомы с политикой фирмы, но я повторюсь специально для вас. Нашей целью всегда было платить нашим сотрудникам достойную зарплату. Мы считаем справедливым требовать эффективности, но и платим за это. И, что очень важно, мы просим, чтобы ни один человек, занимающий ключевую должность, не делал ничего, что могло бы повредить единству фирмы в целом. Ваша работа…

— Послушайте, — хрипло сказал Хартвуд, — если я здесь главный, я сам отдаю приказы. Понятно?

Хартвуд откинулся на спинку стула, пораженный и немного потрясенный тем, что только что сказал. Однако самое время бросить жребий — сейчас или никогда. С развитой проницательностью человека, который всю свою жизнь только и делал, что хватался за малейшее преимущество, он почувствовал, что у старого Свази есть веские причины бояться его. Когда человек боится другого, с ним можно сделать все, что угодно. Затаив дыхание, он ждал реакции старого Свази.

— Все в порядке, мистер Хартвуд, — сказал он наконец. — Ты за все отвечаешь.

Голова у Хартвуда пошла кругом, когда он покинул старого Свази и направился в кабинет, до сегодняшнего утра принадлежавший Бреннеру. Он все еще не знал, что произошло, не мог понять. Он знал только то, что прожив полжизни в негодовании на власть имущих, он сам оказался у власти! У него все еще не было никаких определенных планов, когда в шесть часов он вышел из офиса. Внезапное уважение к нему, охватившее Джека Дорна и остальную контору, осталось почти без внимания. Хартвуду хотелось побыть одному, хотелось уединения, чтобы он мог подумать и все спланировать.

Его карман был полон денег. Хартвуд зашел в закусочную, заказал и съел тарелку бобов. Он рассеянно положил на прилавок двадцатидолларовую купюру и велел Джо взять его, Хартвуда, старый долг. В обычной ситуации счет был бы предметом горьких придирок. Теперь Хартвуд не обращал на это внимания. Сегодня ему не хотелось пить. Он уже был пьян этой новой, принадлежавшей ему силой.

Хартвуд поднялся в свою комнату и сел на край кровати, уставившись в стену. В голове все настолько запуталось, что он не мог отделить одно от другого. Желания появлялись, набросились на него и снова исчезали. Хартвуд хотел все, о чем думал. Но в то же время по неупорядоченному узору его размышлений пробежала нить осторожности. Если он попросит слишком много вещей сразу, может возникнуть проблема, и он потеряет все. Например, что-то большое. Самое большое, что он мог хоть немного понять, — это Свази и Слоун. Он не знал точно, насколько велика компания, но решил, что доберется до ее вершины первым.

— Завтра, — сказал он, — я возглавлю фирму Свази и Слоуна.

Хартвуд встал очень рано. И снова он чувствовал себя свежим и бодрым, но по-прежнему сомневался в реальности происходящего. О да, он знал все о вчерашнем дне. Но это был всего лишь один день, который навсегда останется камео на фоне унылой картины человеческой жизни. Все это случилось бы в любом случае. Он мог бы получить повышение просто потому, что долгое время работал на Свази и Слоуна, а старый Свази мог считать его лучшим кандидатом на эту должность. Он думал, что старик Свази боится его, и не может ясно мыслить, потому что предложение о повышении в должности прозвучало как гром среди ясного неба. Свази не уволил его, потому что понимал, что Хартвуд, естественно, будет в восторге от нового назначения.

Хартвуд заставил себя сдержаться, но, несмотря на это, пришел в офис на полчаса раньше. По давней привычке он чуть не упал в кресло за своим старым письменным столом, но вовремя опомнился и направился к кабинету Бреннера. Там он сел во вращающееся кресло и стал ждать. Теперь он был спокоен, полностью владел собой. Да, все произошло естественно. Если это и было немного поразительно, то не удивляло. Но, по крайней мере, он был главным в офисе, и все эти змеи, которые издевались над ним в течение многих лет, теперь должны следить за каждым своим шагом. Вошла секретарша, поздоровалась с ним и направилась к своему столу.

Хартвуд открыл дверь за несколько минут до восьми, но в разочаровании закрыл ее. Все пришли вовремя, и у него не нашлось никакого повода, чтобы кого-то выругать. Что ж, у него еще будет предлог завязать с кем-нибудь отношения еще до конца дня, или не зваться ему Хартвудом. Он рассеянно выдвинул ящик стола и принялся листать лежавшие там бумаги. На столе секретарши дрогнул звонок. Хартвуд видел, как она подняла трубку.

— Да? Хорошо, я скажу ему, мистер Свази.

Она повернулась к Хартвуду.

— Мистер Свази хочет вас видеть, мистер Хартвуд.

На мгновение Хартвуд замер во вращающемся кресле. Свази хотел его видеть, не так ли? Ну, хорошо, значит, повеселимся. Кроме того, самое большее, что мог сделать Свази, — это разжаловать его обратно на прежнюю должность. Хартвуд протопал из своего кабинета в кабинет босса.

Старый Свази сидел за своим столом. Хартвуд пристально посмотрел на него. Лицо старика посерело, а глаза были красными и очень усталыми. Десятки окурков лежали на подносах на столе. Вероятно, он провел здесь всю ночь.

— Мистер Хартвуд, — хриплым шепотом произнес Свази, — я не хочу, чтобы вы думали, будто против вас что-то замышляют.

— Не думаю, — озадаченно ответил Хартвуд.

Старый Свази устало улыбнулся.

— Очень хорошо, мистер Хартвуд. Я надеялся, что вы воспримете это в таком духе и сможете простить старика. Но мы с мистером Слоуном создали этот бизнес. Мистер Хартвуд, выслушайте меня прежде, чем приступите к работе. Есть неоспоримые преимущества в том, чтобы быть в положении, подобном моему и мистера Слоуна. У нас в штате двадцать тысяч человек в различных должностях. Это значит, что мы заботимся примерно о восьмидесяти тысячах сотрудников. Если вы будете продолжать заботиться об этих людях, как это делаем мы, платить хорошую зарплату, и помогать им поддерживать тот уровень жизни, к которому они привыкли, то и мистер Слоун, и я готовы предоставить себя в ваше распоряжение без всякой компенсации.

Хартвуд вскочил на ноги.

— Вы с ума сошли? — без обиняков спросил он.

Еще больше усталости, казалось, отразилось на лице старого Свази.

— Простите, но я должен был это сказать, мистер Хартвуд. Конечно, вы можете поступать так, как посчитаете. Теперь я передаю вам пятьдесят один процент акций компании «Свази и Слоун». Могу добавить, что вчера днем я был совершенно уверен, что вы его получите. Поздравляю, мистер Хартвуд.

У Хартвуда отвисла челюсть. Его глаза выпучились, когда он смотрел мимо головы Свази в окно. Это сработало! Все было так! Все, что он сказал, сбылось! Внезапно все ускорилось, будто в его мозгу закрутилась пленка. Теперь он думал о том, что мог бы сказать… о том, что может сбыться…

«Я буду жить вечно.»

«Я буду править миром.»

«Все на Земле станут моими рабами.»

«Я сильнее самого Бо…»

Это было уже слишком. Его разум не мог охватить это. Может быть, потому, что атмосфера вдруг стала такой тяжелой, очень плотной…

Хартвуд моргнул, глядя на старого Свази, пытаясь нащупать слово, фразу, что-нибудь подходящее для нового владыки мира. Но все, что он мог сделать, это опустить руку на стол и вызвать одно из своих обычных выражений.

— Ну, будь я проклят! — сказал Хартвуд.

В следующее мгновение он уже лежал на полу, а старый Свази смотрел на мертвеца, который минуту назад был жив. На лице Хартвуда застыло выражение человека, незадолго до смерти узнавшего, что его душа должна претерпеть все муки ада.

ЕНОХ

(Enoch, 1946)

Перевод Р. Шидфара

Каждый раз одно и то же. Сначала ты его чувствуешь. Представляете — по голове, по самой макушке, быстро-быстро семенят малюсенькие ножки? Топ-топ, топ-топ, взад и вперед, без остановки… Так оно всегда начинается.

Ты ничего не видишь. Действительно, как можно разглядеть, что делается у тебя на голове? Решили схитрить, терпеливо подождали как ни в чем не бывало, а потом быстренько провели по волосам, чтобы стряхнуть непонятное существо? Нет, так просто его не поймаешь. Он все понимает. Прижмите обе руки к голове — даже так умудрится выскользнуть. А может, он умеет прыгать, кто его знает?

Понимаете, он ужасно быстрый. И даже не пытайтесь не обращать на него внимания. Если не помогает первая попытка, он делает вторую. Спускается по шее и начинает шептать всякие разности на ухо.

Вы чувствуете его, такое крохотное, холодное существо, тесно прильнувшее к самому мозгу. Коготки у него, наверное, выделяют какое-то обезболивающее средство, потому что вам совсем не больно. Но потом видишь на шее маленькие длинные царапинки, которые долго кровоточат. Ощущаешь только одно: ледяное тельце, все время давящее на затылок. Прижалось и постоянно шепчет, шепчет, шепчет.

Тут наступает решающий момент. Вы начинаете с ним бороться. Пытаетесь отвлечься, забыть о навязчивом шепоте, спорите. Потому что, если послушаете, все пропало. Придется делать то, что он велит.

Он такой хитрый, такой умный!

Он знает, как напугать, чем пригрозить, если осмелишься перечить. Но я-то больше почти не пробую. Для меня же лучше просто внимательно слушать, а потом молча исполнять, как сказано.

Пока не противишься шепоту, все не так уж плохо. Он ведь может быть таким убедительным, таким ласковым. То, что ты слышишь, так соблазнительно! Ох, чего он только не обещает, этот шелковый, мягкий шепоток!

Енох всегда выполняет свои обещания.

Здешние считают, что я бедный, ведь у меня никогда не водятся деньги и живу я в старой хижине у самого болота. Но он дает богатства почище людского злата!

Когда я выполняю то, что велит голос, в благодарность он вытаскивает меня из моего тела и уносит далеко-далеко на много дней. Понимаете, кроме нашего мира существует множество иных мест. Там я царствую.

Люди смеются надо мной, дескать, у меня нет друзей. Девчонки из города называли меня «пугалом». Но часто, после того, как я сделаю свое дело он приносит цариц разделить со мной ложе.

Просто сны, галлюцинации? Да нет, едва ли. Сон — это жизнь в убогом домишке на краю болота; она больше не кажется мне взаправдашней.

Даже когда я убиваю…

Да, правда, я убиваю людей.

Вот чего хочет Енох, вот чего он требует, понимаете?

Вот о чем он шепчет все время. Он велит убивать для него.

Мне такое не нравится. Когда-то я даже с ним боролся, — ведь я вам уже говорил? — но теперь не могу.

В общем, он хочет, чтобы я убивал людей. Енох. Существо, живущее у меня на голове. Я не могу его увидеть. Не могу поймать. Только чувствую, слышу и повинуюсь голосу.

Иногда он оставляет меня в покое на несколько дней. Потом вдруг чувствую — вот он опять скребет по самому мозгу. И отчетливый шепот объясняет, что, кто-то снова идет к болоту.

Откуда он все это знает? Не спрашивайте у меня. Видеть он их не может, но всегда подробно описывает, и ни разу не ошибся.

— По Элисвортской дороге идет бродяга. Маленький толстый и лысый человек по имени Майк. На нем надеты коричневый свитер и голубая спецовка. Еще десять минут, и он свернет сюда. Когда солнце зайдет, остановится у большого дерева рядом со свалкой.

— Тебе лучше спрятаться за этим деревом. Подожди, пока он не начнет искать ветки для костра. Потом ты сам знаешь, что нужно сделать. Быстрее иди за топором. Поторопись.

Иногда я спрашиваю Еноха, как он потом меня наградит. Но обычно просто доверяюсь его словам. Все равно ведь придется выполнить все, как он говорит. Так что лучше сразу приниматься за дело. Енох никогда не ошибается и каждый раз ограждает от всяких неприятностей.

По крайней мере, так было до сих пор. До того последнего случая.

Однажды вечером я сидел в своем домишке, ужинал, и вдруг он начал говорить о девушке.

— Она скоро придет к тебе, — шептал голосок. — Красивая девушка, вся в черном. У нее отличная голова — прекрасная кость. Просто прекрасная.

Сначала я подумал, что он говорит об одной из тех, кого дает мне в награду. Но Енох имел в виду обычного человека.

— Девушка придет сюда и попросит помочь починить машину. Она съехала с шоссе, чтобы попасть в город быстрее. Теперь она совсем близко, у нее спустила шина, надо поменять.

Смешно было слушать, как Енох рассуждает о всяких там колесах и покрышках. Но он знает и о них. Он все знает.

— Когда она попросит помощи, ты пойдешь с ней. Ничего с собой не бери. В автомобиле лежит гаечный ключ. Используй его.

Впервые за долгое-долгое время я попытался сопротивляться. Я стал скулить:

— Нет, я не стану ее убивать, не стану…

Он только засмеялся, а потом объяснил, что сделает, если я откажусь. Повторял снова и снова.

— Лучше я поступлю так с ней, а не с тобой. Или ты хочешь, чтобы.

— Нет! — быстро сказал я. — Нет-нет! Я согласен.

— Ты ведь знаешь, я тут ни при чем, просто не могу обойтись без этого, — прошептал Енох. — Время от времени приходится обо мне заботиться. Чтобы я остался жив и сохранил силу. Чтобы мог и дальше служить тебе, давать разные вещи. Вот почему меня надо слушаться. А если не хочешь, я останусь с тобой, и…

— Нет! Я не стану больше спорить.

Я сделал, как он велел.

Прошла всего пара минут, и раздался стук в дверь. Все произошло в точности, как он нашептал мне на ухо. Такая яркая, красивая девушка, блондинка. Мне нравятся блондинки. Когда я пошел с ней к болотам, меня радовало одно — не придется портить ей волосы. Я стукнул ее гаечным ключом сзади.

Енох подробно описал, как поступить потом, шаг за шагом.

Я немного поработал топором, а затем бросил тело в зыбучий песок. Енох не оставил меня, он объяснил насчет следов от каблуков, и я от них избавился.

Я беспокоился о машине, но он рассказал, как использовать полусгнившее бревно, чтобы столкнуть ее в болото. Я зря боялся, что она не потонет, пошла ко дну как миленькая, и гораздо быстрее, чем можно было подумать.

С каким облегчением я смотрел, как скрывается в мутной жиже автомобиль! Ключ я тоже забросил в болото. Потом Енох велел мне идти домой, я так и сделал, и сразу почувствовал, как подступает приятная сонливость предвестник награды.

За эту девушку он пообещал что-то особенное, и я сразу погрузился в сон, чтобы поскорее получить, что заслужил. Почти не ощутил, что на голову больше не давит вес маленького тельца, потому что Енох оставил меня и прыгнул в болото за своей добычей.

Не знаю, сколько времени я проспал. Наверное, долго… Помню только, что начал пробуждаться с неприятным чувством, что Енох вернулся и произошли какие-то неприятности.

Потом проснулся окончательно от громкого стука в дверь.

Я немного подождал хотел услышать привычный шепоток, который подскажет как поступить.

Но Енох как назло отключился. Он всегда впадает в спячку… ну, после этого. Несколько дней его не добудишься, а я хожу сам по себе. Раньше-то я радовался такой свободе, но в тот момент — нет. Понимаете, мне нужна была его помощь.

Тем временем в дверь колотили все сильнее; дальше ждать становилось невозможно.

Я поднялся, открыл дверь.

В хижину ввалился старый шериф Шелби.

— Собирайся, Сет, — сказал он угрюмо. — Пойдешь со мной в тюрьму.

Я промолчал. Его маленькие черные глазки шарили по комнате. А когда этот колючий взгляд стал сверлить меня, я так перепугался, что захотелось куда-нибудь убежать и спрятаться.

Он, конечно, не мог увидеть моего Еноха. Ни один человек не способен на такое. Но тот был со мной, я чувствовал, как он пристроился на макушке, укрылся волосами, словно одеялом, вцепился в них. Спал как ребенок.

— Родные Эмили Роббинс сказали, что она хотела проехать через болото, — сказал старый Шелби. — Следы от шин ведут к зыбучим пескам.

Енох забыл предупредить об этих следах. Что я мог ответить? Вдобавок.

— Все, что вы скажете, может быть использовано против вас, — так объявил шериф. — Ну, пошли, Сет.

Я и отправился с ним. Ничего другого не оставалось. Добрались до города, и куча зевак попыталась открыть дверцы машины. Среди толпы я увидел женщин. Они визжали мужчинам, дескать, давайте, хватайте его!

Но шериф Шелби утихомирил всех, и наконец я, живой и здоровый, очутился в самом конце здания, где они держали заключенных. Он запер меня в средней камере. Остальные две были пустыми, так что я снова оказался один. Ну конечно, со мной остался Енох, который проспал все представление.

С утра пораньше шериф куда-то отправился, и взял особой еще нескольких человек. Думаю, он хотел попытаться достать тело из песка. Он меня ни о чем не спрашивал. Не знаю, почему.

Вот Чарли Поттер, тот наоборот хотел знать все! Шериф Шелби оставил его за главного. Чарли принес мне завтрак, немного постоял рядом и задал целую уйму вопросов.

Но я молчал. Стану я разговаривать с придурком вроде Поттера! Он воображал, что я псих. То же самое думали те, которые бесновались на улице. И почти все в городе. Наверное, из-за матери, а еще потому, что я живу совсем один, окруженный болотом.

Да и о чем с ним толковать, с этим Поттером? О Енохе? Он все равно бы не поверил.

Так что я не говорил, а слушал.

Он рассказал о поисках Эмили Роббинс и о том, как шериф стал раскапывать давнишние дела о пропавших людях. Ожидается громкий процесс, и сюда заявится сам окружной прокурор. А еще он слышал, что ко мне пришлют доктора.

И действительно, не успел я позавтракать, как явился врач. Чарли Поттер заметил, как он подъезжает, и впустил. Пришлось ему проявить сноровку, люди, стоявшие у тюрьмы, чуть было не прорвались внутрь. Думаю, они хотели меня линчевать. Но доктор все-таки прошел благополучно — маленький, с такой смешной узенькой бородкой. Он велел Чарли подняться в дежурку, а сам присел на его место напротив меня, и мы стали беседовать.

Он просил называть его доктор Силверсмит.

До того времени я как бы онемел, не чувствовал ни страха, ничего.

Все случилось так быстро, что я не успел как следует подумать, собраться с мыслями.

Точь-в-точь обрывки сна, — шериф, толпа; всякие разговоры о суде и линчевании, тело в болоте.

Но как только появился доктор Силверсмит, я словно очнулся.

Он-то точно был из плоти и крови. По его внешности, манерам, разговору сразу понятно, что это настоящий лекарь, один из тех, которые хотели забрать меня в приют, когда нашли мою мать.

Он сразу и спросил, что с ней случилось. Кажется, доктор Силверсмит уже знал обо мне много разных вещей, оттого беседовать с ним оказалось просто и легко.

Я глазом не успел моргнуть, как разговорился. Рассказал о том, как мы с мамой жили в хижине. Как она готовила снадобья и продавала местным, о большом котле, и как мы собирали травы, когда темнело. И даже о тех ночах, когда она уходила на болота одна, и я слышал странные звуки, доносящиеся издалека.

Я не хотел говорить дальше, но он и сам все знал. Знал, что ее называли ведьмой. Знал даже; как она умерла. Тем вечером к нам пришел Санто Динорелли и ударил маму ножом, потому что она изготовила зелье для его дочери, а та убежала с охотником. Доктор Силверсмит знал и о том, что я с тех пор жил на болотах один.

Не знал он только об одном. О Енохе. Существе, которое живет у меня на голове, сейчас мирно спит и не ведает, что произошло со мной. А может, ему все равно…

Удивительно, но я стал рассказывать доктору Силверсмиту о моем покровителе. Я хотел объяснить, что на самом деле не виноват в смерти той девушки. Так что пришлось упомянуть и Еноха, и то, как мама однажды ушла в лес и там заключила договор. Меня она с собой не взяла, — тогда мне было всего двенадцать, — просто захватила с собой немного моей крови в бутылочке.

Вернулась она с Енохом. Он теперь твой до скончания лет, сказала она, чтобы охранять и помогать, что бы ни случилось.

Я рассказал об этом очень подробно, объяснил, почему сейчас бессилен поступить вопреки его воле, ведь после маминой смерти Енох руководил мной.

Да, долгие годы он отводил любую беду, как она и хотела. Она заранее знала, что ее сын в одиночку не сможет приспособиться к жизни. Я как на духу выложил все доктору Силверсмиту, потому что считал его мудрым и знающим человеком, который поймет меня: я ошибся.

Это стало видно сразу. Доктор Силверсмит, наклонясь, внимательно слушал, поглаживал куцую бороденку и без остановки повторял: «Так, так…», — а тем временем сверлил меня глазами. Точь-в-точь, как люди из толпы. Недобрый взгляд. Любопытный и злой. Взгляд человека, который тебе не верит и хочет перехитрить.

Потом доктор Силверсмит начал задавать разные дурацкие вопросы. Сначала о Енохе, хотя, понятное дело, только притворялся, что поверил мне. Спросил, как я могу его слышать, хотя не вижу. Говорили со мной когда-нибудь другие голоса или нет. Как себя чувствовал, когда убил Эмили Роббинс, и не занимался ли потом… Даже в уме не хочу повторять, что он спросил! Вообще, он со мной говорил так, словно я… словно я псих какой-то!

Он только дурил меня, пытался убедить, что не знает о Енохе. И сам доказал это, когда поинтересовался, скольких еще я убил. А потом попытался вызнать, куда я дел головы.

Но больше ему меня обмануть не удалось.

Я только засмеялся и как в рот воды набрал.

Наконец ему надоело, он поднялся и пошел к выходу, качая головой. А я хохотал ему вслед, потому что доктор Силверсмит так и не узнал, что хотел. Он пришел, чтобы выведать все мамины секреты, мои секреты и секреты Еноха.

Но ничего у него не вышло, поэтому я так радовался. А потом лег и заснул. Проспал почти весь день.

Когда продрал глаза, у камеры стоял незнакомый человек с широким лицом, расплывшимся в улыбке, жирными щеками и добрыми глазами, в которых сверкали смешинки.

— Хэлло, Сет, — сказал он очень приветливо. — Решил немного вздремнуть, а?

Я поднял руки, ощупал макушку. Я не чувствовал Еноха, но знал, что он со мной, только еще не проснулся. Кстати, он очень быстро двигается, даже когда спит.

— Ну-ну, расслабься, — сказал толстяк. — Я тебя не обижу!

— Вас что, доктор послал?

Он от души рассмеялся.

— Ну конечно, нет, — ответил он. — Меня зовут Кэссиди. Эдвин Кэссиди. Я прокурор округа, самый главный здесь. Как считаешь, могу я войти и присесть рядом с тобой?

— Но меня заперли.

— Шериф дал мне ключи.

Мистер Кэссиди вытащил их и открыл дверь камеры, зашел и сел рядом с лежаком.

— Вы не боитесь? — спросил я. — Я ведь вроде как убийца.

— Да ладно, Сет, — засмеялся мистер Кэссиди. — Конечно, не боюсь. Я знаю, что ты никого не хотел убить.

Он положил мне руку на плечо, и я не стряхнул ее. Теплая, мягкая, дружеская рука. На пальце большой перстень с бриллиантом, сверкавшим на солнце.

— Как там поживает твой приятель Енох?

Я даже подскочил.

— Ну-ну, все в порядке. Я встретил на улице нашего доктора, и он мне рассказал. Он совсем не понимает насчет Еноха, правда, Сет? Но ты и я — мы-то знаем правду.

— Он думает, что я спятил, — прошептал я.

— Ну, между нами, Сет, в то, что ты наговорил, сначала трудновато было поверить. Но я только что вернулся с болот. Шелби и его люди до сих пор не закончили там работать, и пару часов назад они нашли тело Эмили Роббинс. И остальных тоже. Выудили толстяка, маленького мальчика, какого-то индейца. Понимаешь, песок хорошо сохранил останки.

Я внимательно следил за его глазами, но в них только искрились смешинки. Я понял, что могу доверять мистеру Кэссиди.

— Если они продолжат искать, найдут и других, верно, Сет?

Я кивнул.

— Но я больше ждать не стал, потому что увидел достаточно, чтобы тебе поверить. Енох заставил тебя их всех убить, правда?

Я снова кивнул.

— Молодец, — сказал мистер Кэссиди, легонько пожимая мне плечо. — Видишь, мы отлично друг друга поняли. Поэтому я не осужу тебя за все, что ты сейчас скажешь, ведь виноват-то он.

— Что вы хотите знать? — спросил я.

— Ну, массу всяких вещей. Понимаешь, мне надо получше познакомиться с Енохом. Много людей он тебе велел убить? Сколько всего?

— Девять.

— Они лежат там, в песке?

— Да.

— Знаешь, как их зовут?

— Не всех, только некоторых. — Я назвал имена, потом объяснил:

— Иногда Енох просто описывает внешность и одежду, а я выхожу и встречаю их.

Мистер Кэссиди то ли закашлялся, то ли хмыкнул, и вытащил сигару. Я нахмурился.

— Не хочешь, чтобы я курил?

— Да, пожалуйста, мне это не нравится. Мама считала, что в сигаретах толку мало, и не разрешала мне.

Тут мистер Кэссиди громко рассмеялся, но сигару убрал, наклонился ко мне и доверительным шепотом произнес:

— Ты мне можешь здорово помочь, Сет; Думаю, ты знаешь, что такое окружной прокурор?

— Ну, это законник, он выступает в суде и вообще разбирается с разными делами. Правильно?

— Точно. И я собираюсь участвовать в твоем процессе, Сет. Теперь послушай. На суд придет куча народу. Ты ведь не хочешь, чтобы тебя поставили прямо перед ними и заставили рассказывать о… обо всем?

— Нет, не хочу, мистер Кэссиди. Только не в нашем городе. Здесь люди ненавидят меня.

— Тогда сделаем вот что. Ты мне расскажешь, а уж я буду там говорить за тебя. Услуга за услугу. Договорились?

Как мне хотелось, чтобы Енох помог советом! Но он спал. Я посмотрел на мистера Кэссиди и сам принял решение.

— Да. Вам я доверяю.

И рассказал ему все, что знал.

Он вскоре перестал хмыкать. Ему просто стало так интересно, что он не хотел ни на что отвлекаться, боялся пропустить даже слово.

— Вот еще что, — произнес он наконец. — Мы выудили тела из болота. Эмили сумели опознать, и еще нескольких. Но нам будет легче работать, если мы узнаем еще кое-что. Ты мне можешь помочь, если скажешь, Сет, где их головы.

Я поднялся с лежака и отвернулся.

— Нет, этого я не скажу. Попросту не знаю.

— Как так не знаешь?

— Я даю их Еноху, — объяснил я. — Неужели неясно: именно из-за них я и должен убивать людей. Он хочет их головы.

— Зачем?

Я рассказал.

— Видите, даже если найдете их, они вам уже вряд ли пригодятся. Все равно там теперь ничего разобрать нельзя.

Мистер Кэссиди выпрямился и вздохнул.

— Почему же ты позволяешь Еноху творить такое?

— Вынужден. Иначе он то же самое сделает со мной. Так он всегда угрожает, когда я пытаюсь своевольничать. Он должен получить свое, ничего тут не поделаешь. Приходится подчиняться.

Пока я мерил шагами камеру, мистер Кэссиди не отрывал от меня взгляда, но не проронил ни слова. Он вдруг почему-то стал нервным и, когда я приблизился, вроде как отшатнулся.

— Вы, конечно, объясните им на суде, — сказал я. — Ну, насчет Еноха, и вообще…

Он потряс головой.

— Я ничего о нем не скажу, да и ты тоже. Никто не должен знать, что он существует.

— Почему?

— Я пытаюсь помочь тебе, Сет. Подумай сам, что скажут люди, если ты хоть заикнешься о Енохе? Они решат, что ты свихнулся. Ты ведь такого не хочешь, верно?

— Нет. Но как тогда вы поможете мне?

Мистер Кэссиди широко улыбнулся.

— Ты боишься Еноха, так ведь? Я просто думаю вслух. Что, если ты передашь его мне?

Я чуть не упал.

— Да! Скажем, я возьму Еноха прямо сейчас и позабочусь о нем во время суда. Тогда получится, что он действительно не твой, и не придется никому ничего говорить. Он-то сам наверняка не хочет, чтобы люди знали о его повадках.

— Да, верно, — отозвался я растерянно — Енох очень рассердится. Понимаете, он — наша тайна. Но нельзя отдать его в чужие руки, не спросив, — а он сейчас спит.

— Спит?

— Да, у меня на голове. Только вы его, конечно, увидеть не можете.

Мистер Кэссиди задрал голову, прищурился и снова хмыкнул.

— Не беспокойся, я все объясню твоему приятелю, когда он проснется. Как только он узнает, что это для общего блага, наверняка будет очень доволен.

— Ну ладно, тогда, наверное, все в порядке, — вздохнул я. — Но вы должны обещать, что станете о нем заботиться.

— Ясное дело.

— А когда придет время, дадите что ему нужно?

— Конечно.

— И не скажете никому?

— Ни единой душе.

— Вы поняли, что случится, если откажетесь достать Еноху то, что он хочет? — предупредил я его. — Я ведь сказал, что он насильно возьмет это у вас самого?

— Ни о чем не беспокойся, Сет.

Тогда я застыл на месте, потому что почувствовал, как что-то скользнуло вниз по шее.

— Енох, — шепнул я. — Ты слышишь?

Да, он меня слышал.

Тогда я все объяснил ему. Сказал, почему передаю его мистеру Кэссиди.

Енох молчал.

Мистер Кэссиди тоже не проронил ни слова, только сидел и ухмылялся. Думаю, немного странно я выглядел со стороны, словно говорил сам с собой.

— Иди к мистеру Кэссиди, — шепнул я. — Ну, давай!

И тут Енох перебрался на новое место.

Я ощутил, как исчез привычный вес, слегка давивший на голову. Вот и все ощущения, но я знал, что он ушел.

— Чувствуете его? — спросил я мистера Кэссиди.

— Что… А, ну конечно! — объявил он и поднялся.

— Позаботьтесь о нем. Хорошо?

— Да, еще бы!

— Не надевайте шляпу. Енох их не любит.

— Извини, совсем забыл. Что ж, Сет, я должен с тобой попрощаться. Ты мне здорово помог, и с этой минуты давай-ка забудем о существовании Еноха, по крайней мере, пока суд не кончится. Я приду снова, и мы поговорим о предстоящем процессе. Наш общий знакомый, доктор Силверсмит, постарается убедить здешних, что ты псих. Думаю; теперь, когда Енох у меня, тебе надо отрицать все, что ты наговорил ему.

Отличная мысль. Я сразу понял, что мистер Кэссиди человек башковитый.

— Как скажете, мистер. Вы только обращайтесь с Енохом хорошо, а он будет отвечать вам тем же.

Он пожал мне руку и ушел вместе с моим бессменным помощником. Я снова устал. То ли из-за сегодняшних переживаний, то ли потому, что чувствовал себя немного странно, ведь Еноха больше со мной нет. Я снова лег и спал довольно долго.

Когда я проснулся, было уже совсем темно. В дверь камеры барабанил старина Чарли Поттер. Он принес ужин.

Когда я поздоровался, он весь вздрогнул и отскочил от решетки.

— Убийца! Душегуб! — заорал он. — Они там вытащили девятерых из болота! Ах ты сумасшедший грязный ублюдок, чудовище!

— Да что ты, Чарли! Я-то всегда думал, что ты мне друг.

— Псих несчастный! Я отсюда сваливаю. Оставлю тебя на ночь взаперти. Шериф позаботится, чтобы никто не ворвался и не вздернул тебя, хотя я бы на его месте особо не старался.

Потом Чарли выключил весь свет и ушел. Я услышал как хлопнула дверь, а потом лязгнул большой висячий замок. Кроме меня, во всей тюрьме не было ни души.

Совсем один! Такое странное чувство, ведь я почти всю жизнь ни разу не оставался без присмотра. Совсем один, без моего Еноха.

Я провел пальцами по волосам. Голова казалась такой странной, непривычно голой, словно я вдруг облысел.

Сквозь решетку светила полная луна, я подошел к окну и стал глядеть на пустую улицу. Енох всегда любил такие ночи. Он преображался, становился бодрым. Беспокойным и ненасытным. Как-то ему живется сейчас, с мистером Кэссиди?

Наверное, я простоял довольно долго. Когда пришлось повернуться, подойти к решетке, — замок на входной двери вдруг громко лязгнул, — ноги совсем онемели.

В тюрьму влетел бледный как смерть мистер Кэссиди.

— Сними его с меня! — крикнул он. — Сними скорее!

— Что стряслось?

— Енох, этот твой зверек. Я думал, ты спятил, а может, сам тронулся, уже не знаю… Только убери его, пожалуйста!

— Да что вы, мистер Кэссиди! Я же вам рассказал, какие у него повадки.

— Он сейчас ползает у меня по голове. Я его чувствую! И слышу… Господи, какие страшные вещи он шепчет мне!

— Но я ведь вам все объяснил, заранее: Еноху кое-что от вас надо, так? Вы сами знаете, что должны сделать. Придется дать ему это. Помните, вы обещали?

— Не могу. Я не стану убивать для него, он не сумеет заставить…

— Сумеет. И обязательно заставит.

Мистер Кэссиди вцепился в решетку.

— Сет, ты должен помочь мне. Позови Еноха. Возьми его назад. Сделай так, чтобы он перешел к тебе. Скорее!

— Хорошо, мистер Кэссиди.

Я обратился к Еноху. Он не ответил. Окликнул его снова. Молчание.

Мистер Кэссиди заплакал. Меня это здорово потрясло, я от души пожалел его. На самом деле, он, как и остальные, ничегошеньки не понял. Я хорошо знаю, каково приходится, когда Енох начинает тебя обрабатывать. Сначала уговаривает, умоляет, а потом начинает угрожать…

— Лучше сразу соглашайтесь, — посоветовал я ему мягко. — Он уже объяснил, кого надо убить?

Но мистер Кэссиди меня не слышал. Он плакал все громче и громче. Потом вытащил из кармана ключи, открыл соседнюю камеру, зашел туда и защелкнул замок.

— Ни за что, нет, нет, — всхлипывал он. — Нет, не буду, не буду!

— Что вы не будете делать?

— Я не пойду в гостиницу к доктору Силверсмиту, не убью его, не отдам Еноху голову! Нет, я останусь здесь, в тюрьме, в безопасности. Ах ты чудовище, дьявол, слышишь, я не…

Он склонился набок. Сквозь разделяющую нас решетку я видел, как он скорчился, забился в угол и начал рвать на себе волосы.

— Не перечьте ему, — посоветовал я от души, — иначе Енох потеряет терпение и кое-что сделает с вами. Ну пожалуйста, мистер Кэссиди, а то будет поздно, скорее соглашайтесь, скорее…

Вдруг мистер Кэссиди протяжно застонал. Наверное, он потерял сознание, потому что перестал терзать свою голову и больше не произнес ни слова. Я окликнул его — он не ответил.

Что тут сделаешь? Я сел на корточки в темном углу и наблюдал, как красиво серебрит камеру лунный свет. От него Енох всегда становился совсем необузданным.

И тут мистер Кэссиди начал кричать. Не очень громко, скорее, глухо и протяжно. Он не дергался, не метался, — только кричал.

Я знал, что это Енох берет то, что ему нужно — у бедного мистера Кэссиди.

Что толку смотреть? Я ведь предупредил его, а Еноха никак нельзя остановить.

Так что я просто закрыл ладонями уши, чтобы не слышать, и тихонько сидел, пока все не кончилось.

Когда я наконец повернулся, он так же сидел в углу, прижавшись к железным прутьям. Полная тишина.

Нет, неправда! Тихое урчание, словно оно доносилось издалека. Так всегда выражает удовольствие мой спутник, когда сытно поест. А еще — едва различимый шорох. Скрежет крохотных коготков Еноха, это он балуется, потому что его накормили.

Звуки раздавались внутри головы мистера Кэссиди.

Да, точно, я слышал Еноха, и он был счастлив!

Я тоже почувствовал себя счастливым.

Просунул руку сквозь прутья, вытащил ключи и открыл дверь. Я снова свободен.

Теперь, когда мистера Кэссиди не стало, какой смысл торчать здесь? Енох тут тоже не останется. Я позвал его.

— Ко мне, Енох! Ко мне!

Тогда, единственный раз в жизни, мне удалось его увидеть, — нечто вроде белого сияния, как молния вылетевшего из большой красной дыры, которую он прогрыз в затылке у мистера Кэссиди.

А потом я ощутил, как; на голову мягко опустилось холодное как лед тельце, и понял, что Енох вернулся…

Я прошел по коридору, открыл дверь тюрьмы.

Крошечные лапки начали выплясывать на макушке свой причудливый танец.

Мы вдвоем пошли по ночным улицам. Луна ярко освещала дорогу, вокруг ни души, слышно только, как мой дружок довольно посмеивается, уткнувшись мне в ухо.

«ЛИЗЗИ БОРДЕН, ВЗЯВ ТОПОРИК…»

(Lizzie Borden Took an Axe… 1946)

Перевод Н. Демченко

Лиззи Борден, взяв топорик,

Маму тюкнула раз сорок.

А, увидев результат,

Папу — разиков пятьдесят.

1.

Говорят, что кошмары приходят в полночь, их нашептывают сны. Но мой кошмар начался в разгар дня, и о его приходе возвестил прозаический телефонный звонок.

Все утро я просидел в своем офисе, уставившись на пыльную дорогу, ведущую к холмам. Она сворачивалась и разворачивалась перед моими глазами, болевшими от яркого солнца, искажавшего мое зрение. Но подводили меня не только глаза — в этой жаре и застывшем воздухе что-то влияло и на мою голову. Я был беспокоен, раздражен, меня давило смутное дурное предчувствие.

Неожиданный телефонный звонок сконцентрировал мое тревожное состояние в одном резком звуке.

Потные ладони оставляли влажные следы на трубке, которая со свинцовой тяжестью легла у моего уха. Но голос, раздавшийся в ней, был холоден; холоден, как лед, его сковывал страх. Слова замерзали на лету.

— Джим, приезжай, помоги мне!

И все. В трубке щелкнуло, прежде чем я смог что-либо ответить. Я поднялся и бросился к двери.

Конечно, это звонила Анита.

Это ее голос заставил меня бежать к машине, ехать с немыслимой скоростью по пустынной, дрожащей в жарком мареве дороге к старому дому в глубине холмов.

Там что-то случилось. Должно было случиться рано или поздно. Я предчувствовал это и теперь ругал себя за то, что не настоял на единственном разумном выходе. Мы с Анитой должны были бы сбежать давным-давно.

Мне следовало набраться храбрости и физически вырвать ее из этой разыгравшейся в духе Фолкнера мелодрамы, я мог бы это сделать, если бы только всем сердцем поверил в успех задуманного.

Но тогда еще это казалось невероятным. Хуже того, нереальным.

Не существует в действительности одиноких домов на склонах холмов, которые преследует рок. Тем не менее Анита жила именно в таком.

Не бывает костлявых стариков с фанатичным взглядом, корпевших над сочинениями чернокнижников; ни знахарей, от которых в суеверном страхе шарахаются соседи. Тем не менее дядя Аниты, Гидеон Годфри, был как раз таким человеком.

В наше время нельзя превращать молодых девушек в настоящих узниц; нельзя запрещать им выходить из дома, влюбляться и выходить замуж по своему собственному выбору. Однако, дядя Аниты держал ее под замком и не давал разрешения на нашу свадьбу.

Да, это была чистой воды мелодрама. Когда я думал об этом, мне все происходящее казалось смехотворным; но потом, рядом с Анитой, мне было не до смеха.

Я почти верил ее рассказам о дяде, но не в то, что он обладает некими сверхъестественными способностями, а в то, что он коварно, настойчиво пытается довести ее до сумасшествия. Да, это зловещая, но вполне реальная личность.

Гидеон Годфри официально был опекуном Аниты и управлял ее имуществом. Она жила в доме, превращенном в тюрьму, в полной зависимости от дяди. Он мог часами изводить ее жуткими рассказами и убеждать в их достоверности.

Анита мне поведала о комнатах наверху, где старик запирался и сидел над заплесневелыми книгами. Она говорила о его вражде с фермерами, как он открыто хвастался, что наслал на их скот «порчу», а на их поля вредителей.

Анита рассказывала мне о своих снах. Что-то черное входило в ее комнату по ночам. Что-то черное, неясное — стелющийся туман, в котором, однако, ощущалось чье-то определенное и осязаемое присутствие. У этого существа были свои черты, но они жили как бы самостоятельно и не соединялись вместе. Оно издавало какие-то звуки, которые нельзя было назвать голосом. Существо шептало.

И, шепча, оно ласкало Аниту. Она отмахивалась от чернильных волокон, касающихся ее лица и тела; она призывала на помощь все свои силы, чтобы закричать, после чего видение исчезало, и девушка тут же проваливалась в сон.

У Аниты было даже имя для этого черного видения.

Она называла его «инкубус».

В старинных трактатах о колдовстве есть упоминание об «инкубусе» — злом духе, который приходит к женщинам по ночам. Это мрачный посланник Сатаны-соблазнителя, символ похоти, появляющийся в кошмарных снах.

Для меня «инкубус» был легендой. Для Аниты — реальной действительностью.

Анита похудела и побледнела. Я понимал, что в этой метаморфозе нет ничего колдовского — заточение в мрачном старом доме уже само по себе без всякой алхимии должно было повлиять на нее таким образом. Это и садистские намеки Гидеона Годфри постоянно создавали атмосферу страха, вызывающую ночные кошмары.

Но я проявил слабость и не настоял на своем. В конце концов никаких доказательств манипуляций Годфри не находилось, и всякая попытка передать дело на рассмотрение властей окончилась бы исследованием психического состояния Аниты. Старик, скорее всего, остался бы в стороне.

Я чувствовал, что со временем смог бы убедить Аниту бежать со мной по своей воле.

Но сейчас на разговоры времени не оставалось.

Что-то случилось.

Взметнув облако пыли, свернул к видневшемуся на склоне холма дому с покосившейся крышей. Сквозь марево жаркого летнего вечера я всматривался в полуразрушенный фронтон над длинным крыльцом.

Я пронесся мимо сарая и хозяйственных построек и резко затормозил.

Никто не появился в открытых окнах, никто не встретил меня, когда я, взбежав по ступенькам крыльца, остановился перед открытой дверью. В холле было темно. Я вошел, забыв постучать, и направился в гостиную.

Там была Анита, она стояла у дальней стены и ждала. Ее рыжие волосы рассыпались по плечам, лицо было побледневшим. Увидев меня, Анита вскрикнула:

— Джим, ты приехал!

Она протянула мне навстречу руки, и я пошел к ней, чтобы обнять.

Но, сделав несколько шагов, обо что-то споткнулся.

Я посмотрел на пол.

У моих ног лежал Гидеон Годфри — его голова была разбита и превращена в кровавое месиво.

2.

Анита рыдала в моих объятиях, я гладил ее по плечу и старался не смотреть на пол.

— Помоги мне, — не переставая, шептала она. — Помоги мне!

— Конечно, я помогу тебе, — бормотал я. — Но… что здесь произошло?

— Я… не знаю, — едва выговорила Анита.

— Как не знаешь?

Что-то в моем тоне привело Аниту в чувство. Она выпрямилась, отшатнулась и начала вытирать платочком глаза, говоря мне торопливым шепотом.

— Сегодня утром было очень жарко. Я была в амбаре, почувствовала усталость и задремала на сеновале. Потом вдруг проснулась и снова пошла в дом. И обнаружила… его… на полу.

— И не было никакого шума? И ты никого не видела? — спросил я.

— Ни души.

— Нетрудно догадаться, как он был убит, — сказал я. — Только топором можно это сделать. Но где же он?

Она отвела глаза.

— Топор? Не знаю. Он должен лежать рядом с телом.

Я повернулся и направился к двери.

— Джим, ты куда?

— Звонить в полицию, — сказал я.

— Не надо. Ты что, не понимаешь? Ведь они подумают, что это сделала я.

Я не мог не согласиться.

— Верно. Эта история очень неубедительна, да, Анита? Вот если бы осталось оружие, отпечатки пальцев или следы, хоть какая-нибудь зацепка…

Анита вздохнула. Я взял ее за руку.

— Постарайся вспомнить, — ласково сказал я. — Ты уверена, что это случилось, когда ты была в амбаре? Не можешь ли ты еще чего-нибудь вспомнить?

— Нет, дорогой. Так все запутано. Я спала… снова видела свой сон… пришло черное видение…

Дрожь прошла по моему телу. По тому, как эти слова подействовали на меня, я понял, как отреагируют на них полицейские. Она безумна, я не сомневался; но меня мучила и другая мысль. Почему-то мне казалось, что в моей жизни это уже было. Псевдопамять. Или я читал об этом, или слышал от кого-то?

Читал? Да, вот оно!

— Постарайся как следует, — бормотал я. — Вспомни, как все началось. Во-первых, зачем ты пошла в амбар?

— Да. Я, кажется, вспоминаю. Я пошла туда за рыболовными грузилами.

— За рыболовными грузилами? В амбар? — изумился я.

Что-то щелкнуло в моем мозгу. Я пристально смотрел на нее такими же стеклянными, как и у трупа на полу, глазами.

— Послушай, — сказал я. — Ты не Анита Лумис. Ты… Лиззи Борден!

Она не проронила ни слова. Очевидно, это имя ей ничего не говорило. Но я постепенно вспомнил старинную историю, нераскрытую тайну.

Я отвел Аниту на софу, сел рядом с ней. Она не смотрела на меня. Я не смотрел на нее. Мы оба не смотрели на то, что лежало на полу. Зной сгустился вокруг нас в этом доме смерти, пока я шепотом рассказывал ей историю Лиззи Борден.

3.

Было начало августа 1892 года. Фолл-Ривер, городок в штате Массачусетс, задыхался от жары, которая накатывала на него волнами.

Солнце заливало своими лучами дом почтенного Эндрю Джексона Бордена, одного из отцов города. Этот старый человек жил здесь со своей второй женой миссис Эбби Борден, приходившейся мачехой двум девушкам, Эмме и Лиззи Борден. Горничная, Бриджит «Мэгги» Салливан, была еще одним членом этого небольшого семейного кружка. Джон В. Морс, гостивший в доме Борденов, уехал в это время к какому-то приятелю. Отсутствовала и Эмма, старшая дочь Бордена.

Только горничная и Лиззи Борден оставались в доме второго августа, когда мистер и миссис Борден внезапно заболели. Именно Лиззи сообщила своей подруге, Марион Рассел, что болезнь, как ей кажется, вызвана отравлением молоком.

Но было слишком жарко, чтобы беспокоиться об этом, слишком жарко, чтобы думать. К тому же, Лиззи никто не принимал всерьез. В свои тридцать два года угловатая, не располагающая к себе младшая дочь Бордена вызывала в обществе противоречивые чувства. Было известно, что Лиззи девушка «культурная» и «благородная» — она путешествовала по Европе; регулярно посещала церковь, сама вела уроки в религиозной миссии, ее хвалили за «хорошую работу» в благотворительных организациях. Однако некоторые считали, что у Лиззи плохой характер, что она с причудами. У нее бывали «видения».

Так что новость о болезни старших Борденов была принята к сведению и отнесена на счет естественных причин; было невозможно думать о чем-то еще, кроме всепоглощающей жары и приближающегося ежегодного праздника в честь полицейского управления Фолл-Ривера, назначенного на четвертое августа.

Четвертого августа жара не спала, но к одиннадцати часам праздник был в самом разгаре — в это время Эндрю Джексон Борден покинул свою контору в центре города и вернулся домой отдохнуть на софе в гостиной. Он благополучно проспал полуденную жару.

Через некоторое время, вернувшись из амбара, в дом вошла Лиззи Борден и обнаружила, что ее отец отнюдь не спал.

Мистер Борден лежал на софе, его голова была разбита до такой степени, что лицо стало неузнаваемым.

Лиззи Борден позвала горничную, «Мэгги» Салливан, которая отдыхала у себя в комнате. Она велела ей бежать за доктором Боуэном, ближайшим соседом. Но того не оказалось дома.

Случайно мимо проходила другая соседка, некая миссис Черчилл. Лиззи Борден позвала ее с порога.

— Кто-то убил отца, — сказала Лиззи.

— А где твоя мачеха? — спросила миссис Черчилл.

Лиззи Борден замялась. В такую жару было трудно соображать.

— Ее нет. Кто-то заболел и вызвал ее запиской.

Миссис Черчилл, не мешкая, отправилась на извозчичий двор и вызвала «скорую помощь». Вскоре собралась целая толпа соседей и друзей; приехали врачи и полиция. В разгар всеобщей суматохи миссис Черчилл поднялась наверх в свободную комнату.

Там лежала миссис Борден с размозженной головой.

Ко времени прибытия коронера[5], доктора Долэна, были опрошены свидетели. Находившиеся здесь шеф полиции и несколько его людей установили, что попыток ограбления не было. Начали допрашивать Лиззи.

Лиззи Борден сказала, что была в амбаре, ела груши и искала грузила для удочек — при такой-то жаре. Она задремала, проснулась от сдавленного стона кого-то и пошла в дом посмотреть, в чем дело. И тут нашла отца с разбитой головой. Вот и все…

Все вокруг вспомнили ее разговоры о предполагаемом отравлении, которые приобрели новую окраску. Аптекарь сказал, что несколько дней тому назад к нему, действительно, обратилась какая-то женщина, которая хотела купить синильной кислоты — якобы для моли, которая завелась в меховой шубе. Женщине, конечно, было отказано, и владелец аптеки объяснил, что ей нужно взять рецепт у доктора.

Этой женщиной была… Лиззи Борден.

Стали проверять показания Лиззи о том, что ее мачеху вызвали из дома запиской. Никакой такой записки не обнаружили.

Но у следователей и без того хватало работы. В подвале они нашли топор со сломанной ручкой. Этот топор недавно мыли, потом посыпали золой. Вода и зола скрывали кровь…

Шок, жара, всеобщее смятение — все это сыграло свою роль в дальнейших событиях. Полиция вскоре удалилась, так и не предприняв никаких действий. Дело было отложено до проведения официального дознания. В конце концов Эндрю Джексон Борден был состоятельным гражданином, его жена известной и уважаемой женщиной, и никто не хотел совершать опрометчивых шагов.

Дни проходили под пеленой зноя и сплетен. Подруга Лиззи, Марион Рассел, на третий день после происшествия зашла в дом и застала Лиззи за сжиганием своего платья.

— Оно испачкалось в краске, — объяснила Лиззи.

Марион Рассел помнила это платье — оно было на Лиззи в день убийства.

Немедленно состоялось дознание и вынесен неминуемый вердикт. Лиззи Борден была арестована по обвинению в двух убийствах.

За дело взялась пресса. Прихожане сочувствовали Лиззи Борден. «Сестры-плакальщицы»[6] писали о ней взахлеб. За полгода, прошедшие до судебного процесса, это преступление получило международную огласку.

Но ничего нового так и не было обнаружено.

За тринадцать дней, в течение которых шел судебный процесс, удивительная история не претерпела никаких изменений.

Почему утонченная старая дева из Новой Англии ни с того ни с сего убивает топором отца и мачеху, а потом смело «обнаруживает» трупы и вызывает полицию?

Обвинение не могло дать никакого убедительного объяснения. 20 июня 1893 года жюри присяжных после длительных обсуждений признало Лиззи Борден невиновной.

Лиззи уехала домой и жила много лет очень уединенно. Подозрения с нее были сняты, но правда о случившемся так и ушла вместе с ней в могилу.

Остались только маленькие девочки, которые, прыгая через веревочку, торжественно напевали:

Лиззи Борден, взяв топорик,

Маму тюкнула раз сорок.

А, увидев результат.

Папу — разиков пятьдесят.

4.

Вот такую историю я рассказал Аните — ее вы можете прочитать в справочниках, где упоминаются знаменитые преступники.

Анита слушала, не перебивая, но я обратил внимание, как у нее перехватывало дыхание, когда упоминал некоторые схожие детали. Жаркий день… амбар… рыболовные грузила… внезапный сон… внезапное пробуждение… возвращение в дом… обнаружение тела… топор…

Только когда закончил свой рассказ, Анита произнесла:

— Джим, зачем ты мне рассказал все это? Не хочешь ли сказать, что это я напала на дядю с топором?

— Ничего не хочу сказать, — ответил я. — Меня только поразила схожесть этого случая с делом Лиззи Борден.

— А как ты думаешь, что на самом деле произошло, Джим? Я имею в виду Лиззи Борден.

— Не знаю, — медленно проговорил я. — Я думал, ты мне подскажешь.

— Может быть, это то же самое? — прошептала Анита. И глаза ее страшно сверкнули в темной комнате. — Ты знаешь, я рассказывала тебе про свои сны. Про «инкубуса». Может быть, и Лиззи Борден видела такие сны; может быть, из ее спящего мозга вышло существо; это существо могло взять топор и убить.

Анита почувствовала мое внутреннее сопротивление этой версии, но это не остановило ее.

— Дядя Гидеон знал о таких вещах. Во сне на тебя опускается злой дух. Он обретает реальность и совершает преступление. Не могло ли подобное существо вползти в дом, пока я спала, и убить дядю Гидеона?

Покачав в сомнении головой, я сказал:

— Ты знаешь, какая будет реакция полиции на такие твои объяснения. Нам лучше молчать о снах и прочих потусторонних тайнах. Единственное, что нужно сделать в этой ситуации, это найти орудие преступления.

Мы вместе вышли в холл, рука об руку прошли по тихим духовкам, в которые превратились комнаты старого дома. Всюду была пыль и ощущение заброшенности. Только кухня хранила следы недавнего пребывания хозяев.

Никакого топора мы нигде не нашли. Для того чтобы обследовать подвал, требовалась смелость. Но Анита не возражала, и мы стали спускаться по темной лестнице.

В подвале не оказалось ни одного острого предмета.

Тогда мы поднялись на второй этаж и обыскали первую комнату, затем маленькую спальню Аниты и, наконец, остановились перед дверью в покои Гидеона Годфри.

— Она заперта, — сказал я. — Это странно.

— Нет, — возразила Анита. — Дядя всегда запирал ее. Ключ, должно быть, внизу, у… него.

— Я принесу.

Когда я вернулся с ржавым ключом, то застал Аниту в крайнем волнении. Она дрожала.

— Я не пойду туда. Я боюсь. Он, бывало, запирался там, и я слышала по ночам, как он молился. Но не Богу…

— Тогда подожди здесь.

Повернул ключ, открыл дверь и переступил через порог.

Гидеон Годфри, должно быть, сам помешался. Может, он и строил хитроумные планы, как свести с ума свою племянницу. Но и в колдовство он, действительно, верил.

Об этом можно было судить по содержимому комнаты. Я увидел его книги, а также грубо нарисованные мелом круги на полу; буквально десятки таких кругов, торопливо стертых и затем нарисованных заново. На одной стене голубым мелом были начертаны странные геометрические фигуры, стены и пол были закапаны воском от горевших свечей.

В тяжелом, затхлом воздухе чувствовались остатки острых запахов благовоний. Я заметил в комнате только один острый предмет — длинный серебряный нож, лежавший на ночном столике рядом с оловянной миской. Нож выглядел заржавленным, красного цвета…

Но он не был орудием убийства, это точно. Стал искать топор, но не нашел.

Я вышел в холл к Аните.

— Где еще можно поискать? — спросил я. — Есть еще комнаты?

— Может, в амбаре, — предложила Анита.

— Но мы еще не осмотрели гостиную, — возразил я.

— Не проси, чтобы я снова туда вошла, — умоляющим голосом сказала Анита. — Туда, где лежит он. Ты посмотри там, а я пойду в амбар.

Внизу мы расстались. Она вышла через боковую дверь, а я снова вошел в гостиную.

Посмотрел за стульями, под софой. И ничего не нашел. Было жарко и тихо. У меня закружилась голова.

Жара… тишина… и это оскалившееся тело на полу. Я отвернулся, оперся о каминную доску и уставился в зеркало своими покрасневшими глазами.

Внезапно я увидел — оно стояло за мной. Оно было похоже на облако, черное облако. Но оно не было облаком. Это было лицо. Лицо, закрытое черной маской стелющегося дыма, ухмыляющаяся маска, приближающаяся все ближе и ближе.

Она явилась в жаре и тишине, и я не мог шелохнуться. Я не сводил глаз с дрожащей в мареве, подернутой облаком маски, которая скрывала лицо.

Я услышал свистящий звук и обернулся.

За моей спиной стояла Анита.

Когда я схватил ее за руку, она закричала и упала в обморок. Я смотрел на нее сверху вниз и видел, как черное облако исчезает с ее лица и растворяется в воздухе.

Поиски мои были окончены. Я наконец-то нашел орудие убийства; оно торчало в ее застывших руках — топор, забрызганный кровью!

5.

Я перенес Аниту на софу. Она не шевелилась, и я ничего не делал, чтобы оживить ее.

Потом вышел в холл, взяв с собой топор. Рисковать не было смысла. Я все еще верил Аните — чего нельзя было сказать об этом черном тумане, скручивающемся, как дымок, и внушающем человеческому разуму желание убивать.

Это была одержимость дьяволом; легенда, о которой говорилось в древних книгах, вроде тех, что были в комнате погибшего колдуна.

Я прошел в небольшой кабинет напротив гостиной. На стене висел телефон. Я снял трубку и набрал номер коммутатора.

Телефонистка соединила меня с пунктом дорожной полиции. Не знаю, почему позвонил именно им, а не шерифу. Я был как в тумане. Стоял, держа в руке топор, и сообщал об убийстве.

На другом конце провода возникли вопросы, но я не ответил на них.

— Выезжайте в дом Годфри, — только и мог сказать я. — Произошло убийство.

Что еще мог я им сообщить?

Что мы будем говорить полицейским, когда через полчаса они приедут на место?

Они не поверят моим словам — не поверят, что в человека может войти злой дух и заставить его действовать как орудие убийства.

Но сам верил в это. Я видел, как злой дух выглядывал из лица Аниты, когда она подобралась ко мне с топором. Видел черную маску, ее жажду кровавой смерти.

Теперь я знал, что злой дух вошел в Аниту, когда она спала, и заставил ее убить Гидеона Годфри.

Может, то же самое случилось и с Лиззи Борден? Да. Старая дева с причудами и сильным воображением, которое подвергалось тщательному давлению; эксцентричная старая дева, спящая в амбаре в жаркий летний день…

Лиззи Борден, взяв топорик,

Маму тюкнула раз сорок.

Я пошатнулся — эти идиотские садистские стишки не выходили у меня из головы.

Было невероятно жарко, в тишине ощущалось приближение грозы.

Мне хотелось коснуться чего-то прохладного, я дотронулся до холодного лезвия топора, который все еще держал в руке. До тех пор, пока он у меня, мы в безопасности. Наш враг одурачен. Где бы ни скрывался он теперь, он, должно быть, разъярен, потому что не смог ни в кого вселиться.

О да, это безумие. В нем виновата жара, конечно Солнечный удар поразил Аниту, и поэтому она убила своего дядю. Из-за солнечного удара она бормотала что-то насчет снов и «инкубуса». Из-за солнечного удара она напала на меня, когда я стоял перед зеркалом.

По этой же причине мне привиделось лицо, подернутое черным туманом. Другого объяснения быть не может. Это подтвердит и полиция, и врачи.

А, увидев результат,

Папу — разиков пятьдесят.

Полиция. Врачи. Лиззи Борден. Жара. Прохладный топор. Сорок раз…

6.

Я проснулся с первым ударом грома. Поначалу подумал, что приехала полиция, потом понял, что разразилась гроза. Я протер глаза и поднялся с кресла. Тут я понял, что мне чего-то не хватает.

Топор больше не лежал у меня на коленях.

Его не было и на полу. Его вообще нигде не было. Топор снова исчез!

— Анита! — ахнул я. И вдруг понял, что могло произойти. Пока я спал, она проснулась, вошла сюда и отобрала у меня топор.

Какой же я дурак, что заснул!

Я должен был это предвидеть… Пока она была без сознания, у притаившегося злого духа появился еще один шанс вселиться в нее, что и произошло: он снова вошел в Аниту.

Я посмотрел на дверь, на пол и увидел, что мое предположение верное. На ковре виднелся след кровавых пятен, он вел в холл.

Это была кровь. Свежая кровь.

Я бросился через холл в гостиную.

И вздохнул с облегчением. Потому что Анита все еще лежала на софе в том же положении, как я ее оставил. Вытер пот со лба и снова уставился на красные пятна на полу.

Кровавый след кончался у софы. Но вел ли он к софе или дальше от нее?

Сильный гром ударил сквозь жару. Блик молнии усилил резкие тени в комнате, где я пытался разгадать загадку.

Что все это значило? Может, это значило, что Анита не была одержима злым духом во время сна?

Но я тоже спал.

Может… Может, злой дух вселился в меня, когда я ненароком так сладко задремал?!

Все как-то сразу поплыло перед глазами. Я пытался вспомнить.

Где топор? Куда он мог деться?

Снова сверкнула молния.

И в этот момент я с кристальной ясностью увидел топор… вбитый по самую рукоятку в голову Аниты!

ПРЕКРАСНОЕ — ПРЕКРАСНОЙ

(Sweets to the Sweet, 1947)

Перевод С. Голунова

Ирма вовсе не походила на ведьму. Черты лица ее были мелкие и ничем не примечательные. Цвет лица — как принято говорить — кровь с молоком, голубые глаза и светлые, почти пепельные волосы. Кроме того, ей было всего восемь лет.

— Почему он так ее мучает? — рыдала мисс Полл. — Она стала считать себя ведьмой именно потому, что он всегда настаивал, чтобы все ее так называли.

Сэм Стивер поместил свое грузное тело на вращающийся стул и сложил большие руки на коленях. Маска на лице этого упитанного адвоката казалась неподвижной, однако на самом деле он был очень расстроен.

Таким женщинам, как мисс Полл, никогда не следует плакать: очки их начинают ерзать по носу, сам нос морщится, веки краснеют и кудрявые волосы спутываются.

— Прошу вас, держите себя в руках, — упрашивал ее Сэм, — пожалуй, если бы мы могли обсудить все спокойно…

— Мне все равно, — фыркнула мисс Полл, — я все равно обратно не собираюсь — не могу выносить всего этого. Да и сделать ничего не могу. Этот человек — ваш брат, а она — его дочь. Я не несу ответственности, я пыталась.

— Разумеется, вы пытались, — мягко улыбнулся ей адвокат, словно она была старшина присяжных суда, — я это понимаю. Единственное, что мне непонятно, это причина вашего расстройства, моя дорогая.

Мисс Полл сняла очки и протерла уголки глаз цветастым платочком. Затем, скомкав его, положила в сумочку, заперла его, сняла очки и выпрямилась.

— Хорошо, мистер Стивер, — сказала она, — я постараюсь объяснить вам, почему решила оставить место у вашего брата, — она опять фыркнула. — Как вы знаете, я заняла место домоправительницы у Джона Стивера по объявлению два года назад. Когда я узнала, что мне придется заботиться о шестилетней девочке, оставшейся без матери, то сначала была очень расстроена, поскольку совершенно не знала, как ухаживать за детьми.

— Джон нанимал няню первые шесть лет, — кивнул мистер Стивер. — Вы знаете, что мать Ирмы скончалась при родах?

— Знаю, — чопорно ответила мисс Полл. — Естественно, стараешься сделать все возможное для одинокой, лишенной заботы девочки. Да, она, действительно, была очень одинока, мистер Стивер. Если бы вы только видели, как она бродит из угла в угол в этом отвратительном старом доме…

— Я видел ее, — быстро проговорил мистер Стивер в надежде предупредить еще одну истерическую вспышку, — и я знаю, сколько вы сделали для Ирмы. Мой брат кажется беспечным, иногда даже эгоистичным. Он не осознает, как это важно для девочки.

— Он так жесток! — вдруг со страстью выкрикнула мисс Полл. — Жесток и зол. Хоть он и ваш брат, я все-таки скажу, что он негодный отец. Когда я только стала у него работать, то сразу заметила, что на руках у нее синяки от побоев: он иногда хватался за ремень.

— Знаю. Иногда мне кажется, что Джон так никогда и не оправился от шока, вызванного смертью жены. Поэтому я так обрадовался, когда вы приехали сюда, дорогая моя. Мне казалось, что вы сможете изменить положение.

— Я пыталась, — ответила мисс Полл, — знаете, я действительно пыталась! За два года ни разу и руки не подняла на девочку, несмотря на то, что ее отец не раз просил меня наказать ее. «Выпорите эту маленькую ведьму как целует! — говаривал он. — Все, что ей надо — это хорошая порка». А она пряталась мне за спину и шептала, чтобы я защитила ее. Но она не плакала, мистер Стивер. Знаете, я ни разу не видела ее плачущей.

Сэм почувствовал раздражение и усталость. Ему страшно хотелось, чтобы эта старая клуша замолчала. Улыбнувшись, он налил ей лечебной патоки.

— Так в чем же проблема, дорогая моя?

— Когда я поступила на работу, все было замечательно. Мы с Ирмой отлично поладили. Я принялась было учить ее читать и, к своему удивлению, узнала, что она это уже умеет. Ваш брат отрицал, что это он научил ее читать, но девочка просиживала часами за книгами на диване. «Это на нее похоже, — говорил отец, — обычная маленькая ведьма. С другими детьми не играет, маленькая ведьма». Так он и твердил все время, мистер Стивер. Уж будто она на самом деле не знаю кто. Но ведь на самом деле она такая милая и спокойная! Разве есть что-то необычное в том, что она умеет читать? Я сама была такой в детстве, потому что. Впрочем, неважно почему. Тем не менее, я была просто шокирована, когда однажды застала ее за чтением Британской энциклопедии. «Что ты читаешь?» — спросила я ее. И она показала мне том, чтением которого была увлечена. Оказалось, что это статья о колдовстве! Видите, какие ужасные мысли вбил ей в голову отец. Я делала все, что могла. Пошла и купила ей игрушки — знаете, у девочки совсем не было игрушек, ни одной куклы! Она даже понятия не имела, как играть с ними. Я пыталась свести ее с соседскими девочками, но бесполезно. Были постоянные скандалы… знаете, дети могут быть жестокими и безрассудными. Отец не позволял Ирме ходить в школу. Учить ее приходилось мне.

Затем я купила девочке пластилин. Ей понравилось лепить, она могла сидеть часами и вылепливать различные лица. Для своего возраста она была необыкновенно талантлива. Мы вместе лепили маленьких куколок, и я вязала для них платьица. Тот год был счастливым, мистер Стивер, особенно было хорошо, когда ваш брат находился в Южной Америке. Но когда он вернулся… Я не могу вспоминать это…

— Прошу вас, — сказал Сэм, — вы должны понять: Джон очень несчастен. Смерть жены, неприятности на работе, постоянное пьянство… да вы сами все прекрасно знаете.

— Но он ненавидит Ирму, — оборвала его мисс Полл, — не-на-ви-дит! Желает, чтобы она плохо себя вела, чтобы был повод выпороть ее. «Если вы не можете уследить за маленькой ведьмой, тогда этим займусь я», — говорит он. И действительно, он уводит ее наверх и порет ремнем. Вы должны сделать что-нибудь, мистер Стивер, вы просто обязаны! Иначе я сама пойду к властям…

«Ох, эта выжившая из ума старуха действительно пойдет, — думал Сэм. — Надо дать ей еще лечебной патоки — должно помочь».

— Ну, а как Ирма? — вслух спросил он.

— Она тоже изменилась после приезда отца. Со мной играть больше не желает, даже смотреть на меня не хочет — будто я предала ее, мистер Стивер, не защитив от отца. К тому же она считает себя ведьмой!

«Нет, она полная идиотка, эта старушенция». — Сэм заворочался на скрипучем стуле.

— О, не смотрите на меня так, мистер Стивер. Она сама вам скажет — если вы все-таки соберетесь навестить ее! — В ее голосе он почувствовал упрек и поспешно закивал, надеясь успокоить ее. — Она мне так и сказала: «Если отец хочет, чтобы я была ведьмой — я стану ей!» Она не желает ни с кем играть, даже со мной, говорит, что ведьмы не играют. А в день Всех Святых попросила меня достать ей метлу. Да-а, это было бы весело и забавно, если бы не было так ужасно! А несколько недель тому назад мне показалось, что она изменилась — это было, когда она попросила меня взять ее в церковь в одно из воскресений. «Я хочу посмотреть на крещение», — заявила она. Представляете, маленькая девочка интересуется крещением! Наверное, это все из-за того, что она слишком много читает. А когда я привела ее за руку в церковь, она выглядела так мило в голубеньком платьице, мистер Стивер. Я была так горда за нее, ей-богу! А потом она опять забилась в свою раковину. Бродила по дому, бегала в сумерки по двору, разговаривала сама с собой. Возможно, это от того, что ваш брат не принес ей котенка — она настаивала на черном, а отец спросил у нее, почему ей нужен именно черный. А она и говорит: «Потому что у ведьм всегда черные кошки». После этого он опять увел ее наверх и выпорол. Мне не остановить его, понимаете? Как-то отключили электричество, и мы не могли найти свечи. Так мистер Стивер решил, что это Ирма украла их, и избил ее. Представляете, обвинить девочку в краже свечей! А сегодня он обнаружил пропажу своей расчески…

— Он бил ее расческой, вы говорили?..

— Да. Она призналась, что украла ее для того, чтобы причесать куклу.

— Но вы говорили, что у нее не было кукол!

— Была одна — она сделала ее сама. По крайней мере, я так думаю, поскольку никогда ее не видела: Ирма ничего не желает нам показывать и за столом все время молчит. С ней стало просто невыносимо общаться! Но куколка у нее маленькая — это я точно знаю: она иногда носит ее с собой, пряча под платьем, разговаривает с ней и ласкает ее, но показывать не желает. Ну так вот, отец спросил ее о расческе. Она ответила, что взяла ее, чтобы причесать куклу. А ваш брат, который все утро пил — не думайте, что я не знаю об этом, — разъярился. А она только улыбалась и говорила, что теперь он может получить свою расческу обратно. Потом подошла к секретеру, достала ее я протянула отцу. Расческа не была поломана, на ней даже остались волоски мистера Стивера — я это заметила. Но он выхватил ее у Ирмы и стал бить ею по плечам дочери, вывихнул ей руку, а потом…

Мисс Подл завозилась в кресле, и из груди ее вырвались рыдания.

Сэм погладил ее по плечу и засуетился вокруг нее, словно вокруг раненой канарейки.

— Ну вот и все, мистер Стивер. Я пришла прямо к вам и даже не пойду в этот дом обратно, чтобы забрать свои вещи. Я больше не могу видеть, как он бьет ее, а она в это время хихикает, не плачет, а хихикает! Иногда мне кажется, что она действительно ведьма — но если так, то это он сделал ее такой.

Телефонный звонок прервал тишину, наступившую после шумного ухода мисс Полл. Сэм поднял трубку.

— Алло! Это ты, Сэм?

Сэм узнал брата по голосу и понял, что тот пьян.

— Да, Джон.

— Наверное, эта старая карга приходила к тебе ябедничать?

— Если ты имеешь в виду мисс Полл, то да, я виделся с ней.

— Не обращай на нее внимания. Я сам тебе все объясню.

— Хочешь, чтобы я зашел? Я у вас уже несколько месяцев не был.

— Ну… не сегодня. Вечером я иду к врачу.

— Что-нибудь случилось?

— Да рука что-то болит. Ревматизм, наверное. Понемногу лечусь диатермией (метод электротерапии). Я позвоню тебе завтра, и мы обо всем договоримся.

— Хорошо.

Но на следующий день Джон так и не позвонил. Сэму пришлось самому звонить ему вечером. К его удивлению, трубку взяла Ирма.

— Папа спит наверху, — зазвучал писклявый голосок, — ему нездоровится.

— Не тревожь его. Что-нибудь с рукой?

— Теперь уже со спиной. Ему скоро опять придется идти к доктору.

— Передай ему, что я зайду завтра. Э-э-э, а вообще, все в порядке, Ирма? Не тоскуешь по мисс Полл?

— Нет, я рада, что она ушла. Она глупая.

— О, да… я понимаю. Но ты звони мне, если захочешь. Надеюсь, папа скоро выздоровеет.

— Да, я тоже надеюсь, — ответила Ирма и, захихикав, повесила трубку.

На следующий день Сэму было не до смеха, когда ему в контору позвонил Джон. Теперь он был трезв, но голова его страшно болела.

— Ради бога, Сэм, приезжай! Со мной что-то происходит.

— В чем дело?

— Боль — она меня с ума сводит. Мне нужно увидеть тебя, немедленно!

— Вообще-то у меня сейчас посетитель, но я отошлю его через несколько минут. Послушай, а почему бы тебе не позвонить доктору?

— От этого шарлатана нет никакой пользы и помощи. Он прописал диатермию для руки и спины…

— Ну и как, помогло?

— Да, сначала боль исчезла, но теперь вернулась опять. У меня такое ощущение, будто на меня что-то давит, сдавливает мне грудь, я не могу дышать.

— Похоже на пневмонию. Так почему же все-таки не обратишься к доктору?

— Он обследовал меня — это не пневмония. Этот докторишка заявил, что я здоров, как бык. Но со мной что-то не так. А истинную причину этого моего состояния я не смею ему раскрыть.

— Истинную причину?

— Да. Это шпильки, которые эта маленькая дьяволица втыкает в сделанную ею куклу: в руку, спину. Один бог знает, как ей это удается.

— Джон, ты не должен…

— А-а, что толку говорить? Я не могу встать с кровати. Ее взяла! Теперь я не могу спуститься вниз и остановить ее, отнять у нее куклу. И ведь никто не поверит! Но это все кукла, которую она вылепила из воска свечей и моих волос с расчески! А-а-а, даже говорить больно… эта проклятая маленькая ведьма! Скорее, Сэм! Обещай, что сделаешь все возможное, чтобы отнять у нее эту куклу!

Через полчаса, в 16.30. Сэм Стивер был у дома брата. Дверь открыла Ирма. Сэм вздрогнул, глядя на нее, улыбающуюся бледную светловолосую девчушку с овальным лицом и зачесанными назад волосами. Ирма была похожа на маленькую куклу, маленькую куклу…

— Здравствуй, дядя Сэм.

— Здравствуй, Ирма. Твой папа позвонил мне… он говорил тебе об этом? Он сказал, что плохо себя чувствует…

— Да, я знаю. Но сейчас с ним все в порядке, он спит.

Тут с Сэмом что-то произошло, по спине пробежал холодный пот.

— Спит? Наверху?

Не успела Ирма ответить, как он уже понесся по ступенькам наверх, в спальню Джона, Брат лежал на кровати. Он спал, всего лишь спал. Сэм заметил, как равномерно он дышит. Лицо его было спокойно и умиротворенно. Холодный пот сошел с Сэма, он даже улыбнулся и пробормотал: «Чепуха какая-то!» — и вышел из комнаты.

Спускаясь по лестнице, он спешно прорабатывал в голове план: брату необходимо отдохнуть месяца полтора. Только не стоит называть этот отдых лечением. Теперь что касается Ирмы. Ее нужно непременно увезти из этого ужасного старого дома, от этих странных книжек…

Он остановился на ступеньках. Вглядываясь сквозь сумерки через перила, он увидел на диване Ирму, свернувшуюся клубочком. Она держала что-то в руке, баюкала и разговаривала с этим «что-то». Оказалось, что это кукла. Сэм на цыпочках спустятся и потихоньку подкрался к девочке.

— Эй, — позвал он ее. Она вскочила и, закрыв руками то, что баюкала, крепко прижала к себе. Сэму показалось, что она сжала кукле грудь. Ирма уставилась на него невинным взглядом. В полутьме лицо ее было похоже на маску, маску маленькой девочки, прячущей… что?

— Папе уже лучше? — прошепелявила она.

— Да, гораздо лучше.

— Я знала об этом.

— Но боюсь, ему придется уехать отдохнуть, и довольно надолго.

На лице ее появилась улыбка.

— Хорошо, — проговорила она.

— Разумеется, — продолжал Сэм, — тебе нельзя оставаться здесь одной. Я вот подумал, может, отправить тебя в какой-нибудь интернат?

Ирма захихикала.

— О-о, не беспокойся обо мне!

Когда Сэм сел на диван, она отодвинулась, и только он попытался подойти к ней, она вдруг резко отпрыгнула. В руках ее что-то мелькнуло. Сэм успел заметить пару маленьких качающихся ножек, на которые были надеты штанишки и кожаные башмачки.

— Что это у тебя, Ирма? — спросил Сэм. — Кукла?

Он медленно протянул руку. Она отступила:

— Тебе нельзя смотреть на нее.

— Но мне бы так хотелось. Мисс Полл говорила, ты мастеришь такие замечательные куколки…

— Мисс Полл — дура. И ты тоже. Уходи!

— Прошу тебя, Ирма, разреши мне взглянуть на нее.

Когда она отстранилась, Сэм заметил голову куклы — пучок волос, нос, глаза, подбородок. Он больше не мог притворяться.

— Отдай мне ее, Ирма! — закричал он. — Я знаю, что это, я знаю, КТО это!

На мгновение маска с ее лица исчезла, и Сэм увидел на нем неподдельный ужас.

Она поняла, что он знал! Затем, так же быстро, маска опять легла на лицо девочки — перед ним стояла милая, немного упрямая, испорченная маленькая девочка. Она весело мотала головой, и глаза ее смеялись.

— Ax, дядя Сэм, — захихикала она, — какой ты глупенький, это ведь не настоящая кукла!

— А что же это тогда? — пробормотал он.

Она поднялась и со смешком проговорила:

— Да ведь это конфетка!

— Конфетка?

Ирма кивнула, неожиданно засунула голову куклы в рот и откусила. В тот же момент сверху раздаются холодящий душу крик.

Сэм бросился наверх. Почавкивая, Ирма вышла из дома и растворилась в ночи.

ПОБЕЖДАЕТ СИЛЬНЕЙШИЙ

(A Head for His Bier! 1947)

Перевод В. Обухова

— Да… — размышлял Сэм Поттер. — В таком маленьком и не слишком людном местечке, как Шэннон, трудно существовать двум похоронным бюро. Даже если он и Дэйв будут продолжать делить между собой покойников, перспектива остается мрачной: неизвестно по каким причинам здешние жители имеют дурную привычку жить до глубокой старости. Возможно, это зависит от спокойного образа жизни, укоренившегося в городке. Собственно, это скорее поселок на берегу озера Эри: ни промышленности, ни крупной торговли и за тридцать лет ни одного серьезного преступления. К тому же — отвратительно здоровый климат.

Если бы еще Гарри Аверелл ограничился продажей мебели и не брался за похоронное дело! Он открыл свое предприятие три года тому назад и покончил с многолетней монополией Сэма и Дэйва. В течение пятнадцати лет друзья делили между собой покойников, а теперь приходится уступать часть и без того небольших доходов этому Гарри Авереллу, который и на мебели зарабатывал больше, чем ему требовалось на жизнь.

Эти печальные мысли пришли в голову Сэму, когда воскресным утром он косил траву на лужайке перед домом. Но Сэм не мог не признать, что Аверелл взялся за новое дело не из жадности: настоял сын, который посвятил себя бальзамированию трупов.

Обычно круглое лицо Сэма Поттера, невысокого сорокалетнего человека, озаряла добрая, сердечная улыбка. Но сейчас наморщенный лоб и сжатые губы говорили о перемене душевного состояния. Из гаража появился Дэйв Клемсон, возившийся там с мотором старого катафалка. Он направился к Сэму. Дэйву Клемсону было примерно столько же лет, сколько и Сэму, он тоже был холостяком и из чисто коммерческих соображений старался выглядеть столь же добродушным. Но на этом сходство кончалось, потому что Дэйв был выше своего друга и более худощав.

— Бесполезно, больше не работает, — сказал он, подойдя к Сэму.

— Мотор?

— А что же еще? — раздраженно ответил Дэйв.

— Не обижайся, — миролюбиво заметил Сэм. — Может быть, еще можно что-нибудь сделать…

— Уже ничего нельзя сделать, — сухо проговорил Дэйв. — Цилиндры изношены. Словом, без нового мотора катафалк не двинется с места. Да и чего можно ожидать после восемнадцати лет работы?

— Что же ты предлагаешь?

— Или покупать новый фургон, или прикрыть дело.

— Новую машину! — ужаснулся Сэм. — Где же мы, черт побери, достанем шесть с половиной тысяч долларов?

— Восемь с половиной, по моим подсчетам, — холодно возразил Дэйв. — Надо покупать такую машину, которая могла бы служить одновременно и санитарной, и похоронной.

— А зачем нам санитарная машина? — недоумевающе спросил Сэм.

— Я уже давно об этом думаю. Зайдем в контору, и я все тебе объясню.

Они направились в полуподвальное помещение, где в эту жару еще можно было дышать. И, как всегда перед началом делового разговора, Дэйв достал из холодильника немного льда, выдавил в бокалы два лимона и приготовил лимонад. Ни тот, ни другой не проронили ни слова, пока не уселись поудобнее, не закурили трубки и не придвинули бокалы поближе.

— Как я тебе уже сказал, — начал Дэйв, — об этом я размышляю давно. При нынешнем положении дел, если мы будем ждать каждого покойника из Шэннона, чтобы немного заработать, то прогорим очень быстро.

— И поэтому ты предлагаешь затратить восемь с половиной тысяч, которых у нас нет?

— Мы должны заняться посторонним заработком… Вот для чего нужна санитарная машина! Я кое за чем наблюдал и сделал выводы. Знаешь, сколько вызовов имела санитарная машина из больницы в связи с автомобильными катастрофами?

Сэм Поттер покачал головой.

— Сто восемь, — торжествующе сказал Дэйв. — Больше двух в неделю.

— Ну и что же?

— Я случайно узнал, что их санитарная машина находится в таком же состоянии, как наш фургон. В понедельник на заседании муниципального совета мэр будет просить средства на новую машину. Мы могли бы выступить и предложить комбинацию, о которой я тебе говорю. Для них это выгодно, а мы бы гарантировали круглосуточное дежурство. Если клиенты в состоянии платить, пусть платят, если нет — будем посылать счет благотворительным организациям. Я думаю, что муниципалитет не упустит такой возможности!

Сэм посмотрел на партнера с неподдельным восхищением:

— Я тоже так думаю! Они сэкономят кучу денег! Но мы-то что выгадаем? Если мы будем иметь по пятнадцать долларов за вызов, то в год это составит… — Он посмотрел на потолок, считая в уме. — Тысяча шестьсот двадцать долларов. А оборудование обойдется нам в две тысячи долларов сверх того, что мы заплатили бы за обыкновенный похоронный фургон.

— Ты не понял идеи. Я не рассчитываю на выгоду от выездов на санитарной машине. Это явно убыточное предприятие.

Сэм бросил на партнера выразительный взгляд: может быть, тот не в своем уме?

— Послушай, — сказал Дэйв серьезно, отпив глоток лимонада. — Знаешь, зачем большей частью вызывают санитарную автомашину?

— Автомобильные катастрофы, наверное…

— Почти всегда, — согласился Дэйв. — И почти всегда речь идет о приезжих. С жителями Шэннона не случается происшествий, они ездят тихо. А немало туристов терпят аварию на перекрестке двух автострад. И по меньшей мере пара из них оставляет там свою шкуру каждую неделю. На днях я узнал в больнице: в прошлом году из ста семидесяти восьми жертв авто-мобильных катастроф умерли на месте или сразу же в больнице тридцать три человека. Но из них нам досталось только два!

— Ну и что же дальше, Дэйв? — Сэм Поттер начал проявлять явный интерес.

— Я долго думал: почему Гарри Аверелла вызвали в тридцать одном случае, а нас — только в двух. Ведь наша фирма старше. И наконец я понял…

— Почему? — с нетерпением спросил Сэм.

— Поставь себя на место родственников жертвы. Ты прибыл сразу же после происшествия в больницу. В городе не знаешь ни души. Когда больничная сиделка спросит тебя, что делать с покойником, что ты ответишь?

— Гм-м… Я спрошу, какие есть в городе похоронные бюро.

— И сиделка тебе порекомендует одно из них?

— Нет, конечно… Это запрещено. Скорее всего, она раскроет на нужной странице телефонный справочник. — Сэм хлопнул себя по лбу. — Господи боже мой! Да для меня все равно, и я выбираю первую фирму по алфавиту. Авереллу везет больше нас, потому что его фамилия начинается на «А»…

— Вот именно. И те два трупа достались нам только потому, что телефон у Аверелла был занят и родственник не стал ждать.

— Итак, — сказал Сэм, — вернемся к идее санитарной машины.

— Очень просто. С ней мы первыми приедем на место происшествия. Пока перевозим пострадавшего в больницу, оставляем свою визитную карточку. Если он умирает, родственнику незачем рыться в телефонном справочнике. Он, конечно, обратится к людям, которые уже приняли такое участие, и доставили умирающего в больницу, и не жалели сил, чтобы спасти его жизнь… И которые по совпадению владеют похоронным бюро…

Сэм с восхищением посмотрел на своего компаньона.

— Все будут наши! Больше тридцати в год! — Он помолчал, потом задумчиво продолжал: — Конечно, некоторых придется бальзамировать, потому что часто семьи хотят, чтобы их ближние были похоронены на родине. — Затем его лицо, сначала было нахмурившееся, снова озарилось радостью: — Но по крайней мере половина купит гробы у нас!

— По крайней мере, — согласился Дэйв. — А туристы — народ богатый. Я знаю, например, что в прошлом году Аверелл продал гроб за сто пятьдесят долларов.

— Восемь с половиной тысяч долларов за фургон окупятся, — блеснув глазами, сказал Сэм Поттер. — Придется заложить дом…

* * *

Всего два месяца Гарри Авереллу потребовалось, чтобы убедиться, как печально сказывается на его делах приобретение конкурентами санитарной машины. За это время произошли четыре автомобильные катастрофы со смертельным исходом, но Аверелла не вызывали ни разу. И когда он понял, чем это пахнет, то решил немедленно предпринять контрмеры. Однажды вече-ром в клубе, проходя мимо конкурентов, он как бы мимоходом заявил:

— Я вчера купил новую машину — такая же комбинация похоронной и санитарной, как и у вас.

Только восемнадцатилетний стаж в работе, которая требует хладнокровия и самоконтроля, помог партнерам не упасть в обморок.

— По санитарному обслуживанию Шэннон стал первым городом в Америке, — даже попытался пошутить Сэм Поттер.

Но когда друзья вернулись в контору, они перестали притворяться.

— Мы разорены, — вздохнул Сэм. — Джимми Страйт, дежурный из гаража пожарных машин, — зять Аверелла, и все вызовы будут передаваться ему.

— Но зато Томми Джонсон, который ночью дежурит в полиции, мой двоюродный брат. Думаю, с ним можно будет договориться, чтобы полиция вызывала нас.

Это сообщение немного приободрило Сэма:

— Ну что ж, тогда у нас будет пятьдесят шансов из ста. Посмотрим еще, чья машина приедет первой на место катастрофы!

Так и случилось. Полиция и пожарная охрана одновременно предупреждались о катастрофах на дороге. И оба похоронных бюро сразу же направляли туда машины. Месяца через два Аверелл нанес визит Поттеру и Клемсону.

— Я думаю, — начал он, — что нам нужно серьезно поговорить. Вы знаете, что весь город только и болтает о наших сумасшедших гонках к месту дорожных катастроф.

Партнеры молча посмотрели на него. Они не только знали об этом, но и были озабочены поворотом, который принимает дело.

— В таком маленьком городке, как наш, — продолжал Аверелл, — подобная болтовня может немало повредить как мне, так и вам.

— Может быть, он и прав, Сэм, — наконец выдавил Дэйв.

— Может быть, — согласился Сэм.

Никто из двоих не сказал Авереллу, что они сами уже два дня тому назад решили зайти к нему по этому же вопросу…

* * *

В течение полугода соглашение между фирмами Аверелла и Поттера — Клемсона действовало безупречно. Но в конце этого срока, когда Сэм сделал статистические выкладки, выяснилось, что у Аверелла было двадцать семь вызовов против двадцати четырех у Дэйва и Сэма, хотя они перевезли в больницу равное число пострадавших — сорок девять.

Клиенты Аверелла умирали чаще, чем у Поттера и Клемсона! Дэйв почернел от злости, а Сэм все еще радужно смотрел в будущее. И в конце концов прав оказался он. В следующие шесть месяцев только пять жертв дорожных катастроф умерли у Аверелла, а из доставленных в больницу компаньонами отдали богу душу восемнадцать человек.

Так же милостива была к ним судьба и в следующие полгода: пострадавшие, доставленные ими, продолжали умирать, а из доставленных Авереллом почти все выживали.

Однажды вечером, часов в одиннадцать, поступил вызов: в двух милях от города разбилась машина. Через три минуты фургон уже мчался под звуки сирены. За рулем, как всегда, сидел Дэйв Клемсон, Сэм обычно вел машину обратно. На автостраде образовалась пробка. Сэм вылез из фургона, остановившегося рядом с разбитой машиной. Вдвоем с Дэйвом они погрузили раненого — пострадал всего один человек. Как обычно, в больницу машину вел Сэм, а Дэйв находился внутри с пострадавшим. Они почти доехали до городка, когда Сэм обратил внимание на то, что зеркало заднего обзора немного повернуто. Он хотел поправить его, и в этот момент при свете фар следовавшей за ними машины он увидел в нем внутреннюю часть фургона. У Сэма остановилось сердце… Он увидел, как поднялась рука Дэйва и опустилась на голову пострадавшего. Сэм был настолько потрясен, что не решился ничего спросить у Дэйва, когда они прибыли в больницу.

Он не сказал ему ни слова и тогда, когда в приемном покое они ожидали заключения дежурного врача. Он промолчал и тогда, когда услышал, как врач сказал: «Умер», — и протянул Дэйву бумажник с документами «погибшего». Пока Дэйв считал деньги и писал расписку для дежурной медсестры, у Сэма перед глазами всплыла недавняя сцена. Но в поведении партнера не чувствовалось ничего, что говорило бы о нечистой совести. С обычной сосредоточенностью Дэйв стал звонить семье умершего и в полицию. Сэм не нашел в себе мужества заговорить и тогда, когда они остались одни и сели в машину. Дэйв был за рулем. Инстинктивно он посмотрел на зеркальце, тоже протянул руку, чтобы поправить его, и тут понял, что Сэм все видел. Дэйв слегка повернул голову и бросил взгляд на компаньона. Тот, не говоря ни слова, кивнул головой и пробормотал:

— Да…

Дэйв молча вставил ключ зажигания и надавил на кнопку стартера.

Только в гараже он спросил:

— Что ты намерен делать, Сэм?

— Подумаю…

Сэм спрыгнул на землю и почти бегом направился в полуподвал. Через несколько минут Дэйв спустился туда же и застал своего партнера в кресле. Казалось, Сэм всецело был занят своей трубкой. Поколебавшись немного, Дэйв приготовил два бокала лимонада и предложил один из них Сэму, который молча взял его, продолжая курить.

— Это не первый, Дэйв? — спросил Сэм через несколько минут.

— Может быть, они все равно бы умерли, — безразлично сказал Дэйв. — Если бы я не делал этого, то мы не расплатились бы с долгами и не преуспевали бы, как сейчас!

В молчании Сэм курил еще несколько минут, потом сказал, словно рассуждая вслух:

— Если я выдам тебя полиции, и ты попадешь на электрический стул, то я останусь единственным хозяином фирмы. Но все равно такой скандал погубит дело. — Помолчав немного, Сэм добавил: — Может быть, они и в самом деле умерли бы…

— Конечно, Сэм, — в голосе Дэйва появились покровительственные нотки. — Они наверняка померли бы. Но мне кажется, — продолжал он, — что нужно все-таки кое-что изменить. С сегодняшнего дня моя доля в доходах фирмы будет составлять три четверти.

Дэйв посмотрел своему партнеру в глаза, и тот, не выдержав его колючего взгляда, жалко улыбнулся и слабо кивнул головой.

БЕЗУМНЫЙ УЧЕНЫЙ

(The Mad Scientist, 1947)

Перевод К. Луковкина, Т. Семёновой

— Да что ты несешь! — фыркнул Рик Хэнсон.

— Нет. — Профессор Липперт протестующе поднял пухлую руку. — Это совсем не то, что я сказал. Я сказал, что в этом мире писатель научной фантастики — потенциально наиболее опасный типаж.

Брови Рика Хэнсона сардонически изогнулись дугой.

— Пытаешься уколоть меня? — спросил он. — Если я пишу научную фантастику, значит ли это, что я не человек?

— Вероятно. — Липперт встряхнул своей львиной головой, и седые кудри упали ему на лоб. — С позиций психиатрии реакции писателя-фантаста не являются человеческими в общераспространённом смысле этого слова.

Рик Хэнсон налил себе еще виски. Казалось, это помогает.

— Ладно, приятель, — протянул он. — Давай заведём старый добрый пьяный и глубокомысленный разговор о писателях-фантастах, а? Потом я вспомню все наши хорошие шутки и запихну их в свою следующую историю. Ты же профессор — давай, добудь из меня бриллиант.

Будда-подобные телеса Липперта сотрясались от сдерживаемого веселья.

— Я серьезно, — запротестовал он. — Такие люди, как ты, опасны.

— Потому что худые и голодные, да?

Липперт печально улыбнулся.

— Только не начинай опять. Я сильно постарел за десять лет, а ты такой же подтянутый, как всегда. Но придерживайся сути. Я все еще говорю о тебе как о писателе-фантасте.

— И я не человек.

— Верно. Не взрослый человек. Взгляни на это с другой стороны. Писатель-фантаст опасен, потому что его ум не знает преград. Его воображение не обуздано никакими правилами и нормами.

Рик Хэнсон сел, внезапно заинтересовавшись.

— Продолжай, — настаивал он.

— Посмотри на это так. Большинство детей вырастают и учатся избавлять свое воображение от излишеств. Так называемые работники творческих профессий умудряются ограничивать свои фантазии признанными формами искусства или предписанными образцами культуры. Даже когда фантазия переводится в антисоциальное поведение, она обычно следует общепринятым психотическим линиям.

Но писатель-фантаст — исключение из всех этих правил. Он взрослый человек с детским воображением. Он — курильщик опиума с вечным запасом наркотика, и какое-либо легко узнаваемое клеймо или пугающее физическое разложение не воспрепятствуют ему. Он Джек Потрошитель нового уровня с широким кругозором. То, что в других считается юношеской мечтательностью, или визионерством, или садистской манией, — это всего лишь общепринятая профессия среднего фантаста.

Теперь понимаешь, к чему я клоню? Ты и тебе подобные — совершенно уникальны, вы можете в полной безопасности предаваться вечному бегству от реальности — бегству, наиболее опасного свойства. Вы таите в себе уничтожение этого мира, этой вселенной. Вы замышляете дьявольские заговоры, планируете ужасные преступления. Вы создаете странных чудовищ, руководствуясь не человеческими эмоциями и целями. Вы культивируете свою ненормальность как нечто само собой разумеющееся, стремитесь оправдать аберрации в своих историях — и, что еще хуже, пытаетесь разработать modus operandi для своих смертоносных лучей, бластеров и дезинтеграторов.

Рик Хэнсон поднял обе руки над головой и ухмыльнулся.

— Ладно, приятель — ты меня понял. Я признаю, что сошел с ума. Я похоронил тело под полом подвала. Найдешь голову в печи.

— Много правдивых слов сказано в шутку. — Липперт наклонился вперед, не отвечая в ответ на улыбку. — Я рад, что армия принимает таких, как ты, в свои подразделения. Лучше пусть твое воображение работает на власть, чем против нее.

Но я просто боюсь, что, когда баррикады будут построены, писатели-фантасты встанут на них, вооруженные смертоносным оружием собственного производства. Писатели-фантасты, если они когда-нибудь проснутся, перестанут писать ужасную беллетристику и начнут творить историю. Ужасную историю.

Рик все еще ухмылялся, но уже не слушал. Он разочарованно разглядывал Липперта. Его старый школьный друг вовсе не был хорошим профессором. Он был слишком толст для этой роли. Его пухлое лицо было чересчур добрым. У него не было очаровательных странностей. Он не казался фанатиком. Его лексикон был слишком банальным, его выбор слов — нефункциональным. И он не согласовывал свои аргументы с научной логикой, которую использовал бы Рик, если бы писал о нем рассказ. Писатель-фантаст Рик осмотрел профессора Липперта и отбросил его как неподходящего персонажа. Здесь нет никаких возможностей. А потом в комнату вошла Шейла.

Шейла была совсем другой. Она была молода, стройна, как ангел с ореолом медных волос. Ее глаза сверкнули — то ли в знак одобрения аргументации мужа, то ли в знак восхищения Риком.

Да, Шейла определенно была в его вкусе. Как раз такой тип для героини. Девушка-жена старого профессора в одном из этих любовных треугольников. Рик, не теряя времени, мысленно представил себя в роли героя. Липперт, конечно же, получит короткий конец треугольника.

— И еще одно. — Рик услышал эти слова и встряхнулся. Оказывается, профессор Липперт всё еще молотил языком со своим тяжеловесным юмором. — И еще одно: у меня к вам, писателям-фантастам, личные счеты. Посмотри, что вы делаете с такими профессорами, как я, в своих рассказах!

По вашим словам, мы все — кучка психов. Либо мы рассеянные, чудаковатые старики, либо сумасшедшие ученые. Разве я похож на сумасшедшего ученого? Я предоставлю решать это Шейле.

Девушка в дверях шагнула вперед и обняла Липперта за шею. Рик наблюдал за игрой ее тонких пальцев, гадая, будут ли они теплыми на ощупь или прохладными и успокаивающими. Рик посмотрел на ее чувственный рот, который изогнулся в улыбке. Никаких сомнений — эти уста будут горячими. Горячими и цепкими.

Слова эти вызвали в мозгу Рика другие образы, но он продолжал сардонически улыбаться.

— Конечно, ты не сумасшедший ученый, дорогой, — хихикнула Шейла. — Кроме тех случаев, когда теряешь пуговицу на воротнике или что-то в этом роде. С другой стороны, я послушала вашу маленькую дискуссию и склонна согласиться с тобой насчет писателей-фантастов. Они не от мира сего, а потому опасны. Я уверена.

Она не казалась Рику очень испуганной, и то, что он прочел в ее глазах, было не страхом, а вызовом.

— С чего бы мне быть опасным? — спокойно спросил Рик. — В конце концов, мы с Липпертом хорошие друзья. Мы вместе ходили в школу десять лет назад. Он погрузился в науку, а я принялся писать. Но думаю, что наши интересы по-прежнему схожи. Я знаю его, и он знает меня. Где же опасность?

— Плагиат.

— Что вы имеете в виду?

— Знаю я вас, писателей, — засмеялась Шейла. — Готова поспорить, что вы попытаетесь украсть идеи моего мужа для своих историй.

Рик, глядя на нее, прекрасно понимал, что если бы он хотел украсть что-нибудь из вещей ее мужа, то это были бы не его идеи. Но он оставался невозмутимым.

— Не знал, что у него есть какие-то идеи, — сказал он, придав своему голосу насмешливость.

— Дорогой! — Шейла уставилась на профессора Липперта. — Только не говори мне, что ты все это время разговаривал с Риком и даже не упомянула о своей гидропонике.

— Его что?

— Его гидропоника! Ну, вы знаете, это выращивание растений в питательных растворах. У него положительно закружилась голова от этих перспектив. У нас есть для этого целая лаборатория, оборудованная специальными аппаратами. Обычно он только и делает, что рассказывает посетителям о своем хобби. Возможно, он и сам догадывался, что вы украдете его теории.

— Перестань шутить, моя дорогая. — Липперт поднялся со стула. — Я не беспокоюсь о Рике. Гидропоника — это четкая, конкретная наука, а в рассказах Рика нет никакой науки. На самом деле, я вообще сомневаюсь, что он поймет суть моей работы.

Рик благосклонно принял подколку, ответив улыбкой на улыбку.

— Теперь мне стало интересно, — сказал он. — И что там с твоей гидро-как-его-там?

— Вот видишь. — Липперт торжествующе ухмыльнулся. — Я же говорил, что у него нет настоящего образования. Даже не знает, что такое гидропоника.

— Конечно, но у меня есть кое-какие догадки.

Рик пристально взглянул на Шейлу и, стараясь говорить взвешенно и размеренно, продолжал:

— Я полагаю, ты имеешь в виду так называемую химическую культуру, или водную культуру растительной жизни. Этот метод выращивания использует большой резервуар из металла, дерева, стекла или бетона — материал не имеет значения, если резервуар является водонепроницаемым. Резервуар обычно покрыт перфорированной пластиной, удерживающей фут или более опилок, стружки, или торфяного мха. Над этим слоем расположена стойка или каркасное шпалерное устройство для направления роста растений.

Резервуар заполнен водой, правильно аэрированной с помощью шприца или напорного насоса, и вода содержит химические вещества и соли элементов, помещенные туда в правильных пропорциях, чтобы обеспечить рост используемых семян.

Среди распространённых ингредиентов — ауксин, гормон роста растений; бор, фосфор, калий, кальций, магний, азот, сера и другие формы нитратов, сульфатов и фосфатов, в зависимости от формулы, необходимой для роста конкретного сорта растения.

Семена помещают в стружку на стойке над баком. Корни, естественно, растут вниз, пока не попадут в жидкость, из которой получают питание. Рост происходит за счет процесса капиллярного притяжения.

Эксперименты проводились с электричеством, с ультрафиолетовыми и инфракрасными лучами. Почкование и прививка являются общепринятыми методами в этом процессе, и с использованием высоких температур и дополнительных химических веществ можно по желанию получить ряд удивительных гибридов и монстров.

Но в целом гидропоника просто ускоряет скорость роста, размер растительного организма и стимулирует урожайность.

Рик остановился и насмешливо поклонился.

— Я остаюсь при своем мнении, — пробормотал он.

Рот Липперта сложился в изумленный овал. Шейла откинула со лба медные кудри и хихикнула.

— Наверное, в этот раз он обошел тебя, милый, — сказала она.

Профессор Липперт изобразил отчаяние.

— После такой лекции посещение лаборатории — просто лишнее, — сказал он Рику.

— Все равно хотелось бы посмотреть.

— Тогда пошли.

Липперт по-отечески суетился впереди, а Рик и Шейла шли сзади. По крайней мере, Рик считал движения Липперта «отеческими». Он задумался, не разделяет ли ту же мысль и девушка. Конечно, сравнивая мужа с Риком, она не могла не видеть, что Липперт превращается в старика. И… внезапно Рик отогнал эту мысль. Липперт разразился беглой тирадой, когда они двинулись по коридору к двери лаборатории:

— …должен признать, что ты полностью одурачил меня. Никогда не знал, что для тех кошмаров, которые ты выдумываешь, у тебя есть реальная научная основа. Конечно, в то время как ты дал элементарное объяснение гидропоники, ты даже не коснулся теоретического аспекта — действительно важных моментов.

Понимаешь ли ты, что гидропоника будет значить для человечества? Прямо сейчас это кажется экспериментальным баловством, но через несколько лет, после масштабного развития, гидропоника действительно революционизирует наш образ жизни. На самом деле, она произведет больше перемен, чем изобретение паровой машины.

— И кто сейчас фантазирует? — спросил Рик.

— Это не фантазии, дружище. Существенным фактом гидропоники является то, что жизнь растений можно контролировать. Полностью. Человек всегда был прикован к Земле. Его образ жизни, его культура, его основная философия были вечно привязаны к нашей планете. Гидропоника принесет истинное облегчение, новую свободу всему человечеству! Свободу от ручного труда, ибо растения, выращенные в гидропонике, требуют лишь минимального ухода. Свободу от самих законов природы — ведь растения можно выращивать где угодно, в любом климате, круглый год. Гидропонная посадка даст нам бананы на Северном полюсе.

— А бананы на Северном полюсе приведут к новой утопии, — усмехнулся Рик. — Я понял.

— Не говорите таких вещей, — упрекнула его Шейла. — Он такой фанатик, что может перерезать вам за это горло.

Словно предупреждая, она сжала руку Рика, но ее тонкие пальцы остались на его левом бицепсе, когда Липперт отпер дверь лаборатории.

— Я не это имел в виду, — ответил Липперт. — Разве ты не видишь возможности? Мы получим лучшую еду, больше еды, более дешевую еду — для всего мира. Подумай о социальных последствиях! Четыре пятых населения больше не будут обращены в аграрное рабство. Орды подневольных на Востоке, и крестьянство Европы, освободившись, наконец, от своего земного рабства, смогут обрести свой законный статус полноценных людей. Больше не будет ни голода, ни нужды, ни кастовой системы!

Подумай о евгенических возможностях! Правильное питание для всех! Научно контролируемое питание; при котором будут разводить только полезные овощи и фрукты. Болезни будут изгнаны…

— Кто пишет тебе тексты — Генри Уоллес? — Рик подмигнул Шейле. Она подмигнула в ответ. Рик покачал головой в притворном отчаянии. — Не понимаю тебя, Липперт — ты всегда говоришь восклицательными знаками и курсивом.

— А ты всегда болтаешь, — коротко ответил Липперт. — Но зайди и посмотри сам.

Они вошли в саму лабораторию.

Когда не был занят в университете, профессор Липперт хорошо использовал свое время. Он решил заняться своим увлечением в настоящем зеленом доме, переделанном из левого крыла здания. Здесь, под прозрачной крышей, на фоне застекленных стен стояло гидропонное оборудование, составлявшее ботаническую лабораторию Липперта. У дальних стен стояли ряды стеллажей, каждый из которых был тщательно отделен от остальных. Рик отметил важные детали: термометры, манометры, аэрационные насосы и другие приборы. Перед каждым стеллажом он видел таблицу карт, заваленную исписанными записями и расчетами.

У ближней стены стояла огромная стойка, заполненная бутылками и графинами с пробками, содержащими жидкости и порошкообразные химикаты. Стол под ним был завален посудой для измерения и обработки используемых веществ.

Но на данный момент Рику хватило одного взгляда. Он пристально посмотрел на растения. Поднимаясь из резервуаров кивающими рядами, луковичные головы гигантских овощей, казалось, вглядывались и смотрели сквозь влажную жару застекленных джунглей. Цветы вытягивали лепестки, похожие на синевато-багровые губы огромных убанги, высовывали из окровавленных пастей пылающие драконьи языки. Воображение Рика разыгралось при виде этого зрелища. Гигантские овощи! Растения-монстры! Да, и вы можете создавать гибриды по своему желанию. Чудовища. Что-то из его мыслей отразилось в его пристальном взгляде, потому что Липперт вдруг рассмеялся.

— Я знаю, о чем ты думаешь, когда смотришь на мою капусту и тыкву и жалеешь, что на их месте не растут человеческие головы. Ты удивляешься, почему я не пытался производить мутантов и биологические виды из спортивного интереса. Думаешь о сюжете, не так ли?

Рик кивнул.

— Да, — пробормотал он. — Это одна из причин моего приезда, знаешь ли. Я хотел получить от тебя сюжет.

Он повернулся к Шейле. Девушка стояла совсем близко, и ее рука легко скользнула по руке Рика. Он попытался прочесть ее улыбку, когда рядом с ним раздался тихий смешок Липперта.

— Я тоже знаю, о чем ты думаешь, — настаивал Липперт. — То, что ты стряпаешь, выглядит примерно так. Типичный сумасшедший ученый, интересующийся гидропоникой, достает ловушку для мух с Венеры или какой-нибудь придуманный вариант плотоядного растения и выращивает его посредством гидропоники. Результат — растение становится семи или восьми футов в высоту в короткие сроки; как раз подходящего размера, чтобы съесть героя живьем, когда он приходит, чтобы отдать должное дочери ученого. В жестокой битве, во время которой разрушается лаборатория, герой скармливает безумного ученого гигантской ловушке для мух и убегает с дочерью ученого. Верно?

Рик медленно пожал плечами.

— Может быть, — сказал он. — Ты довольно близко подобрался к моей задумке. — Он снова улыбнулся Шейле. Рик понял, что Липперт почти попал. Это был именно тот сюжет, который он задумал, за исключением одной детали. Он не думал об использовании дочери ученого — он думал о жене ученого. Теперь ему нужна была только ловушка для мух.

Рик надел свой свободный костюм и что-то вытворил со своими чёрными волосами. Он усмехнулся своему отражению в зеркале, и отражение усмехнулось в ответ.

— Неплохо, — сказал он. — Совсем неплохо.

Приговор касался не только его внешности. Он думал о том, как проводит время с Шейлой. Она собиралась взять его с собой сегодня днем на «пикник» — просто небольшой пикник с корзинкой на утесе над рекой за городом. Липперт был в университете. В последний момент было объявлено о собрании факультета, и он счел необходимым уйти. Пикник можно было отложить. Но Шейла не стала его откладывать. Это означало, что она была рада остаться с ним наедине.

Приятная романтическая обстановка… пикник в лесу…

— Готовы?

Шейла просунула голову в дверь спальни, дерзко тряхнув кудрями. В своем клетчатом костюме она выглядела почти как маленькая девочка. Почти — но не совсем. Рик оценил разницу.

— Угу, — сказал он. — Идём.

Они ушли. Рик нёс корзину. Из дома, вниз по переулку, через стоянку к извилистой проселочной дороге, ведущей к берегу реки и утесу над ней.

Шейла сжала свободную руку Рика, и они двинулись дальше. Это был бесхитростный жест, намеренно рассчитанный. Сейчас они оба играли в эту игру, позволяя себе наслаждаться каждой минутой светской беседы, не теряя при этом ни одного выразительного оттенка, ни одного тончайшего осязательного перехода в их телесном контакте. Усмешка Рика не сходила теперь с его лица. Это обещает быть лёгким и очень приятным. Случайная интрижка, ничего опасного. Когда они доберутся до утеса и разложат свой обед, он сделает соответствующее вступление. Лучше не использовать тему «я люблю тебя». Это слишком серьезная заявка. Вместо этого он скажет ей, что она привлекательна. Что он нашёл её возбуждающей. Да. Это будет намек. Побуждение. Вдохновение. Старый трюк. И затем…

Он все еще ждал этого момента, когда они достигли вершины утеса. Слегка запыхавшись после подъема, Рик оглядел раскинувшуюся внизу реку. Обстановка оказалась идиллически пасторальной. Пейзаж мог бы быть греческим, если бы ландшафт не был омрачен скоплением университетских зданий слева и усеянными пятнышками жилищ, составляющих кампус-городок, лежащий в тени академических залов. Рик повернулся спиной к цивилизации и стал созерцать красоты природы. Шейла, склонившись на одно колено, расстелила скатерть. Пылающий ореол ее волос метнулся вперед, и локон коснулся его лба.

Сейчас было самое время. Он возьмет ее на руки и делал с сердцами и цветами. Она изобразит удивление, маленькое притворное сопротивление, и всё будет радужно. Рик нарисовал это в своём воображении. Он потянулся к ней, и она закрыла глаза, упала в его объятия и прошептала: «Дорогой, я люблю тебя».

Потом она целовала его, и Рик крепко прижимал ее к себе, а она все шептала: «Рик, я так тебя люблю, я так тебя люблю!»

Все должно было быть совсем не так, но Рик не возражал. После этого первого поцелуя у него не осталось сил сопротивляться. Второй поцелуй устранил как угрызения совести, так и сопротивление. А третий поцелуй сделал что-то с его рассудком, так что Рик обнаружил, что бормочет: «Я тоже люблю тебя — Шейла, дорогая…»

Диалог был определенно банальным. Но почему-то в нем звучала убежденность. И было о чем поговорить, во многом признаться и довериться. Шейла рассказала ему о Липперте: как он ей надоел, как она презирала его грубые шутки, его педантичные манеры и романтизм средних лет. Рик, в свою очередь, сказал ей, что её волосы — расщепленный луч солнечного света, её глаза — близнецы, сияющие мечтой, губы — фонтан вечности. Он надеялся, что впоследствии сможет вспомнить что-то из этой болтовни, чтобы записать. Но в данный момент он был собой вполне доволен.

Он с готовностью согласился, что Липперт — зануда и что он, Рик, замечательный человек. Со всей скромностью он признал, что мнение Шейлы о его обаянии и таланте полностью подтверждается фактами.

— Мне кажется, что я всегда знала тебя, — вздохнула девушка, уютно устраиваясь в его объятьях. — Я читаю твои рассказы с тех пор, как себя помню. Я всегда хотела встретиться с тобой. Я знала, что ты будешь таким — умным, капризным и…

Когда она замялась, Рик на мгновение рассердился. Он мог бы придумать дюжину эпитетов, чтобы добавить к сказанному. Однако раздражение постепенно исчезло, а Шейла что-то приглушённо говорила и говорила.

— Возьми меня с собой, дорогой, — взмолилась она. — Давай выбираться отсюда, сейчас же.

Это было как раз то, чего Рик хотел избежать. Никаких сцен, никакой драматургии, никаких необдуманных движений. И все же — она любила его. И она была великолепной. Рик на мгновение заколебался.

— А как же Липперт?

— У него есть своя работа. Ему на меня наплевать, клянусь! Он хоронит себя в своей лаборатории, с этими ужасными растениями. Я пыталась войти в его положение, но это бесполезно. Разве ты не понимаешь, Рик? Я молода, я такая же, как ты, хочу веселья и эмоций…

Это было уже похоже на мыльную оперу, но Рик заглотил наживку и наслаждался каждым произнесённым словом. Моментальная вспышка здравого смысла нарушила идиллию.

— Давай попробуем все обдумать, дорогая, — сказал Рик. Он сел и стал смотреть, как Шейла закалывает волосы. — Очень хорошо говорить о побеге и начале новой жизни. Но это не второй акт пьесы. Мы не хотим устраивать суматоху и неприятный скандал. Что бы мы ни делали, мы будем делать это тихо и разумно, предварительно все спланировав. В конце концов, я останусь здесь до конца недели.

— До конца недели? Я вспомнила… дело в том… — Шейла сразу же стала практичной. — Знаешь, в субботу вечером мы устраиваем для тебя вечеринку.

— Вечеринку? Я не знал.

— Его друг. С факультета, конечно. И их глупые жены. Это будет ужасно скучно, но мы планировали это еще до твоего приезда. Теперь нам придется пройти через это, чтобы он ничего не заподозрил.

Рик взял сваренное вкрутую яйцо и изящно балансировал им, поддерживая двумя пальцами. Когда он заговорил, его голос был тихим.

— Э-э… Как ты думаешь, что бы он сделал, если бы… заподозрил?

— Дорогой, не волнуйся. Он никогда не был подозрительным или ревнивым. Мы могли бы целоваться прямо у него под носом, а он всё ещё возился бы в своей лаборатории. Но о чём мы говорим? Он ничего не заподозрит. Твоя беда в том, что ты думаешь о вещах, которые могут происходить, как будто всё это — одна из твоих историй. Просто таков твой взгляд на мир. И знаешь, он был прав. Ты вообразил его одним из этих безумных учёных. Но он вовсе не безумен — просто скучен.

— Ну, так чего же ты ждешь?

На этот последний вопрос был только один ответ. Когда Шейла протянула руки, Рик забыл о сваренном вкрутую яйце и погрузился в старую сладкую тему любви. Лишь спустя некоторое время они заметили сгущающиеся сумерки.

— Мы опоздаем, — прошептала Шейла. — Дорогой, с этого момента мы должны быть осторожны. Мы должны решить, что собираемся делать, а пока нельзя допустить, чтобы он заметил, что что-то не так. Давай придумаем предлог, чтобы остаться здесь на все это время.

— Может, соберем немного цветов? — предложил Рик.

— Нет, подожди! У меня есть идея лучше. Давай наберём на ужин грибов.

Девушка указала на соседнюю группу грибов, окаймляющих край утеса под деревьями. Рик взглянул на большие красноватые наросты и покачал головой.

— Для жены ученого и возлюбленной писателя-фантаста ты не очень хорошо образована, — усмехнулся он. — Если мы соберём их на ужин, он наверняка заподозрит неладное. Видишь ли, милая, эти грибы ядовиты.

— Откуда ты знаешь?

— Простая ботаника. Обрати внимание на красноватые шляпки. Это красный мухомор. Аминита мускария — самый смертоносный из всех грибов. Яд действует своеобразно, разрушая красные тельца. Одним словом, он превращает кровь человека в воду. Смерть наступает через несколько дней после ужасных страданий. Противоядия нет.

Шейла вздрогнула. Потом хихикнула.

— Может быть, нам все-таки лучше их взять…

Рик пристально посмотрел на нее.

— Так не пойдет, — пробормотал он. — Это не выход.

Но когда они подняли корзину с обедом и спустились по склону утеса, Рик оглянулся. Круглые, раздутые шляпки грибов закивали, словно крошечные головки, как будто соглашаясь с его тайными мыслями…

— Уже придумал свой сюжет?

Профессор Липперт рассеянно поднял глаза от своего лабораторного стола, на котором отфильтровывал раствор кальция. Рик пожал плечами.

— Не знаю, — признался он. — Думаю, я на правильном пути.

— Собираешься состряпать историю о гидропонике? — спросил Липперт. — Нужна дополнительная информация?

— Зачем?

— Просто спрашиваю. Я расширяюсь, ты же знаешь.

— Расширяешься?

Липперт резко повернулся на стуле.

— Да. Все стеллажи здесь заполнены. Я поставлю два новых в подвал. Собираюсь попробовать что-нибудь с грибами-дождевиками. Буду рад разъяснить мои методы, если это поможет сформулировать тебе некоторые идеи.

Рик покачал головой.

— Я не собираюсь писать о гидропонике, — заявил он.

— Ну, я не знаю, где ещё ты найдешь здесь вдохновение. Признаюсь, я был слишком занят, чтобы часто видеться с тобой в последние два дня, и уверен, что в обществе Шейлы довольно скучно. Она говорит, что устраивает вечеринку в субботу. Ну, ты сможешь найти несколько причудливых типажей на этом сборище. Или ты принял мое предложение насчет безумного ученого?

Липперт добродушно усмехнулся и похлопал Рика по спине.

— Не унывай, — сказал он. — Думаю, я знаю, что тебя беспокоит.

Рик моргнул.

— Что ты имеешь в виду?

Голос Липперта звучал мягко.

— Шейла. Она делала попытки завлечь тебя. Не так ли, мальчик?

— Почему… ты… я…

— Не беспокойся! — снова тихий смех, на этот раз немного смущенный. — Знаешь ли, я не слепой. И после того, как я был женат на этой женщине в течение пяти лет, я должен кое-что знать о ней. Во всяком случае, ты не первая жертва. Ей скучно. Похоже, она не очень интересуется моей работой, да и мной тоже, если уж на то пошло. Так что она играет. Надеюсь, ты не принял её всерьёз.

Рик подумал, что лучше бы ему самому немного посмеяться. Внутреннее смятение улеглось, когда он встретил ровный взгляд Липперта.

— Собственно говоря, именно это я и имел в виду, когда говорил, что у меня появилась идея для рассказа. Шейла была бы отличным персонажем, ты так не думаешь?

— Возможно. Хотя я не знаю, что ты хочешь написать об испорченной, эгоистичной женщине. И где тут твой сюжет? Вот если бы я был ревнивым мужем, то сейчас…

— Это бы помогло. — Рик улыбнулся. — Именно так, и научный ракурс темы. Но мы с этим разберёмся, так или иначе.

— Да. — Липперт снова повернулся к своему графину. — Лучше отправляйся и изучи свой исходный материал, Рик. Мне нужно работать.

— Может быть, ты совершаешь ошибку, — мягко сказал Рик. — Может быть, тебе стоит приложить свои усилия в другой области.

— Что это значит? — Пухлый профессор развернулся на своем лабораторном стуле.

— Шейла — не единственный персонаж, которого я изучал. Я наблюдал за тобой. Не кажется ли тебе, что если бы ты уделял ей больше времени, у вас появились бы общие интересы?

— Ну и сводник же ты, а? — Липперт вздохнул. — Это бесполезно, Рик. Мы с ней живем в разных мирах.

Сейчас было самое время. Рик глубоко вздохнул. Он отчаянно надеялся, что все-таки решится на задуманное. Он должен был это сделать. Он открыл рот.

— Тогда почему бы тебе не развестись с ней? — спросил он, стараясь сделать голос как можно ниже. — Если она такая, как ты говоришь, то нет никакой надежды спасти что-то от твоего брака. Вы оба интеллигентные люди. Почему бы не вести свою собственную жизнь без ограничений? Ты можешь работать, не беспокоясь, а она может… ну, она может найти компанию, в которой нуждается.

Липперт нахмурился.

— Перестань говорить, как писатель, — сказал он. — Это не какой-то дешёвый любовный сюжет, который ты разрабатываешь. Случилось так, что я не хочу разводиться с Шейлой. Мне нужно, чтобы она управляла домом, исполняла социальные обязанности в университете.

Он нахмурился еще сильнее, и на его губах появилась странная улыбка.

— Кроме того, мне забавно наблюдать, как она изворачивается, — признался он. — Я нахожу это расслабляющим, созерцать ее маленькие обманы. С таким же успехом ты мог бы забыть о своих социологических порывах, Рик. Я никогда не разведусь с Шейлой.

— Поступай, как знаешь, приятель, — пожал плечами Рик. — Это всего лишь предложение.

Рик вышел из лаборатории. Оказавшись снаружи, он ощутил, как внутренняя паника вскипела в нем бурлящей яростью. Он-то думал, что так ловко справится с этим делом. Но Липперт всё это время знал! Он знал и смеялся над этим — смеялся над ним! И Шейла, наверное, тоже смеялась. Это не в первый раз, сказал Липперт. И он действительно клюнул на эту ее приманку «избавь меня от всего».

Рик сердито шагнул в гостиную. Шейла оторвала взгляд от диванчика, когда он вошел, и отложила блокнот.

— Дорогой, что случилось? — прошептала она.

Рик начал рассказывать ей о встрече с Липпертом, в недвусмысленных выражениях. И тут Шейла зарыдала. Она рыдала, заламывая руки, подобно несчастному, обиженному ребёнку. Громкие всхлипывания сотрясали ее девичье тело.

— Зверь! — всхлипнула она. — И ты… поверил ему! Рик, как ты мог? Я люблю тебя — ты единственный, кому я когда-либо говорила это — посмотри на меня, Рик, посмотри на меня…

Конечно же, Рик посмотрел на нее и, конечно же, обнял, и, конечно же, первая утешительная ласка стала объятием пылающей страсти.

— Пусть войдет, — пробормотала Шейла. — Пусть он нас увидит, если хочет. Мне все равно, пока ты здесь. О, дорогой…

Осторожность победила, и Рик отпустил девушку, когда в коридоре послышались шаги горничной. Они чопорно сидели, когда горничная вошла. Рик закуривал сигарету, а Шейла изучала список, лежавший у нее на коленях.

— Вы закончили со списком, мэм? — спросила горничная. — Я должна сделать заказы для вечеринки сегодня днем.

— Готово всё, кроме ликёра, — сказала Шейла. — Я сама сбегаю в город, чтобы купить его. Шоу — это единственное место, где вы всё ещё можете получить джин, и профессор Липперт не притронется ни к чему, кроме «Тома Коллинза».

Она повернулась к Рику с тайной улыбкой.

— Хочешь пойти со мной?

Рик покачал головой.

— Нет, не думаю. Я собираюсь прогуляться. Хочу отработать свой сюжет. Да, именно так.

Он вышел из комнаты. С Риком всегда так бывало. Новая история могла потребовать нескольких недель, чтобы отстояться. Все элементы должны выстроиться подсознательно. И тогда одно случайное слово или фраза, казалось, могли бы разрешить ситуацию, и завязка вспыхнула бы в полную силу. Теперь, всего через три дня, это случилось снова. Всё вокруг закружилось. Профессор подшучивает над ученым, его дочерью и героем. Сцена на утесе. Хитрое признание Липперта в изменах жены. И собственный мысленный образ Рика: себя и Шейлы как о героя и героини, Липперта — в качестве злодея, которого нужно убрать. Потом было то коварное предложение Шейлы насчет грибов. Он пытался отбросить эту мысль, но после насмешки Липперта понял, что должен сделать. Главный вопрос был — как это сделать и выйти сухим из воды?

Затем Шейла произнесла слово, необходимое для завершения сюжета. Слово и фразу. Теперь они отдавались эхом, пока Рик взбирался по склону к утесу.

«Джин» было это слово. Фраза — «профессор Липперт не притронется ни к чему, кроме „Тома Коллинза“».

Красный мухомор, аминита мускария, самый смертоносный из всех грибов. Яд действует своеобразно, уничтожая красные тельца. Превращает кровь в воду. Смерть наступает через несколько дней, после ужасных страданий. Противоядия нет.

А яд есть… не обнаруживаемый. Надо взять грибы и вымочить их, отфильтровать яд и накапать его в «Том Коллинз». Просто. Никаких следов. Рик улыбнулся, приближаясь к раздутому скоплению на краю обрыва. Ты собираешь грибы… а где ты вымачиваешь их? Где сцеживаешь яд?

Только не в тепличной лаборатории. Кто угодно может войти. Нужна более пустынная часть дома, взять с собой выбранную бутылку джина и убедиться, что она окажется у предполагаемой жертвы. Рик уже придумал последний ход. Он спрячет бутылку, тайком пробираясь на кухню во время субботней вечеринки и смешает специальный напиток для Липперта. Если бы Липперт заболел немедленно, толпа обвинила бы его в чрезмерной увлечённости. Но насчет вымачивания грибов…

Он думал об этом всю дорогу до дома, в то время как оттопыренные карманы куртки касались его бедер. Затем, как это всегда бывало, вдохновение пришло внезапно, когда он вспомнил еще одну фразу. Липперт сказал ему, что поставит в подвал два дополнительных бака. Если бы он это сделал, там внизу оказались бы лабораторные приборы и химикаты. Рик мог бы размачивать грибы, отфильтровывать раствор, наполнять бутылку и возвращаться незамеченный. Вряд ли кто-то стал бы искать его в подвале.

Рик поспешил в дом. Служанка была на кухне. Шейла только что вернулась, оставила свой джин на столике в холле и пошла наверх, чтобы принять ванну. Рик услышал, как набирают воду. Бросив взгляд в коридор, он увидел, что Липперт всё ещё в своей лаборатории-теплице. Рик направился к лестнице в подвал. Он ощупью прошел по коридору, включил свет. Большая комната слева оказалась импровизированной лабораторией гидропоники. Рик заглянул в застекленную щель высоко в дубовой двери и увидел пустые стеллажи. Рядом стоял еще один лабораторный стол с запасом химикатов и посуды.

Он торопливо вошел, включил свет и принялся вываливать грибы из карманов и рыскать вокруг в поисках нужного аппарата. Затем, почти как по команде, на лестнице наверху послышались шаги. Рик услышал тяжелую поступь и узнал ее.

Не было времени втиснуть грибы обратно в карманы куртки. Он мог только закинуть их под стол. Рик пихнул на место нераспечатанную коробку с бутылками, скрывая грибы с красными шляпками, как раз в тот момент, когда в комнату вошел Липперт.

— Значит, ты все-таки осматриваешь мою новую лабораторию, — сказал Липперт. — Нравится?

— Я не знаю. В конце концов, ты еще не начал здесь работать.

— Ну, через пару дней я смогу тебе кое-что показать, — ответил Липперт. — Сегодня вечером я начну эксперименты. Не трудно заметить, что эта комната основательно изолирована. Я могу лучше контролировать жар. Есть отдельный отопительный агрегат — хочу довести здесь температуру до постоянной отметки восьмидесяти градусов. Должно хорошо сработать с некоторыми новыми методами, которые у меня в голове. Видишь ли, я следую твоему совету. Собираюсь немного побаловаться с гибридами. — Профессор Липперт взглянул на часы. — Слушай, уже почти время ужина. — Пошли отсюда.

Он вывел Рика из комнаты. Рик закусил губу, когда профессор наклонился и вставил ключ в замок. Тот закрылся с резким щелчком.

Но ему ничего не оставалось, кроме как принять храбрый вид и подняться наверх с человеком, которого он собирался убить, поужинать с будущей вдовой и весело поболтать о других вещах. Липперт, казалось, ничего не заметил. Но во время ужина Шейла была странно молчалива. Она что-то заподозрила? Как она смогла?

— Я должен оставить вас вдвоем, — объявил профессор, отодвигая чашку с кофе. — Сегодня вечером нужно начать процесс. Полагаю, вы найдёте, чем занять своё время.

Скрытая усмешка в его глазах заставила Рика поморщиться. Но у него не было времени на размышления. Шейла схватила его за руку и потащила на крыльцо.

— Рик, — сказала она. — Сегодня днем — я кое-что сделала.

— О чем ты?

— Иди сюда.

Она подтащила его к краю крыльца, наклонилась и отгребла кучу листьев в кустах. Рик уставился на горсть красных грибов. Потом посмотрел на Шейлу. После этого говорить больше было не нужно. Любое прерывание акта творения — мучение для писателя. Следующие несколько дней показались Рику кошмарными. Ибо идеальный сюжет был подвешен в воздухе. Его акт созидания, точнее, акт разрушения, был не завершён.

Вот он, вечер пятницы, а он так и не смог спуститься в подвал. По утрам дверь была заперта. Днем и вечером Липперт работал в новой лаборатории. Рик пребывал в агонии неизвестности. Неужели Липперт нашел грибы?

Видимо, нет. И даже если бы он это сделал, он никогда бы не раскрыл планы Рика. К счастью, он выбросил грибы Шейлы. Липперт ничего не заподозрил, и это было хорошо. Но другой проблемой, настоящей проблемой, по-прежнему Рик все еще мучился. Как попасть в нижнюю лабораторию, приготовить яд и смешать его с джином? Он перепробовал все. Он разговаривал с Шейлой. Неужели она не могла придумать предлог, чтобы заставить Липперта поехать в город? Может быть, звонили из университета? Разве она не могла заболеть, заставить его пойти за врачом?

— Ничего не выйдет, дорогой, — вздохнула она. — Он договорился о полной свободе до конца этой недели. Он работает над этим новым проектом, и будет работать вплоть до коктейльной вечеринки завтра днем.

В пятницу вечером, расхаживая взад и вперед по солнечной веранде, Рик чувствовал себя так, словно достиг предела своих возможностей.

Всё шло так гладко до сих пор. Идеальное преступление, идеальная обстановка, и теперь он был бессилен довести свой сюжет до логического завершения. Он должен зависеть от того, что все писатели отказываются рассматривать как составную часть сюжета — совпадения. Кривая улыбка исказила его губы, когда он вспомнил, как Липперт описывал писателей-фантастов. Самые опасные люди в мире, да? Как хитро толстяк профессор обставил дело! И вот он здесь, сбитый с толку усердием, настойчивой преданностью этого человека бесстрастному изучению гидропоники. Рик пробормотал проклятия и остановился, когда Шейла присоединилась к нему. Девушка была бледна и потрясена.

— Ты нашел способ? — прошептала она. — Скажи мне, Рик — я больше не могу терпеть неизвестность. Ты не знаешь, что значит для меня сейчас просто видеть его, чувствовать его рядом со мной. Это его жирное, глупое лицо — то, как он топчется — я сама убью его, если мы не…

Рик крепко прижал ее к себе, когда навернулись слезы.

— Держись, — прошептал он.

— Я знаю. Но когда я думаю о том, как такой идиот, как он, может встать между нами — не потому, что он умный, а потому, что он такой глупый, — я не могу этого вынести.

— Подожди, — пробормотал Рик. — А вот и он.

Тяжелая поступь Липперта возвестила о его приближении. Но сегодня шаг был не таким уж тяжелым. Громоздкое тело быстро пересекло гостиную, добралось до входа на крыльцо.

— Вот вы где.

Профессор зевнул, потом улыбнулся.

— Извините. Наверное, я слишком долго этим занимаюсь.

— Закончил на эту ночь? — Рик ткнул Шейлу локтем, когда она говорила. Она уловила намек.

— Ты выглядишь усталым, дорогой. Почему бы тебе не подняться и не лечь спать? Завтра нам предстоит вечеринка.

— Я сделаю это через минуту. — Липперт закурил сигарету и протянул пачку Рику. — Подожди, пока я успокоюсь. Рик, я должен извиниться перед тобой.

— За что?

— За то, как я пренебрегал тобой последние три дня. Ты приходишь ко мне в гости, а я хороню себя в подвале. Но я думаю, что оно того стоило.

— Есть что-нибудь, а?

— Да, — кивнул Липперт. — Я думаю, что это действительно так. Я собираюсь сделать объявление завтра на вечеринке. Кое-кто из сотрудников университета заинтересуется. Моя работа приняла удивительно продуктивный оборот.

— И что же ты всё-таки задумал?

Липперт пожал плечами.

— Это секрет. Расскажу завтра.

На Рика снизошло озарение.

— Подожди-ка минутку, приятель, — сказал он. — В конце концов, ты только что признался, что чувствовал себя полным идиотом, из-за того, что пренебрегал мной всю неделю. Самое меньшее, что ты можешь сделать, чтобы загладить свою вину, это показать мне, что ты сделал.

— Ты действительно хочешь это увидеть?

— Конечно. На самом деле, я настаиваю.

— Ладно, тогда пошли.

Липперт повернулся и пошел обратно в гостиную. Рик оставался на пороге, пока не смог прошептать на ухо Шейле, когда проходил мимо:

— Теперь у нас есть шанс. Мы спускаемся вниз. Когда мы войдем, я притворюсь, что в восторге от его проклятых растений или чего там ещё. Ты же придумай предлог, чтобы он поднялся наверх. Скажи, что надо отметить событие — смешай для нас напиток, чтобы мы подняли тост. Потом ты ускользнёшь и, пока он не пришёл, принесёшь бутылку джина. А я меж тем останусь и подготовлю грибы.

— Чего же ты ждешь? — позвал Липперт.

— Как раз докуриваю сигарету, — ответил Рик. — Мы уже идем.

Когда они спускались, на лестнице раздавался топот их ног. Рик заметил, что его сердце странно колотилось в такт. Вот и все. Через некоторое время Липперт отпер дверь, впустил их и включил свет.

— Посмотрите, — сказал он. Рик вытаращил глаза. Два резервуара у дальней стены больше не были пусты. Стойки были на месте, и в обоих резервуарах содержалась зеленоватая жидкость, которая заметно пузырилась.

Но центр притяжения состоял из объектов, возвышающихся из резервуаров вдоль металлического каркаса, поднимающегося к потолку. Огромные паутинообразные капли медленно покачивались в воздухе; капли фантастических размеров.

— Что это такое? — спросил Рик.

— Грибы-дождевики.

— Но размер!

— Это мутация. И специальная стимуляция. Я изобрёл новый процесс. Подробности завтра. Впервые я последовал сюжету, дорогому твоему мелодраматическому сердцу, Рик. Применил электрошок и инфракрасный свет. Плюс немного прививок, чтобы получить совершенно новый сорт.

Шейла откинула влажную прядь со лба.

— Ужасно жарко, — вздохнула она.

— Я знаю, дорогая. Температура девяносто градусов или около того. Это сделано для роста, созревания дождевиков. Я хотел подгадать как раз к завтрашней вечеринке.

Липперт снова зевнул.

— Да, такие дела. А теперь давайте вздремнём.

Шейла быстро перебила его.

— Подожди, дорогой. Я, конечно, не знаю, что ты сделал, но уверена, что это ужасно важно и научно. Тебе не кажется, что мы должны выпить, чтобы отметить это?

— Конечно. Пойдем наверх и выпьем по стаканчику.

— Нет. Ты сделай коктейли, дорогой. Рик хочет немного осмотреться, я уверена. Принеси наши напитки вниз.

— Ладно.

Липперт устало зашаркал прочь. Когда его шаги затихли в коридоре, Рик оживился.

— Достань ступку и пестик, — рявкнул он. — Я найду грибы. Я спрятал их под столом, за этой коробкой.

Он наклонился, пошарил в неразберихе коробок и стеллажей. Он все еще возился, когда дверь лаборатории закрылась. Когда дверь захлопнулась, он выпрямился.

— Открой ее, — приказал он. — Сбегай наверх и принеси мне джин.

Шейла потянула за ручку.

— Она заперта, — прошептала Шейла.

Рик направился к двери, но вдруг остановился. В обрамлении маленькой стеклянной щели в панели теперь виднелось лицо. Профессор Липперт заглядывал в комнату снаружи из подвала.

— Дверь заперта! — крикнул Рик.

Сквозь стекло слабо донесся голос Липперта:

— Я знаю.

— Открой.

— Не сейчас.

— Что это за грандиозная шутка? Я…

— Просто хотел дать вам ещё немного времени.

— Времени для чего?

— Для поиска грибов. Хотя не думаю, что вы найдете их, будь они даже прямо перед вашими глазами.

— Грибы? Какие грибы? — голос Шейлы резко оборвался.

— Грибы, которые собрал твой любовник, чтобы отравить меня.

На этот раз дар импровизации в общении подвел Рика. Он мог только смотреть на лицо в стекле, смотреть в непроницаемые глаза Липперта.

— Я избавлю вас от хлопот, Рик, — сказал Липперт. — Видишь ли, на днях я нашел грибы. Они очень пригодились для моих экспериментов. Именно так. На самом деле, я использовал их в этих баках. Вы сейчас на них смотрите.

Мужчина и девушка уставились на гигантские шары, которые, покачиваясь, выдавались из конструкций с резервуарами.

— Грибы и дождевики биологически близки, — сказал Липперт. — Конечно, были трудности при их скрещивании, но я преодолел это. Я должен был преодолеть. Потому что я хотел сделать вам сюрприз. И вы удивлены, не так ли?

— Выпусти меня! — Шейла не выдержала, подбежала к двери и принялась колотить по ней кулаками. Липперт терпеливо ждал, пока она успокоится.

— Через некоторое время, дорогая, — ответил он. — Но сначала вас ждёт ещё один сюрприз.

— Что ты имеешь в виду?

— Нет нужды объяснять насчет грибов, Рик. Вы, несомненно, осведомлены о действии Уминита Мускария и были готовы продемонстрировать его на мне. Я полагаю, вы намеревались перегнать яд, а потом устроить так, чтобы я его проглотил. Конечно, результатом была бы смерть — ужасная смерть. Кровь растворяется в венах, знаете ли, и.

— Нет! Нет! — закричала Шейла, и в запертой комнате раздалось пронзительное эхо.

— Я думал о другом способе. Простой метод. А что, если грибы превратятся в дождевики? Предположим, что шарики лопнут? Один вдох пыльцы, в сильно концентрированной форме, введет яд по всей кровеносной системе. Это метод, который я выбрал. А вы двое — субъекты, которых я выбрал.

— Липперт… прекрати… выпусти нас! — крикнул Рик.

— Через минуту. По моим расчетам, дождевики вот-вот лопнут. После того, как они лопнут, я отпущу вас в течение пяти минут. Да, меньше чем через пять минут. Потому что к тому времени вы вдохнете достаточно, чтобы не осталось никаких сомнений в результате. Противоядия нет.

— Я пойду в полицию, — всхлипнула Шейла. — За это тебя повесят.

— Сомневаюсь, моя дорогая. Во-первых, я мог бы рассказать им о твоей маленькой авантюре отравить меня. Во-вторых, все это ужасная случайность. Дверь захлопнулась, и я оказался наверху. Разве ты не видишь? И я экспериментировал, я не знал, что мои гибриды ядовиты.

Но зачем притворяться? Таким образом, токсические эффекты будут намного сильнее. Когда я открою эту дверь, вы оба будете кричать в агонии. Двигательные рефлексы будут усилены стократно. Если бы ты взяла телефон в свою прелестную маленькую ручку, Шейла, то разорвала бы его пополам.

— Липперт, послушай меня, ты должен меня выслушать, — выдохнул Рик.

— Я выслушал тебя. Твою ложь о тебе и Шейле. Думаешь, я не знал? Ты пытался украсть ее у меня. Ты замыслил убить меня. Но я не умру. Напыщенный, пустоголовый писатель дешевой беллетристики и глупая обманщица умрут. И я буду жить. Жить, чтобы продолжать свою работу, свои эксперименты. Я буду править наукой, обладая оружием жизни и смерти!

Липперт молчал. В запертой комнате раздался слабый, хлопающий звук. Рик и Шейла повернулись и уставились на огромные шары. Один из них лопнул. Красноватые облака пыльцы хлынули в пространство с едким запахом. Рик почувствовал запах смерти. Теперь он уже набирал силу. Через мгновение он достигнет их ноздрей. Он в последний раз повернулся и посмотрел на лицо Липперта в стекле. С каким-то странным потрясением он понял значение этих пристальных глаз, этой застывшей улыбки. Он должен был знать это с самого начала, но не знал, и это было его ошибкой. Вглядевшись в лицо Липперта, он вдруг осознал, что на него глядит учёное безумие.

ОБМАНЩИКИ

(The Cheaters, 1947)

Перевод К. Луковкина, Т. Семёновой

1. Джо Хеншоу

Я раздобыл эти очки, купив заброшенный участок в городе за двадцать баксов. Когда я сказал ей об этом, Мэгги закричала так, что поднялись бы мертвые.

— Ты хочешь натащить в магазин еще больше барахла? У нас и так его полно. Все что ты получишь, это горы старой тряпичной одежды и сломанной мебели. Да ведь этой свалке больше двухсот лет! Никто не заходил туда со времен сухого закона, старый дом заперт на висячий замок. И ты еще выбросил двадцать баксов на то, чтобы порыться там!

И снова, и снова, о том, какой же я бездельник, и почему она вообще вышла за меня замуж, и кто не хочет застрять на всю жизнь в мусоре и торговле подержанными вещами. Все те же старые пластинки, которые она заводит годами. Мэгги всегда отличалась вспыльчивостью.

Ну, я просто ушел и позволил ей продолжать болтать с Джейком. Джейк, он готов выслушать ее. Он часами сидит в магазине, пьет кофе на кухне, когда должен работать, и позволяет ей бредить обо мне. Но я знал, что делаю. Делеханти из мэрии дал мне наводку на этот старый дом и сказал, чтобы я сделал заявку, он позаботится об этом. Они разбирали эту старую свалку возле пристани. Должно быть, когда-то это был классный особняк, хотя об этом говорили еще в дни сухого закона, а затем прикрыли на замок. Делеханти сказал мне, что наверху, куда никто никогда не ходил, было много всякой старой мебели — дюжина спален, полных одежды, все из далекого прошлого.

Может быть, Мэгги была права насчет того, что это мусор, а, может быть, и ошибалась. Никогда нельзя сказать наверняка. Как я и предполагал, там могут быть настоящие «антикварные вещи». Одна хорошая ходка, и я смогу сделать две-три сотни, продав барахло в аукционный дом в центре города. Вот так можно вырваться вперед в этом бизнесе. Время от времени нужно рисковать.

Так или иначе, я сделал свою ставку, и никто не сделал ставку против меня, поэтому я получил лот, по которому город дал мне три дня, чтобы перетащить вещи, прежде чем начнут разрушать дом. Делеханти передал мне ключ. Я вышел от Мэгги, забрался в грузовик и поехал туда. Обычно я заставляю Джейка сесть за руль и помочь мне погрузиться, но на этот раз я хотел сам разобраться во всем, если там действительно было что-то ценное. Ну, Джейк мой младший партнер, вроде того — и он хотел бы получить долю. Если бы он увидел эти вещи, то возникли бы проблемы.

Если я увижу их первым и унесу, он никогда не узнает. Так что пусть он остается снаружи и слушает Мэгги. Может быть, я и старый придурок, как она говорит. И, может быть, я довольно умный парень. Просто потому, что Джейк любит наряжаться по субботам и спускаться в «Светлое Пятно». Я говорю не об этом, я говорю об этих очках, которые нашел.

Как я уже сказал, я поехал к пристани на Эдисон и нашел развалины. Это, определенно, была жалкая куча хлама, которой было легко дать двести лет. Причудливые фронтоны, все сгнившие; никакой мародёр не извлёк бы много из этого хлама.

Паршивый висячий замок так заржавел, что мне чуть не пришлось взламывать дверь, но ключ, наконец, провернулся, и я вошел внутрь. Пыль, способная задушить свинью, была повсюду; на полу валялся только мусор и доски. Должно быть, когда федералы устроили облаву, они поломали перекладины и крепления. Я вроде как рассчитывал найти барные стулья и, возможно, немного металла, лежащего в округе, но планы накрылись медным тазом.

Поэтому я попробовал подняться по лестнице. Попробовал — это очень правильное слово. Ступени, уводящие вверх, почти сгнили прямо у меня под ногами. Причудливые перила, что-то вроде красного дерева — все это было в хорошем состоянии, но мне ни к чему. Даже под всей грязью я видел, что у этих развалин было славное прошлое. Примерно того периода, когда жил Джордж Вашингтон. Наверху было еще хуже. Восемь больших комнат, все в пыли и обломках мебели. Сломанные кровати. В основном кровати с балдахинами, с торчащими пружинами. Постельные принадлежности — уже просто тряпки. Я пошарил вокруг, но ничего не нашел, если не считать посуды под кроватями.

Нашлось несколько стульев с хорошим деревом, части рамы, но пружины и набивка были абсолютно испорчены. Была еще пара столиков вокруг, но всё как громоздкий хлам.

Я уже начинал сгорать от нетерпения. Я подумал, что самое меньшее, что там может оказаться, это картины на стенах; вы знаете, некоторые классные картины старых мастеров, таких как Рембрандт и так далее. Но меня обвели вокруг пальца, и теперь я знал это точно.

Хотя шкафы были забиты одеждой. Хорошо, что я не взял с собой Джейка, потому что он проболтается Мэгги, и тогда она точно будет знать, что права. Одежда была вся истлевшая и рваная, как она и говорила. И вонь!

Я пошарил вокруг и начал задаваться вопросом. В заброшенном доме редко встретишь старую одежду. И постельные принадлежности тоже. Почему они так торопились уйти, эти люди? И это было так давно! Да ведь та одежда по фасону была задолго до Гражданской войны. Модные мужские брюки. Пара сгнивших ботинок, от которых не осталось ничего, кроме пряжек. Я взял несколько штук. Серебряные пряжки. Я обошел вокруг шкафы в спальне и достал, наверное, с дюжину таких же. Еще я нашел саблю. Очень причудливая штука — в таких ножнах, которые, возможно, тоже были серебряными. Я разглядел — это точно была подлинная антикварная вещь!

Забавно, что эти люди оставили всё это барахло. Делеханти предупредил меня, что это дом с привидениями. Конечно, в моей практике подобные дома попадались. В своё время я обчистил около двухсот домов с привидениями — в каждом старом доме должны быть привидения. Но за тридцать лет я не видел ни одного привидения, ничего живого в тех местах, кроме разве что тараканов.

Затем я пришел в эту комнату с большой дверью. Все остальные спальни были распахнуты настежь, некоторые двери болтались на петлях. Но эта дверь была заперта. Заперта крепко. Мне пришлось использовать лом из грузовика. Я немного разволновался, потому что никогда не знаешь, что значит запертая дверь. Работал, потел и, наконец, открыл ее. Пыль ударила мне в лицо, а еще вонь, ужасная вонь. У меня, конечно, был с собой фонарик; не то чтобы было темно, но дом был мрачным, и не было никакого света, он был таким старым и всё такое.

Поэтому я закашлялся, включил свет и осмотрелся. Это была большая комната с кучами пыли по всему полу, а под слоем пыли лежала большая тряпка, которая когда-то была ковром. В этой комнате имелось несколько дубовых панелей, и мародёры, возможно, могли бы получить что-то за это, потому что это была всё ещё превосходная, старинная рухлядь — даже под пылью можно было определить, как давно это место построили.

Но меня не интересовали пыль, тряпки и панели. Я хотел знать, почему комната была заперта. И фонарик подсказал мне. Он показал мне стены. Книжные полки. От пола до потолка, книжные полки, по всей паршивой комнате. В этой комнате, должно быть, была тысяча книг, кроме шуток, обычная библиотека, которая была там у какого-то парня. Я пробрался через грязь и вытащил пару ближайших книг. Переплеты были подобием кожаных — то есть когда-то они были кожаными. Теперь книги просто смялись у меня в руках, как и страницы. Все пожелтело и сгнило, вот почему здесь так сильно воняло. Я начал ругаться. Я не деревенщина, и знаю, что на старых книгах можно заработать деньги. Но только если они в хорошем состоянии. А эта дрянь была гнилой.

Потом я заметил кое-что в железных переплетах. Отлично, то, что надо, железная обшивка! Большие застежки приходилось расстегивать, прежде чем открыть их. Я снял одну и открыл ее. Это была какая-то иностранная писанина, может быть, на греческом, не знаю. Но я запомнил имя на первой странице — «De Vermis Mysteriis». Нелепость. Никогда не знаешь, что из этого ценное, и я решил, что отнесу все хорошие вниз к грузовику и посмотрю, что Сигал даст мне за партию. Может быть, здесь всё-таки было что-то ценное. Тогда я еще разок осмотрел комнату. Никакой мебели. Здесь вообще не было столов и стульев, как в спальнях. Разве что вон в том углу.

В углу стоял вот этот столик. Что-то вроде письменного стола, наверное. И прямо на крышке стола, в его центре, лежал череп. Клянусь, это был человеческий череп, весь желтый и ухмыляющийся. Когда луч фонарика высветил его на мгновение, я чуть было не кинулся прочь из этого дома с привидениями. Потом я заметил, что верхушка черепа высверлена для одной из этих старомодных гусиных ручек. Парень, который собрал все эти иностранные книги, видимо, использовал череп вместо чернильницы. Для тебя звучит как полный бред, да?

Но стол — это то, что меня заинтересовало, действительно заинтересовало. Потому что это был антиквариат. Сплошное красное дерево, да и резьба — все виды причудливых завитков и маленьких глупых лиц, вырезанных на дереве. Внутри него имелся ящик, и он не был заперт. Я был взволнован, соображая, что никогда нельзя сказать, что найдёшь в таком месте — может быть, множество ценных бумаг, кто знает. Поэтому я не стал тратить много времени, открывая ящик.

Только тот оказался пуст. В нем вообще ничего не было. Я так разозлился, что произнес пару крепких слов и пнул ногой край стола. Вот так я их и нашел. Очки-обманщики, то есть.

Потому что я ударил одно из маленьких тупых лиц, и что-то вроде панели в боковой части стола слева просто распахнулось, и там был этот ящик. Я приготовился и вытащил очки. Просто очки, вот и всё, но очень смешные. Маленькие линзы, квадратной формы, с большими тяжелыми дужками — наверное, так они называются. И толстая перекладина над переносицей оказалась серебряной. Я ничего не понимал. Конечно, оправа была из серебра, но не могла стоить больше пары баксов. Так зачем же прятать эти очки в потайном ящике?

Я поднял очки и стер несколько пылинок с линз, которые были из желтого стекла вместо обычного, прозрачного, но не очень толстого. Я заметил маленькие черточки в серебряных рамках, похожие на выгравированные линии. И прямо через переднюю дужку тянулось слово, вырезанное в серебре. Я помню это слово, потому что никогда раньше его не видел.

Слово это «Veritas» и было написано забавными квадратными буквами. Еще немного греческого, наверное. Может быть, хозяин был греком. Ну, тот парень, у которого была запертая библиотека, череп вместо чернильницы и очки в потайном ящике.

Мне пришлось прищуриться, чтобы разглядеть в полумраке надпись, потому что мои глаза видели не слишком хорошо, и это навело меня на мысль. В моем возрасте иногда становишься близоруким. Я всегда думал, что пойду к врачу-офтальмологу, но у меня так и не нашлось времени. Но, глядя на очки-обманщики, я сказал себе: почему бы и нет?

Так я надел их.

Дужки, или как их там называют, оказались для меня довольно короткими. И как я уже сказал, линзы были маленькими. Но я не чувствовал себя в них неуютно. Только глаза заболели, не совсем привычной болью, а так словно болело внутри меня. Как будто внутри меня все тянули и крутили. Звучит странно? Ну, это тоже было странно. Потому что вся комната на минуту отодвинулась в сторону, а потом приблизилась, и я быстро заморгал.

После этого всё пришло в норму, и я мог видеть довольно хорошо. Всё было чётко и ясно.

Я оставил очки на носу и спустился вниз, потому что уже темнело, и я рассчитывал вернуться с Джейком завтра и загрузить грузовик. Не было никакого смысла делать все это в одиночку, Джейк был намного моложе, он мог поднять тяжелый груз. Так что я пошел домой. Я пришел в магазин, и все было в порядке, и Джейк и Мэгги сидели в подсобке и пили кофе. Мэгги вроде как улыбнулась мне. Потом сказала:

— Ну и как тебе это удалось, Джо, паршивый ты старый бабуин? Я рада, что мы собираемся убить тебя.

Нет, конечно, всего этого она не произносила. Она просто сказала:

— Как ты справился, Джо?

Но она подумала остальное, я видел это. Не спрашивайте, как — мне не объяснить: я это видел. Ни слов, ничего такого я не слышал. Но глядя на нее, я понял, о чем она думает и что планирует. Как и то, что будет дальше, почти.

— Много нашёл? — спросил Джейк, и я понял: «надеюсь, что ты так и сделал, потому что всё это моё, как только мы тебя прикончим, а мы точно сделаем это сегодня вечером».

— Что ты так вылупился, Джо, ты заболел или что? — спросила Мэгги вслух, про себя подумав: «Какая разница, вскоре ему станет гораздо хуже. Хорошо, что он ничего не заподозрит. Нет, конечно, нет, он не мог, старый козёл так и не узнал про нас за целый год. Просто подожди, пока мы с Джейком не станем владельцами этого места и страховки в придачу. Всё спланировано».

— Да, — сказал я. — Я отнес вещи в дом, и мне уже не так жарко. Пожалуй, мне лучше присесть.

— Что тебе нужно, так это немного выпить, чтобы согреться, — сказал мне Джейк. Сам себе он заявил: «Вот так, мы начнем, как и предполагали, напоим его, а потом, когда он поднимется наверх, я столкну его вниз, и, если это не прикончит его, Мэгги приложит его доской, и останется такой же синяк, как от падения. Все знают, что он пьёт, это просто несчастный случай, и я могу в этом поклясться».

Я заставил себя улыбнуться.

— Где ты взял эти очки? — спросила Мэгги, приговаривая себе: «Боже, какая у него невзрачная рожа, меня тошнит от одного взгляда на это лицо, но теперь это ненадолго».

— Я забрал их из дома, — сказал я.

Джейк достал пинту виски, открыл ее и извлек несколько стаканов.

— Пей до дна, — сказал он.

Я сидел там, пытаясь понять происходящее. Почему я мог читать их мысли? Почему я знал, что они спланировали? Я не знал. Но я видел, что они замышляли. Я мог это видеть. Может быть, это очки-обманщики? Да, обманщики. Джейк и Мэгги были обманщиками. Крутили за моей спиной шуры-муры, готовясь прикончить меня. Столкнуть с лестницы. Не важно, как я узнал. Я знал, и это было главное.

Я знал, о чем они думали, пока сидели там, пили и смеялись вместе со мной, только по-настоящему насмехались надо мной и ждали, пока я напьюсь достаточно, чтобы меня можно было убить. Я притворялся, что много пью, пока они меня не накачали, пока я не заставил их выпить рюмку за рюмкой вместе со мной. Я не мог опьянеть до тех пор, пока видел их. Эти мысли, проносящиеся в их головах, от них кровь стыла в жилах, и никакая выпивка не могла бы опьянить меня, когда я знал такие вещи.

Мне стало очень холодно, но я знал, что делать. Я заставил их выпить со мной, и их разговор делался всё громче и мысли их становились всё хуже. Я слушал их разговор и всё время видел их мысли.

«Мы убьем его, через некоторое время. Почему бы ему не отключиться, он пьет как рыба. Не следует ему принимать слишком много. Надо, чтобы он ничего не заподозрил. Боже, как я ненавижу его уродливую физиономию. Я хочу увидеть, как она сокрушительно разобьётся, жду, пока он не уберется с дороги, и Мэгги будет со мной. Когда я захочу, он умрет, и я мог бы пропеть это, он умрет, умрет, умрет…»

Я просто знал, что делать. Они смеялись и пели, и это было весьма кстати. После наступления темноты я вышел к грузовику, чтобы поставить его в гараж на ночь. Они остались, думая о том, как сделать это сейчас, как уберечься от подозрений. А меня это не беспокоило. Подозрения, я имею в виду. У меня всё было готово. Я убрал грузовик и вернулся на кухню, взяв лом, который использовал в доме.

Я вошел в кухню и запер дверь. Они увидели меня с ломом, стоящего там.

— Эй, Джо, — сказал Джейк.

— Джо, что случилось? — сказала Мэгги.

Я не сказал ни слова. Времени на разговоры не осталось, потому что я ударил Джейка по лицу ломом, разбив ему нос, глаза и челюсть, а потом я ударил Мэгги по голове, и её мысли вырывались наружу, но это были не слова, а просто крики, а потом не осталось даже криков. Так что я сел и снял очки, чтобы отполировать их. Я все еще дул на них, когда подъехала патрульная машина и полицейские забрали меня.

Они не разрешили мне взять очки-обманщики, и я больше никогда их не видел. Впрочем, это не имело особого значения, я мог бы надеть их на суде, но какая разница, что подумали обо мне тогда? И, в конце концов, мне пришлось бы снять очки. Я знаю, что они заставили бы меня снять их, когда надевали мне на голову черный капюшон, как раз перед тем, как повесить.

2. Мириам Спенсер Олкотт

Я отчетливо помню, что это было в четверг днем, потому что именно в это время Олив посещает свой Бридж-клуб, и, конечно, ей просто необходима помощь мисс Тукер. Олив слишком дипломатична, чтобы запирать меня в моей комнате, и я всегда удивлялась, почему мне так хочется спать по четвергам, когда у меня есть шанс незаметно ускользнуть. Наконец до меня дошло, что она что-то подсыпает мне в завтрак — скорее всего, это работа доктора Кремера.

Ну, я не полная дура, и в этот четверг я просто приняла решение. Когда принесли поднос, я просто откусила кусочек тоста — это казалось безопасным — и вылила остальное в сами-знаете-что. Так что Олив ничего не поняла, и когда я легла на кровать и закрыла глаза, она почувствовала удовлетворение.

Должно быть, я отдыхала около часа, пока не услышала, как открылась входная дверь и на лестнице раздались голоса. И тут я поняла, что это Саффи и пора вставать. Я надела платье и напудрила нос, а потом достала десять долларов из подушечки для булавок, где хранила остатки наличности. После этого ничего не оставалось делать, как очень тихо на цыпочках спуститься по лестнице и ускользнуть.

Олив и ее друзья сидели в гостиной, закрыв за собой дверь. Мне пришлось немного отдохнуть у подножия лестницы из-за моего сердца, и на мгновение у меня возникло странное искушение открыть дверь в гостиную и показать ей язык. Но это было бы не очень по-женски. В конце концов, Олив и ее муж Перси переехали жить ко мне и заботиться обо мне, когда умер Герберт, и они уговорили мисс Тукер помочь мне, когда у меня случился первый сердечный приступ. Я не должна быть грубой. Кроме того, я знала, что Олив никогда больше не позволит мне выходить одной. Так что будет разумнее, если я не стану беспокоить ее сейчас. Я вышла очень быстро и… пошла на север, подальше от окон гостиной. Я свернула на Эджвуд и решила сесть на автобус на углу. Это стоило десять центов, но мне было не до экономии.

В автобусе ехало несколько человек, и они стали смотреть на меня. В наши дни люди кажутся такими грубыми, что я не могу не заметить этого. Когда Герберт был жив, у нас был электрический катер, и мне никогда не приходилось вступать в контакт с людьми, но теперь я стара и одинока, и некому меня защитить.

Я знаю, что моя одежда старомодна, но она свежая и опрятная, и нет никакого повода для грубого и вульгарного любопытства. Я ношу туфли на высоких каблуках для укрепления лодыжек, и если я решила проявить разумность в отношении сквозняков, это мое дело. Я имею в виду серые муслиновые чулки и шарф. Пальто у меня меховое и очень дорогое; его нужно заново заштопать и, возможно, немного починить, это правда, но, как известно, я могу оказаться совсем нищей. Они не должны быть такими грубыми. Даже моя сумка вызывает любопытство со стороны этих хамов. Мой прекрасный ридикюль, который Герберт привез мне из-за границы в 22-м году!

Мне не понравилось, как они уставились на мою сумку. Это было почти так же, как если бы они знали. Но откуда им было знать? Никто никогда ничего подозревал. Я шмыгнула носом и откинулась на спинку сиденья. Теперь мне нужно было все спланировать. Я должна сойти к востоку от реки. Тогда я смогу пойти либо на север, либо на юг. Я еще не совсем поняла, что собираюсь делать. У меня было десять долларов, помните? Если я пойду на север, мне понадобится моя сумка. Если бы я пошла на юг, как в прошлый раз…

Но я не могла этого сделать. Последний раз было страшно. Я помню, как была в том ужасном месте, и мужчины смеялись, и я пела, и думаю, все еще пела, когда Перси и Олив приехали за мной в такси. Как они меня нашли, я никогда не узнаю. Возможно, им позвонил хозяин таверны. Они привезли меня домой, и у меня случился один из моих приступов, и доктор Кремер сказал им никогда больше не упоминать об этом. Так что никаких обсуждений не было. Я ненавижу дискуссии. Но нет. Сегодня я не смогу снова направиться на юг.

Я вышла из автобуса к востоку от реки и пошла на север, у меня начало покалывать во всем теле. Это напугало меня, но мне было… приятно. Мне стало еще приятнее, когда я вошла в «Уоррэм» и стала рассматривать камеи. Клерк был мужчиной. Я сказала ему, что мне нужно, и он отправился на поиски. Он предложил широкий выбор, и я попыталась принять решение. Я рассказала ему о своей поездке в Баден-Баден и и о том, что мы с Гербертом видели в ювелирных магазинах во время войны, за границей. Он был очень терпеливым и понимающим. Я вежливо поблагодарила его за беспокойство и вышла, вся дрожа. В моем ридикюле лежала брошь, очень красивая вещь.

У Слейда и Беннера я купила шарф. Эта девушка была дерзкой молодой девчонкой, и я почувствовала, что мне действительно нужно купить корсаж, чтобы отвлечь ее внимание, он выглядел вульгарно и стоил 39 центов, заоблачные деньги. Но шарф в моей сумке был из импортного шёлка.

Это было очень интересно. Я ходила по магазинам, и моя сумка начала наполняться. Надо быть очень осторожной, знаете ли. Ни одна из моих покупок не была экстравагантной, но мне удалось потратить более четырех долларов. И все же у меня теперь была маленькая статуэтка, медальон и совершенно огромная баночка крема для бритья. Это казалось глупым, но, возможно, Перси найдет ей применение.

Потом я стала ходить в эти букинистические лавки и антикварные магазинчики возле мэрии. Никто никогда ничего не знает. Мой ридикюль был почти полон, но я все еще могла делать покупки. Я увидела прекрасный секретер в окне заведения под названием Хеншоу, явно из цельного красного дерева и с прекрасной резьбой. Существовал небольшой шанс, что он может быть доступен за ничтожную сумму; владелец был толстяком. Я улыбнулась ему.

— Я заметила этот секретер в вашем окне, мистер Хеншоу, — начала я.

Он покачал головой.

— Он продан, мадам. Кроме того, я не Хеншоу. Он мертв. Разве вы не читали об этом деле в газетах? Его повесили.

Я подняла руку и принюхалась.

— Пожалуйста, — сказал я. — Пощадите меня.

— Меня зовут Берджин. Я купил этот магазин. У нас есть много хороших вещей, кроме этого письменного стола.

— Я немного осмотрюсь, если можно.

— Конечно, мадам.

Я увидела стол с керамикой и сразу подошла к нему. Стол притягивал взгляд. Я ощущала тонкие покалывания и нервничала. Была одна вещь, которую я просто обожала. Я открыл сумку, и мне понадобилось только мгновение…

Он был прямо за мной. Он видел, как двигалась моя рука.

— Сколько это стоит? — сказала я очень быстро, взяв наугад какой-то предмет с одного из подносов.

— Два доллара! — огрызнулся он.

Я пошарила в кармане и дала ему четвертак. Затем быстро вышла из магазина и захлопнула за собой дверь. Только дойдя до улицы, я остановилась и осмотрела предмет, который держала в руке. Очки. Как мне вообще удалось стащить очки с этого подноса?

И все же они были довольно необычными — тяжелыми и явно серебряными. Я поднесла их к свету и в лучах заката заметила слово, выгравированное на мосту между линзами.

«Veritas». Латинский. «Истина». Странно. Я сунула их в карман и быстро зашагала по улице. Я устала, да, но чувствовала необходимость покинуть этот сомнительный район до заката, к тому же Олив скоро попрощается со своими гостями, а я должна вернуться до того, как мое отсутствие будет обнаружено.

Взглянув на часы мэрии, я с удивлением обнаружила, что уже больше пяти. Так не годится. Должно быть, мое отсутствие обнаружено, и меня ждет неприятная сцена.

Поездка на такси до дома стоит пятьдесят центов. Но это была чрезвычайная ситуация. Я подозвала таксиста и села в его машину. По мере того как мы ехали, я все больше и больше тревожилась. Даже мысль о моей удачной экспедиции, о том, что у меня было в сумке, не утешала меня. Вдруг я вспомнила кое-что ещё. Олив и Перси сегодня ужинали в ресторане!

А доктор Кремер должен был приехать и осмотреть меня! Конечно, они бы заметили мое отсутствие. Как я могла это объяснить? Я пошарила в кармане в поисках денег. Мои руки наткнулись на холодный предмет — очки. Таково было решение. Я решительно водрузила их на переносицу и поправила дужки, как раз когда мы свернули на подъездную дорожку. Когда такси остановилось, ощущение покалывания, казалось, вернулось, и на мгновение я почувствовала, что меня ждет еще один приступ. Но я справилась с этим. Возможно, очки немного «притягивали» мои глаза. Через мгновение я могла видеть ясно, и покалывание исчезло.

Я расплатилась с водителем и быстро зашагала к дому, прежде чем он успел прокомментировать отсутствие «чаевых». Потом я достала ключ и открыла дверь. Очки, казалось, облегчали задачу. Возможно, мне действительно нужны были очки. Доктор Кремер как-то упоминал этот факт — во всяком случае, у меня был легкий астигматизм, и все казалось ясным, совершенно ясным. Все было ясно. Позвольте мне теперь выразиться как следует, чтобы вы непременно поняли.

Я открыла дверь. Внутри стояли Олив и Перси: Олив такая высокая и худая, а Перси такой маленький и толстый. У обоих была бледная кожа. Как у пиявок. Почему бы и нет? Они и были пиявками. Я смотрела на них, и мне казалось, что я встретилась с ними впервые. Они улыбались, но были чужими. Не совсем чужими, потому что я их знала. Но я могла их видеть такими, какие они есть. Пиявки. Переехали в мой дом, когда Герберт умер… Используют мою собственность. Живут на мой доход. Заставили мисс Тукер прийти и… не спускают с меня глаз. Науськали доктора Кремера сделать из меня инвалида. С тех пор, как умер Герберт. Теперь они ждали, когда я умру.

— А вот и старуха.

Я не буду повторять это слово. На мгновение я была потрясена до глубины души. Подумать только, что кроткий маленький Перси будет стоять там, улыбаясь, и говорить мне такое в лицо! Потом я поняла, что он этого не говорил. Он думал об этом. Я читала его мысли. Вслух он сказал:

— Дорогая, куда же ты пропала? Мы так переживали.

— Да, — сказала Олив. — Мы не знали, что и думать. Тебя могли задавить.

В ее голосе звучала знакомая дочерняя нежность. А за ней — мысль: «жаль, что старуху не переехали».

Опять это слово! Так вот что она обо мне думала. Вот что они оба думали обо мне! Я начала дрожать.

— Садись, дорогая. Расскажи нам все.

Перси… ухмыльнулся. Как пиявка с пухлым ртом, сосущая мою кровь. Я собрал все свои силы.

— Да, матушка. Где ты была? — улыбнулась Олив как чопорная пиявка. Размышляющая, «ты что, опять моталась по улице, старая дура? Или ты опять создавала нам проблемы, воруя из магазинов? Те времена, когда Перси приходилось спускаться вниз и зарабатывать на товарах…»

Я уловила эту мысль и заморгала за стеклами очков. Я этого и не подозревала. Знали ли они, что я делала в магазинах? И разрешали это до тех пор, пока. Перси?

Но тогда я вообще ничего не понимала! Они все были против меня, я увидела это впервые. Из-за очков.

— Если вам так нужно знать, — сказала я очень быстро, — я пошла в центр города, чтобы купить себе очки.

Прежде чем они успели полностью это обдумать, я поднялась по лестнице, вошла в свою комнату и захлопнула дверь. Не сердито, но довольно твёрдо. Я действительно была очень расстроена. Не только самими их мыслями, но оттого, — и это был факт — что я теперь могла читать их. Олив и Перси пребывали в ожидании, когда я умру. Я знала это — но как? Возможно, это всё мое воображение. Может быть, я действительно больна. Они всегда так говорили. Мисс Тукер обращалась со мной как с инвалидом. Доктор Кремер приходил регулярно два раза в неделю. Он придёт сегодня вечером. Он был очень мил. Пусть он скажет мне, что случилось. Потому что это не могли быть очки. Этого не может быть, такие вещи на самом деле невозможны. Просто я так сильно устала и так стара.

Я сняла очки, легла на кровать и вдруг заплакала. Должно быть, я заснула, потому что, когда проснулась, было уже совсем темно. Внизу хлопнула дверь. Теперь шаги поднимались по лестнице. Мисс Тукер. Она открыла дверь одной рукой, а в другой несла поднос. Чайник и немного печенья. Часть диеты доктора Кремера. Он знал, как я люблю поесть, и не разрешал этого. Я скорчила гримасу мисс Тукер.

— Уходи, — сказала я.

Она слабо улыбнулась.

— Мистер и миссис Дин уехали на званый обед, — сказала она. — Но они подумали, что вы, возможно, уже хотите поужинать.

— Уходи, — повторила я.

— Вы уверены, что чувствуете себя хорошо? — спросила она, ставя поднос на столик возле кровати. — Доктор Кремер должен скоро приехать, и…

— Пошли его наверх и ложись спать, — резко ответила я. — И держись подальше отсюда.

Её улыбка погасла, и она направилась к двери. На мгновение у меня возникло странное желание надеть очки и посмотреть на нее сквозь них. Но все это было иллюзией, не так ли? Я смотрела, как она уходит, потом села и начала рыться в своих сокровищах. Это заняло довольно много времени. Я так увлеклась, что даже не заметила прихода доктора Кремера. Его стук испугал меня. Я поспешно запихнула свою коллекцию обратно в сумку и бросила ее на край кровати. Потом легла на спину и сказала: «войдите».

Доктор Кремер всегда был очень вежлив, он вошел тихо, несмотря на свою солидность, и сел в будуарное кресло возле моего туалетного столика.

— Что это я о вас слышу, юная леди? — усмехнулся он.

Он всегда называл меня «юная леди», это была наша маленькая шутка.

— Что вы имеете в виду? — я приветливо улыбнулась ему.

— Я слышал, что вы сегодня немного попутешествовали. Миссис Дин что-то говорила о очках…

Я пожала плечами. Он наклонился ближе.

— И вы ничего не ели. Вы плакали.

В его голосе слышалось такое сочувствие. Замечательный человек этот доктор Кремер. И никто мне не поможет.

— Я просто не была голодна. Видите ли, Олив и Перси не понимают. Мне так нравится выходить на воздух, и я ненавижу беспокоить их. Я могу все объяснить насчет очков.

Доктор улыбнулся и подмигнул.

— Сначала немного чая.

— Боюсь, к этому времени он уже остынет.

— Это легко исправить.

Он повернулся и поставил чайник на маленькую электрическую конфорку в углу. Он работал быстро, эффективно, напевая себе под нос. Было приятно наблюдать за ним, приятно видеть его в гостях. Сейчас мы с ним сядем за чашку чая, и я ему все расскажу. Он знает и все поймет. Все будет хорошо. Я села на кровати. Очки звякнули рядом со мной. Я надела их. Доктор Кремер повернулся и подмигнул мне. Когда он подмигнул, я закрыла глаза и почувствовала, как очки словно натягиваются на них. Потом открыла глаза и… узнала. Я знала, что доктор Кремер был здесь, чтобы убить меня.

Он улыбнулся мне и налил две чашки чая. Он взял вторую чашку со стола, где все еще стоял мой поднос с завтраком. Я смотрела, как он наливает чай. Наблюдала, как он наклонился над чашкой слева и насыпал порошок в горячий чай. Он принес поднос к кровати, и я сказала:

— Доктор, дайте салфетку, пожалуйста.

Он взял салфетку, сел рядом со мной и вежливо поднял свою чашку, когда я подняла свою. Мы выпили. Моя рука не дрожала, хотя он наблюдал за мной. Я опустошила свою чашку. Он выпил свою и снова подмигнул.

— Ну что, барышня, полегчало?

Я подмигнула ему в ответ.

— Стало намного лучше. А вам?

— Первый класс! Теперь мы можем поговорить, а?

— Да, — ответил я. — Мы можем поговорить.

— Вы собирались мне что-то сказать?

— Совершенно верно, — ответила я. — Я хотела вам кое-что сказать, доктор Кремер. Я собиралась сказать вам, что знаю всё.

Он снова моргнул. Продолжая улыбаться, я сказала:

— Да. Я знаю, как Перси и Олив заставили вас сделать это. Они унаследуют моё имущество и дадут вам одну треть. Не знаю, во сколько точно, но, когда я вернулась домой расстроенная сегодня вечером, они подумали, что было бы неплохо, если бы вы сделали все немедленно. Мисс Тукер знала, что у меня все равно может быть приступ, и она выступит в качестве свидетеля. Не то чтобы свидетель был им нужен. Вы должны подтвердить причину смерти. Мое сердце, вы знаете.

Доктор Кремер вспотел. Чай был довольно горячим. Он поднял руку.

— Миссис Олкотт…

— Пожалуйста, не перебивайте. Я еще не закончила. Я рассказываю вам о плане. Через полчаса, а то и меньше, у меня будет припадок. Вы спуститесь вниз и попросите мисс Тукер позвонить опекунам на их званый обед. Потом вы вернётесь и попытаетесь помочь мне. Естественно, будет уже поздно. К тому времени, как приедут моя любимая дочь и её муж, я уже буду мертва. Ведь так оно и есть, не правда ли?

— Но…

Я внимательно посмотрела на него.

— Вы удивляетесь тому, откуда я все знаю? Я не могу объяснить силу, которой обладаю. Достаточно того, что она у меня есть. Я могу читать ваши мысли.

— Тогда…

Я наклонила голову.

— Пожалуйста, не утруждайте себя разговорами. Читая ваши мысли, я знаю, что вы собираетесь сказать дальше. Вы удивлялись, почему, зная всё это, я позволила вам отравить меня. Удивляетесь, почему я доверяю вам, зная, что вы вероломный, лицемерный…

Здесь я использовала мужскую форму эпитета, который Перси придумал в связи со мной.

Кремер выпучил глаза. Видимо, он не привык к таким выражениям и покраснел, как свекла.

— Да, — прошептала я. — Вы удивляетесь, почему я позволила вам отравить меня. И ответ таков — я этого не делала.

Он потянул себя за воротник и приподнялся со стула.

— Вы не делали?

— Нет. — Я мило улыбнулась. — Когда вы принесли мне салфетку, я поменяла наши чашки местами.

Я не знаю, какой яд он использовал, но тот оказался эффективен. Конечно, его возбуждение помогло ускорить процесс. Ему удалось выпрямиться, но только на мгновение, а затем он снова опустился в кресло. Там он и умер. Я смотрела, как он умирает. В течение пятнадцати минут я наблюдал процесс распада его личности. Его голос сорвался почти сразу. Его голова закачалась. У него пошла пена, а затем его вырвало. Его глаза расширились, а лицо стало фиолетовым, за исключением уголков рта, где он прокусил губы.

Мне хотелось прочесть его мысли, но ничего связного уже не осталось. Только образы. Слова молитвы и богохульства смешались вместе с картинками отчаяния. Мерзкие картинки. А затем всё заслонило всепоглощающее господство боли. Мне было больно читать его мысли, поэтому я сняла очки и просто смотрела. У меня по всему телу побежали мурашки, когда я увидела, как он умирает.

Под конец у него начались судороги. Он попытался выцарапать себе горло. Я стояла над ним и смеялась прямо в его разинутую пасть. Не очень-то по-женски, признаю, но у меня было оправдание. Кроме того, это вызывало у меня покалывание. Потом я спустилась вниз. Мисс Тукер спала, и никто меня не остановил. Я заслужила небольшой праздник. Я набросилась на холодильник и вытащила поднос, нагруженный индейкой, соусом, трюфелями и кумкватами — о, они хорошо пировали внизу, мои любящие дочка и зять! Я принесла и графин с бренди. Я отнесла всё в свою комнату. Этого было достаточно, чтобы у меня закружилась голова при подъеме по лестнице с таким грузом, но как только дверь за мной закрылась, я почувствовала себя лучше. Я наполнила свою чайную чашку бренди и провозгласила тост в честь фигуры, развалившейся передо мной в кресле. Пока я ела, я безмолвно насмехалась над ним. Я вежливо осведомлялась, хочет ли он перекусить, хочет ли немного бренди — бренди был божественным — и как вело себя его сердце в эти дни?

Бренди был крепкий. Я доела всю еду, до последней крошки, и снова выпила. Покалывание смешалось с теплом. Мне хотелось петь, кричать. Я сделала и то, и другое. Чашка разбилась. Я отпила из графина. Никто меня не видел. Я протянула руку и закрыла ему глаза. Выпученные глаза. Мои собственные глаза болели. Очки. Не следовало носить их. Но если бы я этого не сделала, то была бы мертва. Теперь доктор был мёртв, а я осталась жива. Очень даже жива. Живое покалывание. Еще бренди. Изжога. Слишком много еды. Бренди тоже жег нутро. Я снова легла на кровать. Всё кружилось и обжигало. Я могла видеть, как он лежал там с открытым ртом и смеялся надо мной.

Почему он смеялся? Он ведь был мёртв. Это я должна была смеяться. У него был яд, у меня — бренди. «Спиртное для вас яд, миссис Олкотт».

Кто это сказал? Доктор Кремер сказал это в последний раз. Но он был мёртв. Я не отравилась. Так почему же мне было больно, когда я пыталась смеяться?

Почему у меня так болела грудь, и почему комната ходила кругом, и когда я попыталась сесть и упала лицом вниз на пол. Почему я рвала ковер, пока мои пальцы не оттопырились назад и не сломались один за другим, как кренделя, но я не могла их почувствовать, потому что боль в моей груди жгла намного сильнее, сильнее всего, сильнее самой жизни. Потому что это была смерть.

Я умерла в 10:18 вечера.

3. Перси Дин

После того как дело замяли, мы с Олив на некоторое время уехали. Теперь мы могли позволить себе путешествовать, и я распорядился, чтобы весь дом перестроили, пока нас не будет. Они действительно сделали прекрасную работу. Мы не гонялись за деньгами, они не были самоцелью. Все эти годы, потраченные впустую, мы сидели и ждали, когда старая леди умрет; и однажды пришло время. Теперь мы с Олив действительно могли держать в обществе голову высоко поднятой. Больше никаких унижений, никаких больше скрытых оскорблений и сплетен о «миссис Олкотт и её зяте… выскочке, который не соответствует тому кругу, к которому принадлежит».

Я поклялся себе, что всё это изменится. Наконец-то мы с Олив займем своё законное место в обществе. Конечно, у нас была своя история, и теперь у нас было достаточно денег, чтобы вращаться в лучших кругах и развлекаться.

Развлечения. Это был первый шаг. Костюмированная вечеринка действительно была идеей Олив, хотя именно я связал ее с нашим «новосельем».

— В костюмированной вечеринке есть определенная атмосфера веселья и неформальности, — сказал я ей. — Это отвлечет внимание от гостей; так много из них знают о… э-э… неудачном происшествии шестимесячной давности, и обычный званый обед выйдет напряженным. Но костюмированная вечеринка — это как раз то, что нужно.

— Может быть, мне удастся уговорить маленькую танцевальную труппу развлечь нас, — задумчиво произнесла Олив. — Пуэрториканцы в этом сезоне в моде. И мы могли бы также использовать сад.

Мне было приятно видеть, с каким энтузиазмом она откликнулась на предложение. Мы принялись планировать, определяя, кого пригласить. Вот где вступила в игру моя превосходная проницательность. В течение многих лет я сопротивлялся, разочарованный своим позорным положением «нахлебника»; неспособный общаться наравне с деловыми и финансовыми лидерами общества.

Мне казалось, что я посещаю их обеды и вечеринки при полном снисхождении и не могу ответить взаимностью на их приглашения. В результате я никогда не мог поучаствовать в некоторых делах, которые относились к недвижимости и облигациям. Я знал ключевых людей, и у меня были полностью разработаны деловые предложения. Я мог бы зарабатывать деньги в этом городе; совсем немного денег. Сейчас было самое время.

— Торгесен, — сказал я, сверяясь со списком. — Определенно да. Харкер, если он придет. И доктор Кэссит. Пфлюгер. Отвратительный человек, но он мне нужен. И мисс Кристи тоже. Хэтти Рукер. Отлично.

— Если у нас есть Хэтти, мы должны пригласить Себастьяна Гримма, — напомнила Олив.

— Гримм? Кто он такой?

— Романист. Проводит лето здесь, в городе. Его приглашают всюду — просто всюду!

— Как пожелаешь.

Мы все спланировали, разослали свои приглашения и получили очень приятный ответ. Предшествующая неделя была наполнена бесконечными подробностями, которые занимали наше время. Собственно говоря, именно в день вечеринки Олив подняла очень важный вопрос.

— Наши костюмы, Перси, — сказала она.

— Костюмы?

— Это же костюмированная вечеринка, глупыш! И мы забыли выбрать свои собственные. — Она улыбнулась. — Ты отлично справишься с ролью пирата.

Я нахмурился. Не люблю легкомыслия. Мысль о том, чтобы надеть костюм, вызывала у меня отвращение.

— Но они все будут в костюмах, — сказала мне Олив. — Даже такие достойные старики, как Харкер. А миссис Лумис потратила недели, просто недели, на свою пастушку Ватто. Мне сказала об этом портниха.

— А что ты наденешь? — спросил я.

— Что-то испанское, с мантильей. Тогда я смогу носить серьги, — она вопросительно посмотрела на меня. — Но с тобой будут проблемы. Честно говоря, Перси, ты слишком толстый для обычных вещей. Если только ты не хочешь одеться как клоун.

Я резко заговорил с ней. Но это было правдой. Я посмотрел на свое отражение в зеркале: залысины, двойной подбородок. Она заглянула мне через плечо.

— Как раз то, что надо! — объявила она. — Перси, прекрати! Ты будешь Бенджамином Франклином.

Бенджамин Франклин. Я должен был признать, что это была неплохая идея… В конце концов, Франклин был символом достоинства, стабильности и мудрости — я склонен сбрасывать со счетов эти нелепые слухи о его любовницах, — и именно этот образ я искал. В этот вечер я рассчитывал произвести впечатление на гостей. Это был очень важный первый шаг. Дело кончилось тем, что я спустился к костюмеру, рассказал ему о своих запросах и вернулся в тот же вечер с колониальным костюмом, включая парик.

Олив была в восторге от результатов. После ужина я поспешно оделся, так как наши гости должны были прибыть рано, а Олив просто заглянула в хозяйскую спальню и осмотрела меня в последний момент.

— Замечательно! — сказала она. — Но разве у Франклина не было очков?

— Конечно были. К сожалению, теперь уже слишком поздно, чтобы обзавестись очками. Надеюсь, гости простят мне эту оплошность.

Гости так и сделали. Я провел очень приятный вечер. Все приехали, выпивка была хороша и обильна, костюмы добавляли должную нотку легкомыслия, а развлечения — хотя и вульгарные — хорошо приняла публика.

Хотя сам я совершенно не пью, я, тем не менее, следил за тем, чтобы соответствующие лица пили. Такие люди, как Торгесен из банка, старик Харкер, доктор Кассит и судья Пфлюгер. Мне удалось удержать их возле чаши с пуншем, и их радушие росло по мере приближения вечера. Я был особенно заинтересован в расположении Торгесена. Через него я мог бы получить членство в клубе Джентри, и рано или поздно я бы пробрался в комнату 1200 — сказочную комнату «покерного клуба», где совершались действительно большие сделки; на миллионы долларов, небрежно заключенных между тем, как власть имущие сдавали свои карты.

Себастьян Гримм вложил эту мысль мне в голову.

— Вечеринка, кажется, идет неплохо, — протянул он. — Я почти уверен, что было бы безопасно оставить дам наедине на час или около того. У тебя ведь нет свободного покерного стола, Дин?

Покер. Именно. Игра в моём доме. Разве не было бы естественно предложить еще одну встречу в конце этой игры? Может быть, Торгесен в следующий раз предложит клуб Джентри, и я напомню ему, что не являюсь его членом.

— Это легко исправить, — скажет он. — Вот что я тебе скажу, Дин. Отлично!

— Наверху есть большой стол, — рискнул я. — Подальше от толпы и шума. Если вы, господа, заинтересованы…

Они согласились. Мы поднялись по лестнице. Я ненавижу покер. Я не люблю все азартные игры. Я не считаю их аморальными, но инстинктивно не приемлю спекуляции, где элемент риска зависит от случая. Но это было исключением. Я достал фишки и карты. Торгесен, Доктор Кассит, судья Пфлюгер, Харкер… и мы с Гриммом уселись вокруг стола. Я бы исключил Гримма, если бы это было возможно — высокий, худой сардонический писатель был доставляющим беспокойство элементом, и его присутствие не имело для меня ценности. Но это было его предложение, и я никак не мог от него отделаться. Олив постучала в дверь, прежде чем мы начали играть.

— Так вот ты где, — сказала она. — Я все думала, куда ты пропал, Перси.

Она улыбнулась всем присутствующим.

— Однако я вижу, что ты в хорошей компании. Кто-нибудь хочет, чтобы ему прислали закуску? Мы организуем шведский стол внизу через несколько минут.

Наступило неловкое молчание. Я почувствовал досаду.

— Очень хорошо. Я не буду вам мешать. О, Перси, я нашла кое-что для тебя. В старой маминой комнате.

Она подошла ко мне сзади и надела что-то на мои уши и нос.

— Очки, — хихикнула она. — Ты помнишь, мы не смогли найти их для твоего костюма. Они были у мамы в ящике. Сейчас. — Она отступила назад и оглядела меня. — Вот и все. Он действительно похож на Бенджамина Франклина, вам не кажется?

Мне не нужны были очки. Они режут мне глаза. Но меня охватило смущение. Я заставил себя улыбнуться и помахал ей рукой, чтобы она вышла из комнаты. Мужчины были поглощены раздачей фишек. Торгесен сидел на банке. Я вытащил бумажник и положил на стол стодолларовую купюру. Я получил стопку из двадцати белых фишек. Они играли за «красное». Очень хорошо… Я улыбнулся.

— Теперь немного красного, — сказал я, положил на стол ещё пять стодолларовых купюр и получил двадцать красных фишек.

— Так-то лучше, — прокомментировал я. Так оно и было. Ибо я хотел проиграть. Тысяча долларов или около того, вложенных должным образом сегодня вечером в проигрышную игру, почти гарантировали бы, что на мое членство будут смотреть с благосклонностью другие игроки. За моими рассуждениями стояла здравая психология. Я хотел проиграть, и более того, проиграть изящно. Любезно. Как джентльмен. Но это не сработало.

Я слышал о ясновидении, о телепатии, о шестом чувстве, о «чувстве карты». Все эти явления я всегда сбрасывал со счетов. И все же в этот вечер что-то сработало. Поскольку, прищурившись, я смотрел сквозь очки на карты, я мог читать с рук других игроков. Не глазами, а разумом.

«Пара восьмерок внизу. Поднимаю ставку. Возьму другую. Две дамы. Интересно, есть ли у него сильная карта? Лучше пас. Не стоит высовываться с этими десятками. Сброшу. Вернусь на новом круге. Буду блефовать для остальных».

Знание струилось ко мне ровным потоком. Я знал, когда сдавать, когда оставаться, когда поднимать, когда блефовать. Конечно, я хотел проиграть. Но когда человек знает, что делать, глупо отказываться от преимущества. Это логично, не так ли? Хорошее дело. Они уважали проницательность, здравый смысл. Как я мог помочь себе? Я не хочу останавливаться на реальных событиях игры, достаточно сказать, что я выиграл почти все раздачи. То, что я был способен поднять, блефовать, как я полагаю, они это называют, и всё из-за этого чудесного потока интуиции, истинного психического чувства, которое никогда не покидало меня. У меня было больше девяти тысяч долларов, когда Харкер сжульничал.

Напряжение от концентрации было чудовищным. Я не обращал внимания ни на время, ни на какие посторонние обстоятельства, ни на мысли, ни на движения. Это была всего лишь игра — чтение их мыслей — и расчет моих ставок. А потом: «я оставлю туза до следующей раздачи», подумал Харкер. Я почувствовал эту мысль. Ощутил силу, отчаянную алчность, стоящую за этим. Старик Харкер, стоящий три миллиона, жульничает за покерным столом.

На мгновение я испугался. Сделали следующую раздачу. Я сосредоточился. У Харкера под левым рукавом лежал туз пик. Он получил семерку и туза, да ещё имел туза с прошлой раздачи. У него будет три туза, если он поменяет семерку. У меня были королевы. Карты были розданы — четвертая, пятая. У остальных ничего не было; Гримм — мог бы сыграть. Харкер продолжал поднимать ставки. У меня оказалась еще одна дама пятой картой. Я поднял ставку, Гримм остался. Харкер снова поднял. Он злорадствовал. Разговор стал оживленным. Это была жизненно важная игра; банк оказался внушительный. Шестая карта принесла мне еще треф. У меня на руках оказался «фулл хаус». Комбинация для гарантированной победы практически в любой семи-карточной игре. У Харкера были свои тузы. Моя пара королев была для меня максимумом. Харкер поднял ставку. Я тоже поднял. Гримм вышел из игры.

Когда для них все закончилось, они переключились на наши последние карты. Я получил нужную карту. Харкер получил четвертого туза. У меня чуть не разболелась голова, когда я почувствовал, как волна ликования захлестнула его. Он поднял ставку, я тоже поднял, он поднял, я заколебался — и Харкер поменял карты. Четвертый туз пошел в руку. Семерка скользнула ему под рукав. Именно этого я и ждал.

Я поднял ставку. Харкер тоже.

— Шесть тысяч долларов на кону! — пробормотал кто-то.

Я раскрылся. Харкер тоже, очень осторожно. Я торжествующе опустил руку.

— Фулл хаус. Четыре королевы. Я начал загребать банк. Обезьянье лицо старика Харкера сморщилось в усмешке.

— Не так быстро, друг мой. У меня, — он нетерпеливо облизнул тонкие губы, — четыре туза.

Все ахнули. Я закашлялся.

— Простите, мистер Харкер. Но обратили ли вы внимание на то, что у вас на руках восемь карт?

Тишина.

— Недосмотр, без сомнения. Но если вы будете настолько любезны, что поднимете левую руку со стола — там, под рукавом.

Молчание становилось все оглушительнее. И вдруг взорвалось шумом. Но не раздалось ни единого звука слов. Только шум мыслей. Они больше не думали о картах. Но я все еще мог читать их мысли!

«Этот мерзавец… шавка… обвиняющий Харкера… вероятно, сам подбросил туда карту… мошенник… мерзкий маленький толстолицый дурачок… никогда не должен был… быть изгнан из приличного общества… вульгарный… скупердяй… свел ее в могилу…»

У меня заболела голова. Я думал, что если смогу говорить, боль пройдет. Поэтому я заговорил и рассказывал им все, что знал, и что я о них думаю, а они только смотрели. Поэтому я подумал, что если бы я мог кричать, это могло бы снять напряжение, и я закричал и приказал им уйти из моего дома и назвал их по именам, но они смотрели на меня, как на сумасшедшего. А Харкер думал обо мне такое, чего ни один мужчина не мог вынести. Ни один человек не мог вынести таких мыслей, даже если бы его голова не раскалывалась, и не знал, что все пропало, все они ненавидели меня, смеялись и глумились.

Так что я опрокинул стол и схватил его за сморщенное горло, а потом они все разом набросились на меня, и я не отпускал их, пока не выжал всю боль, все это, и мои очки упали, и все, казалось, потускнело. Я поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть Торгесена, который через мое плечо целился мне в голову графином с водой. Я попытался отодвинуться в сторону, но было уже поздно. Графин опустился, и всё исчезло.

Навсегда.

4. Себастьян Гримм

Все произошло быстро. Очень быстро. Когда я поднял с пола эти странные очки с желтыми линзами в старинной оправе и незаметно сунул их в карман, в смятении, возникшем при вызове врача и полиции, — мною двигало простое любопытство.

Это любопытство возросло, когда во время дознания я случайно услышал замечание по поводу исчезновения очков. Вдова, Олив Дин, рассказала о своей матери и о том, как она привезла очки домой перед ночью ее трагической гибели. Определённые аспекты той игры в покер и поведение Дина возбудили моё воображение. Утверждения во время расследования теперь ещё больше интриговали меня.

Мой интерес также вызвало начертанное на передней дужке очков слово «Veritas». Я не буду утомлять вас своими изысканиями. Любительское исследование — однообразная, хотя иногда и полезная процедура. Достаточно сказать, что я предпринял частное расследование, которое привело меня в магазин подержанных вещей и, в конце концов, в частично разрушенный дом на Эдисон-стрит. Исследования в местном историческом обществе позволили мне установить, что очки первоначально принадлежали Дирку Ван Принну, имевшему сомнительную репутацию. Легенды о его интересе к магии являются общим достоянием и могут быть легко подтверждены в любом томе, посвященном ранней истории этого города. Мне нет нужды подчеркивать очевидное.

Во всяком случае, мое довольно тщательное расследование принесло свои плоды. Я мог, пользуясь некоторыми вольностями, основанными на косвенных уликах, «реконструировать» мысли и поступки различных лиц, случайно надевших очки со времени их обнаружения в потайном ящике секретера старого Дирка Ван Принна.

Эти мысли и поступки легли в основу нашего повествования, в котором я взял на себя смелость предположить, что персонажи мистера Джозефа Хеншоу, миссис Мириам Спенсер Олкотт и мистера Перси Дина — все умерли. К сожалению, последняя глава еще не написана. Когда я начал свое расследование, я понятия не имел, что это будет необходимо. Если бы я что-то заподозрил, я бы немедленно отказался. Ибо я знал, что когда Дирк Ван Принн убрал очки в ящик, он понял, что это — проклятый предмет, что наследие мудрости от его предка, печально известного Людвига Принна, было злой мудростью, что линзы происходили, почти буквально, из ада. Да, я знал, что истина не предназначена для того, чтобы ее видели люди; что знание чужих мыслей ведет только к безумию и разрушению.

Я размышлял над банальностью и очевидностью этой морали, и ни за что на свете не стал бы подражать бедному Джо Хеншоу, или миссис Олкотт, или Перси Дину и надевать очки, чтобы смотреть на других людей и другие умы. Но падению предшествует гордыня. И когда я писал о трагической судьбе этих несчастных глупцов, чьи поиски мудрости закончились катастрофой, я не мог не задуматься о том, для чего были созданы эти странные очки.

«Veritas».

Истина. Правда о других приносила дурные последствия. Но — правда о самом себе?

Познать себя — может ли быть, что в этом заключалась тайная цель очков? Чтобы позволить владельцу обраться внутрь? Конечно, в этом не может быть никакого вреда. Не в руках умного человека. Мне казалось, что я «познал» себя в обычном смысле этого слова; возможно, благодаря естественному предрасположению и самоанализу я был более осведомлён, чем большинство людей, о своей врожденной природе.

Я воображал, размышлял, верил. Но я должен был узнать. Да, я должен был знать. И именно поэтому я надел их, прямо сейчас. Надел их и уставился на себя в зеркало прихожей. Я уставился на себя. И увидел себя. И узнал себя. Целиком и полностью.

Есть вещи о подсознательном разуме, о так называемом «подсознании», которые психиатрия и психология жаждут открыть. Теперь я всё это знаю, но никогда не заговорю. И я знаю гораздо больше.

Я знаю, что Хеншоу и миссис Олкотт претерпели настоящую агонию, а также Перси Дин при чтении мыслей. Другие — ничто по сравнению с тем, что рождается от чтения собственного ума. Я стоял перед зеркалом и смотрел в свое сознание, видя там атавистические воспоминания, желания, страхи, самообман, порождающее безумие, скрытую грязь и жестокость, скользкие ползучие тайные формы, которые не осмеливаются подняться даже во сне; видя невыразимую мерзость под всей оболочкой сознания и интеллекта, которая является моей истинной природой. Природой каждого человека. Возможно, её можно подавить и контролировать. Но просто осознать, что она есть, — это высший ужас. Это не должно быть разрешено. Я закончу этот отчёт, прямо сейчас. Затем я возьму «обманщиков», как подходяще называл их Джо Хеншоу, и уничтожу навсегда.

Обманщики!

Я использую для этой цели револьвер; целясь в эти проклятые инструменты, уверенно и твердо, я уничтожу их одним выстрелом.

И в этот миг, в миг выстрела они будут на мне.

ПРЯМИКОМ С МАРСА

(Strictly from Mars, 1948)

Перевод К. Луковкина

Глава I

В комнате нас было трое — я, Банни Хартвик и розовый слон.

Мы с Хартвиком все время разговаривали. Розовый слон не издавал ни звука. Просто сидел и смотрел на нас. Я знал этот взгляд, потому что уже выпивал с Хартвиком.

У нас никогда не возникало обычной договоренности, какие бывают между редактором и автором. Банни не стал бы покупать мои истории, если бы не считал, что они хороши, а я не стал бы посылать их ему, если бы не верил, что в его журнале что-то есть. Но, не считая профессиональных отношений, мы с Хартвиком всегда были хорошими друзьями, и я с нетерпением ждал новых поездок в город.

Сегодня вечером, сидя в его квартире и проводя наш маленький сеанс за виски, мы достигли стадии шуток над нашими собственными вещами. Розовый слон, не привлекая внимания, ушел.

— Все вы, писаки-фантасты, сумасшедшие, — фыркнул Хартвик. — Как ты докатился до жизни такой?

— Общаюсь с редакторами, — ответил я ему. — Это заразно.

— Я достаточно вменяем, и зарабатываю себе на жизнь. Получаю зарплату и все такое, — ответил Хартвик. — Но вы, писатели… о боги! Надо бы вывесить табличку «Миры покорятся, пока ты ждешь — цент за слово и вперед». Он усмехнулся. — Иногда полцента за слово, если под псевдонимом.

Хартвик поднял свое угловатое тело с дивана и прошелся взад и вперед перед искусственным камином. Мне пришлось повысить голос, пока он расхаживал по комнате.

— Да что бы вы, редакторы научной фантастики, делали без нас? — поинтересовался я. — Тебе пришлось бы вернуться к рытью канав, где тебе самое место.

— Зато это больше, чем вы, писатели, можете сделать, — парировал он. — Рытье канав слишком практично для вашего брата. Писатель-фантаст — это парень, который знает все о межзвездном пространстве, но не имеет достаточного навыка, чтобы найти выход из телефонной будки.

Хартвик был на редкость в ударе. Он не только протянул мне ребрышко, но и поджарил его.

— Какие же вы, авторы, мерзкие экземпляры, — пропел он. — Мелочные интроверты, склонившиеся над твоими машинками в бегстве от реальности. Апчхи!

— Будь здоров! — огрызнулся я. — Что бы сказали читатели, если бы услышали это от тебя?

— Они, наверное, согласились бы со мной. Видишь ли, меня расстраивает не настоящая фантазия или сама научная фантастика. Меня бесит тип людей, который ее сочиняет. Я очень верю в научную фантастику, но ее авторы совершенно невозможны. Апчхи!

— Да благословит тебя, дурака, Бог, — ответил я. — Пожалуйста, перестань ходить и говорить кругами. Ты любишь научную фантастику, но тебе не нравится, как мы ее пишем — таков твой аргумент?

— Никаких споров по этому поводу. Само собой. Что такое научная фантастика сегодня? Далекий выдуманный мир, где все марсиане называют свою планету «Марс». Марихуановый кошмар, где мозги растут большими, как арбузы и миры сталкиваются как шарики в космическом бильярде. Вот такие дела у вас получаются. В то время как вокруг нас вершатся чудеса куда более великие, чем ваши убогие понятия.

— Я серьезно. — Хартвик сел, пристально глядя на меня. — Например, недавно я столкнулся с женщиной, которая управляет детским домом, и она сказала мне…

— Неважно.

Я встал, слегка покачиваясь. Розовый слон внезапно вернулся, и у меня возникло непреодолимое желание убраться из этого места, пока он меня не раздавил.

— Я возвращаюсь в отель, — объявил я.

— Не уходи, Дэн. — Хартвик вдруг стал серьезным. — Я хочу поговорить с тобой. Никаких шуток.

— Не сейчас. Ты выиграл спор. Я с тобой согласен. Наука и фантастика не совместимы, как скотч и неразбавленный джин. Я иду спать.

— Но…

— Мы обсудим это завтра, — сказал я. — Спокойной ночи.

— Апчхи! — сказал Хартвик.

На этом мы и расстались. Сбитый с толку и довольно глупо посмеиваясь при мысли о нашем разговоре, я поехал обратно в отель на такси. Конечно, Хартвик выиграл спор. Спорить было не о чем. Мы, писатели-фантасты, действительно имели дело со сказками. Наши сюжеты были невероятными, совершенно фальшивыми.

— Просто подделка, — пробормотал я себе под нос, наклоняясь и вставляя ключ в замок гостиничного номера. Я вошел, включил свет в пустой комнате.

А потом раздался голос — голос, шепчущий из пустоты моего гостиничного номера.

— Марс вызывает Землю, — прошептал он. — Марс вызывает Землю!

Глава II

Вы же знаете, как это бывает. Просто так не бывает на самом деле. Ты пишешь это сто раз. Конечно же, есть только один способ провернуть подобный сюжет. У вас есть милый старый профессор, не так ли? И он сидит в своей лаборатории в компании молодого ассистента-спортсмена из колледжа с удивительно высоким ай-кью, ах, какой у него ай-кью! Вместе они ждут прекрасную дочь профессора, златовласую, смеющуюся Сандру Мефуф Скай.

А потом парень из колледжа указывает на большой серебряный предмет в углу и наивно спрашивает: «Что это там такое, а?» Наш профессор, с блеском в глазах стоимостью 64 доллара, отвечает (на полутора страницах с научной терминологией), что это рецепторный диск, сообщающийся с Марсом. Итак, наш гений из колледжа вспоминает про свой ай-кью и говорит «больше ничего мне не говорите», а затем включается луч, и скрипучий голос произносит: «Марс вызывает Землю».

Ну как, чувствуете старое доброе драматическое напряжение? Вот как это происходит, когда вы пишете об этом. Но я не писал, я жил такими историями. И голос шептал: «Марс вызывает Землю».

Я слышал это. Возможно, я был пьян, когда открывал дверь, но сейчас протрезвел. Достаточно, чтобы обыскать комнату в поисках проводов. Я не нашел ни входа, ни выхода, никаких скрытых усилителей и динамиков. Я открыл окно. Там тоже ничего не было, кроме спуска на улицу. Поэтому я перестал быть трезвым и снова напился. Просто должен был. Затем я все понял. В доме Хартвика это был розовый слон. У меня дома это шепчущий голос с Марса.

— Марс вызывает Землю. Марс вызывает Дэна Кенни.

Мое имя! Почему бы и нет? Почему галлюцинация не должно быть известно мое имя? Это ведь была моя галлюцинация. Меня это ничуть не испугало. Я решил ответить на зов.

— К сожалению, линия занята.

— Марс вызывает Дэна Кенни.

— Вы, должно быть, ошиблись номером.

Голос был терпеливым. Таким необычайно терпеливым.

— Марс вызывает…

— Ну ладно! Я Дэн Кенни. Какого черта тебе надо?

— Нужна ваша помощь.

— Помощь в чем?

— В завоевании мира.

Мне захотелось, чтобы розовый слон появился снова. С розовыми слонами я хотя бы справлюсь. Я могу их понять. Но когда оживает банальный сюжет…

— Послушай, — сказал я, чувствуя себя глупо, обращаясь к пустому воздуху. — Слушай, ты, дешевый шутник, кто бы ты ни был, покажи свое глупое лицо, или я позвоню в полицию.

До сих пор все было под контролем. Строго по формуле драматургии. Любой герой сказал бы и сделал бы то же самое. Но с этого момента все пошло наперекосяк. Видите ли, я не вызывал полицию. Я не двинулся с места. Стоял, покачиваясь, а голос шептал мне. Он шептал издалека; просто жужжал в моем мозгу, рассказывая секреты; настоящие звездные тайны. Это звучит хорошо, но в реальности не очень. Для человека в моем положении это было чересчур. Но я должен был слушать. Голос заставлял слушать, хотя моя голова кружилась под невесомым грузом неосязаемого зла. Ибо голос говорил мне о многом, и когда я смог понять, когда я снова взял себя в руки, то выслушал сообщение.

— …с Марса, конечно. Просто разведывательный отряд. Но мы готовы преобразовать нашу работу в деятельность авангарда, инженерного корпуса и заложить основу. Естественно, полезно иметь шпионов в стане врага. Вот почему мы подумали о вас.

— Почему? — поперхнулся я.

— Потому что вы обладаете тем типом интеллекта, который нам нужен. Творческий темперамент. Ваша работа заранее подготовила вас к нашему прибытию. Вы не скованы предрассудками, не боитесь неизвестного. И ваши творческие способности пригодятся при планировании наших действий. Как писатель научной фантастики…

— Подожди минутку, — мне казалось глупым спорить с кошмаром, но что бы вы сделали на моем месте? — Во-первых, — сказал я, — если ты думаешь, что я смогу помочь в создании дезинтеграторных машин или управлении лучевыми пушками смерти, то ты ошибся, приятель. Я просто писатель-фантаст, понимаешь? И…

— Мы знаем, — прошелестел голос. — И это не имеет значения. В наших планах нет таких детских понятий. То, что мы имеем в виду, безусловно, в пределах ваших возможностей. Вы были тщательно исследованы, и у вас хорошие рекомендации.

— Рекомендации? Чьи рек…

— Сейчас я не могу сказать точно.

— А что это за «исследование» такое?

— Мы знаем о вас все, что только можно. — Голос начал гудеть, как будто читал письменный отчет. — Дэниел Дж. Кенни, 29 лет, холост, рост 6 футов, два дюйма, вес 182 см., глаза голубые, волосы черные, цвет лица…

Это было только начало. В течение целых пяти минут голос дал полное физическое описание, сопровождаемое точным и кропотливым изложением обстоятельств моего рождения, детства, юности, образования, карьеры и нынешнего положения. Я позволил шепоту стихнуть и принял воинственный вид, которого по правде не чувствовал.

— Замечательно! — крикнул я. — Ты, должно быть, читал мою почту!

— Ваш разум, — донесся шепот.

А потом голос начал мне что-то рассказывать. Вещи, которые мне стыдно повторять. О моих мыслях… тайных мыслях. Я не люблю вспоминать эту часть. Я всегда ненавидел идею психоанализа, боялся слишком напиться, или попасть под действие снотворного, или поддаться гипнозу. Но это было еще хуже. Намного хуже.

Посмотрим, смогу ли я это объяснить. Потому что то, как голос говорил со мной, было ответственно за мою последующую веру в него. Когда голос рассказал мне все о моем тайном «я», я понял, что это не сон. До меня дошло, что его фантастические намеки имели под собой реальную основу. Я начал верить, что он — и то, что он собой представлял — может завоевать весь мир. С моей помощью или без нее. А потом мои мечты кристаллизовались.

Голос с Марса все-таки исследовал меня. Он знал, что под пьяным маскарадом моего разговора с Хартвиком скрывается настоящий и жгучий мятеж. Ненависть к миру, к его условностям, к его самодовольным стандартам вроде «деньги это власть». Голос был изворотливым, убедительным. Он твердил мне о моей скрытой жажде завоевания и мести. Мести против мелких разочарований существования. Мести реальному миру, который я презирал. Вот почему я писал рассказы о других, воображаемых мирах. И вот теперь голос из другого мира — мира, который я всегда считал воображаемым, — заговорил со мной, убеждая меня присоединиться к нему и отомстить по-настоящему.

Почему бы и нет? Я был пьян, безрассуден. Независимый и свободный от фантазий, с горячей жаждой власти. И вот, каким-то чудом, мой шанс настал. Голос, более сильный, чем глас Мефистофеля, что искушал Фауста, предложил мне все.

И я ответил.

— Сначала я увижу тебя в аду! — крикнул я. — Черт бы тебя побрал, где бы и чем бы ты ни был! Ты никогда не захватишь землю — убирайся отсюда и оставь меня в покое. Ты…

Я исчерпал себя и свой словарь ненормативной лексики, пока не понял, что раскачиваюсь в гостиничном номере, проклиная пустой воздух. Ответа не последовало. Я моргнул, потер затуманенные глаза и понял, что это был сон. Пошатываясь, я подошел к открытому окну и вдохнул свежий ночной воздух. Мое внимание привлекла пожарная лестница за окном. Мог ли какой-нибудь чертов шутник забраться на нее оставаться там, чтобы шептать через мое окно?

Должно быть так, если только все это не было пьяной фантазией. Или если только это не было реальностью. Но это не могло быть правдой. Я лег спать, полностью убежденный в этом. Потом я заснул и начал видеть сны. И голос снова явился ко мне во сне, и я проснулся в холодном поту, крича: «Нет — я не буду — нет!»

В конце концов, я вел себя как герой научной фантастики.

Глава III

Когда Банни Хартвик позвонил с улицы, я все еще был в постели. Я встал, накинул халат и только успел опустить голову в раковину, как он вошел. Безукоризненно одетый в летний костюм, Банни приподнял бровь, рассматривая мою физиономию.

— Похмелье? — поинтересовался он.

— Еще хуже, — ответил я.

— Что случилось?

— Садись, и я все расскажу, — предложил я.

И Банни Хартвик сел. Я рассказал ему все и стал ждать взрыва, но его так и не последовало. Банни Хартвик подался вперед, пристально посмотрел на меня своими детскими голубыми глазами и сказал:

— Ты что, шутишь?

— Нет, но надеюсь, что это так.

— Это самая большая возможность в жизни — самая большая возможность во всей истории — и ты ее упускаешь, просто отбросив.

— Слушай, приятель, — протянул я. — А это случайно не ты висел у окна моего гостиничного номера на пожарной лестнице, изображая голос с Марса?

Хартвик серьезно покачал головой.

— Нет.

— Ладно, я тебе верю. Но не кажется ли тебе, что это был кто-то другой? Ты же не хочешь сказать, что веришь во всю эту ерунду?

— Конечно, верю, — деликатно кашлянул Хартвик, потом чихнул.

— На самом деле, — сказал он, — я послал к тебе гонца.

— Что ты сделал?

— Это я послал голос с Марса. Или, скорее, ту сущность, которая проявила себя как голос.

— Но…

— Я очень тщательно все обдумал, прежде чем решиться на это. Попытался проанализировать твою личность с точки зрения вероятной реакции. Я надеюсь, что не ошибся в своем выборе.

— Ты хочешь сказать, что на самом деле находишься в союзе с этими тварями — чем бы они ни были — и пытаешься.

— Завоевать мир? Конечно.

Глаза Хартвика больше не были по-детски голубыми. Его сапфировый взгляд был холодным, пронизывающим.

— Я не один такой. Ждут и другие; другие авторы, в частности. Голос пришел ко мне, и я послал его остальным. Сейчас мы закладываем фундамент, и я хотел бы видеть тебя на нашей стороне, когда придет время. Время идет быстро; никогда не сомневайся в этом! У нас есть планы.

Ты наверняка помнишь наш вчерашний разговор. Я говорил о разнице между твоей писательской концепцией невероятного, и тем, как она бледнеет, когда противопоставляется истинной невероятности, ставшей реальностью. Я не просто предавался метафизическим рассуждениям. Я говорил серьезно. Наши маленькие планы претворяются в жизнь прямо сейчас. Я имею в виду сегодня, в этот самый момент! Мы действуем, приближая тот день, когда структура мира рухнет и марсиане захватят власть.

Я мог бы усомниться в его здравомыслии, но не сомневался в его искренности. Он поверил в это — и на мгновение я тоже поверил.

— Значит, ты продашь весь мир, все человечество этим чудовищам извне? — пробормотал я, поднявшись на ноги и сжав кулаки. Жест был сентиментальным, но искренним. Хартвик пожал плечами, и тоже встал.

— Почему нет? Им понадобится помощь в управлении новым миром, то есть некоторые из нас. А взамен мы получим власть, о которой не мог мечтать ни Гитлер, ни Наполеон. Ты и я, с достаточно гибким разумом, чтобы мыслить в сверхземных категориях, с видением, охватывающим больше, чем мелкий масштаб Земли, можем занять законные места в новом миропорядке. Править будут немногие из нас, родственны души. То, за что ты в поте лица зарабатывал гроши словом, станет реальностью, приносящей несравненные богатства. И это будет нетрудно, Дэн. У нас все спланировано. Ничто нас не остановит.

Вот почему я хотел поговорить с тобой. Позволь мне объяснить, что именно мы хотим сделать, и как мы собираемся этого добиться. Позволь мне…

— Ты… ты… космический мошенник! — взорвался я. — Убирайся отсюда. Убирайся, пока я не сломал тебе шею!

Я был очень зол, потому что обычно не разговариваю с редакторами таким тоном.

— Дэн, послушай меня. Будь благоразумен. Я хочу, чтобы ты увидел это, осознал неизбежность происходящего. Возможно, если я расскажу тебе, как все началось, сорву завесу дешевой тайны, ты поймешь.

— Я все понял это прямо сейчас. — Я схватил Хартвика за шиворот и повел его через комнату. — Ты сумасшедший, вот что я понимаю. Является ли эта марсианская угроза реальной или воображаемой, ты безумен. Хочешь предать человечество, не так ли? Возможно, власти должны услышать об этом.

Усмешка исказила его лицо, когда он попытался высвободиться из моих объятий.

— И что ты скажешь властям? — с издевкой спросил он. — Что вчера вечером ты пришел домой пьяный и услышал голоса в своей комнате? Что существо с Марса попросило тебя помочь завоевать Землю? Ты знаешь, куда это приведет тебя, Дэн.

— Тем не менее, я попробую.

Я отпустил Хартвика, повернулся и зашагал к телефону. Хартвик двинулся за мной. Он прошел мимо письменного стола. Его рука метнулась вниз, наткнулась на острый предмет. Затем он сделал выпад. Я обернулся как раз вовремя. Я дернул головой в сторону, когда острие ножа для разрезания бумаги разорвало воротник моей пижамы.

Хартвик ахнул и снова нанес удар. Левой рукой я вцепился ему в лицо, а правой схватил за запястье. Рука, державшая нож для разрезания бумаги, повернулась вниз. Мы боролись, когда он ударил меня ножом. Ненависть блуждала по его лицу, как багровое пламя.

— Ты никому не расскажешь, — выдохнул он. — Никому!

Я согнул его запястье. Он ударил меня коленом. Его свободная рука искала мою яремную вену. Он сжал мою шею. Я видел, как его лицо вспыхнуло сквозь красную дымку. Моя рука согнула его запястье так, что ему пришлось бросить нож. Он должен был это сделать. А потом… его рука высвободилась. Нож взлетел, рубанул вниз. Мой локоть вышел наружу. Я схватил его за руку и вывернул ее. Нож продолжал описывать порочную дугу. Хартвик ударил ножом, но меня не задело. Мой удар отправил острие клинка в горло Хартвика.

Хартвик издал тихий стон. В уголках его рта появились розовые пузырьки. Нож для разрезания бумаги торчал у него из шеи, качаясь вверх и вниз, как маленький хрупкий маятник. Я тупо наблюдал, как Хартвик опустился на колени, а потом упал. Нож перестал дрожать. Как и Хартвик.

Вот тогда-то дрожать начал я. Мои веки затрепетали, когда я опустился на колени рядом с ним и нащупал несуществующий пульс. Моя рука тряслась, когда я поднял трубку телефона, как и мой голос, когда я прохрипел портье:

— Сейчас я спущусь. В моей комнате лежит мертвец.

Мои ноги дрожали, когда я спускался вниз на лифте. Я весь дрожал и стучал зубами, когда рассказывал свою историю портье и домоуправляющему.

— Понимаете, несчастный случай, — твердил я. — Это был несчастный случай. Не слишком героическая версия, должен признать. Но очень, очень верная.

— Давайте посмотрим, — проворчал домоуправляющий и посмотрел на портье. — А ты пока помалкивай.

Портье кивнул. Потом управляющий схватил меня за локоть, и мы пошли наверх. Пока мы поднимались, я снова начал рассказывать свою историю. Я не мог перестать говорить. Когда я вывалил ее, то понял, как неубедительно все это звучало. Потому, что мои мысли были заняты другими вещами. Мелочами, связанными с судьей, присяжными, адвокатом, а кроме того, узором решетки в коридоре дома смерти. Управляющий кивнул, крякнул, вывел меня из лифта и повел по коридору в комнату 1415. Мне было трудно вставить ключ в замок. Он наклонился, потянулся к своему кольцу с ключами и открыл дверь. Я вошел в комнату, и он последовал за мной.

— Вот он, — сказал я. — На полу. Видите…

— Не понимаю, — сказал управляющий.

Я вытаращил глаза. На полу не было никакого тела.

Глава IV

Вы видели такое в кино. Я совершил всю процедуру: поискал нож для разрезания бумаги, но его там не оказалось, стал искать пятна крови на ковре, на котором не было никаких пятен крови. И все это время я продолжал бормотать: «но я убил его — убил его, говорю вам».

Через некоторое время я перестал бормотать и начал кричать. Наверное, поэтому меня и отвезли в Бельвью. О, они были очень вежливы по этому поводу, и действовали довольно эффективно. И я старался смотреть на это с чувством юмора. Но ничего смешного не было ни в их взглядах, ни в тихих приказах, ни в том, как они силой вывели меня из отеля через черный ход. В машине скорой помощи я начал бредить, и снова рассказал свою историю.

Потом я сидел за столом доктора, а он улыбался мне, кивал головой и слушал, со всем соглашаясь. Естественно, кто-то должен был войти и перенести тело, пока я был внизу. Доктор это видел, сказал он. Но сейчас, если бы я просто лег и немного расслабился…

Это заставило меня снова закричать. Но едва я открыл рот, как вошел санитар и что-то шепнул доктору. Он пробормотал, пожал плечами. Оба переглянулись.

— …отпущен под стражу. Конечно, никаких обвинений нет. Так…

— Доктор повернулся ко мне. — Мистер Кенни, все будет улажено. А пока вас ждет ваш друг, чтобы отвезти домой. Он в приемной.

Я подошел к двери, открыл ее. Потом потерял сознание.

Последний образ, возникший в моем сознании, был слишком ярким, чтобы его можно было вынести. В приемной, одетый в яркую спортивную куртку, клетчатый шарф и соломенную шляпу, сидел Банни Хартвик! Он поднялся на ноги и, улыбаясь, направился ко мне.

— Вот ты где, — сказал он. — Я беспокоился о тебе. Я…

Человек, которого я убил, подхватил меня на руки, когда я бросился вперед в черный вихрь.

Глава V

Когда сознание вернулось, я боролся. Я хотел остаться там, внизу, в дружелюбной темноте, где не было ни голосов с Марса, ни ходячих мертвецов. Я знал, что мы в машине, но не хотел знать, куда мы едем. Я знал, что Банни посадил меня на сиденье, но не хотел открывать глаза и видеть его. Я не хотел с ним разговаривать, потому что если бы услышал его голос, то понял бы, что окончательно сошел с ума. Знаю, что этого не было, кроме как в моей голове. И когда эти вещи начинают происходить в вашей голове…

Все это время Банни тихо разговаривал со мной.

— Когда я пытался дозвониться до тебя сегодня утром, мне сказали, ты в приемной. Я помчался в больницу. Не знаю, что все это значит, но сейчас я не собираюсь беспокоить тебя вопросами, Дэн.

Для меня этого было достаточно. Хартвик вообще не был в моей комнате этим утром. И если бы его там не было, я не смог бы его убить. И это означало, что я был…

— …немного расстроен, — говорил Банни Хартвик. — Так что я отвезу тебя к доктору Антону. Тебе он понравится. Отличный специалист. У него есть небольшой частный пансионат на окраине города. Я сам бывал там, когда мне становилось тяжело. Я думаю, что через день или два ты снова будешь в форме. В конце концов, Дэн, ты — ценная собственность. Я должен заботиться о своих авторах, ты же знаешь.

Я слушал, но все равно не позволял себе полностью проснуться и посмотреть ему в лицо. Я смутно чувствовал, что в поведении Хартвика было что-то не так. Его речь задела меня за живое. Я чувствовал, что он заставляет себя исполнять какую-то роль. Потом я понял, что он, должно быть, шутит надо мной.

Допустим. Я был готов подыграть. Я был готов встретиться с милым старым доктором Антоном и провести несколько дней на его Ореховом ранчо, восстанавливая силы в мягкой пуховой смирительной рубашке. Я был готов на все, лишь бы снова погрузиться в черный вихрь и забыть. Возможно, когда я приду в себя, то смогу вычислить, что происходит. Да, в Датском королевстве что-то прогнило[7], но в данный момент я был не в состоянии это учуять.

— Вот мы и на месте. А теперь возьми себя в руки, Дэн.

Машина остановилась. Я открыл глаза. Мы припарковались в начале внутренней подъездной дорожки. Позади нас раскинулся широкий сад, сверкающий в лучах послеполуденного солнца. Я мельком увидел высокие стены, ограждающие сад от улицы. Перед нами стоял большой, внушительный кирпичный дом; трехэтажный, современный, но напоминающий колониальную архитектуру. Банни нажал кнопку звонка. Дверь открылась. Высокий мужчина, одетый как интерн из сериала «Доктор Килдэр», провел нас в холл.

— Подожди здесь, — сказал Хартвик. — Я поговорю с Доком.

У меня возникли сомнения. От дурного предчувствия, естественно. Адское недомогание. Это заставило меня вздрогнуть, прыгнуть вперед, схватить Хартвика за лацканы яркого спортивного пиджака. Во всяком случае, это было нечто — чувствовать под пальцами твердую плоть. Он не был призраком.

— Банни, — выдохнул я. — Все в порядке, не так ли? Ты ведь не станешь обманывать парня, правда?

Хартвик улыбнулся.

— Конечно. Успокойся, Дэн. — В его глазах было нормальное выражение, на губах ободряющая улыбка. Неужели это тот самый человек, который шептал о повиновении голосу с Марса?

Конечно, не тот, потому что он не шептал — это был плод моего воображения.

— Ты объяснишь это доктору Антону? Скажи ему, что это не так…

— Конечно. Я буду рядом с тобой. А теперь расслабься.

Он повернулся, чтобы войти в комнату из коридора. Я вцепился в его шарф.

— Не уходи пока… Я хочу тебе сказать.

Хартвик отмахнулся от меня, и я отпустил его. Мой рот внезапно закрылся, а руки безвольно упали по бокам. Я смотрел на его удаляющуюся фигуру и долго не мог пошевелиться. Я простоял там, наверное, минут пять. Все это время я кричал — но мысленно. Я был очень спокоен, когда дверь открылась, и мягкий голос произнес: «Пожалуйста, входите, Мистер Кенни».

Я вошел в кабинет доктора Антона и сел. Я был спокойнее, чем когда-либо.

— Вы доктор Антон? — спросил я. — Где мистер Хартвик?

— Он вышел через другую дверь.

— Но…

Казалось, у меня больше не было возможности закончить свои замечания. Ибо вмешался доктор Антон.

— Это я ему посоветовал. Я чувствовал, что будет лучше, если он не увидит вас снова в течение дня или около того. Болезненная ассоциация, не правда ли?

Эти слова заставили меня посмотреть на доктора Антона, на этот раз внимательно. Может, я и сумасшедший, но меня все равно интересовали хорошие персонажи. Мое пристальное внимание было хорошо вознаграждено. Для доктора Антон определенно был интерсным типом. Это был маленький темноволосый человечек с гипертиреозной выпуклостью глаз. Представьте себе Питера Лорре в бороде и получите доктора Антона во плоти. Акцент, однако, отсутствовал. И это было к лучшему. У меня было достаточно проблем и без участия Питера Лорре.

— Как вы себя чувствуете? — спросил доктор Антон.

— Паршиво, — ответил я. — Было бы неплохо, если бы вы попросили меня сесть и предложили сигарету.

Антон усмехнулся и засуетился вокруг стола. Он указал на кресло и вытащил пачку «виргинских патронов» с соломенными наконечниками.

— Мистер Хартвик только что рассказал мне интересную историю, — сказал он, наблюдая, как дрожат мои пальцы, когда я зажигаю спичку.

— Держу пари, что да, — ответил я.

— Естественно, я был бы рад услышать эту историю более подробно из ваших собственных уст, — сказал мне доктор Антон. — Конечно, если вы готовы.

— Все в порядке, — сказал я.

Внутри затих крик. Теперь я знал, что могу говорить с некоторой уверенностью. Так я и сделал. Рассказал все. Начал с самого начала и до конца. Или почти до конца. Он сидел, кивая и ерзая на стуле. Он не делал пометок карандашом, но мои замечания были неизгладимо запечатлены в его глазах. Я рассказал ему о пьяном споре, о голосе в моей комнате, о визите Хартвика, о смерти Хартвика, о моей поездке в Бельвью, о спасении Хартвика. Доктор Антон сложил пальцы вместе и вложил левую руку в правую в лучшей манере Чарльза Атласа. Динамическое напряжение и все такое.

— Кажется, у меня есть ключ к вашим… галлюцинациям, — сказал он мне. — В последнее время вы много работали?

Это была моя реплика, и я выдал ему прямо между глаз:

— Нет. Я не очень много работаю. И у меня не было никаких галлюцинаций. Выбросьте свой ключ.

— Что вы имеете в виду?

— Я думал, что у меня галлюцинации, всего несколько минут назад. Все хотели, чтобы я думал, что они у меня есть. Я и сам этого хотел. Но теперь я знаю, что все, что я вам рассказал, произошло на самом деле. Это все правда. О голосе с Марса, о визите ко мне Хартвика и об убийстве. Говорю вам, это я убил Банни Хартвика.

Доктор Антон наклонился вперед. Его рука потянулась к кнопке звонка, но я проигнорировал ее. Пусть звонит — я все равно хотел сказать правду.

— Но, мистер Кенни, это невозможно! Мы оба видели мистера Хартвика живым не более пятнадцати минут назад. Он же привел вас сюда!

— Если он жив, то стал ходячим мертвецом, — прошептал я.

— Что вы имеете в виду?

— Он оставил меня в холле, чтобы войти сюда. И я схватил его, чтобы оттащить назад. Я схватил его за шею, и его шарф развязался. Я видел, что скрывал этот шарф, доктор Антон — горло Банни Хартвика, перерезанное от уха до уха!

Глава VI

После этого, конечно, доктору не оставалось ничего иного, как запереть меня. Это была довольно приятная маленькая комната, если не учитывать решеток на окнах. Я был рад, что комната была на втором этаже. Двум служителям и так было достаточно хлопот, чтобы затащить меня на один лестничный пролет. Мне было жаль их, и жаль доктора Антона. Очевидно, ему не нравились эти жестокие приемы. Но он поговорил со мной через дверь и пообещал привести ко мне мистера Хартвика, и да, он сообщит властям, а сам поднимется ко мне завтра.

Наверное, мне выписали билет на укол и куртку, но в коридоре раздался звонок, и это, казалось, что-то значило и для Антона, и для горилл, которые боролись со мной на кровати. Они поспешно удалились, и я уставился на сумерки сквозь решетку. Борьба освежила меня. Я больше не нервничал. Говоря по правде, я испытывал эмоциональный катарсис. Хотя правда была невероятной.

Или нет? Если принять первый тезис — что сила из другого мира вторглась в наш — остальное было легко принять. Если марсианские сущности действительно действовали в заговоре с целью завоевания Земли, то понять последующие события было достаточно просто. Чей-то голос сделал мне предложение. Хартвик поручился за его достоверность. И голос, и Хартвик говорили мне, что марсианская угроза реальна и непобедима. Я отказался играть в эти игры и убил Хартвика.

Конечно, марсианская наука, марсианская магия, марсианский разум были, вероятно, способны воскрешать мертвых. Когда Хартвик пришел сегодня утром, невидимое существо было в моей комнате. Я убил Хартвика, так что, естественно, это немного расстроило мои планы. Тело было извлечено, оживлено и отправлено за мной в Бельвю — по вполне понятным причинам. Даже маньяк не станет болтать о планах завоевания мира, особенно если этот болтовня может быть связана с фактическим исчезновением человека, замешанного в истории.

Хартвика пришлось оживить, чтобы сделать мою историю полностью ложной. Чтобы доказать, что я сумасшедший — и властям, и самому себе. Эта схема почти сработала — пока я случайно не увидел, что скрывалось у Хартвика под шарфом. Теперь я здесь, в плену у доктора Антона. Был ли он замешан в этой истории? Если так, то почему еще не убил меня? Или, чтобы было интереснее, как скоро он меня убьет? В течение следующих двух часов мне было о чем подумать. Я занимался этим, проверяя решетки на окнах и дергая дверь. Определенно, желание выйти нарастало.

Но решетка и дверь оказались более непоколебимы, чем моя решимость. Что же делать?

Что бы сделал один из моих героев в подобных обстоятельствах? Согнул прутья, полагаю. Но такая задачка не для меня.

Стальной хваткой я не обладал. Что касается того, чтобы выбить дверь плечом, это тоже не сработает. Все, что у меня было в плечах, — это обивка, которую мне подкладывали портные. Кроме того, до сих пор в моих действиях не было ничего героического. Я вляпался в эту неразбериху, как полный тупица, и только усугубил ее, действуя неосмотрительно. Если бы у меня в черепе имелся мозг, я бы никогда не сказал доктору Антону правду. Если хорошенько подумать, возможно, он все-таки не был в союзе с марсианами. В таком случае, если я буду хорошо себя вести, он может отпустить меня, когда я снова стану «нормальным» и «рациональным».

Это, наверное, был лучший выход. Для меня. Но было ли это лучшим выходом для человечества?

В конце концов, я знал. Возможно, я был единственным живым человеком, который знал о существовании этой вещи, этой угрозы, нависшей над миром. Единственный живой человек, который не участвовал в заговоре и все еще располагал фактами.

У меня возникло предчувствие, что я долго не протяну. Более того, у меня было предчувствие, что «план», каким бы он ни был, скоро сработает. Удар может обрушиться в любой момент. Если бы они могли оживить мертвых, если бы они наделили себя лучшими человеческими мозгами и использовали человеческую помощь — тогда удар мог бы обрушиться быстро. Единственный способ предотвратить это — выбраться отсюда.

Как?

Может быть, я не был так горяч в плане грубой силы, но я мог использовать мозги. Герои иногда используют свои мозги, не так ли? Все зависит от редакционных требований, я думаю. Хартвик был из тех редакторов, которые любят, чтобы их герои пользовались мозгами. Но сейчас мне не хотелось думать о Банни Хартвике. Я начал строить планы. А как насчет старого трюка — заманить сюда служителя какой-нибудь хитростью, а потом одолеть его и украсть ключи? Это снова потребует применения мускулов, и мой опыт общения с двумя гориллами научил меня, что я не могу надеяться на победу. Конечно, в обычной истории я бы ударил дежурного по голове тупым инструментом. Только доктор Антон не любил оставлять тупые инструменты в «морозильных камерах для кукушек». В моей комнате стояли железная кровать, комод и стул, привинченные к полу. Умывальник в углу тоже был привинчен.

Подождите минутку!

Я наклонился и внимательно осмотрел умывальник. Конечно же, у него был выход в сливной трубе. Хоть я и потерял свою профсоюзную карточку сантехника, и не знаю, как вы их называете, но там была съемная секция сливной трубы, которую можно отвинтить пальцами. Я так и сделал. Через несколько минут я поднял около четырех дюймов полой стали, достаточно толстой и тяжелой, чтобы пробить коротко остриженный череп любого служителя, которого я видел. А теперь подойди к двери и начинай кричать и вопить.

Я подошел к двери, сделал глубокий вдох и открыл рот. Затем со вздохом выдохнул. В замке щелкнул ключ, дверь быстро и бесшумно открылась, потом так же быстро закрылась. В моей комнате стояла девушка.

— Тссс! — прошептала она. — Меня преследуют!

Глава VII

Даже в потрепанном и сильно помятом домашнем платье я разглядел, что она очень хорошенькая блондинка. Мне было бы все равно, даже если бы она была готтентоткой.

— Ты Дэн Кенни? — прошептала она.

Я покачал головой, вверх-вниз, вверх-вниз. С открытым ртом это выглядело не очень хорошо, поэтому я остановился.

— Отойди от двери, — прошептала она. — Я хочу поговорить с тобой.

— С удовольствием, — ответил я. — Но почему бы не подождать, пока мы выйдем наружу?

— Мы не можем выйти на улицу, — сказала она мне. — У меня есть только ключ от этого этажа. Кроме того, я пока не уверена, что хочу выходить на улицу. Пока не узнаю.

— Знаешь что?

— Именно поэтому я и хочу поговорить с тобой. Чтобы узнать, сумасшедшая я или нет.

— Ты могла бы спросить об этом доктора Антона, — предложил я.

Блондинка начала дрожать. Она села на кровать, и ее плечи двигались вверх и вниз в истерическом ритме.

— Только не… его. Он — дьявол.

Я был рад это слышать. Это звучало так обнадеживающе. Но были и другие вещи, которые я должен был услышать.

— Как же ты выбралась? — пробормотал я.

— Ты имеешь в виду, сбежала?

Девушка подняла голову. У нее были карие глаза, курносый нос и даже несколько веснушек. Милый ребенок. На самом деле, один из самых милых, которых я когда-либо встречал в сумасшедшем доме.

— Я заметила, что под моим умывальником есть съемная секция трубы, — сказала она мне. — Тогда…

— …ты взяла трубку, подняла шум, пока не вошел служитель, и ударила его по голове. А потом ты украла его ключ.

Она почти улыбнулась.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Я собирался сделать это сам, — ответил я и улыбнулся. Может, она и была чокнутой, но я восхищался ее изобретательностью. Великие умы работают по одним и тем же методам, и все такое. Кстати о великих умах…

— Откуда ты знаешь мое имя? — спросил я.

— Я слышала, как доктор Антон разговаривал в коридоре, — ответила она. — Он сказал, что ты пришел сюда с рассказом о том, как услышал голос с Марса, и когда я это услышала, то поняла, что должна поговорить с тобой. Я должна предупредить тебя, потому что думаю, что они скоро попытаются убить тебя. Не позволяй ему загипнотизировать тебя, что бы ты ни делал, и если голос придет снова, не слушай его.

Она выпалила это примерно за десять секунд. Я взял ее за руку и крепко сжал.

— Полегче, — сказал я. — Расслабься!

Она моргнула, но ее дыхание постепенно успокоилось. Я прислушивался, пока дыхание не стало нормальным, затем мягко продолжил.

— Давай не будем торопиться, — начал я. — Почему ты думаешь, что доктор Антон попытается убить меня?

— Потому что ты слышал голос.

— Ты тоже это слышала? — спросил я.

— Да, слышала. Теперь я знаю. До тех пор, пока я не узнала о тебе, я думала, что все это было частью моих… симптомов. Я думала, что сошла с ума, а голоса не было, разве ты не видишь? Если мы оба слышали голос, один и тот же голос, говорящий одно и то же, тогда мы не можем быть сумасшедшими. И потом, все остальное тоже не было иллюзией. Это действительно случилось со мной, все это. А значит…

— Что с тобой случилось? — спросил я. — Теперь с самого начала.

Я слушал ее одним ухом, а другим прислушивался к звукам в коридоре снаружи. Все было тихо, и ее слова, произнесенные шепотом, прочертили узор в сумерках вокруг нас. Узор обретал форму, рос, и мне не понравились ни его форма, ни размеры. Но я слушал.

— Меня зовут Мюриэл Эстерли. Я бывший суперинтендант сиротского приюта Марты Петерсон. Это частный детский дом и школа.

Сиротский приют? Кто рассказал мне что-то о приюте? Я попытался подумать, но потом оставил свои попытки.

— У нас около сорока мальчиков. Приют маленький. На самом деле за это отвечает Доктор Пэрриш, я всего лишь ассистент. И конечно, я преподаю в школе. Вот тут-то и начались неприятности — в классе. Когда они начали писать что-то на доске.

— Кто?

— Некоторые из мальчиков. Должно быть, это кто-то из ребят. Хотя откуда у этих детей — им всего десять или одиннадцать лет, самым старшим из них — вообще взялись такие мысли…

— И что же они написали?

— Даже не знаю.

— Не знаешь?

— Я хочу сказать, что никогда не видела ничего подобного. Что-то вроде письма с картинками. Ты не поймешь, когда я тебе расскажу, но мне было страшно смотреть на это. Потому что это была не просто детская писанина. Это не были человечки с руками-палочками, которые дети обычно рисуют мелом. И это были не египетские или индийские иероглифы, или что-то в этом роде. Я знаю, потому что сравнивала.

Но я приходила утром в класс и находила эти каракули на доске. Целые ряды — линии и завитушки вперемежку с цифрами. Фигуры людей с лишними руками, а также солнце и луна в сочетании, и изображения животных и ножей, я не очень умело рассказываю об этом, но в этих рисунках было что-то неправильное. Они образовали определенный узор. Невозможно смотреть на них, не зная, что они были посланием.

— Посланием?

— Да. Зашифрованным сообщением, на целую доску. Написанным на языке, который не мог придумать ни один детский ум, но нацарапанное детским почерком. Как будто один мальчик говорил другим что-то, чего мы, взрослые, не должны были слышать.

— Неужели ты пыталась…

Мюриэл Эстерли предвосхитила мой вопрос, нетерпеливо дернув светлыми кудрями.

— Конечно. Я перепробовала все. Вызвала нескольких моих лучших ребят. Я отнеслась к этому как к игре. Но они были абсолютно непреклонны. Я не могла заставить ни одного из них признать, что они знали, кто это сделал. И они даже не признаются, что это было сделано! На самом деле, один из мальчиков сказал мне, что на доске вообще ничего нет! Это было только начало. Я, конечно, спросила доктора Пэрриша, пригласила его зайти ко мне на пятый день, чтобы самому посмотреть.

Он так и сделал! И когда мы вошли в класс в то утро, доска была пуста!

Они все стерли. Я попыталась показать доктору Пэрришу следы стирания — но, конечно, это ничего не доказывало. Он как-то странно посмотрел на меня и вышел. И мальчики засмеялись. Позже в тот день я сказала об этом мистеру Хартвику, и он тоже засмеялся.

Хартвик!

Она вернулась ко мне. В тот первый вечер — Господи, неужели это было всего сутки назад? — он пытался говорить со мной серьезно. Что он сказал, когда я прервал его и объявил о своем отъезде?

— Например, недавно я встретил женщину, которая управляет детским домом, и она сказала мне…

Значит, Хартвик тоже замешан в этом деле! Что бы ни собиралась открыть Мюриэл Эстерли, я знал, что она не сумасшедшая. Я внимательно слушал.

— Мистер Хартвик — друг доктора Пэрриша. Он редактор сети городских журналов. Ну, знаешь, про этих тошнотворных, жутких тварей с кровью и громом.

Я знал и поморщился от этого описания. Сидя здесь в сумасшедшем доме, она обличала меня в низкопробности журналов фэнтези! Маленькие шутки из жизни, номер 131313.

— Он часто навещает доктора Пэрриша и приносит стопки журналов для детей. Естественно, я не одобряю подобную литературу для молодежи, но доктор Пэрриш не возражает, поэтому регулярно раздает их. Дети его очень любят.

Я не думала, что они будут так любить его с этого момента. Человек, разгуливающий с перерезанным горлом, вряд ли выиграет много конкурсов популярности. Но я держал ушки на макушке, а рот на замке.

— Мистер Хартвик очень заинтересовался. Когда я рассказала ему о том, что написано на доске, он, похоже, не счел это странным. Это побудило меня рассказать ему о других вещах, которые я начала замечать. Игры, например. Во время перемен и игр во дворе после школы я случайно проходила мимо и видела, что некоторые мальчики играют в странные игры.

— Странные? Что ты имеешь в виду?

Ее руки беспомощно затрепетали. Они не трепыхались, как раненые птицы, а беспомощно трепетали, как тряпки.

— Я не смогу это внятно объяснить. За исключением того, что когда вы много общаетесь с детьми, что составляет часть вашей работы, вы подсознательно узнаете игры, в которые они играют. Прятки, красный свет, все остальное. Но теперь некоторые из них играли в новые игры. Они садились на четвереньки и бегали по двору, в то время как другие преследовали их и пинали ногами.

Какое-то время я подозревала, что сидящие на корточках подражают военнопленным, но вскоре обнаружила свою ошибку. Потому что дети странно разговаривали. Тарабарщина. Полная тарабарщина, но звучащая, как эти каракули на доске.

Это была плохо сформулированная фраза, но я уловил мысль. И услышанное мне не понравилось.

— И тут я вдруг поняла правду. Поняла, что бы они ни делали, это была не игра. Они не улыбались, не смеялись и не кричали. Они были серьезны и шептались. Они словно чему-то учились.

Вот тут-то Мюриэл и сломалась. Я утешал ее и встряхивал ее, прислушиваясь к звукам в коридоре, и все это одновременно.

— Я не могу сказать, — всхлипнула она. — Все становилось только хуже и хуже. Они больше не будут со мной разговаривать, никто из них не будет. А ночью они свистели, и свистки были сигналами. Доктор Пэрриш подумал, что со мной что-то не так. Конечно, они скрывали это от него. Но я сказала мистеру Хартвику, и он, кажется, понял. То есть до тех пор, пока я не перешла к части о голосах.

Это было то, чего я тоже ждал. Я внимательно слушал.

— Понимаешь, я должна была знать, что происходит. Так что накануне вечером я ждала, пока все они лягут спать, наверху, в большой спальне. Потом я взобралась на транец и подслушала. Я подумала, что, если бы кто-то создал тайное общество или какой-нибудь «клуб», они могли бы провести собрание после, когда свет выключался. Тогда они могли бы поговорить. Но все, что я услышала, это шепот, а потом рыдания. Рыдания внезапно перешли в визг. Я заглянула за фрамугу и увидела их. Вокруг одной кровати сидело пять или шесть человек, и они… они пытались убить Питера!

Это был сигнал к очередному срыву, но она сдержалась. Наблюдая, как она глотает слезы, я сказал себе: у этой девушки есть мужество. И ответил про себя, что оно ей, наверное, понадобится! Вслух я сказал:

— Питер — один из мальчиков?

— Да, мой любимчик. Ему всего восемь лет, и он самый симпатичный из всех. Но…

В ее глазах снова появилось выражение страха, голос задрожал, и она медленно продолжила:

— Они уложили его на кровать, а Томми, он самый старший, ему почти двенадцать, размахивал кувшином с водой у его головы, и я спрыгнула вниз и рывком распахнула дверь, и они убежали, а я подхватила Питера на руки…

Она не могла остановиться, пока я не схватил ее за плечи.

— Я знаю, — прошептал я. — Наверное, это было ужасно.

— Я отнесла все еще всхлипывающего Питера в свою комнату. И он рассказал мне о голосе. Доктора Пэрриша еще не было, иначе он бы тоже услышал.

Они пытались убить Питера, потому что он не подчинялся голосу, так он сказал. Какой голос? Голос, который приходил в комнату каждую ночь и шептал им, пока они спали. Это был голос из другого мира, и он обещал им многое. Пообещал им, что если они научатся некоторым вещам сейчас, то вырастут большими, сильными и могущественными. Голос сказал им, что он спустится и поиграет с ними. Но он не мог прийти, если только они не заснут и не впустят его.

Я спросила Питера, что он имеет в виду, когда говорит, что впускает его, и он ответил, что Томми и многие другие мальчики впускают его в себя, что, проснувшись среди ночи, они какое-то время вели себя странно, как будто голос был внутри них. Потом они спускались вниз и писали на доске, а потом будили остальных, рассказывали им о новых играх и учили их говорить забавно. После этого они уже ничего не помнили об этом — о том, что голос был частью их самих.

Мюриэл подняла голову.

— Ты знаешь, что он пытался мне сказать? — прошептала она.

— Да, — ответил я. — Одержимость демонами. Проникновение другого духа в тело маленького ребенка.

— Ты понимаешь, что я тогда чувствовала? — девушка тяжело дышала. — Слышать все это из уст восьмилетнего мальчика? Это было безумно, это было фантастично — но они пытались убить его, потому что он не хотел присоединиться. Не выучил ни языка, ни игр, ни сигналов. Он угрожал рассказать обо всем мне. И поэтому они собирались убить его. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Мистер Хартвик этого не сделал, только посмотрел на меня очень странно. Потом он что-то пробормотал и пошел поговорить с доктором Пэрришем. Я хотела сам увидеть доктора Пэрриша, прежде чем начнутся занятия. Я хотела рассказать ему о Питере, который проспал остаток ночи в моей постели. Не знаю, чего я от него ожидала — но я знала, что мы должны что-то сделать. Поэтому я последовала за мистером Хартвиком и ворвалась к нему во время встречи в кабинете с доктором Пэрришем. И я сказала доктору Пэрришу именно то, что говорю тебе сейчас.

Они все смотрели друг на друга, а потом мистер Хартвик предложил пойти и найти Питера. Так мы и сделали. Но Питера в моей комнате не было. Он был в классе, с другими мальчиками. И когда мы вошли, все было в порядке. Ты меня слышишь? Питер улыбался и был счастлив, и когда я попросила его рассказать нам о прошлой ночи, он рассмеялся, а когда я повторила свою историю перед ним, он сказал, что я лгу, а Томми и другие мальчики тоже сказали, что я лгу. Они сказали, что не было никаких игр, никаких свистков или сигналов, никаких рисунков на доске или чего-то еще.

Итак, Мистер Хартвик сказал, что мне лучше пойти с ним и познакомиться с доктором Антоном.

Я нахмурился, глядя в темноту. Остальное я знал. Она приехала сюда, и они убедили ее, что она сумасшедшая, и заперли. И вот мы здесь. Две птицы в позолоченной клетке.

— Сначала доктор Антон был очень добрым и вежливым. Он разрешил мне спуститься вниз, чтобы поесть с служителями — их тут трое, ты же знаешь. Но после того, как я услышала голос, все изменилось.

— Ты действительно слышала голос?

— Да. Он явился ночью в мою комнату. Он шептал мне много чего о Марсе.

То, с чего я начал. Марс.

— Давай я тебе расскажу, о чем он шептал, — предложил я.

И я сказал ей, что нашептал голос, что ее подозрения в приюте были правильными. Что-то разговаривало с детьми, что-то даже временно завладело их телами. Существа с Марса планировали завоевать Землю. И частью этого плана было обучение детей. Берите их, пока они молоды. Получаются сироты, без семейных уз. Обучите их для нового мира, научите их языку, секретам, элементарным принципам новой науки, новой магии. Последнее было всего лишь догадкой. Но она кивнула.

— И это дало тебе шанс поучаствовать, не так ли? — спросил я. — Ты отказалась, сказала доктору Антону, и он запер тебя.

— Не только, — хрипло прошептала Мюриэл и подалась вперед. — Сначала он загипнотизировал меня. В то время я поверила ему, когда он сказал, что пробует психиатрическую технику. Теперь, конечно, я знаю, что он был в союзе с голосами. Потому что он загипнотизировал меня и заставил что-то сделать.

— Что именно?

Мюриел отвернулась.

— Этого я сказать не могу. Но после того, как это было сделано, он запер меня. Я думала, что сошла с ума, пока не услышала, как он говорил о тебе сегодня вечером в холле. А теперь…

— Что такое?

Снаружи послышались шаги. Они не остановились перед моей дверью, а двинулись дальше по коридору.

— Я должна идти, — выдохнула девушка. — Положу ключ обратно в его карман.

— Оставь эту дверь незапертой, — приказал я. — Я приду за тобой через некоторое время.

Она кивнула, пробежала через комнату и исчезла в темноте. Через секунду я снова услышал щелчок замка. Она меня заперла.

— Мюриэль! — прошептал я. — Возвращайся.

В коридоре было совершенно тихо. Девушка исчезла. Где-то в глубине коридора завыл голос. К хору наверху присоединилась смеющаяся гиена. В мгновение ока это место затряслось под улюлюкающим натиском безумного смеха. Я вернулся к железной кровати, бросился на провисший матрас и погрузился в сон, пока мои безумные спутники бормотали свою серенаду.

Глава VIII

— Проснись! — рявкнул мне в ухо голос.

Чья-то рука потрясла меня за плечо. Я моргнул и открыл глаза навстречу солнечному свету. Я был прекрасным героем. Вместо того чтобы оживиться при первом же намеке на шаги за моей дверью, я впустил грузного слугу в свою комнату и тот схватил меня, даже не приходящего в сознание, за шею. Я проснулся от толчка, когда дежурный склонился надо мной и пробормотал:

— Как насчет завтрака?

Это была неплохая идея. Он принес поднос, положил его на мои колени, потом сел на железный стул и стал смотреть, как я ем. Я позавтракал, раздумывая, стоит ли лезть под подушку, вытаскивать трубку и расчесать ею его волосы. Лучше не надо. Мюриэл сказала, что у них есть ключи только от комнат на одном этаже. По всей вероятности, кто-то ждет внизу, чтобы заблокировать мне выход. Кроме того, если я сейчас сбегу, что будет с девушкой? И что еще важнее, что будет со мной?

Какое-то время я буду свободен, но в тот момент, когда попытаюсь рассказать свою историю, то встречу тот же прием, что и от управляющего или мальчиков в Бельвю. Нет, из этой передряги был только один выход. Мне нужно было добраться до доктора Антона и заставить его запеть. Как?

Дежурный встал, почесывая щетинистый подбородок. Потом зевнул, моргнул, пошаркал ногами.

— Пошли, — сказал он. — Доктор Антон хочет вас видеть.

Я чуть не поцеловал его. Потом вспомнил о щетинистом подбородке и отпустил, но одарил при этом широкой улыбкой.

— Пошли, — сказал я, выбираясь из постели.

Моя одежда была немного помята, но он не предложил услуг камердинера. Доктору Антону придется как-то терпеть мое смятение. И некоторые другие вещи тоже. Мы прогулялись по коридору. Я попытался украдкой заглянуть в другие камеры, когда мы проходили мимо, но, похоже, сегодня утром я утратил свое рентгеновское зрение. Я не видел ни Мюриэл, ни мальчиков-гиен с вчерашнего концерта.

Мы легко спустились по лестнице, и вот я снова в кабинете Антона. Служитель закрыл за мной дверь и запер ее на ключ. Я бросился к столу. Потом открылась еще одна дверь, я захлопнул ящик стола и нырнул за стул. Я сидел очень тихо, когда доктор Антон вошел в комнату. На Антоне был новый белый пиджак, но все та же старая борода. У него была все та же прежняя улыбка, но сегодня она не произвела на меня такого благоприятного впечатления.

— Как вы себя чувствуете сегодня утром, мистер Кенни? — спросил Антон, усаживаясь и погрузившись в упражнения по сдавливанию пальцев.

— Очень хорошо, спасибо.

Пальцы переплелись на столе.

— И как вам понравился ваш маленький визит к мисс Эстерли?

Я сглотнул.

— Ох-ох, — этот доктор Антон пожал плечами. — Мне очень жаль, мистер Кенни. Она не стала бы вас беспокоить, если бы не некоторая небрежность со стороны одного из моих служителей. Я принял меры, чтобы больше не было такой беспечности.

Это я вполне мог себе представить. Но ничего не сказал.

— Эта девушка вызывает жалость. — Доктор Антон не выглядел так, будто считал ее такой уж жалкой. — Мания преследования, знаете ли.

— Мне она показалась вполне вменяемой, — ответил я.

— В здравом уме? Но мой дорогой сэр, она же убийца, и…

— Убийца?

— О, разве она вам этого не говорила? — Антон встал и потянулся, чтобы открыть верхний ящик папки с надписью «А-Ф». — Это случилось после того, как она приехала сюда, — сказал доктор Антон, роясь в папках. — Она сбежала, вернулась в приют и убила маленького мальчика по имени Питер.

Я знал, что это ложь. Но в то же время я вспомнил кое-что, что Мюриэл сказала мне в последний момент. «Он загипнотизировал меня и заставил что-то сделать. — Что делать? И ее ответ: я не могу тебе этого сказать. Но после того, как это было сделано, он запер меня». Этот разговор пронесся в моей памяти, пока доктор Антон продолжал говорить.

— К счастью, ваш друг Хартвик был рядом, когда произошла эта… трагедия. Он все понял и проявил недюжинное присутствие духа. Вместо того чтобы передать ее властям, он привез ее сюда. Видите ли, она не виновата, бедняжка. Здесь ее можно вылечить. Но шок от ареста, суда и последующего заключения в психиатрическую лечебницу окончательно вывел бы ее из себя. Я не согласен с методами, применяемыми в государственных учреждениях.

Я готов был поспорить, что нет, у доктора Антона были свои методы, и государственным учреждениям они тоже были безразличны.

— Так вот что случилось, — сказал я.

— Именно это и произошло. — Доктор Антон улыбнулся, печально, тоскливо. Я задумчиво смотрел на него.

— Ни черта подобного, — сказал я ему. — Мюриэл Эстерли никогда в жизни никого не убивала. Вы загипнотизировали ее, позволили сбежать, внушили ей мысль, которая отправила ее в приют. Она, наверное, считала, что убивает кого-то — вы бы об этом позаботились. И Хартвик не просто «случайно» появился там и привел ее обратно. Все это было частью вашей проклятой интриги. Никто не умер, доктор Антон.

— О, разве нет? — доктор отвернулся от папки, протянул газетную вырезку.

«Трагедия в детском доме», — прочитал я.

История была проста. «Питер Эриксон, восьми лет, найден задушенным в комнате Мюриэл Эстерли, бывшего помощника суперинтенданта… Мисс Эстерли отсутствовала уже неделю… полиция ищет ключ к разгадке ее местонахождения…»

Ключей было очень много. И это заставило меня вздрогнуть.

— Вот видите, — пожал плечами Доктор Антон.

— Да. Я вижу. И это ничего не доказывает. Если ребенок умер, вы убили его. Или Хартвик. Или кто-то другой. И устроили все так, чтобы полиция — и Мюриэл — поверила, что это сделала она. Вы можете засунуть эту газетную вырезку в свои папки, доктор Антон. Я узнал то, что хотел узнать. Вы участвуете в этом марсианском сговоре, как и все остальные.

Антон сел. Он снова начал сжимать пальцы.

— Мне очень жаль это слышать, Кенни. Вчера у вас были какие-то галлюцинации насчет голоса с Марса и Мистера Хартвика. Еще одна мания преследования. Сегодня ваше состояние, кажется, ухудшилось. Теперь я включен в ваш список воображаемых врагов. Я боюсь, что есть только одна вещь, которую можно здесь сделать. Мы должны прибегнуть к психотерапевтической технике. Немного легкого гипноза…

— Тоже хотите, чтобы я кого-нибудь убил? — проскрежетал я.

— Ни к чему шуметь.

Ответ был лишен достоинства, но содержал убежденность.

— Вы не сможете загипнотизировать меня, пока я не соглашусь сотрудничать, — сказал я ему. — И я не собираюсь сотрудничать. Я не буду касаться продуктов. Вы не сможете накачать меня наркотиками. Я сейчас начеку, Антон. Вы не можете причинить мне вред.

— Разве нет? — его руки перестали двигаться. Пухлый палец нажал на кнопку звонка. — Служители скоро будут здесь…

Я вытащил из кармана пистолет и показал его доктору Антону. Он с любопытством осмотрел его, заметив, что дуло направлено на его маленький толстый живот.

— Нашел его в ящике вашего стола, прежде чем вы вошли, — объяснил я. — Кажется, он заряжен. Когда ваша банда доберется сюда, я бы посоветовал вам крикнуть им через дверь и сказать, чтобы они нас не беспокоили.

Антон посмотрел мне в глаза, посмотрел в дуло пистолета, вздохнул, кивнул и замолчал. За дверью послышались шаги.

— Все в порядке, — крикнул он. — Вы мне не нужны.

Шаги удалялись. Антон пожал плечами.

— И что вы теперь собираетесь делать? — спросил он.

— Пойдете со мной, — приказал я. — Вы освободите Мисс Эстерли и меня. Мы втроем отправимся в полицейское управление, а говорить буду я.

Доктор Антон встал.

— Очень хорошо. Но я должен предупредить вас. Пребывание в полицейском управлении не совсем безопасно для вас. Вы забываете, что сами убийца.

— Что вы имеете в виду?

— Вы убили Мистера Хартвика. Банни Хартвика.

Я выдохнул.

— Подождите минутку. Вчера вы сказали мне, что Хартвик жив. Сказали, что я не мог убить его, потому что он привел меня сюда. Вы сказали, что это было наваждение. Вы…

— Это не имеет значения. Вы бы убедились, если бы я показал вам тело?

— Да, — прошептал я. — Но никаких шуток.

Доктор Антон двинулся ко второй двери. Я держал пистолет наготове. Я был готов к любой ловушке, прятавшейся за этой дверью. Ни один из этих дурацких героев у меня не ошибается. Я написал слишком много, чтобы один из них мог стать мной.

Мы вошли в соседнюю комнату. На первый взгляд это была небольшая лаборатория со шкафами вдоль стен. Затем, присмотревшись повнимательнее к каменной плите, служившей столом, я пересмотрел свое суждение. Это была не частная лаборатория — это была отдельная анатомическая комната и морг!

Я был готов к любой ловушке, но не к этой. Ловушки, лежащей замерзшей и окоченевшей в смерти, с рукояткой ножа для разрезания бумаги, все еще вонзенной в горло. Застывшее от трупного окоченения тело Банни Хартвика лежало распростертым на каменном столе, и я встретил жуткую ухмылку человека, которого убил!

Глава IX

Я не улыбнулся в ответ. Есть пределы, которые вы знаете. Сначала я был сумасшедшим, потом я не был сумасшедшим — так продолжалось уже тридцать часов. Рука, державшая пистолет, задрожала. Я посмотрел на нее, но не мог заставить руку перестать дрожать. Пистолет дрогнул.

— Положите его, — пробормотал доктор Антон.

Я положил оружие на стол.

— Посмотрите на меня, — сказал Антон.

Я повиновался. Теперь я сам сказал ему, что это невозможно. Согласно всем ортодоксальным принципам медицинской науки, один человек не может загипнотизировать другого человека против его воли. Я был уверен в этом. Но…

— Смотрите мне в глаза, — прошептал доктор Антон. — Посмотрите мне в глаза. Смотрите глубже.

И я посмотрел. Впервые я по-настоящему уставился в гипертиреоидные глаза Антона, и, как он велел, заглянул в них. Я видел… голос. Оболочка, тело — это был Антон. Но я видел голос. И я услышал голос. За этими глазами пряталась невероятная пустота, которая не была пустой, тишина, которая не была неподвижной, отсутствие, которое составляло присутствие. Загадка, но пугающая, неотразимая загадка. Теперь я начал понимать. Доктор Антон был маскировкой. Хартвик, должно быть, тоже был одним из них. На самом деле это была сущность, голос. Я начал понимать, но дальше не пошел.

Ибо глаза удерживали меня, приковывали мой взгляд, приковывали мои мысли. Один человек не может загипнотизировать другого против его воли — но то, что гипнотизировало меня, не было человеком! Мое тело исчезло. Тело Антона тоже. Исчезла и комната. Остались только мой мозг и эти глаза. Глаза существа, сверлящего мое существо. Рев вокруг меня был могучим шумом пустого пространства, через которое я нырнул.

Я почувствовал тяжесть силы — силы, достаточно мощной, чтобы покорить Землю, — направленной против моей души. И я поддался. Я знал, что где-то говорит голос, и что мое тело выходит из комнаты. Мы поднимались по лестнице, шли по коридору второго этажа. У доктора Антона был пистолет, и он вел меня, но и Антон, и я были просто картинками. Настоящий Антон, настоящий я, все еще были вовлечены в битву глаз и мозга.

А теперь мы были в комнате, и там был кто-то еще, и рука, принадлежащая телу Антона, вкладывала пистолет в руку, принадлежащую моему телу, и голос говорил мне стрелять в другого обитателя комнаты, и все это время глаза и мозг висели там, за миллион миль в ревущем пространстве. Так что не имело никакого значения, что делает мое тело — ничто не имело значения, пока я был там — и я поднял пистолет…

Пустое пространство раскололось на части под эхо выстрела. Шатающаяся Вселенная растворилась, когда глаза погасли. Мой мозг пронесся на миллион миль вглубь черепа. Я открыла глаза. Мюриэл Эстерли стояла рядом со мной. В руке она держала пистолет, который выхватила из моих пальцев. Из дула выползала струйка дыма. Мюриэл смотрела на дверь. В коридор, спотыкаясь, вышла фигура доктора Антона в белом халате. Между плечами появилось растущее красное пятно. На полу тоже были маленькие багровые пятна.

— Дэн! С тобой все в порядке? — выдохнула девушка.

— Да. Что случилось?

— Ты пришел с ним, и он дал тебе пистолет. Он велел тебе застрелить меня. Он продолжал смотреть на тебя, и ты выглядел так, словно двигался во сне. Ты взял пистолет и направил его на меня. Я выхватила его у тебя из рук и направил на доктора Антона, и он выстрелил.

— Держи его! — Я схватил ее и тряс за плечи, пока она снова не открыла глаза. Потом я повернулся. — Пойдем. Он пошел по коридору.

Мы последовали за ним. Как доктору Антону удалось спуститься по лестнице, я никогда не узнаю. Когда мы нашли его в морге, в его груди была дыра, достаточно большая, чтобы вместить пушечное ядро. Он упал на пол рядом с каменной плитой и был мертв, совершенно мертв. На самом деле, он был немного хуже, чем мертв. Его кожа была синей и холодной, как будто он был мертв уже несколько месяцев, а не минут.

И тут меня осенило.

— Может, и так. Может быть, все произошло именно так.

Потом я отвернулся. Я должен был подумать о Мюриэл. Стоя там, глядя на тело Хартвика на столе, она была совершенно спокойна. Хорошая девушка. Она флегматично посмотрела на каменную плиту. Я тоже. Но не так флегматично. Тело Банни Хартвика исчезло!

Глава X

Мне повезло, что я отослал ее из комнаты.

— Найди документы, — хрипло приказал я. — Выкопай все, что тебе покажется интересным. Я загляну сюда.

Она ушла. Мне нужно было поискать кое-что другое. Теперь эти шкафы. Тело Хартвика должно быть в одном из шкафов, стоящих вдоль стен. Я открыл ближайший. Оттуда выпало тело. Это был не Хартвик. Это был труп женщины лет сорока с небольшим. На ней был твидовый костюм. Она была мертва уже около месяца. В шкафу была катушка холодильной установки, и это помогло. Я открыл еще один шкаф, потом еще один. Я нашел тела в полном порядке. Их было восемь. Они были с остекленевшими глазами, холодные, как макрель. Шесть мужчин и две женщины. Я никого из них не узнал, да и мне тоже не хотелось бы быть узнанным.

В мозгу промелькнула картина, способная поранить мой рассудок. Фотография доктора Антона, стоящего в этой комнате с открытыми дверцами шкафа и смотрящего на тела, выстроившиеся вдоль холодильных ящиков. Глядящего на них, и делающего выбор, словно речь идет о костюме, или будто женщина выбирает шляпу. Какое тело мне надеть сегодня? Мое Деловое тело или мое Спортивное тело, или просто случайное тело…

Это было похоже на что-то из книг о Стране Оз. Умирающая оболочка Антона притащилась сюда, чтобы перенести сущность в тело Хардвика. Тело Хартвика снова вышло в мир. Я оглядел комнату, потом кое-что сделал и выбежал оттуда, захлопнув за собой дверь.

Мюриэл поднялась после осмотра папок и стола.

— Эти документы пустые, — воскликнула она. — Только это.

И она отвернулась, протягивая мне вырезку из газеты. Я взял ее, скомкал.

— Неважно. Я видел это. Это подделка.

Я надеялся, что в моем голосе прозвучала убежденность.

— Значит, эти документы бесполезны, — продолжал я. — Он — или оно — сохраняет всю информацию в своей голове. Но где он держал наркотики для всех пациентов?

— Здесь нет пациентов.

— Что?

— Я была единственной. Я знаю. Эти служители сказали мне.

— Но прошлой ночью… я слышала, как они выли…

— Это делали служители. Когда я вернулась, парень, которого я ударила, пришел в себя. Он связал меня и вышел. Я видел, как они шли по коридору, разговаривая с Антоном. Потом они пошли и завыли перед твоей дверью, чтобы обмануть тебя. Видишь ли, это совсем не настоящий санаторий.

Понятно. Я подумал, не принадлежали ли когда-то тела в соседней комнате настоящим пациентам.

— А где они сейчас? — огрызнулся я.

— Служители? Я думаю, они ушли, — кивнула Мюриэл. — Шум привел бы их сюда гораздо раньше.

— Хорошо. Тогда мне не придется никого предупреждать, если заведение опустеет.

— Предупредить о чем?

— Я только что поджег эту помойку.

Я указал на дверь, из-под которой уже валил дым. Я схватил Мюриэл за локоть.

— Пошли, — сказал я. — Мы должны выбраться отсюда.

Она схватила что-то со стола.

— Что это такое?

— Дневник, я думаю. Нашла его в ящике стола. Больше там ничего не было.

— Хорошо. Тогда пошли.

Один раз я остановился в холле, чтобы поджечь шторы. Мюриэл не спросила меня, почему я поджигаю это место. В этом не было необходимости. Мы справились с замком на входной двери и направились вниз по дорожке. Но дверь калитки оказалась непригодной для выхода. Из окон левого крыла начал подниматься дым.

— Сзади, — выдохнул я и повел ее через лужайку, через задний двор. Газон был забит сорняками. Очевидно, за территорией уже давно никто не ухаживал. Один клочок земли в углу был странно голым. Трава была выжжена широкой полосой, и внутри этой полосы вспаханная земля была покрыта шрамами и почернела, как будто в ней вырыли яму и развели костер. Но угля не было. Присмотревшись внимательнее, я, казалось, увидел ряд извилин, извивающихся по краям ямы, как будто что-то пробурило ее и вонзилось в землю.

Потом Мюриэл поспешила за мной. Мы подошли к воротам в Высокой стене сзади. Ворота были заперты на ржавый замок. Я был в отчаянии. Замок сломался, и мои пальцы почти последовали его примеру. Но потом мы вышли и побежали по тропинке через пустошь к лесистой местности. Мы дошли до дороги, пересекли ее и побежали по другой улице. Дым застилал горизонт позади нас. Санаторий горел, и я был рад этому. Тела, использованные в ужасном маскараде, исчезли навсегда. Но Хартвик все равно выбрался…

Глава XI

Мы ждали, пока рассвет просачивался в грязный двухместный номер дешевого отеля в центре города. Наши лица казались бледными в болезненном свете, но мы не чувствовали усталости. Был только грызущий ужас и странная сила, порожденная паникой. Мюриэл посмотрела на меня.

— Ничего не понимаю, — сказала она. — В этом дневнике ничего нет… Вообще ничего. Доктор Антон довольно откровенно рассказывает о своей повседневной работе, да и о своих пациентах тоже. Но мы знаем, что у него не было ни ежедневной работы, ни пациентов. Что-то не сходится.

— Да, это так, — сказал я. — Последняя запись в дневнике датирована двумя месяцами раньше.

В глазах Мюриэл промелькнуло голубое недоумение.

— Ты что, не понимаешь? Два месяца назад умер доктор Антон. Два месяца назад существо — чем бы оно ни было и откуда бы ни пришло — убило Антона и вошло в его тело. От пациентов избавились в спешке. Этот частный санаторий стал логовом сущности с Марса. Мы должны исходить из того, что разум превосходит все возможности людей; разум достаточно велик, чтобы сразу же сориентироваться на земле. Голос в теле Антона выдавал себя за человека, маскировался под Антона.

И теперь мы можем постепенно проследить закономерность. План этого существа — как было объявлено нам — включал завоевание Земли. Должно быть, оно связалось с Хартвиком и другими людьми. По крайней мере, так мне сказал Хартвик, когда был еще жив.

Что это за план, мы пока не можем догадаться, но намеки есть. Постепенно сущность стремилась создать группу союзников-людей, куда вошли бы ренегаты вроде Хартвика и слабые, восприимчивые умы — как твои сироты.

— О чем ты?

Я рассказал ей о своей теории о том, что приют используется как своего рода «школа подготовки» для внедрения чужих идей. Потом я не выдержал и рассказал ей о найденных телах. Она восприняла это спокойно.

— Теперь мы видим, что он вел двойную игру с Хартвиком и остальными. Пытаясь заставить их поверить, что это не одно, а множество существ. Часто меняя тела, он создавал иллюзию, что у него уже есть много человеческих союзников. И, вероятно, надевая разные формы в разное время, он приближался к ряду групп и индивидуумов — точно так же, как он пытался приблизиться ко мне.

— То, что случилось со мной, теперь понятно. Голос, должно быть, доносился с пожарной лестницы. Одно из этих тел было его носителем, когда нашептывало мне в моем пьяном оцепенении. На следующий день, когда Хартвик посетил меня, существо в человеческом теле, должно быть, сопровождало его, притаившись в тени, чтобы дождаться результата нашей беседы.

Когда я случайно убил Хартвика, существо покинуло свое человеческое тело и вошло в его, чтобы забрать его в качестве улики из гостиничного номера.

Когда я приехал в Бельвю, существо, которое теперь выдавало себя за Хартвика, привезло меня в санаторий. Помни, я не видел Хартвика и Антона вместе. Хартвик вошел в кабинет, и Антон вышел поприветствовать меня, сказав, что мой друг ушел через другую дверь. На самом деле, сущность поменялась телами в комнате морга. Очевидно, после того, как ты сбежала и поговорила со мной, мы оба были приговорены к смерти. Существо загипнотизировало меня, и я чуть не застрелил тебя. Я полагаю, что меня бы сдали полиции, если бы это сработало таким образом.

— Вместо этого ты убил тело Антона, а существо сумело проникнуть в тело Хартвика и сбежать.

Тогда я заткнулся. Я прекрасно понимал, что сейчас не время заниматься логическими объяснениями — когда весь исход истории висит на волоске. Исход истории, черт возьми! Меня интересовал гораздо более важный вопрос — что будет с нами, если эта штука все еще свободно разгуливает по миру? Мюриэл ничем не помогла.

— Но я все равно не понимаю, — вздохнула она. — Откуда взялась эта сущность? Как оно попала в тело Антона? Каков ее план завоевания мира?

— Увидим на следующей неделе, — сказал я.

Но эти вопросы не давали мне покоя. Перед глазами возникли обычные картинки разрушений земли. Падающий Эмпайр-Стейт-Билдинг. Взрыв Белого дома. Армия ракетных кораблей прибывает с Марса, а воины красной планеты — кучка малиновых людей-пауков с выпученными глазами — носятся по развалинам и хватают на сувениры множество полуголых женщин. Я был в этой фантазии где-то на заднем плане, влажная челка прилипла ко лбу, когда я стрелял лучевым пистолетом и пытался спасти Мюриэл из лап зеленого монстра с тремя головами — экс-пекта Райта, Верховного Жреца Спитуна.

Таково было мое видение. Но его заслонила более уродливая реальность. Хартвик. Тело Хартвика, изможденное и белое, вышагивало по улицам с миссией смерти, убивая снова и снова, пока не захватит еще много тел. Он жаждет найти новое логово, сплести новую паутину, которая растет и растет, опираясь на сбитые с толку человеческие шестеренки. Постепенно находя людей в ключевых точках, узурпируя позиции в нашем высоко механизированном мире до тех пор, пока несколько сотен рабов в нужных местах, бросая ключи одновременно в определенные машины и в нужное время, не погрузят планету в хаос. Таким образом, Землю действительно можно было завоевать. Все было просто — если переносить тела по желанию. И с человеческой помощью в ближайшее время это можно было бы сделать. Возможно, через несколько недель. И это будет сделано, если только…

— Мы должны во всем разобраться, — буркнул я.

— Мы не можем пойти в полицию, — голос Мюриэл сорвался. Она думала о газетной вырезке, о Пите.

— Это исключено, — поспешно отрезал я. — Нет, против этого мы только вдвоем. Против того, что находится в теле Хартвика.

Я остановился. Потом повторил это снова.

— Тело Хартвика!

— Да?

— Куда же теперь подевалось это тело?

— Что.

— В приют, конечно. Разве ты не видишь? Он вернется в сиротский дом Марты Петерсон и начнет все заново оттуда. Это его другая база, второе логово.

— Но почему ты думаешь, что он туда пойдет?

Я уставился на Мюриэл. Я должен был сказать это, но слова чуть не задушили меня.

— Потому что он думает, что мы пойдем туда. И прежде чем он сможет продолжать, он должен избавиться от нас. Он отправится в приют, чтобы убить нас. А когда заявится туда — мы уже должны быть там!

Глава XII

Яркое утреннее солнце лилось в личный кабинет Мюриэл в сиротском приюте. Я сел за стол, пытаясь найти пистолет или нож для разрезания бумаги, или что-то еще. Прямо сейчас, это выглядело так, как будто мне придется сражаться заколкой для волос и двумя ластиками.

— Жаль, что здесь нет доктора Пэрриша, — сказала Мюриэл.

— Повезло, что его нет, иначе мы бы никогда сюда не пробрались, — проворчал я. — Забудь об этом. Расставь эти цветы. У нас нет времени на ошибку.

— Но эти цветы…

— Делай, как я сказал, — огрызнулся я. — И не перебивай меня. Я думаю вслух. Так я лучше планирую.

Мюриэл склонилась над желтыми цветами, когда я пробормотал:

— Первое. Одно можно сказать определенно. Есть одна, и только одна сущность, и она находится в теле Хартвика. Я должен на это рассчитывать.

Во-вторых, похоже, что сущность может менять тела только в том случае, если труп, в который она входит, недавно умер или каким-то образом сохранился.

В-третьих, и это самое главное — чтобы произвести изменение, два тела должны находиться в одной комнате. Когда Антона застрелили, существу пришлось тащить умирающее тело вниз, пока оно не оказалось в той же комнате, что и труп Хартвика. Почему? Очевидно, потому, что сущность не может выжить в бестелесном состоянии, и обмен должен быть произведен немедленно.

Тот же самый пример доказывает, что если вы убьете мертвое тело, в котором находится сущность, то есть убьете ее снова, то сущность не сможет в нем оставаться. Оно должно немедленно искать другой труп. Это очень важно.

Теперь, когда Хартвик придет сюда… если бы у меня был пистолет!

— А что бы ты сделал?

Я резко обернулся. Мюриэл тоже. Комната закружилась. В дверях стоял труп Банни Хартвика. Я увидел пистолет, который искал, — в его руке. Он направил нас двоих в центр комнаты. Мы стояли, позируя на фоне желтых цветов. Труп Хартвика захлопнул дверь. Мы оказались в ловушке. В маленькой комнате было тесно, душно. Тяжелый запах наполнил воздух. Он исходил от цветов — и от трупа. Я начал думать обо всех историях, которые читал или писал, где злодей держит героя на расстоянии с оружием. Он обычно начинает злорадствовать над ними и разглагольствовать о том, какой он умный парень. Затем герой вытаскивает козырь, или полицейские прибывают в самый последний момент.

Только копы не прибыли, а у меня не было туза в рукаве — и тварь в теле Хартвика не желала играть в мяч. Я увидел, как холодный, мертвый указательный палец сжал спусковой крючок…

— Подожди минутку! — выдохнул я и начал в нескольких словах рассказывать то, что знал, знал и догадывался. Труп Хартвика стоял и слушал, а я продолжал говорить, глядя в эти пустые глаза, сквозь которые просвечивала пылающая сущность самого инопланетного существа.

— Вот видишь, — заключил я. — Я все это знаю. Есть только два момента, которые я не понимаю полностью. Об одном из них я могу догадаться. Ты загипнотизировал Мюриэл и отослал ее. Когда она вернулась, ты сказал ей, что она убила маленького Питера. Но на самом деле, как я понимаю, ты заставил Хартвика убить Питера, чтобы принудить его замолчать об эпизодах с приютом. Потом ты подбросил улики, указывающие на Мюриэл. Верно?

Голова трупа торжественно покачнулась в знак согласия. Смотреть на это было отвратительно, но улыбка, появившаяся на дрожащих губах Мюриэл, обнадежила меня. По крайней мере, она умрет, зная, что невиновна.

Пистолет снова поднялся…

— Еще одно, — выдохнул я. Воздух был липким, и в нем чувствовался какой-то запах. — Еще кое-что. Самое главное. Я знаю, что ты не можешь существовать без человеческого тела, и я что не можешь войти в живое тело. Как ты вообще завладел телом Антона?

И тут раздался голос:

— Когда я пришел из…

Я слышал это слово. Я знал, что оно означает «Марс». Но слово это не было ни «Марсом», ни чем-либо понятным человеческому уху.

— Видишь ли, — прошипел голос, — меня осудили.

— Осудили?

— Приговорили к смерти за преступление. Мое тело было уничтожено, но нельзя уничтожить мою сущность. Мы вечны. Так что мою сущность пришлось изгнать. Меня поместили в ракетную трубу и катапультировали в космос.

То, что вы называете «случаем», заставило ракету приземлиться на землю. При посадке он взорвался.

Вы ведь догадываетесь, где он приземлился, да? В саду позади санатория доктора Антона, который находился как раз рядом. Сила взрыва вызвала у него сотрясение мозга и смерть. Как только я освободился от своей металлической оболочки, то тут же влился в умирающее тело Антона, а остальное вы знаете.

Теперь я знал. Я вспомнил наш полет через сад и странную изрезанную дыру в земле. Именно там, должно быть, приземлился ракетный снаряд, доставивший существо с Марса. И вот теперь эта сущность, в теле Хартвика, нажимала на курок, и я знал, что на этот раз ничто не вмешается. Пистолет был у моей груди, палец нажал на спусковой крючок, и…

— Апчхи!

Это случилось, и я был начеку. Я бросился через комнату, когда существо вздрогнуло, чихнув. Пистолет рявкнул, но пуля просвистела мимо. Тогда я обезумел, вырвал оружие из холодных, как у трупа, пальцев, повернул дуло к раздираемому спазмами горлу и выстрелил. Один, два, три выстрела в искореженное тело с близкого расстояния. И тело Хартвика упало.

— Смотри! — выдохнула Мюриэл.

Глава XIII

Зрелище было не из приятных. Из изрешеченного тела Хартвика, корчащегося во второй смерти, фосфоресцирующим потоком хлынуло молочное свечение. Я подумал об «Орля» де Мопассана. Хотелось закричать. Колеблющееся в воздухе изображение напоминало фигуру на фотографическом негативе. Но какую фигуру! Там была центральная капля, а к ней крепились четыре псевдоподии. Два отростка выступали из нижней части и два поднимались из середины туловища — если это было туловище, а не просто большая голова. Возможно, это была голова. Я увидел огромную пасть с зазубренными краями, которые не были губами. Глаза висели на двойных стеблях с верхних псевдоподических рук, а на внутренней поверхности нижних придатков, казалось, располагались хватательные присоски.

Все тело замерцало перед моими глазами, и я увидел сущность — голос — сущность с Марса. Оно подлетело к столу. Я видел, как молочные пряди растворяются на его поверхности, словно стремясь просочиться в стол. Затем фигура повернулась и бросилась на стул. Оно двигалось вяло, но у меня почему-то создалось впечатление бешеной спешки. Существо искало другое пристанище, другую форму, чтобы войти в нее. Затем оно поплыло к Мюриэл, и она вскрикнула, когда фосфоресценция окутала ее. Но тварь не могла проникнуть ни в неодушевленные предметы, ни в живые тела…

Желеобразная капля на мгновение повисла неподвижно. Затем, внезапно, она стала почти прозрачной. Вся фигура, казалось, растворилась в прядях, потом в паутине. Я видел, как она исчезает, распадаясь на частицы. Частицы превратились в пылинки. Пылинки превратились в атомы. Атомы распались. Призрак дымового кольца взмыл к потолку и исчез. Это послужило Мюриэл сигналом, чтобы отключиться, а для меня, чтобы вспомнить, что я был героем, взять ее на руки и привести в чувство. Мы хорошо сыграли свои роли, пока, наконец, я не прошептал ей:

— Все кончено, детка. Возьми себя в руки, сейчас же. Все кончено.

Мюриэл открыла глаза и подалась ко мне. Это должно было сделать меня счастливым, но я нахмурился.

— В чем дело, дорогой? — прошептала она.

— Мне не нравится конец, — сказал я.

— Какой конец?

— Ну, если бы я писал это и ставил себя в роли героя, я бы придумал ловкий научный трюк, чтобы победить злодея и спасти мир. Но мой метод был так груб. — Я пожал плечами. — И все же это было единственное, что могло бы сработать. Существо было слишком умным для нас. Я не мог справиться с его сверхчеловеческим интеллектом. Но была одна вещь, о которой ему было неизвестно. Оно завладело телом Хартвика, и я знал о нем чуть больше, чем он сам. Вот тут-то я и рискнул. Я заставил тебя разложить вокруг всю эту золотарку и простоял здесь, пока она не чихнул. И как раз вовремя. К счастью для всех нас Хартвик страдал от сенной лихорадки.

Я снова вздохнул и покачал головой.

— Как редактор, настоящий Хартвик никогда бы этого не одобрил. Как я пишу, я этого тоже не одобряю. Но черт побери — сенная лихорадка только что спасла мир!

КОТОВНИК

(Catnip, 1948)

Перевод А. Данилова

1.

Ронни Шайерс стоял перед зеркалом и зализывал назад волосы. Он выпрямил свой новый свитер и выпятил вперед грудь. Стильно! Ему приходилось следить за тем, как он выглядит, ведь через несколько недель у него был выпускной и приближались выборы президента класса. Если он сможет стать президентом, то будет иметь большую репутацию в средней школе. Перейти во вторую команду или что-нибудь еще. Но он должен был все предусмотреть.

Мама вышла из кухни с ланчем в руках. Улыбка сошла с лица Ронни. Она подошла к нему сзади и обняла его за талию.

— Так хочется, чтобы твой отец был сейчас здесь, сынок.

Ронни вывернулся.

— Да, конечно, скажи, Мама.

— Что?

— Как насчет немного денег, а? Мне нужно кое-что купить сегодня.

— Хорошо. Но это в последний раз, сынок. Этот выпускной дорого обойдется, как мне кажется.

— Когда-нибудь я тебе все верну.

Он увидел, как она что-то нащупала в кармане передника и вытащила скрученную долларовую купюру.

— Спасибо. Пока.

Он взял свой ланч и выбежал из дома. Он шел, улыбался и насвистывал, зная, что мама наблюдает за ним из окна. Она всегда наблюдала за ним, и это страшно утомляло.

Затем он свернул за угол, остановился под деревом и достал сигарету. Закурив, он медленно побрел по улице, глубоко затягиваясь. Краем глаза он заметил впереди дом Огденов. Тут же хлопнула входная дверь, и Марвин Огден спустился вниз по ступенькам. Марвину было пятнадцать, он был на один год старше Ронни, но меньше и худее его. Он носил очки и заикался когда волновался, но именно ему предстояло произнести прощальную речь на выпускном балу.

Ронни быстрой походкой подошел к нему.

— Привет, Сопля.

Марвин отвернулся. Он избежал взгляда Ронни, лишь слабо улыбнувшись и уставившись на дорогу.

— Я сказал привет, Сопля! В чем дело? Ты что, не узнаешь свое собственное имя, недомерок?

— Привет Ронни.

— Сколько лет сегодня Сопле?

— Ох, отстань, Ронни. Зачем же ты так говоришь со мной? Я ведь ничего тебе не сделал, ведь так?

Ронни плюнул Марвину на кроссовки.

— Я бы посмотрел, как ты пытаешься мне хоть что-то сделать, ты четырехглазый маленький…

Марвин начал было уходить, но Ронни пошел вслед за ним.

— Притормози, придурок. Я хочу поговорить с тобой.

— Что т-такое, Ронни? Я не хочу опоздать.

— Закрой варежку.

— Но…

— Слушай, ты. Что это за бредовая идея пришла к тебе в голову на экзамене по истории, что ты спрятал от меня свои ответы?

— Ты же знаешь, Ронни. Тебе нельзя списывать.

— Ты пытаешься указывать мне, что делать, лопух?

— Н-нет. Я имел в виду, что просто хочу уберечь тебя от неприятностей. Что если Мисс Сандерс узнает об этом, а ты ведь хочешь стать президентом класса? Что если кто-нибудь узнает…

Ронни положил руку Марвину на плечо и улыбнулся.

— Ты же ведь никогда не расскажешь ей об этом, правда, Сопля? — прошептал он.

— Конечно нет! Клянусь!

Ронни продолжал улыбаться. Он впился пальцами Ронни в плечо. Другой рукой он сбросил книги Марвина на пол. Как только Марвин наклонился вперед, чтобы поднять их, Ронни изо всей силы пнул его коленом. Марвин растянулся на тротуаре и заплакал. Ронни наблюдал за тем, как он пытается подняться.

— Это всего лишь пример того, что тебя ждет, если только пикнешь, — сказал Ронни, наступив Марвину на пальцы левой руки. — Ничтожество!

Плач Мартина стих, как только Ронни завернул за угол в конце квартала. Мэри Джейн ждала его под деревьями. Он подошел к ней сзади и сильно шлепнул ее.

— Привет!

Мэри Джейн подпрыгнула вверх на фут, отчего ее локоны взвились над плечами. Затем она обернулась и увидела, кто это был.

— Ох, Ронни! Тебе не следовало.

— Замолчи! Я тороплюсь. Нельзя опаздывать, завтра выборы. Ты собираешь голоса, детка?

— Конечно, Ронни. Ты же знаешь, я обещала. Прошлым вечером я пригласила к себе в дом Эллен и Вики и они сказали, что непременно проголосуют за тебя. Все девочки собираются за тебя голосовать.

— Хорошо, им же лучше.

Ронни кинул сигаретный окурок в розовый куст, растущий во дворе Эйснеров.

— Ронни, осторожней, ты хочешь устроить пожар?

— Кончай мной командовать.

Он нахмурился.

— Я не пытаюсь тобой командовать, Ронни. Просто…

— Ох, меня уже от тебя тошнит! Он ускорил шаг, и девочка, прикусив губу, пыталась поравняться с ним.

— Ронни, подожди меня!

— Подожди меня! — передразнил ее Ронни. — В чем дело? Ты боишься заблудиться или что-то еще?

— Нет. Ты же знаешь. Я не люблю проходить мимо дома Мисс Мингл. Она всегда таращится на меня и корчит страшные рожи.

— Она чокнутая!

— Я боюсь ее, Ронни. А ты?

— Да чтобы я боялся этой старой летучей крысы? Да я ее одним пинком отправлю в полет.

— Не говори так громко, она услышит тебя.

— Да кого это волнует?

Ронни смело прошагал вдоль дома, укрытого в тени деревьев и отгороженного ржавым железным забором. Он надменно взглянул на девочку, которая казалась крошечной из-за его плеча и изо всех сил старалась не смотреть на ветхое домишко. Он намеренно замедлил шаг, как только они приблизились к дому с заколоченными окнами, широким крыльцом, к дому, во дворе которого витал аромат отрешения от мира.

Саму Миссис Мингл сегодня не было видно. Обычно ее можно было застать в заросшем сорняками саду в стороне от дома; крошечную, иссохшуюся старуху, склонившуюся над стеблями и растениями, постоянно что-то бормочущую себе или своему старому изнеможённому черному коту, который служил ей постоянным спутником.

— Морщинистой старухи нет поблизости! — громко доложил Ронни. — Должно быть, летает где-то на своей метле.

— Ронни, пожалуйста!

— Какая разница? Ронни потянул Мэри Джейн за локоны. — Вы, дамочки, всего боитесь, не так ли?

— Нет, не правда, Ронни.

— Не указывай мне, как говорить! — пристальный взгляд Ронни снова упал на лишенный всяких звуков дом, покоящийся в тенях. Одинокая тень с боковой стороны дома, казалось, шевелилась. Черное пятно отделилось от крыльца. Ронни узнал в нем кота Миссис Мингл. Маленькими шагами он семенил по дорожке к воротам.

Ронни быстро наклонился и нашел камень. Он схватил его, прицелился и метнул его в одно молниеносное движение.

Кот зашипел, а затем завопил от боли как только камень коснулся его ребер.

— Ох, Ронни!

— Быстрей, побежали, пока она нас не увидела!

Они бросились бежать вниз по улице. Школьный звонок заглушил кошачий вопль.

— Значит так, — сказал Ронни. — Сделаешь мое домашнее задание за меня? Хорошо. Дай-ка мне сюда.

Он выхватил бумаги из рук Мэри Джейн и помчался прочь. Девочка стояла, наблюдая за ним, выражая улыбкой свое изумление. Из-за забора за ним также наблюдал кот и облизывал морду.

2.

Это случилось в полдень того же дня, после школы. Ронни, Джо Гордон и Сеймур Хиггинс играли в бейсбол. Ронни рассказывал им о форме, которую мама обещала купить ему этим летом, если швейный бизнес пойдет в гору. Только он рассказывал это так, как будто действительно получит форму и что они все смогут пользоваться масками и рукавицами. Ему не помешает немного прорекламировать себя перед завтрашними выборами. Он должен был оставаться в хороших отношениях со всей компанией.

Ронни знал, что если бы он пробыл на школьном дворе дольше, то вышла бы Мэри Джейн и попросила, чтобы он проводил ее до дома. Его тошнило от нее. Она подходила для домашней работы и всего подобного, но эти парни просто бы посмеялись над ним, если бы он вышел с девчонкой.

И поэтому он предложил пройтись вниз по улице к бассейну и поискать кого-нибудь, кто будет не против поиграть. Он бы заплатил. Кроме того, они смогли бы покурить.

Ронни знал, что эти парни не курят, но предложение звучало круто, и как раз этого он и хотел. Они все вместе проследовали за ним по улице, шаркая бутсами по тротуару. Поскольку вокруг было тихо, их шум разносился по всей улице.

Ронни услышал кота. Они проходили мимо дома миссис Мингл, и там был тот самый кот, катающийся в саду на спине и животе и играющий с каким-то шариком. Он урчал, мяукал и мурлыкал.

— Смотрите, — крикнул Джо Гордон, этот глупый кот с чем-то играется, а?

— Вшивый поганец! — ответил Ронни, — проклятый, паршивый мешок блох и мусора, я преподал ему урок сегодня утром.

— В самом деле?

— Конечно! Швырнул в него камень! Такой большой! — он изобразил руками арбуз.

— Разве ты не испугался старухи Мингл?

— Испугался? С чего это старая высушенная…

— Котовник! — сказал Сеймур Хиггинс. — Вот с чем он играется. Шарик из котовника. Старуха Мингл покупает котовник для него. Мой отец говорит, что она покупает все для своего кота: особую еду и сардины. Возится с ним как с ребенком. Вы видели, как они ходят по улице вместе?

— Котовник, хм? — Джо заглянул за забор. — Интересно, почему они его так сильно любят? Они ведь сходят от него с ума? Кошки сделают все ради котовника.

Кот взвизгнул, обнюхивая и катая шарик лапой. Ронни бросил на него сердитый взгляд.

— Я ненавижу кошек. Кто-то должен утопить эту проклятую тварь.

— Осторожнее, миссис Мингл может тебя услышать, — предостерег его Сеймур. — Она наложит на тебя проклятье!

— Чушь!

— Ну, она выращивает всякие разные травы, а моя бабушка говорит, что…

— Ерунда!

— Ладно. Но я бы не стал подшучивать над ней или ее котом.

— Я покажу тебе.

Сеймур и оглянуться не успел, а Ронни уже открывал ворота. Он бросился к черному коту, а ребятам лишь оставалось смотреть на него изумленными взглядами.

Кот припал к шарику, его глаза блестели на бархатной морде. Некоторое время Ронни колебался, взглядом оценивая блеск когтей и сияние агатовых глаз. На него ведь смотрели ребята.

— Брысь! — закричал он. Он ринулся вперед, размахивая руками. Кот попятился назад. Ронни вытянул руку и тут же схватил шарик.

— Видели? Я взял его, ребят! Взял…

— Положи его на место…

Он не заметил, как открылась дверь. Он не заметил, как она спустилась вниз по ступенькам. Она оказалась рядом неожиданно. Она была одета в черное платье, плотно обтягивающее ее крохотное тельце, и опиралась на трость. Она едва ли казалась больше своего кота, севшего возле нее. У нее были серые, всклокоченные и сухие волосы, серое, морщинистое и мертвецки-бледное лицо. Но ее глаза! У нее были такие же агатовые глаза, как у кота. Они сияли. А когда она говорила, то брызгала слюной, как кот.

— Положи его на место, молодой человек…

Ронни начало трясти. Трясло не только его, но и всех остальных. И что он мог поделать, его трясло так сильно, что котовник выпал из его руки.

Он не был напуган. Он ведь должен был показать ребятам, что не испугался этой маленькой, костлявой, иссохшейся старухи. Было сложно дышать, его сильно трясло, но он собрался с силами. Он глубоко вдохнул и открыл рот.

— Ты! Ты — старая ведьма! — крикнул он.

Агатовые глаза расширились. Они, казалось, стали больше чем она сама. Все что он видел — это ее глаза. Глаза ведьмы. Сказав это, он и правда, в этом убедился. Ведьма. Она была ведьмой.

— Ты негодный щенок! Давно пора вырвать твой лживый язык!

— Черт, она не шутила!

Она стала подходить к нему все ближе, а кот следовал за ней по пятам. Оказавшись рядом, она собралась ударить его. Ронни убежал.

3.

Мог ли он поступить как-то иначе? Черт, ребята тоже сделали ноги. Они удрали как раз перед ним. Ему пришлось убежать, старая ведьма была сумасшедшей, любой мог заметить это. Кроме того, если бы он остался стоять, она бы попыталась ударить его, и наверное он бы позволил ей это сделать. Но ведь он не хотел неприятностей. Вот и все.

Во время ужина Ронни повторял это про себя снова и снова. Но это не приносило никакой пользы. Он должен был немедленно рассказать об этом ребятам. Ему придется объяснить это перед завтрашними выборами.

— Ронни? Что с тобой? Ты заболел?

— Нет, мама.

— Тогда почему же ты не отвечаешь? Я заметила, что ты не сказал ни слова с тех пор, как пришел. И ты даже не притронулся к ужину.

— Я не голоден.

— Что-то тревожит тебя, сынок?

— Нет. Оставь меня в покое.

— Это связано с завтрашними выборами, верно?

— Оставь меня! Ронни повысил голос. — Я ухожу!

— Ронни!

— Мне нужно увидеть Джо. Это важно.

— Помни, ты должен вернуться к девяти.

— Да. Конечно.

Он вышел на улицу. Ночь была прохладной и ветряной для этого времени года. Ронни слегка задрожал, когда завернул за угол.

— Может быть закурить.

Он зажег спичку и дождь из искр спиралью устремился в небо. Ронни двинулся вперед, нервно пыхтя. Ему нужно было увидеться с Джо и с остальными ребятами и все им объяснить. Да, сейчас же. Что, если они расскажут кому-то еще.

Было темно. В окнах не горел свет. Огденсов не было дома. Миссис Мингл никогда не включала свет в своем доме и поэтому вокруг царила зловещая тьма.

Миссис Мингл. Ее дом находился дальше. Ему лучше перейти улицу.

Да что с ним такое? Он что, струсил? Испугался проклятой старухи, этой старой ведьмы! Он сделал глубокий вдох и наполнил легкие воздухом. Пусть только попробует что-нибудь сделать! Пусть только попробует спрятаться за деревьями, чтобы схватить меня своими большими когтями и… — о чем это он, в самом деле? Это был всего лишь кот. Черт с ним, с котом, и с ней тоже. Он покажет им!

Ронни прошел мимо зловещей тени, где жила мисс Мингл. Он демонстративно свистнул и кинул окурок через забор. Искры разлетелись и исчезли в ночной темноте.

Ронни остановился и заглянул за забор. Везде было темно и тихо. Нечего было бояться.

Все вокруг было черным-черно.

Все, за исключением колеблющегося света. Он исходил из-под крыльца. Благодаря свету он видел крыльцо. Не постоянный свет, но мерцающий. Как мерцает огонь. Огонь там, где упала его сигарета. Дом начинал гореть!

Ронни сглотнул и вцепился в забор. Да, дом действительно полыхал. Миссис Мингл выйдет, приедут пожарные, найдут окурок, увидят его и тогда…

Он бросился бежать вниз по улице. Ветер по-кошачьи выл ему вслед, ветер, что раздувал пламя горящего дома.

Мама уже спала. Зайдя в дом, он медленно и бесшумно на цыпочках поднялся наверх по лестнице. Он разделся в темноте и забрался в белое укрытие между двумя простынями. Когда он накрылся одеялом с головой, последовала вторая волна озноба. Ронни лежал, стуча зубами, и дрожал, не смея выглянуть в окно, чтобы не увидеть яркое зарево в другой стороне квартала. Он знал, что скоро отключится.

Затем он услышал крик издалека. Ревели сирены пожарных машин. Кто-то, должно быть, вызвал пожарных. Теперь ему не о чем беспокоиться. И почему его так испугал этот звук? Это была всего лишь сирена, но никак не крик миссис Мингл, нет, такого не могло быть. Она была в безопасности. С ним тоже было все в порядке. Никто не узнал бы.

Ронни заснул под звуки ветра и сирены, наполнявшие его уши. Его сон был глубоким и проснулся он лишь раз. Это случилось под утро, когда ему почудилось, что слышит шум у окна. Словно кто-то скребется. Наверняка это был ветер. Ветер, что рыдал, выл и стонал под подоконником на рассвете. Это было всего лишь воображение Ронни и его сознание, которое преобразовало вой ветра в кошачий крик.

4.

— Ронни.

Это был не ветер и не кот. Мама звала его.

— Ронни! Ох, Ронни!

Он приоткрыл глаза, жмурясь от солнечных лучей.

— Тебе следует ответить, когда тебя спрашивают. Он услышал ее ворчание внизу. Затем она позвала его снова:

— Ронни!

— Я иду, Мам.

Он встал с кровати, прошел в ванную и оделся. Она ждала его на кухне.

— О Господи! Ты должно быть спал прошлой ночью как убитый. Ты слышал пожарные машины?

— Ронни выронил хлеб из рук. «Какие машины?»

Мама повысила голос.

— Разве ты не знаешь? Мальчик мой, это было ужасно — сгорел дом Миссис Мингл.

— Правда? — Ему с трудом удалось поднять хлеб с пола.

— Бедная старая женщина, только подумать, оказалась в ловушке.

Ему нужно было заставить мать замолчать. Он не сможет вынести того, что последует за этим. Но что ему сказать, как он мог остановить ее?

— Сгорела заживо. Когда пожарные зашли в дом, он был весь охвачен огнем. Мистер Огден вызвал пожарных, но было уже слишком поздно. Когда я думаю об этой старушке, я просто.

Ни говоря ни слова, Ронни встал из-за стола и вышел из кухни. Он больше не мог сидеть за столом и есть свой завтрак и даже не удосужился посмотреться в зеркало. Еще чуть-чуть, и он бы закричал, вышел из себя и ударил бы мать.

Кот…

Он ждал его на дорожке перед домом. Черный клубок шерсти с агатовыми глазами. Это был кот мисс Мингл, ждущий, пока Ронни выйдет из дома.

Перед тем, как открыть калитку, Ронни сделал глубокий вдох. Кот даже не шелохнулся и не издал ни звука. Он просто сидел на дорожке, сгорбившись, и не сводил с него глаз.

Ронни взглянул, а затем начал бегать глазами в поисках палки. Возле крыльца лежал кусок планки. Ронни поднял его и, замахнувшись, отворил калитку.

— Брысь! — крикнул он.

Кот попятился назад. Ронни угрожающе размахивал палкой.

— Проваливай, пока не получил!

Ронни уставился на него. Почему этот клок шерсти не сгорел при пожаре? И что он здесь делает?

Он крепко сжал палку. Палка была гладкой, без единой занозы и всего прочего. Пусть только этот паршивый кот попробует что-нибудь сделать.

Ронни пошел вперед, не оглядываясь. Что не так? Такое впечатление, что кот преследовал его. В любом случае, Ронни ничего не угрожало. Даже старуха Мингл. Она была мертва. Грязная ведьма. Хотела вырезать мне язык. Все верно, она получила то, что заслуживала. Жаль, ее никчемный кот все еще жив. Если он не отстанет, то Ронни расправится и с ним. Ему теперь надо держать ухо востро.

Никто и не узнает о той сигарете. Мисс Мингл была мертва. Он должен радоваться, все в порядке, он и вправду отлично себя чувствовал.

Тень проследовала за ним вниз по улице.

— Пошел прочь!

Ронни обернулся и швырнул палку в кота. Кот зашипел. Ронни услышал шипение ветра, шипение сигаретного окурка, шипение Мисс Мингл.

Он бросился бежать. Кот побежал вслед за ним.

— Эй, Ронни!

Его звал Марвин Огден. Но Ронни не мог остановиться, не мог даже отвесить ему тумаков. Он бежал со всех ног. Кот следовал за ним по пятам.

Затем Ронни выдохся и сбавил темп. Как раз вовремя. Впереди виднелась толпа ребят, стоящих на обочине дороги перед кучей обуглившихся, дымящихся досок.

Они смотрели на то, что осталось от дома миссис Мингл…

Ронни закрыл глаза и метнулся вверх по улице. Кот устремился вслед за ним.

Он должен был избавиться от кота, перед тем как отправиться в школу. Что если люди увидят его с ее котом? Они могут пустить слухи. Ему нужно было избавиться от него.

Ронни устремился к Синклер стрит. Кот бежал следом. На углу Ронни поднял камень и швырнул в кота — тот увернулся. Потом кот сел у дороги уставился на Ронни. И просто смотрел.

Ронни не мог отвести взгляда от кота. Кот смотрел на него, также как Миссис Мингл. Но она мертва. А это был всего лишь кот. Кот, от которого нужно было убежать и как можно быстрее.

На Синклер стрит подошел трамвай. Ронни нашел десятицентовую монету в кармане и запрыгнул внутрь. Кот не шевелился. Как только трамвай тронулся, Ронни оглянулся. Кот все еще сидел там.

Сделав круг на трамвае, Ронни пересел на автобус, идущий по Холлис авеню. Через десять минут он оказался возле школы. Выйдя из автобуса, он поспешил перейти через дорогу.

Вход в задание пересекла тень.

Ронни увидел кота. Кот припал к земле и ждал.

Ронни бросился бежать.

Это все что Ронни помнил все оставшееся утро. Он бежал, а кот следовал за ним. Он никак не мог избавиться от кота. Он просто бежал.

Вверх и вниз по улицам, туда и обратно, останавливаясь и петляя, швыряясь камнями, ругаясь и задыхаясь, тяжело дыша и потея. Но кот все время следовал за ним. Кот начал преследовать его еще до того, как Ронни узнал, что направляется прямо к тому месту, где воздух был пропитан запахом гари, прямо к развалинам домика миссис Мингл. Кот хотел, чтобы Ронни направился туда, хотел, чтобы он видел…

Ронни начал плакать. Он всхлипывал и стонал всю дорогу домой. Кот, следовавший за ним, не издал ни звука. Ну и ладно. Он справится с ним, расскажет маме. Мама прогонит его. Мамочка.

— Мама — крикнул он, взбежав по ступенькам наверх.

Ответа не последовало. Ее не было дома. Ушла в магазин.

Кот начал взбираться за ним вверх по ступенькам.

Ронни хлопнул дверью и заперся. У мамы есть ключ. Теперь он в безопасности. Дома. В кровати — он хотел лечь в кровать и накрыться с головой одеялом, подождать, пока не придет мама и все не уладит. Кто-то скребся в дверь.

— Мама! — его крик эхом разнесся по пустому дому.

Он побежал вверх по лестнице. Скрестись перестали. Затем он услышал шаги на крыльце, неспешные шаги, услышал, как гремит и поворачивается дверная ручка. Это была старуха Мингл, восставшая из могилы. Ведьма, которая пришла за ним. Это была…

— Мама!

— Ронни, что случилось? Почему ты не в школе?

Он слышал ее. Все верно. Как раз вовремя. Ронни затих. Он не мог рассказать ей о коте. Он никогда не сделает этого, иначе вся правда всплывет на поверхность. Он должен был следить за тем, что говорит.

— У меня болит живот, — ответил он. — Мисс Сандерс сказала, что я могу пойти домой и прилечь.

Мама поднялась наверх и, суетясь, помогла ему раздеться, спросила, нужно ли вызвать врача и уложила его в постель. Он всхлипывал, а она не знала, что боль в животе здесь ни причем. То, о чем она не знала, не могло причинить ей вреда. Всё в порядке.

Да, теперь все хорошо и сейчас он в кровати. На обед мама принесла ему суп. Он хотел спросить ее про кота, но не решился. К тому же, он не слышал, как кто-то скребется. Должно быть убежал, когда мама вернулась домой.

Ронни лежал в постели и дремал, а полуденные тени длинными черными ленточками проносились по полу спальни. Он улыбнулся про себя. Каким же он был дураком! Испугался кота. Возможно, это был и не кот, а всего лишь его воображение.

— Ронни, ты в порядке? — крикнула мать снизу.

— Да, Мама, я чувствую себя намного лучше.

И действительно, он чувствовал себя лучше. Сейчас он мог бы встать и съесть свой ужин. Он уже собирался одеться и спуститься вниз, и начал стаскивать с себя одеяло. В комнате царила тьма. Уже почти время ужина.

Вдруг Ронни услышал знакомый звук. Царапание. Возня. В коридоре? Нет, не в коридоре. Тогда где?

Окно. Оно было открыто. И звук доносился с выступа снаружи. Ему нужно быстро закрыть окно. Ронни выпрыгнул из постели и, пытаясь на ощупь пробраться сквозь темноту, ударился пяткой о стул. Подбежав к окну, он с силой захлопнул его.

Он услышал царапание.

И звук был слышен в комнате!

Ронни бросился на кровать и прикрылся одеялом до подбородка. Его глаза блуждали по темноте. Где же кот?

Он не видел ничего, кроме теней. Какая из них двигалась?

Где он?

Почему кот не заурчал, чтобы Ронни смог понять, где он? Почему он не издал ни звука? Да, и как он оказался здесь? Почему он его преследовал? Что он пытается с ним сделать?

Ронни не знал. Он знал лишь то, что лежал в кровати в ожидании, думая о Миссис Мингл и ее коте, а также о том, что она была ведьмой и погибла по его вине. А мертва ли она на самом деле? Всё смешалось у него в голове, он ничего не мог понять, он даже не знал, где реальность, а где лишь его воображение. Он не мог понять, какая из теней двинется.

Затем все стало понятно.

Округлая тень зашевелилась. Круглый черный шар отделился от окна и медленно крался по полу. Это точно был кот, ведь у теней нет когтей, которыми они царапаются. Тени не прыгают и не садятся на край кровати, уставившись желтыми глазами и скалясь желтыми зубами, как миссис Мингл.

Кот был большим. Его глаза, как и зубы, были огромны.

Ронни открыл рот, чтобы закричать.

Внезапно тень пролетела по воздуху, прыгнула ему на лицо, на его открытый рот. Когти вцепились в щеки, не давая ему сомкнуть челюсти и поднять голову.

Далеко, сквозь боль, кто-то звал его.

— Ронни! Ох, Ронни, у тебя там все в порядке?

Ронни словно обожгло огнем, он взбрыкнул, и тень внезапно исчезла, а он, выпрямившись, остался сидеть на кровати. Его рот открывался, но ни единого звука не вылетало оттуда. Ничего, только обильным потоком лилась красная жидкость.

— Ронни, почему ты не отвечаешь мне?

Из глубины горла Ронни вместо слов вылетели лишь хрипы. Он никогда больше не сможет произнести ни слова.

— Ронни, что случилось? Тебе язык кот откусил?

ТУННЕЛЬ ЛЮБВИ

(The Tunnel of Love, 1948)

Перевод К. Луковкина, Т. Семёновой

Вход в туннель был выполнен в виде женского рта с яркокрасными губами, напоминавшими лук Купидона. Марко пристально всматривался в эту зияющую темноту туннеля. Женский рот — как часто он мечтал о нём прошлой зимой? Теперь он стоял перед входом, стоял перед этим ртом в ожидании, когда его поглотят. Марко был совершенно один в парке развлечений; никто из других владельцев аттракционов не пришел осмотреть свою собственность и привести в рабочее состояние к новому сезону. Он был совсем один, стоя перед этим ртом; этой алой пастью, подзывающей его войти, войти — и быть проглоченным, войти — и быть поглощённым.

Убежать, уйти и никогда не возвращаться казалось таким легким выходом. Может быть, когда откроется летний сезон, он сможет продать свой аттракцион. Он пытался сбыть его всю зиму, но никто не пожелал купить аттракцион, даже по смехотворно низкой цене. Да, он может всё продать и уехать далеко-далеко. Подальше от туннеля и от красной пасти с черной глоткой, распахнутой в ожидании новых человеческих жертв. Но это был вздор, сон, кошмар. «Туннель любви» был хорошей забавой, приносящей деньги. Четырех месяцев его работы хватило бы, чтобы поддерживать Марко целый год. И он нуждался в деньгах, нуждался в них больше, чем когда-либо с тех пор, как женился на Долорес.

Возможно, Марко не следовало жениться на ней, учитывая его проблемы, но в каком-то смысле именно поэтому он должен был жениться на ней. Ему хотелось за что-нибудь уцепиться, отгородиться от страхов, которые посещали его по ночам. Долорес любила его и никогда бы ничего не заподозрила; ей незачем было подозревать, если он сам не потеряет голову. Все будет хорошо, как только начнётся летний сезон. Теперь ему осталось только проверить оборудование.

Билетная касса была в порядке; он открыл ее и не обнаружил никаких повреждений из-за течи или мороза. Хороший слой краски не помешал бы, и он поставит для Долорес новый стул. Она будет продавать билеты в следующем сезоне и сократит его накладные расходы. Всё, о чем ему нужно было беспокоиться, это пройтись по лодкам; он растолкает и пришвартует их на благо хихикающим парам, которые будут жадно вкушать прелести Туннеля любви.

Марко проверил шесть лодок, хранившихся в сарае за пределами аттракциона. Все оказалось в норме. Мотор транспортной дорожки был смазан и готов к работе. Водозабор и отток воды не заржавели. Марко вытащил одну из плоскодонных гондол и приготовил к запуску, как только наполнит канал водой и запустит двигатель дорожки.

Теперь он колебался, стоя перед входом в туннель. Вот и все. Он должен был принять решение, раз и навсегда. Хотел бы он…

Намеренно повернувшись спиной к пасти монстра (он должен был перестать так думать, должен был!), Марко шагнул вперед и пустил воду. Вначале она текла в канал тонкой коричневой мутной струйкой, а потом захлестала пенистым потоком, который поглотил туннель. Теперь транспортная дорожка скрылась; вода хлынула в туннель со всей силой. Ее уровень поднимался по мере наполнения, пока не достиг нормальной глубины в три фута. Марко смотрел, как вода льется в рот. Словно рот мучился жаждой и пил, пил, пил… Марко закрыл глаза. Если бы только он мог избавиться от этой безумной фантазии о ртах! Забавно, что выход из туннеля его совершенно не беспокоил. Выход был таким же большим, таким же черным. Вода устремлялась через вход, замыкала круг туннеля и выходила с другой стороны от выхода. Она пронесется над сухой механической дорожкой, очистит ее от грязи и мусора, накопившихся за последние месяцы. Она вымоет начисто, вынесет все из туннеля, она уже приближается, да, он слышит шум воды прямо сейчас; он хочет бежать, не в силах смотреть на это!

Но Марко должен был увидеть. Должен был знать. Он должен был выяснить, что выплывет в этом бурлящем, журчащем потоке; увидеть, что качается и извивается в потоке, который вытекал из выхода туннеля. Вода текла, бурлила, шумела, вырывалась наружу неистовым и величественным приливом. Марко опустился на колени в ложбине и всматривался вниз, в поток. Произойдет кровопускание, все будет похоже на кровь, он знал это; но как такое может быть? Марко вгляделся в поток воды и увидел, что это не кровь. Из туннеля не выплыло ничего, кроме грязной воды, которая несла кораблики листьев, флотилию веток, старых оберток от жвачек и окурков. Поверхность воды покрывали радужные прожилки масла и жира. Он снова закружился и смешался с постоянным потоком, утекающим обратно в туннель. Уровень воды поднялся до отметок на боковой поверхности жёлоба.

Значит, туннель был пуст. Марко облегченно вздохнул. Все это было кошмаром, его страхи оказались беспочвенны. Теперь все, что ему нужно было сделать, это пустить единственную гондолу и проехать через туннель для осмотра ламп на его экспонатах.

Да, все, что ему нужно было сделать, это направить гондолу в ожидающую пасть, голодную пасть, насмехающийся оскал смерти. Марко пожал плечами, покачал головой. Нет смысла тянуть время, он должен пройти через это. Он включил бы свет; он мог бы использовать в пути руки ведьм, чтобы остановить механизм, если понадобится. Тогда он мог бы осмотреть внутренности аттракциона и проверить, все ли работает как надо. Беспокоиться было не о чем, но он должен быть абсолютно уверен.

Он спустил тяжелую гондолу с грузовика в канал. Придерживая ее багром, он снова наклонился и включил двигатель. Тот запыхтел. Под водой застонали педали, и Марко понял, что дорожка движется. Глубокая, с плоским дном гондола покоилась на движущихся педалях-распорках. Марко опустил багор и уселся на переднее сиденье лодки. Он начал двигаться вперед, приближаясь к красным губам, к черному рту. Впереди замаячил вход в туннель.

С судорожной дрожью, сотрясавшей конечности, Марко выпрыгнул из лодки. В отчаянии он выключил мотор и остановил гондолу у края туннеля. Он долго стоял, тяжело дыша и обливаясь потом.

Слава Богу, он вовремя додумался! Он почти въехал в туннель, позабыв включить свет. Он знал, что никогда не сможет этого сделать; свет был необходим. Как он мог забыть? Почему он забыл? Неужели туннель хочет, чтобы он забыл? Хотела ли она, чтобы он попал в темноту совсем один, чтобы она могла.

Марко покачал головой. Какое ребячество. Совершенно сознательно он вошел в билетную будку и включил контур, управляющий цепью освещения туннеля. Он снова завел двигатель и прыгнул в движущуюся лодку, ударившись левой голенью. Он все еще потирал больное место, когда лодка скользнула в темноту.

Совершенно неожиданно Марко оказался в туннеле, и больше не боялся. Бояться было нечего, совершенно нечего. Лодка медленно покачивалась, вода булькала, педаль стонала. Маленькие синие огоньки отбрасывали дружелюбный свет с интервалом в сорок футов — маленькие синие огоньки за стеклянными стенами маленьких выставочных стендов из папье-маше, установленных по бокам туннеля. Здесь были Ромео и Джульетта, Антоний и Клеопатра, Наполеон и Жозефина, здесь было ответвление. Марко остановил лодку — точнее, застопорил педаль, протянув руку и потянув за ручной переключатель, установленный у кромки воды в левой стене туннеля.

Здесь было ответвление.

Раньше туннель содержал дополнительную петлю; еще сто двадцать футов извилистого канала, через который лодки возвращались на вспомогательной педали двигателя. С ноября этот канал был отрезан, заколочен, наглухо запечатан и зацементирован неистовыми пальцами Марко.

Он работал до полуночи, чтобы выполнить ту работу, и она была хорошо сделана. Марко уставился в стену. Она выдержала. Ничего не просочилось в ответвление, и ничего не вырвалось из него. Воздух в туннеле был зловонным, но то был лишь естественный дух затхлости, который вскоре должен был рассеяться — точно так же, как страхи Марко рассеялись при виде гладкой поверхности стены.

Беспокоиться было не о чем, совершенно не о чем. Марко завел двигатель. Лодка понеслась дальше. Теперь он мог откинуться на спинку своего двойного сиденья и наслаждаться поездкой. Туннель любви снова заработает. Юные модницы и ребята из колледжа, моряки и деревенщина получат свою романтику, свои объятья, свою толику тьмы за десять центов. Да, Марко продал бы тьму за десять центов. Он жил в темноте. Он и Долорес будут вместе, как Ромео и Джульетта, Антоний и Клеопатра, Марко и… но всё кончено.

Марко даже ухмыльнулся, когда лодка снова вынырнула под дневной свет. Долорес увидела усмешку и подумала, что она предназначалась ей. Девушка помахала рукой.

— Привет, дорогой!

Марко уставился на высокую блондинку в цветастом ситцевом платье. Она помахала ему рукой и, когда лодка остановилась напротив места высадки, наклонилась, заглушила мотор и протянула руки к человеку в гондоле. Его улыбка исчезла, когда он поднялся.

— Что ты здесь делаешь?

— Я просто хотела сделать тебе сюрприз. Я догадалась, куда ты направишься.

Ее руки прижались к его спине.

— О, — он поцеловал ее, не вложив в поцелуй никакого чувства и не ощутив никакого отклика.

— Ты ведь не сердишься, дорогой? В конце концов, я твоя жена — и я собираюсь работать здесь с тобой, не так ли? Я имею в виду, мне бы хотелось увидеть этот старый туннель, о котором ты так загадочно говорил.

Господи, какая же она глупая! Может быть, именно поэтому он ее и любил: потому что она была глупой, недалекой и преданной. Потому что она не была мрачной, напряженной, знающей и истеричной подобно…

— Ради бога, что ты здесь делал? — спросила она.

Этот вопрос вывел его из равновесия.

— Да просто проехался по туннелю.

— Совсем один? — хихикнула Долорес. — Какой смысл в одиночку кататься на лодке по Туннелю любви? Не мог найти какую-нибудь девушку, готовую составить тебе компанию?

«Если бы ты только знала», подумал Марко, но промолчал. Ему было все равно.

— Просто осматривал аттракцион, — сказал он. — Кажется, он в порядке. Ну что, пойдем?

— Идти? — Долорес надула губы. — Я тоже хочу посмотреть.

— Здесь не на что смотреть.

— Давай, дорогой — провези меня через туннель. Только раз. В конце концов, после открытия сезона у меня не будет шанса осмотреть его.

— Но…

Она взъерошила его волосы.

— Послушай, я приехала сюда только ради того, чтобы посмотреть. Почему ты ведешь себя так таинственно? Ты прячешь в туннеле тело или что-то в этом роде?

Господи, только не это, подумал Марко. Он не мог позволить ей заподозрить неладное. Только не Долорес.

— Ты действительно хочешь пройти через это? — пробормотал он, прекрасно зная, что она хочет, и что должен взять ее сейчас. Он должен был показать ей, что бояться нечего, что в туннеле вообще ничего нет. И почему он не мог сделать именно это? Бояться было нечего, совсем нечего.

— Хорошо, — сказал Марко.

Он помог ей сесть в лодку, удерживая гондолу в бурлящей воде, и завел мотор. Затем запрыгнул на сиденье рядом с ней и отчалил. Лодка ударилась о борта канала и покачнулась, когда он сел.

— Будь осторожен, или мы расшибемся! — взвизгнула девушка.

— Об этом и речи быть не может. Этот механизм безопасен. Кроме того, глубина здесь не больше трех футов. Ты не пострадаешь.

А ты сам-то можешь? Марко вытер лоб и поморщился, глядя, как гондола приближается к заглатывающей потоки воды черной дыре Туннеля любви. Он уткнулся лицом в ее щеку и закрыл глаза, спасаясь от всепоглощающей тьмы.

— Боже, милый, разве это не романтично? — прошептала Долорес. — Держу пари, ты завидовал парням, которые приводили сюда своих девочек, не так ли? Или ты тоже катался здесь с другими девушками?

Марко пожалел, что она не заткнулась. Такие разговоры ему не нравились.

— Ты когда-нибудь брал с собой ту девушку, которая была у тебя в билетной кассе? — поддразнила Долорес. — Как ее звали, Белль?

— Нет, — ответил Марко.

— Что, говоришь, случилось с ней в конце сезона, дорогой?

— Она сбежала от меня.

Марко опустил голову и закрыл глаза. Теперь они были в туннеле, и он почувствовал его затхлый запах. Пахло старыми духами — несвежими, дешевыми духами. Он знал этот запах. Он прижался лицом к щеке Долорес. От нее пахло духами, но другой запах все равно пробивался сквозь них.

— Она мне никогда не нравилась, — говорила Долорес. — Что это была за девушка, Марко? Я имею в виду, ты когда-нибудь…

— Нет! Нет!

— Хорошо, не надо на меня огрызаться! Я не видела, чтобы ты себя так вел раньше, Марко.

«Марко». Имя эхом разнеслось по туннелю, отскакивая от потолка, от стен, от бокового ответвления. Оно отдавалось эхом, а потом его подхватил откуда-то издалека другой голос, более мягкий, словно доносящийся из-под воды.

Марко, Марко, Марко, снова и снова, — до тех пор, пока он не выдержал.

— Заткнись! — завопил он.

— Почему…

— Да не ты, Долорес. Она.

— Она? Ты что, с ума сошел? Здесь никого нет, кроме нас двоих, в темноте, и…

В темноте? Как такое может быть? Свет был включен, он оставил его включенным. О чем она говорит? Марко открыл глаза. Они были в темноте. Свет был выключен. Возможно, перегорел предохранитель. Возможно, случилось короткое замыкание. Времени на обдумывание возможностей не было. Все, что знал Марко, — это уверенность; они скользили в темноте по тёмному горлу туннеля, приближаясь к центру пути, приближаясь к ответвлению. И эхо, проклятое эхо из-под воды, прошептало: «Марко».

Он должен был отгородиться от этого, должен был говорить, заглушить это проклятое эхо звуком своего голоса. И вдруг он заговорил, быстро и пронзительно.

— Она сделала это, Долорес, я знаю, что сделала. Белль. Она сейчас здесь, в туннеле. В течение всей зимы я чувствовал ее, видел, слышал в моих снах. Призывающую меня. Зовущую меня вернуться. Она сказала, что мне не освободиться от нее и ты никогда не получишь меня, и никто и ничто не сможет отнять меня у нее. И я был дураком — я вернулся, позволил тебе пойти со мной. Теперь мы здесь, и она тоже. Разве ты не чувствуешь?

— Дорогой… — она прильнула к нему в темноте. — Тебе нехорошо, да? Потому что здесь никого нет. Ты ведь понимаешь это, не так ли? Белль сбежала, помнишь, ты сам мне говорил. Её здесь нет.

— О да, это она! — Марко тяжело дышал. — Она здесь, она была здесь все время, с прошлого сезона. Она умерла в этом туннеле.

Долорес больше не прижималась к нему. Лодка раскачивалась и ударялась о борта канала. Он ничего не мог разглядеть в душной темноте, и ему пришлось снова обнять ее. Теперь он заговорил быстрее.

— Она умерла здесь. В тот вечер, когда мы вместе катались после того, как я закрыл аттракцион. В тот вечер, когда я сказал ей, что собираюсь жениться на тебе, что между ней и мной всё кончено. Она выпрыгнула из лодки и попыталась утянуть меня с собой. Наверное, я боролся с ней.

Белль была в истерике, ты должна это понять. Она повторяла снова и снова, что я не могу оставить ее, что она никогда не откажется от меня, никогда. Я попытался затащить ее обратно в лодку, и она душила меня, а потом… утонула.

— Ты убил ее!

— Нет. Это был несчастный случай, самоубийство, правда. Я не хотел держать ее так крепко, но она боролась со мной — это было просто самоубийство. Я знал, что это выглядит как убийство, я знал, что произойдет, если кто-нибудь узнает. Так что я похоронил ее, замуровал позади ответвления. А теперь она возвращается, она не хочет отпустить меня, что мне делать, Долорес, что я могу сделать?

— Ты…

Долорес закричала. Марко попытался обнять ее, но она с криком отшатнулась. Эхо разорвало темноту. Он рванулся к ней. Лодка качнулась и накренилась. Раздался всплеск.

— Вернись, дура! — Марко встал, ощупью пробираясь в темноте.

Где-то во тьме причитала и булькала Долорес. Гондола была пуста. Чернота кружилась, засасывая Марко в себя. Он почувствовал толчок, понял, что лодка остановилась, и прыгнул в воду. Педали были скользкими от слизи. Холодные волны воды лизали его талию. Он пытался найти Долорес в темноте, в воде. Больше не раздавалось ни воплей, ни бульканья.

— Долорес!

Ответа не было. Ни звука. Стук и плеск прекратились.

— Долорес!

Она не сбежала. Бежать было некуда, и он услышал бы плеск. Тогда она была… Его руки нашли чью-то плоть. Мокрую, плавающую плоть. Она упала на борт лодки и ударилась головой. Но прошло всего несколько секунд. Никто не утонет за несколько секунд. Она потеряла сознание, бедняжка. Он затащил ее в лодку. Теперь она отодвинулась, сквозь темноту, когда он усадил ее на сиденье рядом с собой и обнял рукой липкое, влажное платье. Ее голова склонилась на его плечо, пока он растирал ее запястья.

— Ну вот, сейчас. Все в порядке. Разве ты не видишь, дорогая, что теперь все в порядке? Я больше не боюсь. Белль здесь нет. Тут не о чем беспокоиться. Всё будет хорошо.

Чем больше он говорил, тем больше понимал, что это правда. Что он наделал, напугав девушку до полусмерти? Марко проклинал медлительность двигателя, когда лодка с грохотом выехала из туннеля. Механизм работал плохо, но на это не было времени. Он должен был привести Долорес в чувство.

Он поцеловал ее волосы, поцеловал ее в ухо. Ей все еще было холодно.

— Давай же, милая, — прошептал он. — Возьми себя в руки. Это Туннель любви, помнишь?

Лодка выскочила на дневной свет. Марко посмотрел вперед. Теперь они были в безопасности. В безопасности от туннеля, в безопасности от Белль. Он и Долорес… Долорес.

Марко взглянул на нос подпрыгивающей гондолы, скрипевшей под педалями. Он вгляделся в препятствие впереди гондолы, плывущее лицом вверх в воде, словно привязанное к лодке красной нитью, идущей от рассеченного лба.

Долорес!

Она упала в воду, когда выпрыгнула из гондолы, упала и ударилась головой, как ударилась Белль. Именно тело Долорес ударилось о нос лодки и замедлило ее продвижение. Она была мертва. Но если это была Долорес там, в воде, тогда что…

Марко медленно повернул голову. Впервые он взглянул на сиденье рядом с собой, на то, что лежало у него на руках. Впервые Марко увидел то, что он целовал…

…лодка скользнула обратно в Туннель любви.

ДУХ-ПРОВОДНИК

(The Indian Spirit Guide, 1948)

Перевод К. Луковкина

I

Орландо Краун был охотником за привидениями.

Если Вы читаете журналы и воскресные приложения к газетам, то запомните его имя. Орландо Краун — фокусник-любитель, оккультист-самоучка и профессиональный охотник за привидениями. Человек, который постоянно предлагает 25 000 долларов любому медиуму или мистику, способному привести удовлетворительные доказательства загробной жизни. Известны его статьи и разоблачения мошеннических психических явлений. Поэтому, когда я решил написать книгу о спиритизме, вполне естественно было совершить небольшое путешествие в Сан-Диего и разыскать Орландо Крауна.

— Покажите мне привидение, — сказал я.

Краун рассмеялся. Он откинул назад коротко остриженную седую голову и взревел:

— Вот так просто, да? Этот человек хочет, чтобы я показал ему привидение. Успокойтесь, дружище…

Я отнесся к этому спокойно. Я объяснил ему все: кто я такой, зачем пришел к нему и какова тема моей будущей книги. Он перестал смеяться и начал проявлять интерес.

— Естественно, я хотел выяснить подробности из первых рук от эксперта, — сказал я ему. — Вот и пришел к вам.

— Естественно, — согласился он. — Больше здесь нет никого более квалифицированного. И я полагаю, вы поверите мне?

Это был ключ, ключ, который мне нужен. Я всегда удивлялся, почему такой богатый человек, как Орландо Краун, занимается столь необычным хобби. Ответ был — тщеславие.

— Поверю ли я вам? — сказал я. — Ну, если вы окажете мне честь и станете моим консультантом. Я посвящу эту книгу вам.

Краун просиял. Он встал и протянул мне тонкую, мягкую, изящную руку.

— Приходите завтра в два, — пробормотал он. — Думаю, у меня найдется для вас кое-что интересное.

II

Родстер Крауна повернул на юг, и послеполуденное солнце ударило мне в глаза. Мы ехали по немощеной улице, похожей на ответвление проселочной дороги. Лужайки бурых сорняков и песка страдали под солнцем, незащищенные увядшими пальметтами, которые служили аттракционами только для местных собак. Дома прогибались за ржавыми железными заборами. На крылечках, обожженных солнцем и с облупленной краской, раскачивались и тщетно обмахивались от жары миловидные женщины. Белобрысые сопляки выглядывали из-за мокро-зеленых оконных штор. Волны тепла искажали колеблющийся полет мириадов мух, но никак не могли избавить от зловония гниющей растительности, трухлявой древесины, пота, отходов и запаха мусора.

— Вот это место, — сказал Орландо Краун, указывая на дом.

Он, возможно, был экстрасенсом, чувствительным к таким вещам; я не мог отличить эту конкретную лачугу от любой другой. Это было широкое двухэтажное здание, которое когда-то, возможно, красили в желтый цвет. Шторы были задернуты, дверь закрыта, и единственным признаком чьего-то присутствия был потрепанный синий фургон, который лежал на боку у ступенек. Судя по надписи на раме, машину звали Спиди, но я назвал бы ее по-другому.

Мне показалось, что в окне слева, когда мы поднимались по ступенькам крыльца, слегка шевельнулись шторы, но, возможно, я ошибся. Орландо Краун нажал на кнопку звонка, и из дома донесся угрюмый вой. Дверь открыла желтолицая мексиканка. Она смахнула пот с усов, вытерла рукой прядь спутанных волос и сказала:

— Да, что угодно?

— Миссис Хаббард. У нас назначена встреча.

— Я скажу ей. Подождите здесь.

Орландо Краун последовал за ней в холл, а я зашел за ним. Коридор был темным и узким, как чулан. И, как в чулане, пахло нафталином и затхлостью. По обе стороны коридора располагались двери, и девушка вошла в ту, что справа. Мы уселись в плетеные кресла и стали ждать. Мой стул стоял рядом со столиком, заваленным потрепанными журналами. Я взял один из них. Это была копия кинообозрения за январь 1932 года. Орландо Краун улыбнулся мне.

— Похоже, это будет интересно, — шепотом признался он. — Знаешь, обычно есть два типа таких людей. Первый — это старомодный рэкетир — из тех, что ставят большой фальшивый фасад, черные шторы, медные гонги и музыку на органе. Вторая группа занимается обезоруживающей простотой: кляп «естественной среды». Судя по всему, миссис Хаббард принадлежит ко второму типу.

— Как случилось, что вы выбрали ее? — спросил я.

— У меня не было особого выбора, — пожал плечами Краун. — Видите ли, большинство экстрасенсов в этой части страны знают меня в лицо или благодаря репутации. Люто ненавидят, конечно. Но эта миссис Хаббард — новичок.

Он достал и закурил сигарету. Я откинулся на спинку стула и принялся разглядывать фотографии таких современных комических знаменитостей, как Гарри Лэнгдон, Джимми Финлейсон, Энди Клайд и Слим Саммервилл.

Тишина стала гнетущей. Она окутывала, сводила с ума. Зал превратился в огромный гроб. Время шло, но что такое время, когда ты внутри гроба? Кроун притушил окурок сигареты. Я сидел и слушал, как черви пробираются сквозь дерево. Потом дверь открылась, мы подпрыгнули, и девушка-мексиканка сказала: «сюда».

За дверью была обычная гостиная — «приемная» тех дней, когда был построен этот дом, — заполненная обычной резной дубовой мебелью, которую мог бы держать в руках современник королевы Анны. Обои парижского зеленого цвета были затенены во многих местах большими распятиями Христа в медитации, экзальтации и агонии.

Центр комнаты занимал «обеденный гарнитур»; шесть стульев и круглый стол. Миссис Хаббард сидела в одном из кресел, положив локти на стол. Она точно не была миссис Хаббард — боле точным эпитетом было бы «Матушка Хаббард». Толстая, пухлая, краснолицая женщина лет сорока пяти, со свиным пухом на руках и подбородке. Жесткие каштановые волосы были собраны в пучок на затылке под черным платьем с высоким воротом. Было что-то трагическое в ее глубоко посаженных глазах — здесь, если я когда-либо видел таких, была женщина, которая страдала. От похмелья.

— Приветствую вас.

Ее голос был таким же мощным, как и ее тело. Он отскочил от стен и взорвался в наших барабанных перепонках.

— Вы очень проворны, мистер Блох.

Я молча кивнул. Конечно, Орландо назвал мое имя в качестве прикрытия.

— И вы, я вижу, привели с собой гостя.

— Да. Я думал, вы не будете возражать.

— Это…

— Я знаю. — Миссис Хаббард слегка улыбнулась. — Пожалуйста, садитесь, а я постараюсь убедить скептически настроенного мистера Орландо Крауна, что я действительно экстрасенс.

Брови Крауна приподнялись, когда его зад опустился в кресло. Он начал было отвечать, но мексиканка снова открыла дверь и впустила в комнату еще четырех человек. Мы повернулись и уставились на толстого краснолицего мужчину с усами, дородную матрону в цветастом ситцевом платье, бледную блондинку в очках и худую седовласую женщину, которая теребила свои коралловые бусы.

Миссис Хаббард, не улыбаясь, указала им на места за столом. Они сели с легкостью и уверенностью постоянных клиентов, которые бывали здесь много раз до этого. Мексиканка принесла еще один стул и снова исчезла.

Никто не произнес ни слова. Орландо Краун наблюдал за миссис Хаббард. Я наблюдал за Крауном Орландо. Миссис Хаббард, казалось, ни на кого не смотрела. Во всем происходящем ощущалось много странного очарования и старомодного веселья. Я ждал, что что-то произойдет. Ждал, когда закроются жалюзи, когда в темной комнате раздастся шепот, стук и вопли, когда по грифельной доске заскрипит мел, или из уст стонущей женщины вырвется фосфоресцирующий призрак.

Вместо него снова появилась мексиканка. В руках она держала блокнот из дешевой синей бумаги, пачку конвертов и горсть желтых карандашей. Из всего этого вороха вещей в центре обеденного стола миссис Хаббард образовался небольшой беспорядок.

Мы наблюдали, как девушка повернула свои толстые бедра к двери. Краснолицый мужчина теребил усы, матрона играла сумочкой, девушка в очках кашляла, седая женщина перебирала свои коралловые бусы вместо четок.

— Возьмите, пожалуйста, карандаш, лист бумаги и конверт.

Миссис Хаббард была готова приступить к своим обязанностям. Мы все нащупали реквизит, как было указано.

— Наша группа сегодня немного больше, чем обычно, и поскольку есть обычная сдержанность в присутствии посторонних, я чувствую, лучше всего, чтобы вы изложили свои проблемы в письменной форме.

Миссис Хаббард похлопала себя по лбу и улыбнулась.

— Для начала я предлагаю каждому из вас записать по одному вопросу. Если у нас будет время, я буду рад поработать с вашими дальнейшими запросами лично — и в частном порядке, если пожелаете.

В данный момент, честно говоря, самое главное — завоевать ваше доверие. Без него у вас не будет веры ни в мою силу, ни в мои способности помочь вам. Так как некоторые из вас посетили меня сегодня в первый раз, я собираюсь использовать довольно эффектное устройство, чтобы убедить вас в моем экстрасенсорном восприятии.

Глубокий, интеллигентный голос плавно, легко, убедительно вырывался из грубого рта этой толстой, потной старухи.

— Я не большой шоумен — и не могу предложить вам темную комнату, опрокидывание стола, присутствие призраков. Но если каждый из вас напишет вопрос на листе бумаги, сложит его и лично запечатает в конверт, возможно, я смогу продемонстрировать интересный психический феномен.

Последовала пауза, общее чувство неуверенности. Миссис Хаббард не нужно было быть мистиком, чтобы почувствовать это.

— Пожалуйста. Все очень просто. Я зачитаю вам ваши вопросы в том виде, в каком вы их написали, не вскрывая конвертов. — Миссис Хаббард улыбнулась. — Никакого обмана не будет. Вы можете изучить бумагу, карандаши, конверты. Вы не найдете ни углерода, ни воска, ни кислотных обработок, чтобы вывести надпись. Никакого ожидания. Я зачитаю вам ваши вопросы, а затем открою ваши конверты, один за другим. Это должно служить убедительным доказательством тех сил, которые действуют через меня. Тогда я дам вам ответы.

Так что, если вы напишете, пожалуйста, сделайте это, и задавайте искренние вопросы — все, что ближе всего к вашему уму и сердцу…

Краснолицый человек нацарапал что-то на своем листе бумаги и аккуратно сложил его вчетверо. Матрона облизала кончик карандаша и нахмурилась. Я закрыл газету и написал: «будет ли моя новая книга написана к осени?»

Миссис Хаббард никак не могла прочесть наш почерк. Она встала и подошла к маленькому карточному столику, стоявшему в углу комнаты. Она придвинула лишний стул и уселась за стол, ожидая, пока мы сложим листы и зашуршим.

— Принесите ваши конверты лично, пожалуйста, — попросила она. — Я не хочу, чтобы меня обвинили в подмене.

Мы прошли мимо стола и снова сели, наблюдая, как она собирает шесть конвертов, тщательно перемешивает их и кладет на угол стола. Она разложила их веером перед собой и нахмурилась. Наши стулья заскрежетали, когда мы повернулись к ней. Она включила лампу у себя за спиной и достала проволочную корзину для бумаг. Не было ни переключения, ни ловкости рук, ни проводов, ни зуммеров, ни каких-либо трюков. Мы уставились на миссис Хаббард, а она — на конверты. Ее лоб сморщился. Толстая рука наугад протянулась и вытащила из центра веера конверт. Она приложила его к складкам над глазами. Ее глаза закрылись. Потом она заговорила, и ее голос донесся откуда-то издалека — из глубины ее самой, из глубины конверта.

— Должен ли я продать свою собственность синдикату или продержаться до первого предложения? — прошептала она.

Краснолицый, усатый человечек выскочил, как чертик из табакерки.

— Вот именно! — крикнул он. — Ей-богу, это мой вопрос!

Орландо Краун и глазом не моргнул. Все остальные наклонились вперед, напряженные от волнения. Миссис Хаббард, не открывая глаз, улыбнулась нам.

— Пожалуйста, сдержите свой энтузиазм. Это мешает сосредоточиться. — Она вскрыла конверт, открыла глаза, небрежно взглянула на листок и положила его в плетеную корзину. И все это время она продолжала говорить. — Насколько мне известно, мистер Роджерс, эта собственность, о которой вы говорите, состоит из блока из восьми участков, расположенных к югу от Сан-Хуан-Капистрано, на 101-а, на побережье. Этот синдикат, о котором вы говорите…

Роджерс открыл рот, и она замолчала.

— Конечно, я не буду называть имен, если вы предпочитаете. Но правда ли, что они планируют построить отель на том месте? И что вчера они предложили вам 18 000 долларов наличными для прямой продажи, в то время как вы держитесь за 25 000 долларов? Я так и думала. Похоже, что, если вы откажетесь, они предложат вам 20 000 долларов в четверг. Если вы все же откажетесь и от этой суммы, в понедельник они примут вашу цену.

Не останавливаясь, пухлая рука отыскала другой конверт, прижала его к красному лбу. Глаза медиумы были закрыты, а рот открыт.

— Будет ли моя новая книга написана к осени?

Она читала мой вопрос, не открывая конверта!

Я снова попытался пронзить Орландо Крауна мягким взглядом. Я пытался понять происходящее. Должен быть какой-то нюанс, где-то была какая-то фальшь, но это было слишком для меня. Она прочитала мой вопрос, не вскрывая конверт. У меня отвисла челюсть, когда я смотрел на него. Хаббард продолжала небрежно вскрывать конверт и медленно извлекать сложенную бумагу. Она раскрыла ее, а потом… ее рот открылся. Что-то красное вспорхнуло на стол; что-то дерзкое и наглое, с изображением полуобнаженной девушки на малиновом фоне.

Это была обложка журнала «Кинообозрение», который я читал в холле!

Орландо Краун вскочил на ноги, хватаясь за обложку.

— Мой вопрос, я полагаю, — сказал он.

Миссис Хаббард судорожно глотала слова. Когда они приходили, то звучали в сладкозвучном ритме.

— Ах ты грязный, вонючий, паршивый скунс! — сказала миссис Хаббард.

III

Она не могла убежать. Мы столпились вокруг стола, и Орландо Краун, больше не произнося ни слова, протянул руку.

— Видите ли, все очень просто. Весь этот трюк стар как мир. В то время как зрители ищут зеркала, радиоэлектронные глаза и всевозможные сложные устройства, фальшивый мистик просто использует старую систему. Все, что ей для этого нужно — марионетка. В данном случае это был Роджерс.

Краснолицый человек, который выскочил, как чертик из табакерки, теперь выглядел так, словно вот-вот рухнет. Но проницательный Мистер Краун теперь крепко держал его за руку.

— Вот как это работает. Марионетка пишет свой вопрос и запечатывает его, как и все остальные, но помечает конверт — просто царапнув ногтем, вот здесь, на краю. Медиум ищет знак и может с первого взгляда распознать, какой из конвертов принадлежит ее сообщнику. Здесь.

Он поднял один из нераспечатанных конвертов.

— Этот конверт она хранит до последнего. Что она делает, так это вызывает вопрос марионетки, который был согласован заранее. Он вскакивает и начинает суетиться, услышав свой вопрос, а она открывает конверт, который прижимает ко лбу. Естественно, это один из конвертов, содержащих вопрос. Она читает его и кладет в корзину. Отвечая на вопрос мистера Роджера — с убедительными подробностями, — она на самом деле читала вопрос мистера Блоха из вскрытого конверта. А потом со следующим конвертом она ответит мистеру Блоху и откроет мой. Но когда она задала вопрос мистеру Блоху, то вскрыла мой конверт, и это было ее ошибкой.

— Ах ты, паршивая крыса, — пробормотала миссис Хаббард. — Чего ты хочешь от меня?

Краун пожал плечами.

— На самом деле от вас ничего, кроме вашего обещания прекратить заниматься мошенничеством над людьми, которые нуждаются в подлинной помощи авторитетных консультантов. Я не думаю, что вы сможете дальше проворачивать здесь свои фокусы.

— Будь ты проклят!

— Осторожнее! Следите за своим языком. Не очень-то похоже на леди, миссис Хаббард. Конечно, внешность так обманчива, что вы все должны помнить об этом. Например, миссис Хаббард здесь не пользуется дамским языком, потому что она действительно не совсем леди. На самом деле.

Рука Орландо Крауна опустилась, чтобы погладить матушку Хаббард по голове. И снова поднялась, сжимая в руках куцый парик. Мы уставились на толстого лысого мужчину, который вцепился в край стола мускулистыми руками и выругался хриплым голосом, призывающим нас всех убираться из комнаты. Когда мы вышли наружу, Краун повернулся к остальным и вежливо поклонился.

— Друзья мои, — сказал он. — Я думаю, что наш маленький сеанс со сверхъестественными явлениями окончен.

— Ну, я никогда такого не видел!

— Из всех вещей…

Они рассыпались по улице, болтая и тараща глаза. Все, кроме старушки с коралловыми бусинами. Она придвинулась ближе, когда мы с Крауном направились к нашей машине.

— Прошу прощения, — фыркнула она. — Я просто хотела поблагодарить вас за то, что вы там сделали.

— Не стоит благодарности. — Краун улыбнулся и открыл дверцу машины.

— О, но вы мне очень помогли. Эта ужасная женщина — я имею в виду мужчина — почти убедил меня. Я неделями приходила к нему за советами, а он чуть не увел меня от миссис Принн.

— Миссис Принн?

— Да. Она настоящий медиум. Я имею в виду самый настоящий, а не фальшивый.

Краун подмигнул мне, но взгляд, которым он одарил женщину, был серьезным.

— Мадам, если вы позволите мне так выразиться, все медиумы — шарлатаны.

— О нет! — Старая леди приложила руку к щеке. — Может, здесь и много таких мошенников, как этот, но только не миссис Принн! Она не пытается обмануть вас трюками — она просто вызывает духи умерших. У нее есть дух-проводник, понимаете ли.

Краун нетерпеливо взглянул на часы.

— Очень интересно, — сказал он. — Но я уверяю вас, как опытный исследователь, что никогда не сталкивался с подлинным медиумом, подлинным призраком или духом-проводником.

— Вам нужно познакомиться с Малым Топором, — сказала ему женщина. — Он индеец.

— Дух-проводник — это индеец? — спросил я. — Знаете, я всегда об этом думал. Почему все медиумы работают через индейских духов-проводников?

Орландо Краун кашлянул.

— Нам надо бежать, — сказал он. Затем, обращаясь к женщине: — Мы возвращаемся в центр. Если вас не затруднит подвезти…

— Спасибо. — Пожилая дама чопорно поклонилась и открыла заднюю дверцу родстера. — Я думаю, что в данных обстоятельствах знакомство оправдано. Я — миссис Селия Брюстер.

Мы назвали свои имена. Пока ехал, Краун рассыпался в любезностях.

— Нет, — ответила миссис Брустер. — Не совсем так! Я должна была узнать вас по фотографиям в газете — Орландо Краун! Да ведь вы известная личность.

Опять задета ахиллесова пята. Краун положительно ухмыльнулся от удовольствия.

— Да, даже миссис Принн рассказывала мне о вас.

— Надеюсь, не очень лицеприятно.

— Ну… — старушка смущенно теребила свои четки. — Естественно, будучи истинным медиумом, она весьма возмущена некоторыми вашими высказываниями о спиритизме.

— Не думаю, — пробормотал я.

— Но если бы вы только могли видеть, что она делает, то уверена, что вы бы взяли назад все свои слова о подделке, — продолжала Миссис Брустер. — Она помолчала. — Если подумать, почему бы вам не посмотреть, как она работает? Да, почему бы вам не навестить миссис Принн в качестве моих гостей?

— Дорогая леди, — начал Краун.

— Это была бы такая честь, — продолжала тараторить милая дама. — Такая большая честь, когда великий исследователь присутствует на одном из ее сеансов.

Она снова затронула нужную струну. Краун взглянул на меня.

— Ну, на самом деле мне это не очень интересно. Но Блох ищет здесь какой-то материал, и я пообещал взять его с собой. Что скажете? Может быть, желаете посмотреть один из старомодных сеансов привидений, с опрокидыванием столов, скелетами и музыкальными трубами?

Он хотел, чтобы я сказала «да». Я сказал «да».

— Очень хорошо. Конечно, вы не должны сообщать мое имя миссис Принн. Я ее не знаю, и она не захочет со мной встречаться.

— Как скажете, мистер Краун. Уверена, это будет полезный опыт для вас обоих. Я знаю, вы убедитесь в реальности всего происходящего.

— Или вы убедитесь раз и навсегда, что это глупая подделка, — парировал Краун. — Индийские духи-проводники, да? Вождь Ваху, вроде того?

— Малый Топор, — поправила его миссис Брюстер с мрачной улыбкой. — Он принадлежал к племени оглала-сиу, в мирской жизни. Впервые он проявил себя перед миссис Принн в 1924 году, когда она была еще совсем девочкой. С тех пор он служил ее духом-проводников, принося послания от тех, кто прошел мимо…

— Столько за сообщение, — перебил его Краун. — Кстати, сколько старая мошенница взяла с вас?

— О, пожалуйста, мистер Краун, лучше бы вы так не говорили! Неужели вы не можете хотя бы отбросить скепсис до встречи с миссис Принн?

— Извините. Кстати, когда вы планируете эту экскурсию?

— У меня назначена встреча завтра вечером, в девять. Это было бы удобно?

— Конечно. — Краун подкатил машину к обочине и открыл дверцу. — Мы паркуемся здесь, если это удобно. Предположим, я заеду за вами завтра вечером в восемь тридцать. Где вас найти?

Миссис Брюстер назвала адрес, и Краун кивнул, когда она вышла из машины.

— А теперь прощайте, — сказала она, размахивая четками.

— До свидания, — крикнул Краун. И пробормотал себе под нос: — Байки про деревянных индейцев.

IV

На следующий вечер Краун был в прекрасной форме. Пока мы ехали за миссис Брюстер, он долго потчевал меня рассказами о фальшивых сеансах, телекинезе с использованием магнитов и удилищ. Не смягчил он и своих замечаний, когда миссис Брюстер присоединилась к нам и мы направились в апартаменты медиума.

— Вы спрашивали меня о Шефе Насморке…

— Малый Топор, — терпеливо поправила миссис Брюстер.

— Тогда называй его как хочешь. Во всяком случае, Блох поднял вопрос о том, почему большинство медиумов, похоже, имеют индийских духовных наставников.

— Меня это интересует, — сказал я. — Зачем все время придираться к бедным индейцам?

Миссис Брюстер фыркнула, но тут же затихла, когда Краун ответил ей беззлобной улыбкой.

— Много лет назад, когда спиритизм впервые расцвел на континенте в коммерческом отношении, медиумы увидели в благородном Красном человеке идеальную персонификацию. Поначалу европейцы были без ума от произведений Купера; последующие поколения жадно поглощали мрачные триллеры, построенные вокруг подвигов Буффало Билла. Индийцы были экзотикой для европейцев, как и индусы для нас. И разве не все индейцы изображались «проводниками» в западных романах того времени? Рассуждения были просты — если вождь Горячая Нога мог найти свой путь через бездорожье Уокигана, то, несомненно, он мог бы проложить путь и через мир духов.

Кроме того, когда проводник-индеец говорил устами медиума, он мог говорить на тарабарском языке. Никто не понимал индийских языков, поэтому медиум мог выкрикивать почти все, что угодно, и выглядеть при этом достоверно.

Так что, как видите, это всего лишь старый обычай — использовать индейского духа-проводника. Никто, кажется, не удивляется, почему хорошие индейцы — то есть мертвые — почему-то околачиваются вокруг толстых старух и помогают им пробраться в Призрак-вилл.

— Но проводник миссис Принн — не выдумка, — мягко возразила миссис Брюстер. — Малый Топор действительно жил когда-то. Если вы читали что-нибудь по индийской этнологии или истории Сиу, вы найдете его имя. Он погиб в битве при Литтл-Бигхорн. Резня Кастера[8]. Он может рассказать вам подробности, абсолютно достоверные доказательства…

— О которых ваша миссис Принн читала в книгах в публичной библиотеке, — закончил за нее Орландо Краун.

— Я бы хотела, чтобы вы воздержались от предвзятости в отношении миссис Принн, — сказала старуха, нервно теребя свои коралловые четки. — Потому что я знаю, что вы будете приятно удивлены.

— Думаю, она удивится, — мрачно ответил Орландо Краун. — И сомневаюсь, что ей это понравится.

— Я не назвала ей вашего имени, но даже если она узнает, это не будет иметь значения. Госпожа Принн приветствует испытания ее медиумизма. Если бы вы только знали, что она рассказывала мне о тех, кто являлся к ней! И в самый первый раз она узнала обо мне все без моего ведома; она рассказала мне вещи, которые я никогда никому не открывала. О, это будет замечательный опыт для такого скептика, как вы, мистер Краун!

— По-видимому, он начинается уже сейчас, — заметил он, когда машина въехала на подъездную дорожку богато украшенного жилого дома. Слуга сел за руль и припарковал родстер, когда мы направились к отделанному хромом фойе и поднялись на лифте на седьмой этаж.

— Что у вас там? — прошептал я, указывая на маленькую черную сумку, которую Краун держал в одной руке.

— Увидите, — ответил он. — Это все часть того замечательного опыта, который у нас будет. Я не думаю, что миссис Принн пойдет на это, и я знаю, что Малый Топор будет чертовски зол.

Лифт высадил нас перед модернистской светлой дубовой дверью. Миссис Брустер позвонила в колокольчик и получила такой же ответ — только на октаву выше. Один только звук говорил мне, что этот сеанс будет весьма контрастировать с вчерашней мерзкой постановкой. Мое предположение оказалось верным. С того момента, как слуга в тюрбане открыл дверь и пригласил нас войти, мы перенеслись в экзотический мир.

Только голливудский экстремал мог спроектировать эту гостиную. Все было черным. Черные бархатные портьеры покрывали стены, черная ткань покрывала низкую, модернистскую мебель с эбеновыми рамами, черные велюровые ковры покрывали черный кафельный пол. В стенах через равные промежутки располагались ниши, в которых помещались статуэтки — черные, конечно, — в которых я узнал выходцев из примитивной мифологии или восточных ремесленников. Тусклый свет освещал фигуры многорукого Кали, ухмыляющейся Баст и таращащего глаза тибетского бога грома. Я почувствовал запах ладана и духов. А еще я учуял запах денег и крысы. Краун подмигнул мне в полумраке, но миссис Брустер была явно впечатлена. Мы сидели и ерзали, когда снова зазвонили колокольчики, дверь открыл индус, и несколько других искателей тайны вошли в гостиную. Они нервно посмотрели на нас, но никто не произнес ни слова.

Кали махнула рукой. Баст усмехнулся. Тибетская фигура вытаращила глаза. И благовония посылали извилистые пряди аромата через задрапированную темноту. Наркотики, гипноз, самовнушение? Возможно, все это сыграло свою роль, но через некоторое время я забыл, что все это было фальшивой декорацией, я забыл, что у меня потеют под мышками, я забыл, что нет никаких сверхъестественных проявлений. Я закрыл глаза, и тут откуда-то издалека донеслась музыка, звучно прозвучал гонг, и я вместе с остальными направился в другую гостиную, где ждал паучиха.

Она сидела за гигантским восьмиугольным столом, сплетенным словно из деревянной паутины, чтобы ловить глупых мух. Она сидела там, одетая в темноту, и когда она склонила свою черную голову, я увидел белую часть, которая изогнулась, как вечный вопросительный знак. Ее глаза были глубокими озерами, а голос, казалось, исходил скорее из них, чем из ее рта. Ее руки странно двигались. Сибил — жест приветствия, каким она приветствовала нас и призвала нас, чтобы занять наши места вокруг стола. Восемь мест, восемь человек.

Я не сразу взглянул на Крауна. Орандо Краун был явно невосприимчив к экзотическим влияниям. Его маленькие глазки осмотрели комнату и моргнули, изучая все, что они видели. Он заметил занавески, свет свечи, глубокую нишу в дальнем конце комнаты, толстый ковер на полу, высокий потолок с балками, установленными так, чтобы заслонять слабое мерцающее пламя свечей.

Потом он посмотрел на миссис Принн. Он осмотрел ее черное бархатное платье, разглядывая длинные рукава с пышными оборками. Он взглянул на ее пышную юбку и свободные туфли, которые она носила, а затем толкнул меня, когда остальные заняли свои места, и сумел прошептать:

— Да ведь у нее тут все подстроено, сами видите — просто старомодная ведьмачка с достаточным количеством реквизита в одежде, чтобы снабдить целое племя индейцев.

Я кивнул, а затем, когда миссис Принн взглянула на нас, сел рядом с ней. На мгновение она закашлялась, потом зашуршала, откинулась на спинку кресла. Затем наступила долгая минута полной тишины. Ни органной музыки, ни гонга, ни курантов. Ничего кроме беззвучного шевеления теней в комнате, которая была вне этого мира.

Там сидела миссис Принн. Ее платье словно было из черного дерева, а тело вырезано из мрамора. Мы ждали, пока статуя заговорит.

— Здравствуйте. В этот вечер среди нас есть незнакомцы.

Миссис Брустер открыла рот, но одного взгляда медиума было достаточно, чтобы успокоить ее.

— Это не имеет значения. Мы приветствуем присутствие новообращенных. Даже присутствие неверующих не смущает нас. Нет большего блага для дела, чем обращение скептика к истине. — Я вижу, что джентльмен в конце, — она кивнула на Орландо Крауна, — взял на себя смелость принести черный саквояж. Из предыдущего опыта я предполагаю, что он попытается провести какой-то тест.

Она уставилась на Крауна с мрачной улыбкой.

— О, я сожалею об этом, миссис Принн. Наверное, мне следовало сказать вам. Этот господин…

— Нет нужды объяснять, миссис Брустер. Мне достаточно того, что они твои гости. — Улыбка стала менее мрачной. — Если наши скептически настроенные друзья пожелают каким-либо образом проверить этот сеанс, я буду только рада сотрудничать.

Краун положил свою сумку на стол. Все разинули рты.

— Чего же вы хотите? — промурлыкала миссис Принн. — Вы хотите заклеить двери скотчем, запечатать их? Посыпать пол пудрой? Натянуть веревки через всю комнату или сети? Не хотите ли связать мне руки и ноги? Считайте меня добровольным мучеником на алтаре науки.

В ее тоне прозвучала едва уловимая насмешка, и Орландо Краун ответил:

— Ничего столь сложного, уверяю вас. Я просто подумал, что было бы интересно изменить обычную процедуру — соединение рук, обычную на сеансе.

— А что вы предлагаете взамен?

— Это.

Орландо Краун вывалил на столешницу груду сверкающего серебра.

— Наручники! — выдохнула миссис Брюстер. — О, вы же не собираетесь надеть на нее наручники?

— Не только на нее, но и на всех нас. Видите ли, я привез дюжину пар; хватит с запасом.

— Но…

— Все в порядке, — сказала миссис Принн. — Мы приветствуем тесты. Полагаю, вы хотите немедленно надеть их нам на запястья. Так что, если нет возражений, я попрошу Чардура сделать мне одолжение.

— Я лучше сам займусь этим, — пробормотал Краун.

— Как пожелаете.

Орландо Краун действовал быстро. Он обошел вокруг стола, связывая запястье с запястьем, пробуя и проверяя каждый комплект наручников и довольно надежно фиксируя их на месте. Мы сидели, прикованные друг к другу цепями, и у нас не было ни одного недостающего звена.

— А теперь позовите, пожалуйста, Чардура. — Краун сел. — Он может надеть на меня браслеты и замкнуть круг.

Появился Чардур, приковав Крауна наручниками между мной и миссис Брюстер.

— Неужели сахиб хочет, чтобы я сохранил ключ? — осведомился индус.

— Ни за что на свете! Сахиб хочет, чтобы вы вложили ключ ему в рот.

— В его?

— Ты поймал меня, брат! Положи его мне в рот; я хочу знать, где он будет, когда погаснет свет.

Орландо Краун широко улыбнулся, и ключ скользнул в его ухмыляющийся рот.

— Вы можете уйти и запереть дверь, Чардур, — сказала миссис Принн. — Но, пожалуйста, перед уходом погасите свечи.

— А после этого, — крикнул Краун, — будь добр, покажись в дверях, когда будешь выходить. Только ради меня.

Свет исчез. Как и Чардур. Восемь из нас сидели в темноте вокруг стола, скованные вместе наручниками, как заключенные в трюме невольничьего корабля. Я не знаю, каково это на самом деле, но мне кажется, что воздух наполнен скрипами и стонами, хриплым дыханием и скрипом ветра, моря и сил снаружи.

Силы за пределами комнаты…

Мы не были на невольничьем корабле, но эти внешние силы присутствовали. Скрипы, стоны. Холодный ветер, вздыхающий и кружащийся. И голос миссис Принн откуда-то издалека. Глубокий голос, в глубокой темноте.

— Ты меня слышишь? Ты можешь услышать меня? Я призываю… призываю… ты слышишь?

Молчание.

— Я пытаюсь заставить тебя услышать… мы ждем… Я пытаюсь проиграть… с ним трудно бороться… теряю свой…

Тишина.

— Я иду.

Это был не ее голос. Я слышал подражателей, чревовещателей и пьяных шлюх в тавернах — но ни одна женщина не может по-настоящему подражать глубокому басу мужчины. Это был мужской голос, гортанный и напряженно ворвавшийся сквозь черные барьеры.

— Трудно найти дорогу. Кто-то борется с кем-то злым.

Он говорил, как индеец. Это был голос индейца. А потом — он явился и был похож на индейца!

Над головой миссис Принн сгустилась белизна. Она не была фосфоресцирующей или блестящей; она не давала никакого свечения, проливаемого хоть на один дюйм окружающего пространства. Это была просто бесформенная белизна, обретавшая очертания. Я увидел, как голова и руки мужчины высунулись из отверстия в темноте — отверстия, которое могло быть открытым ртом миссис Принн. Индеец? Я не был уверен, даже когда увидел единственную косу на бритом черепе. Появился клювастый нос, а затем покрытые шрамами и краской щеки.

— Мой Малый Топор.

Я ждал этого, и я ожидал, что это будет банально. Но это было не так, потому что я увидел лицо, возникшее из ниоткуда, услышал голос, возникший из ниоткуда. Или откуда-то не из этого мира.

— Я пришел предупредить. Зло здесь. Очень много. Враг.

Запястье в наручниках, прикрепленное к моей левой руке, теперь двигалось медленно. Кольцо дергала меня за руку вверх.

— Я вижу его. Седовласый мужчина. Создает проблемы. Я знаю имя. Орландо Краун.

Послышался громкий вздох, и на этот раз я понял, что его издает рот миссис Принн. Остальные тяжело дышали. Я прислушался, но в то же время почувствовал, как запястье Крауна двигает мое вверх, к его рту. Внезапно я понял его план. Ключ он держал во рту с определенной целью. Теперь он намеревался освободить свои запястья от наручников и подкрасться поближе, чтобы исследовать индейского духа-проводника. Умный человек, Орландо Краун. Но, видимо, Малый Топор не разделял моих чувств к нему. Ибо гортанный голос доносился дальше.

— Он не верит. Он не хочет правды. Он хочет создавать проблемы, хвастаться и лгать. Духи знают. Духи ненавидят. Духи посылают меня предупредить.

Фальшивка или нет, но миссис Принн знала имя Крауна. Но откуда она могла знать, что…

— Он сейчас же снимет наручники!

Гортанный голос был торжествующим криком.

— Он пришел, чтобы найти меня. Нельзя этого делать. Не подходи!

Краун ускользнул от меня за столом. В темноте послышался приглушенный шум движения. Белое пятно закружилось и понеслось.

— Назад! Нет — это запрещено!

Я услышал, как у Крауна перехватило дыхание, и понял, что он снова отступает к своему креслу, когда белая фигура Малого Топора взмыла вперед, заставляя его отступить. Гортанный голос раздался почти у самого моего уха.

— Духи повелевают отомстить!

Это были последние слова, которые я услышал. Но я услышал крик, а затем что-то еще — звук, который, я уверен, не произносился больше полувека на земле. Раздался еще один крик, стон, а затем крики поднялись со всего стола. Белое пятно зависло над Крауном; я попытался ухватиться за него, но не почувствовал ничего, кроме ледяной волны, скользнувшей вверх по руке и вниз по позвоночнику.

Первый крик исходил от Крауна, перекинулся на других сидевших, и теперь миссис Принн кричала нормальным голосом.

— Свет! Скорей — огни!

Шокирующая фигура превратилась в ничто. На мгновение воцарилась темнота, а потом… Чардур вошел в комнату и щелкнул выключателем.

Я рассказал все так, как это произошло, или так, как я думал, что это произошло там, в темноте, с отвлечением от призрачной формы, призрачного голоса и последнего момента безумия, чтобы стереть все разумные воспоминания. Я рассказал все так же, как и говорил полиции, и больше никто ничего не мог добавить к этой истории. Миссис Брюстер больше ничего не знает, миссис Принн не может объяснить. Полиция не хочет верить, что сеанс был подлинным. Полиция не желает верить в существование индейского духа-проводника. Но нет ничего иного, объясняющего то, что произошло — этот последний ужасный звук, который я определяю как боевой клич, и то, что мы увидели, когда зажегся свет…

Да, зажегся свет, и я снова увидел Орландо Крауна, сидящего в своем кресле. Я уставился на его голову, которая была похожа на ведро с кровью и мозгами, переливавшимися через край. Может быть, есть индийский дух-проводник, а может быть, и нет, но, глядя на окровавленные обломки головы Орландо Крауна, я наконец поверил.

С Орландо Крауна сняли скальп!

ПЕРЕМЕНА В СЕРДЦЕ

(Change of Heart, 1948)

Перевод Б. Савицкого

В моих детских фантазиях это превращалось то в солнце, то в луну, то в звезду, а то становилось вращающейся серебряной планетой, удерживаемой на своей орбите сверкающей цепочкой. Дядя Ханси крутил это перед моими глазами в те далёкие воскресные дни. Иногда он позволял мне прижимать ледяную поверхность к уху, и тогда я слышал чарующую музыку сфер, исходящую изнутри.

Теперь это всего лишь старые часы; наследство, оставленное мне на добрую память. Вмятины покрывали потускневший изношенный корпус, а глубокие царапины многократно пересекали искусно выгравированные инициалы.

Я отнёс часы в лучшую ювелирную мастерскую на авеню, но получил вежливый отказ.

— Извините, мы ничем не сможем помочь. Вам стоило бы поискать какую-нибудь небольшую мастерскую, где ещё остались часовщики старой школы.

Мастер небрежно положил часы на стойку, даже не догадываясь, что это не какой-то там никчёмный хлам, а умирающая планета, угасающий мир, затухающая звезда моего детства.

Поэтому я осторожно опустил маленький мирок в карман и вышел оттуда. По дороге домой я совершенно случайно набрёл на мастерскую Ульриха Клемма.

Густой слой летней пыли покрывал полуподвальное окно, а буквы на вывеске выцвели, но всё же привлекли моё внимание.

«УЛЬРИХ КЛЕММ, ЧАСОВЩИК».

Я спустился на пять ступеней, повернул дверную ручку и окунулся в бурлящую какофонию звуков. Неистовое хихиканье, дразнящие шёпоты, пронзительные трели. Размеренные механические ритмы, установленные в извечном порядке, — Завет Времени.

С затенённых стен на меня воззрились лица. Большие и маленькие, круглые и овальные, подвешенные высоко и низко — эти циферблаты в мастерской Ульриха Клемма, тикающие и глазеющие.

Убелённую сединой голову часовщика окружал ореол электрического света от лампы, закреплённой над верстаком. Старик медленно поднялся и пошаркал к стойке. Его шаги заглушал шум, порождённый множеством часовых механизмов.

— Что угодно? — спросил он.

Я всмотрелся в его лицо — лицо дедушкиных часов: обветренное, выдержанное, стойкое, непостижимое.

— Я хочу, чтобы вы взглянули на это, — сказал я. — Мне это завещал дядя Ханси, но обычные мастера, похоже, не знают, как привести это в рабочее состояние.

Когда я положил на стойку часы дяди Ханси, лицо дедушкиных часов наклонилось вперёд. Все лица со стен тоже смотрели, открыв рты.

Ульрих Клемм глубокомысленно кивнул. Его узловатые руки (Я подумал: «Неужели у всех дедушкиных часов узловатые стрелки?») перенесли мои часы на хорошо освещённый верстак.

Я наблюдал за его руками. Они не дрожали. Пальцы внезапно превратились в инструменты. Они прощупывали, исследовали, открывали, разбирали.

— Да. Думаю, что смогу их исправить. — Он обращался не только ко мне, но и ко всем лицам на стенах. — Это будет нелегко. Многие детали давно сняты с производства. Мне придётся их специально изготовить. Однако часы великолепны, и они будут стоить затраченных усилий.

Я открыл рот, но не смог вымолвить ни словечка. Лица на стенах говорили за меня.

Внезапно гул перерос в звонкое крещендо. Лица смеялись, булькали и визжали; полторы сотни голосов, акцентов, языков и интонаций встретились и смешались. Шесть раз голоса возвышались и понижались, провозглашая.

— Шесть часов, дедушка.

Нет, это не моё воображение. Я действительно слышал голос. Не механический голос, а другой. Тот, который исходил из тонкого белого горла девушки, появившейся из жилой части мастерской.

— Да, Лиза? — Старик склонил голову набок.

— Ужин готов. Ой, извините… Я думала, что вы один.

Я уставился на девушку. В свете лампы её волосы казались золотистыми, а кожа серебристой. Лиза. Внучка. Часы тикали, и что-то учащённо билось в моей груди.

Лиза улыбнулась. Я улыбнулся. Ульрих представил её. И я схитрил. Я, перегнувшись через стойку, искусно завёл разговор, побуждая старика рассказывать о чудесах часового механизма и о старых добрых временах, когда он считался известным на всю Швейцарию часовщиком.

Это было не очень сложно. Ульрих пригласил меня разделить с ним трапезу, и вскоре я очутился в одной из жилых комнат, выслушивая его дальнейшие воспоминания.

Он толковал о золотых днях часового механизма, об автоматах: о механических шахматистах; о птицах, щебечущих и летающих; о солдатах, марширующих под звуки походных труб; об ангелах, хором возвещающих с колоколен о наступлении нового дня и обнажающих мечи против сил зла.

Ульрих показал мне картину, висящую на стене; картину, которую спас несколько лет назад, когда он и Лиза бежали из Европы в убежище этой маленькой мастерской. Картина представляла собой пейзаж с железнодорожными путями, проходящими через горный перевал. Старик намотал пружину сбоку рамы, и поезд промчался вверх по склону из одного туннеля в другой. Это была чудесная картина, и я не смог скрыть свой восторг.

Но никакая картина, даже самая автоматизированная, не могла усладить мой взор лучше, чем прекрасная Лиза. И пока мои уста отвечали старику, мои глаза отвечали девушке.

Я и она почти не разговаривали друг с другом. Она случайно порезала палец во время подачи мяса, и я перевязал его, когда закапала кровь. Мы перебросились лишь парой слов о погоде и о прочих пустяках. Но когда я собрался уходить, то получил приглашение посетить вновь Ульриха Клемма. Прощаясь, Лиза благосклонно улыбнулась и приязненно кивнула, и она улыбалась и кивала в ту ночь в моих безмятежных снах.

Вот причина, по которой я частенько наведывался в маленькую мастерскую даже после того, как мои часы были полностью восстановлены и возвращены мне. Ульрих Клемм наслаждался моими визитами — он целыми часами непререкаемо вещал, фонтанируя историями о механических чудесах, сотворённых им на старой родине, о королевских заказах, о заслуженных медалях и прочих наградах.

— Нет ничего такого, что я не смог бы постичь, всерьёз взявшись за это дело, — часто повторял он. — Вся природа — просто механизм. Когда я был юношей, мой отец хотел, чтобы я стал хирургом. Но человеческое тело — божье творение, полное недостатков. Хороший хронометр — вот истинное совершенство.

Я внимательно слушал, утвердительно кивал, терпеливо ждал и со временем достиг своей цели.

Лиза и я постепенно сдружились. Мы улыбались, разговаривали, гуляли. Мы ходили в парк и посещали театр.

Всё оказалось просто, когда рухнул барьер недоверия. У Лизы здесь не было друзей, а о школьных подругах остались лишь воспоминания. Ульрих Клемм дорожил внучкой с болезненной ревностью. Она и только она никогда не подводила его; она беспрекословно подчинялась его воле. Именно этого желал старик — он любил автоматы.

А я любил Лизу. Лиза девочка, Лиза женщина. Я мечтал о её пробуждении; о её выходе в огромный мир, раскинувшийся за пределами четырёх стен мастерской. Я признался ей в своих чувствах и посвятил в планы на будущее.

— Нет, Дейн, — произнесла она. — Он никогда не отпустит меня. Он стар и останется совсем один. Если мы подождём, то через пару лет…

— Проснись, — возразил я. — Это Нью-Йорк, двадцатый век. Ты совершеннолетняя. И я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж. Сейчас.

— Нет. — Она тяжело вздохнула, покачав головой как-то механически, словно автомат. — Мы не можем так поступить с ним.

Это пережиток тёмных веков. Это иной мир, где нет места моему офису в верхней части города, маркетинговому исследованию, проекту по открытию филиала в Детройте.

Я рассказал о назначении в Детройт. Я настоял на неотложном разговоре с Ульрихом. Лиза плакала и умоляла, но, в конце концов, я пошёл к старику и всё ему выложил начистоту.

— Я собираюсь жениться на Лизе, — выпалил я. — Я собираюсь взять её с собой. Сейчас.

— Нет-нет-нет-нет! — возмущённо тикали часы.

— НЕТ-НЕТ-НЕТ! — негодующе гудел часовой бой.

— Ты не можешь забрать её! — кричал Ульрих Клемм. — Она — всё, что у меня осталось! Никто и никогда не отнимет её у меня! Никогда!

Вступать в бесполезный спор не имело смысла. И когда я умолял Лизу сбежать вместе со мной, она повернула ко мне чистое совершенство циферблата и тихонечко тикнула:

— Нет.

Ибо Лиза являлась шедевром старика. Он потратил годы, совершенствуя её послушание. Я понял, что никогда не смогу вмешаться в тончайшую работу Ульриха Клемма.

И я ушёл, унося в кармане серебряные часы на цепочке; зная, что никогда не смогу найти цепочку, которая связала бы меня с Лизой. В течение следующих нескольких месяцев я часто отсылал письма из Детройта в мастерскую, но в ответ не получил ни строки.

Я отписал другу, попросив передать Лизе весточку от меня. Серебряные часы в моём кармане отсчитывали дни, недели, месяцы, а затем я вернулся в Нью-Йорк.

И услышал, что Лиза умерла.

Друг, выполняя мою просьбу, зашёл и обнаружил, что мастерская закрыта и выглядит заброшенной. Обойдя дом, он постучал в заднюю дверь и разбудил Ульриха Клемма. Немощный худой старик сказал, что у Лизы случился сердечный приступ. Она умерла.

Придя через несколько дней, мой друг не смог никого разбудить. Но траурный венок на парадной двери мастерской без слов поведал мрачную историю о смерти.

Я поблагодарил своего информатора, горестно вздохнул, сокрушённо покачал головой и вышел на зимнюю улицу.

Вечер выдался холодным. Дыхание перехватывало от яростных порывов ветра, а ноги по щиколотку тонули в снегу, когда я спускался по ступенькам к двери Ульриха Клемма. Мороз покрыл стекло затейливым белым узором, будто свадебный торт, и я не мог заглянуть в мастерскую сквозь ледяной покров.

Моя рука, облачённая в перчатку, подёргала дверную ручку. Дверь гремела, но не открывалась. Я громко постучал. Старик чуток глуховат, но он должен услышать и откликнуться. Переминаясь с ноги на ногу, я случайно поскользнулся и плечом навалился на дверь.

Та распахнулась совершенно неожиданно. Я, чудом удержавшись на ногах, перешагнул порог этой обители мрака и безмолвия. Ни один лучик света не осветил верстак, ни одни часы не возвестили о моём вторжении. Циферблаты тонули в темноте. Отсутствие знакомого тиканья поразило меня подобно сильнейшему физическому удару. Здесь заканчивалась реальность.

Всё замерло. Но ведь безудержный фанатизм Ульриха Клемма не мог допустить остановки…

— Клемм, — осторожно позвал я. — Включите свет. Это Дейн.

В ответ я услышал тихий голос, шёпотом взывающий ко мне.

— Ты вернулся. О, я знала, что ты вернёшься.

— Лиза!

— Да, дорогой. Я в одиночестве ждала тебя здесь. Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как он умер.

— Он умер? Твой дедушка?

— Ты не знал? Я заболела. Доктор сказал, что у меня слабое сердце. Сказал, что я умру. Однако дедушка и слышать об этом не хотел. Он выгнал доктора, обозвав дураком, и заявил, что сам меня спасёт. И он исцелил меня. Да, он это сделал. Он ухаживал за мной даже после того, как сознание покинуло меня. А когда я, наконец, очнулась, дедушка не выдержал. Знаешь, он был таким старым. Заботясь обо мне, он не думал о себе, обходясь без пищи и отдыха, что ослабило его организм. Началась пневмония, и я ничего не могла поделать. Он так и умер в своей мастерской. Кажется, это было очень давно.

— Когда?

— Не могу вспомнить. С тех пор я ничего не ела и не спала, но в этом нет необходимости. Я верила, что ты придёшь…

— Позволь мне взглянуть на тебя.

Я пошарил рукой в темноте и нашёл выключатель лампы над верстаком. Свет залил множество безмолвных циферблатов на стенах.

Лиза стояла, прислонившись спиной к стене. Казалось, что её бледное лицо вылеплено из воска, во взгляде застыла неестественная пустота, а тело исхудало. Но она выжила. И для меня этого было достаточно. Да, она выжила и навсегда освободилась от тирании старика.

Интересно, как тот, кто утверждал, что никто и никогда не отнимет её у него, сделал это. Что ж, он потратил последние силы, вложил весь свой выдающийся талант, чтобы вырвать её из лап смерти, и этого предостаточно.

Я облегчённо вздохнул и нежно обнял Лизу. Её плоть была холодна, и я стремился растопить ледяное оцепенение теплом своего тела. Я склонил голову к её груди, прислушиваясь к стуку сердца.

Затем я отстранился и с криком ужаса бросился прочь из погружённой в мёртвую тишину мастерской.

Но не раньше, чем услышал адский звук, исходящий из груди Лизы; звук, который не был биением человеческого сердца, а являлся безошибочно узнаваемым мерным тиканьем.

УЧЕНИК ЧАРОДЕЯ

(The Sorcerer's Apprentice, 1949)

Перевод А. Юрчука

Пожалуйста, не надо света. От света больно глазам. Зачем этот свет: я и так расскажу вам все, что хотите, расскажу обо всем, без утайки. Только уберите свет.

И пожалуйста, не смотрите на меня так все время. Как может человек собраться с мыслями, когда все столпились вокруг и каждый постоянно спрашивает, спрашивает, спрашивает…

Хорошо, хорошо, я успокоюсь, буду спокойным, очень спокойным. Я не хотел кричать. Я не из тех, кто может забыться. Правда, я не такой. Вы ведь знаете, я никогда не обижу.

Это был несчастный случай. Все случилось из-за того, что я потерял Силу.

Но вы ведь ничего не знаете про Силу, правда? Ничего не знаете о Садини и его великом даре.

Да нет, я ничего не выдумываю. Это правда, джентльмены. Я все сейчас докажу, если только вы выслушаете меня. Я расскажу обо всем с самого начала.

Вот только если бы вы выключили свет…

Меня зовут Хьюго. Так все меня называли, когда я жил Дома. Сколько я себя помню, я все время жил Дома и Сестры были со мной очень добры. Другие дети были плохими и совсем не играли со мной, все из-за того, что у меня косят глаза и такая спина, понимаете? Но Сестры были очень добрыми. Они меня не звали «Хьюго Полоумный» и не смеялись над тем, что я не мог выучить стихи, не заталкивали в угол и не пинали, чтобы я заплакал.

Нет, со мной все в порядке. Вы сейчас поймете. Сейчас я рассказывал о том, что было Дома, но это неважно. Все началось после того, как я сбежал.

Понимаете, Сестры сказали мне, что я уже большой. Они хотели, чтобы я с Доктором ушел в другое место, в Районный Дом. Но Фред — он меня никогда не пинал — сказал мне, чтобы я не шел с Доктором. Он сказал, что Районный Дом плохой и Доктор тоже плохой. У них там комнаты с решетками на окнах, а Доктор меня привяжет к столу и вырежет мозги. Он хочет сделать мне операцию на мозге, сказал Фред, и тогда я умру.

Тут я понял, что Сестры на самом деле тоже думали, что я полоумный, а на следующий день должен был прийти Доктор, чтобы забрать меня. Поэтому ночью я убежал, выскользнул из спальни и перелез через стену.

Но вам неинтересно, что было после этого, да? Ну, когда я жил под мостом и продавал газеты, а зимой было так холодно…

Садини? Да, ведь это все связано; ну, зима, холод и все такое, потому что от холода я потерял сознание в той аллее за театром. Там меня и нашел Садини.

Я помню снег на асфальте, и, как он вдруг встал перед глазами и ударил меня в лицо, такой ледяной, ледяной снег, прямо окутал меня холодом, и я на целую вечность утонул в нем.

А потом, когда я проснулся, я был в этом теплом месте, внутри театра, в гримерной, и на меня смотрел ангел.

Ну все равно, я тогда принял ее за ангела. Длинные волосы, как золотые струны арфы. Я потянулся, чтобы потрогать их, и она улыбнулась.

— Стало лучше? — спросила она. — Ну-ка, выпей это. Она дала мне выпить что-то приятное и теплое. Я лежал на кушетке, а она поддерживала мою голову, пока я пил.

— Как я сюда попал? — спросил я. — Я уже умер?

— Когда Виктор принес тебя, мне тоже так показалось. Но теперь, кажется, с тобой все будет в порядке.

— Виктор?

— Виктор Садини. Неужели никогда не слышал о Великом Садини? Я покачал головой.

— Он маг, чародей. Сейчас он выступает. Боже мой, хорошо, что я вспомнила, я должна переодеться! — Она убрала чашку и выпрямилась. — Ты просто лежи и отдыхай, пока я не вернусь.

Я улыбнулся ей. Говорить было очень трудно, потому что все вокруг кружилось и кружилось…

— Кто ты? — прошептал я.

— Изабель.

— Изабель, — повторил я. Такое красивое имя, я шептал его снова и снова, пока не заснул.

Не знаю, сколько прошло времени, пока я снова не проснулся, то есть совсем проснулся. До этого я был как в полусне и иногда мог слышать и видеть, что происходило в комнате.

Один раз я увидел, как надо мной наклонился высокий черноволосый человек с черными усами. Одет он был тоже во все черное, и глаза у него были черные. Я подумал, наверное, пришел Дьявол, чтобы утащить меня в Ад. Сестры часто рассказывали нам про Дьявола. Я так испугался, что снова потерял сознание.

В другой раз я проснулся от шума голосов, опять открыл глаза и увидел черного человека и Изабель; они сидели в другом конце комнаты. Наверное, они не знали, что я проснулся, потому что говорили обо мне.

— Сколько еще я буду с этим мириться, Вик? — говорила она. — Мне до смерти надоело быть сиделкой из-за этого ничтожного уродца. Зачем он тебе? Как будто ты ему чем-то обязан.

— Ну, не можем же мы его выбросить на улицу в такой мороз, верно? — Человек в черном ходил взад и вперед по комнате и дергал себя за усы. — Будь разумной, дорогая. Разве ты не видишь, бедняга умирал от холода и голода. Ни паспорта, ничего; с ним что-то случилось, он нуждается в помощи.

— Что за чушь! Вызови «скорую помощь», есть бесплатные госпитали для таких, как он, верно? Если ты надеешься, что я буду проводить все свободное время между представлениями, сюсюкая над этим немыслимым…

Я не понимал, о чем она говорила, что имела в виду. Она была красива как ангел, понимаете? Я знал, что она должна быть доброй, значит, это все ошибка, может, я неправильно слышал, потому что был болен?

Потом я снова заснул, а когда проснулся, почувствовал себя как-то по-другому, бодрее, и понял, что это, конечно, была ошибка, потому что она была рядом и снова улыбалась мне.

— Ну как ты? — спросила она. — Сможешь поесть чего-нибудь? Я только смотрел на нее во все глаза и улыбался. На ней был длинный зеленый плащ, весь покрытый серебряными звездами; теперь я точно знал, что она ангел.

Потом появился Дьявол.

— Он пришел в себя, Вик, — сказала Изабель.

Дьявол посмотрел на меня и ухмыльнулся:

— Как дела, малыш? Рад видеть тебя в нашем кругу. День-два назад я уж было подумал, что мы тебя лишимся. Я глядел на него и ничего не говорил.

— В чем дело, тебя испугал мой грим? Ну да, ведь ты не знаешь, кто я, верно? Я Виктор Садини. Великий Садини — маг и чародей, иллюзионист, понимаешь?

Изабель тоже улыбалась; значит, подумал я, все в порядке, и кивнул головой.

— Меня зовут Хьюго, — прошептал я. — А ты спас мне жизнь, да?

— Ладно, не будем об этом. Оставь разговоры на потом. Сейчас ты должен что-нибудь поесть и хорошенько отдохнуть. Ты целых три дня не вставал с этой кушетки, парень. Надо набраться сил: мы заканчиваем выступления в среду и как птицы летим в Толедо.

В среду выступления закончились, и мы полетели в Толедо. Только взаправду мы не летели, а ехали на поезде. Ну да, я тоже поехал, потому что я был уже новым помощником Садини.

Это все случилось до того, как я узнал, что он служит Дьяволу. Я думал, что он просто добрый и спас мне жизнь. Он посадил меня рядом с собой и все мне рассказал: как он отпустил усы и по-особому сделал прическу и носил черное только потому, что так должны выглядеть все цирковые маги.

Он показал мне трюки, замечательные трюки с картами, с монетами и с носовыми платками, — он выталкивал их у меня из ушей и заставлял течь из карманов разноцветную воду. Еще он мог сделать так, что разные предметы исчезали, поэтому я боялся его, пока он не объяснил, что все это просто трюки.

В последний день перед отъездом он разрешил мне подняться и постоять за занавесом, и я смотрел, как он выходит на сцену перед всеми этими людьми и показывает свой «номер», — так он это называл. Я увидел много невероятных вещей.

По его знаку Изабель легла на стол, а он взмахнул Палочкой, и она сама по себе поднялась над столом и повисла в воздухе. Потом он заставил ее опуститься, и она не упала, только улыбалась, пока вокруг все хлопали. После этого она подавала ему разные предметы, а он указывал на них своей Волшебной Палочкой, и они исчезали, или взрывались, или превращались в другие предметы. На моих глазах он вырастил большое дерево из маленького побега. Потом он поместил Изабель в ящик, несколько человек вывезли на сцену огромную стальную пилу, и он объявил, что сейчас распилит Изабель пополам. И еще тогда он связал ее.

Я чуть было не выбежал на сцену, чтобы остановить Садини, но она не казалась испуганной, а люди, которые задергивали занавес после выступлений, тоже все смеялись, так что я сообразил, что это просто еще один трюк.

Но, когда он включил пилу и начал перепиливать ящик, я весь покрылся холодным потом, потому что было видно, как зубья вгрызались в живое тело. Только она почему-то улыбалась, даже когда он перерезал ее пополам. Она улыбалась, и она была живой!

Потом он накрыл ее, убрал пилу и помахал Волшебной Палочкой, а Изабель вскочила, снова целая и невредимая, как будто ее не перерезали пополам. Я никогда не видел ничего более удивительного, и, наверное, именно тогда я и решил, что должен поехать вместе с Садини.

Поэтому после представления я поговорил с ним о том, как он спас мне жизнь, и о том, кто я такой и что мне некуда податься, что я согласен работать бесплатно, делать все, что он скажет, если только он возьмет меня с собой. Я не сказал, что хочу быть с ним, чтобы видеть Изабель, потому что понял — ему это не понравится. И ей тоже не понравится. Я уже знал, что она была его женой.

Я говорил не очень-то связно, но он вроде бы все понял.

— Ты можешь оказаться полезным, — сказал он. — Нам нужно, чтобы кто-нибудь присматривал за реквизитом, это сэкономит мне время. Кроме того, ты можешь расставлять все черед выступлением, а потом снова упаковывать.

— Найн, найн, найн, Вик, — произнесла Изабель. — Нихт, найн, ферштейн?

Я не понял, что она сказала, но Садини понял. Может, это были специальные магические слова.

— Ничего, Хьюго справится, — сказал он. — Мне нужен помощник, Изабель. Парень, на которого я мог бы положиться, надеюсь, ты поняла, что я имею в виду?

— Слушай, ты, дешевый про…

— Успокойся, Изабель.

Она скривилась, но когда Садини на нее посмотрел, она вроде сникла и попыталась улыбнуться.

— Ладно, Вик. Как скажешь, так и будет. Но запомни, это твоя забота, я тут ни при чем.

— Точно. — Садини приблизился ко мне. — Ты можешь ехать с нами, — произнес он. — С этого часа ты мой помощник.

Вот как это было.

Так было долго, очень долго. Мы поехали в Толедо, а потом в Детройт, в Индианаполис, Чикаго, Милуоки и Сент-Пол — ох, в разные, разные места. Но для меня все они были на одно лицо. Сначала мы тряслись в поезде, а потом Садини с Изабель ехали в гостиницу, а я оставался и следил, как выгружают наш багаж. Дальше реквизит (так Садини называл все предметы, которые использовал в своем «номере») ставили в кузов грузовика, и я давал кусочек бумаги водителю. Мы подъезжали к театру, и водитель выгружал реквизит перед входом, а я относил его в гримерную или за кулисы. Потом я все распаковывал, вот как это было.

В основном я спал в театре, в гримерной, и обедал вместе с Садини и Изабель. Правда, Изабель появлялась не очень часто. Она любила спать допоздна и еще, наверное, сначала стыдилась сидеть со мной за одним столом. Неудивительно — на кого я был похож в этой одежде, с такой спиной и такими глазами.

Позже, конечно, Садини купил мне новую одежду. Вообще он был со мной добрым, Садини. Часто рассказывал о своих трюках и «номере», и даже про Изабель. Я не понимал, как такой хороший человек может такое о ней говорить.

Пусть даже она меня не любила и с Садини держалась порознь, все равно я знал, что она ангел. Она была красивой, как ангелы в книжках, которые мне показывали Сестры. Конечно, зачем ей уродливые люди вроде меня или Садини с его черными глазами и черными усами. Не понимаю, как вообще она вышла за него, ведь она могла бы найти какого-нибудь красивого человека, такого, например, как Джордж Уоллес.

* * *

Она все время встречалась с Джорджем Уоллесом, потому что он был в той же труппе, с которой мы разъезжали по стране. Он был высоким, у него были светлые волосы и голубые глаза, во время своего «номера» он пел и танцевал. Когда он пел, Изабель всегда стояла за боковыми кулисами (они по обе стороны сцены) и смотрела на него. Иногда они разговаривали и смеялись, а как-то раз, когда Изабель сказала, что у нее разболелась голова, поэтому она едет в гостиницу, я увидел, как они оба зашли в гримерную.

Наверное, я зря сказал про это Садини, но все как-то случайно вырвалось — я не успел остановить себя. Он очень рассердился и задавал мне разные вопросы, а потом сказал, чтобы я держал рот на замке и смотрел в оба.

Теперь я знаю, что неправильно сделал, когда ответил ему «да», но тогда я думал только о том, что Садини был со мной очень добрым. И я смотрел в оба за ней и Джорджем Уоллесом, и вот однажды, когда Садини был в городе, я снова увидел их вместе в гримерной Уоллеса. Это было наверху, я на цыпочках подобрался к двери и стал смотреть в замочную скважину. Никого рядом не было, никто не видел, как я вдруг покраснел.

Я покраснел, потому что Изабель целовала Джорджа Уоллеса, а он говорил ей:

— Давай не будем больше тянуть, любимая. Подождем до конца гастролей и покончим с этим, ты и я. Смотаемся отсюда, поедем на побережье и.

— Кончай эту идиотскую болтовню! — Судя по голосу, она страшно рассердилась. — Мои миленький мальчик, я схожу по тебе с ума, но я прекрасно знаю, кто сколько стоит. Вик — это полный сбор, это успех; он за день заработает столько, сколько ты за год не соберешь. Любовь любовью, но на такую сделку я никогда не пойду…

— Вик! — Джордж Уоллес скорчил гримасу. — Что в нем такого особенного, в этом мыльном пузыре? Пара ящиков с реквизитом и черные усы. Каждый способен делать магические трюки, я сам смог бы, если бы мне была по вкусу эта дешевка. Да что за черт, ты ведь знаешь все его секреты. Вместе мы могли бы подготовить свой собственный номер. Как тебе моя идея? Великий Уоллес со своей труппой…

— Джорджи!

Она сказала это так быстро, так быстро отпрянула от него, что я не успел убежать. Изабель метнулась к двери и рывком распахнула ее — я стоял перед ней.

— Что за…

Джордж Уоллес подошел к ней и, когда увидел меня, хотел схватить, но Изабель шлепнула его по рукам.

— Не лезь! — сказала она. — Я сама займусь этим. — Потом она мне улыбнулась, и я понял, что она не сердится. — Идем вниз, Хьюго, — произнесла она. — Нам надо серьезно поговорить.

Никогда в жизни не забуду этого серьезного разговора. Мы сидели в гримерной Садини, только Изабелъ и я, больше никого. И она держала меня за руку, — такие мягкие, нежные руки, — смотрела мне прямо в глаза и говорила своим низким голосом, как песня, как звезды, как солнечный свет.

— Значит, теперь ты знаешь, — сказала она. — Стало быть, я должна объяснить тебе все до конца. Я, я не хотела, чтобы ты об этом знал, Хьюго. Думала, что ты не узнаешь это никогда. Но теперь, боюсь, другого выхода нет.

Я кивнул. Я боялся себя выдать и не смотрел на нее, просто смотрел на туалетный столик. На нем лежала Волшебная Палочка Садини — черная длинная палочка с золотым кончиком. Золото сверкало, сияло и слепило глаза.

— Да, это правда, Хьюго. Джордж и я любим друг друга. Он хочет, чтобы я ушла от Садини.

— Н-но Садини такой хороший человек, — сказал я ей. — Даже если он не выглядит, как хороший человек, он…

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ну, когда я впервые увидел его, я подумал, что он Дьявол, но сейчас, конечно…

Я увидел, что у нее вроде как перехватило дыхание.

— Ты подумал, что он похож на Дьявола, Хьюго?

Я засмеялся.

— Да. Знаешь, эти Сестры, они говорили, что я не очень хорошо соображаю. Они хотели сделать мне операцию на мозге, потому что я не все понимал. Но я нормальный. Ты ведь знаешь это. Просто, пока Садини не объяснил мне, что все это просто трюки, я думал, что он, может быть, Дьявол. На самом деле это не настоящая Волшебная Палочка, и он взаправду тебя тогда не перепилил пополам.

— И ты поверил ему!

Тут я посмотрел на нее. Она сидела выпрямившись, и ее глаза сияли.

— Ох, Хьюго, если бы я только знала! Понимаешь, когда-то я тоже так думала. Когда я впервые повстречала его, я ему верила. А теперь я его рабыня. Поэтому я и не могу убежать, я служу ему. Так же как он служит — служит Дьяволу.

Наверно, тогда я вытаращил на нее глаза, потому что когда она говорила, то смотрела на меня как-то странно.

— Ты ведь не знал этого, верно? Когда он сказал, что все это просто трюки, ты ему поверил, ты поверил, что он понарошку распиливает меня на сцене, что это иллюзия, и он делает это с помощью зеркал.

— Но он действительно использует зеркала, — сказал я. — Ведь я каждый раз распаковываю, запаковываю и ставлю их перед представлением?

— Это только чтобы обмануть служителей, — ответила она. — Если бы они узнали, что он настоящий чародей, они бы схватили его. Разве Сестры тебе не рассказывали про Дьявола и как ему продают душу?

— Да, я слышал про это, но думал, что…

— Ты веришь мне, правда, Хьюго? — Она снова взяла меня за руку и посмотрела прямо в глаза. — Когда он выводит меня на сцену и воскрешает, это чародейство. Одно лишь слово, и я упаду мертвая. Когда он распиливает меня надвое, это все взаправду. Поэтому я не могу от него убежать, и поэтому я его рабыня.

— Значит, это Дьявол дал ему Волшебную Палочку, с помощью которой он совершает все трюки?

Она кивнула, внимательно наблюдая за мной.

Я посмотрел на Палочку. Она вся сияла, сияли и волосы Изабель, сияли ее глаза.

— А почему я не могу украсть Волшебную Палочку? — спросил я.

Она отрицательно покачала головой.

— Это ничего не даст. Ничего не поможет, пока он жив.

— Пока он жив, — повторил я.

— Но, если он, ох, Хьюго, ты должен помочь мне! Есть только один способ, и это не будет грехом, ведь он продал душу Дьяволу. Хьюго, ты должен помочь мне, ты поможешь мне…

Она поцеловала меня.

Она ПОЦЕЛОВАЛА меня. Да, она обняла меня, ее золотые волосы обвились вокруг меня, вокруг моего лица, и ее губы были такими мягкими, а глаза, как солнце, и она сказала, что я должен сделать и как это сделать: это не будет смертным грехом, потому что он продался Дьяволу, и никто не узнает.

В общем, я сказал: «Да, я сделаю это.»

Она объяснила мне как.

И заставила пообещать, что я никому не скажу, что бы ни случилось, даже если что-нибудь произойдет не так и они станут задавать мне вопросы.

Я обещал.

Потом я стал ждать. Я ждал, когда ночью вернется Садини. Я ждал до конца представления, когда все ушли домой. Изабель тоже ушла. Она сказала Садини, чтобы он остался и помог мне, потому что я больной, и он обещал помочь. Все произошло именно так, как она мне обещала.

Мы начали упаковывать вещи. В театре, кроме сторожа, никого не осталось, но он был внизу, в комнате у входа. Я вышел в вестибюль, пока Садини упаковывал реквизит, и огляделся; вокруг все было тихо и темно. Потом я зашел в гримерную и стал смотреть на него.

Палочка, мерцая, лежала на столе. Мне очень хотелось взять ее в руки и почувствовать магическую Силу, которую дал ему Дьявол.

Но теперь уже не было времени, потому что я должен был встать за спиной Садини, когда он наклонится над ящиком, вытащить из кармана кусок железной трубы, поднять высоко над его головой, а потом опустить раз, и еще раз, и еще раз, — три раза.

Раздался страшный треск, а потом глухой стук, когда он упал на пол.

Теперь оставалось только засунуть его в ящик и…

Опять какой-то шум.

Кто-то стучал в дверь. Кто-то дергал за ручку, и я оттащил в угол тело Садини и попробовал найти место, чтобы его спрятать. Но все это было зря. Опять стук, и кто-то говорит: «Хьюго, открывай! Я знаю, что ты здесь!»

Тогда я открыл дверь, держа кусок трубы за спиной. Вошел Джордж Уоллес.

Наверное, он был пьяный. Ну все равно, сначала он вроде бы не заметил мертвого Садини, лежащего на полу. Он только смотрел на меня и махал руками.

— Должен сказать тебе кое-что, Хьюго. — Он точно был пьяный, теперь я чувствовал запах. — Она мне все сказала, — прошептал он. — Сказала, что она задумала. Пыталась меня напоить, но я знаю, с кем имею дело. Сбежал от нее. Должен предупредить тебя, пока ты не наделал дел. Она мне все сказала. Хочет подставить тебя, вот так. Ты убиваешь Садини, она вызывает легавых, все отрицает. Ты ведь вроде как, — ну, с приветом. Н-ну вот, когда ты начнешь болтать эту чушь насчет Дьявола, они решат, что ты точно псих, и запрут в сумасшедшем доме. Потом она хочет убежать со мной, составить собственный номер. Я до… должен был вернуться, предупредить тебя, пока не…

Тут он заметил Садини. Он вроде как застыл и стоял в двери прямой как доска, раскрыв рот. Из-за этого мне нетрудно было зайти ему за спину и ударить трубой по голове, — и еще раз, и еще раз, и еще.

Потому что я знал, что он врет про нее, она была не для него, он не мог убежать. Я не мог позволить ему убежать. Я знал, что ему взаправду было здесь нужно — ему нужен был Источник Волшебной Силы, Волшебная Палочка Дьявола. А она была моей.

Я приблизился к столу, взял ее и почувствовал, как от нее по руке растекается Сила, пока я смотрел на сверкающий золотом наконечник. Я все еще держал Палочку в руке, когда вошла она.

Должно быть, она выследила Джорджа Уоллеса, но теперь уже было поздно. Она поняла это, когда увидела, как он лежит на полу лицом вниз, а на затылке как будто широко раскрытый в улыбке мокрый красный рот.

На секунду она тоже как бы застыла, но потом, прежде чем я успел объяснить, опустилась на пол.

Она просто потеряла сознание.

Я стоял рядом, сжимая в руке Источник Силы, и смотрел на нее: мне было жалко их всех. Жалко Садини, горящего сейчас в адском котле. Жалко Джорджа Уоллеса, потому что он пришел сюда. Жалко ее, потому что вышло не так, как она задумала.

Потом я взглянул на Палочку и тут мне пришла в голову эта замечательная идея. Садини был мертв, и Джордж тоже мертв, но у нее оставался я. Теперь она уже меня не боялась: она даже поцеловала меня.

И у меня был Источник Силы. В нем секрет всей магии. Теперь, пока она еще спит, я могу проверить, правда это или нет. А когда Изабель проснется, как она удивится! Я скажу ей: «Ты была права, Изабель. Волшебная Сила действует, и с этого часа мы с тобой будем исполнять магический номер — ты и я. Волшебная Палочка у меня, тебе больше никогда не придется бояться. Потому что я могу делать это. Я уже сделал все, пока ты спала.»

Никто не мог помешать мне: во всем театре никого не было. Я вынес ее на сцену. Вытащил реквизит. Даже включил свет, потому что знал где это. Было как-то странно и приятно стоять так в пустом театре и кланяться в темноту, туда, где должна сидеть публика.

Но на мне был плащ Садини, у моих ног лежала Изабель. С Волшебной Палочкой в руке я чувствовал себя совсем другим человеком, чувствовал себя как Хьюго Великий.

И я стал Великим Хьюго.

В эту ночь, в пустом театре, я был Великим Хьюго. Я все знал, что и как сделать. Служителей рядом не было — незачем было возиться с зеркалами. Надо было связать ее и самому включить пилу. Лезвие почему-то вращалось не так быстро, как у Садини, когда я приставил его к деревянному ящику, в котором была Изабель, но я заставил пилу работать как надо.

Она все жужжала и жужжала, а потом Изабель открыла глаза и стала кричать, но я ее связал, и потом бояться ей было нечего. Я показал ей Источник Волшебной Силы, но она все равно кричала и кричала, пока жужжание не заглушило все другие звуки и лезвие вышло наружу, перепилив ящик.

Лезвие было мокрым и красным. Красные капли стекали на сцену.

Я посмотрел, и мне стало плохо, так что я закрыл глаза и торопливо помахал над ней Источником Силы.

Потом открыл глаза.

Все оставалось, как прежде.

Я снова взмахнул Волшебной Палочкой.

Снова ничего не произошло.

Тут что-то не так. Я не смог все сделать как надо. Тогда я понял, что почему-то не смог все сделать как надо.

Я стал кричать, и, наконец, меня услышал сторож и прибежал, а потом пришли вы и забрали меня сюда.

Так что, видите, это был просто несчастный случай. Палочка не сработала как надо. Может быть Дьявол отобрал у нее Волшебную Силу, когда Садини умер. Я не знаю. Знаю только, что я очень, очень устал.

Теперь выключите этот свет, пожалуйста? Мне так хочется спать.

НЕВЫРАЗИМАЯ ПОМОЛВКА

(The Unspeakable Betrothal, 1949)

Перевод Р. Дремичева

Авис знала, что она самом деле не настолько больна, как говорил доктор Клегг. Ей было просто скучно жить. Желание смерти, возможно; впрочем, это могло быть не более чем отвращением по отношению к умным молодым людям, которые упорно обращались к ней, как «O, Белая ворона»[9].

Тем не менее, сейчас ей стало лучше. Лихорадка улеглась, стала не более чем одним из белых одеял, которые покрывали ее, — чем-то, что она могла отбросить в сторону легким жестом, если бы не было так приятно снова забраться в нее, свернуться калачиком в границах теплоты.

Авис улыбнулась, поняв правду — монотонность была единственной вещью, которая ее не утомляла. В конце концов, отсутствие желания было настоящей рутиной. Это скрытое, безжизненное чувство покоя казалось богатым и плодородным в сравнении. Богатое и плодородное — созидательное — чрево.

Слова связаны. Вернемся в утробу. Темная комната, теплая кровать, лежать, согнувшись пополам, в состоянии покоя, насыщенном лихорадкой…

Это было не чрево, точно; она знала. Но это напоминало ей о днях, когда она была маленькой девочкой. Просто маленькой девочкой с большими круглыми глазами, отражающими любопытство, которое лежало за ними. Просто маленькая девочка, живущая совсем одна в огромном старом доме, как сказочная принцесса в заколдованном замке.

Конечно, здесь еще жили тетя и дядя, и это был не настоящий замок, и никто не знал, что она принцесса. Кроме Марвина Мейсона.

Марвин жил рядом, и иногда он приходил играть к ней. Они поднимались в ее комнату и смотрели в окно — маленькое круглое окно, окаймленное небесами.

Марвин знал, что она настоящая принцесса, и он знал, что ее комната была башней из слоновой кости. Окно было зачарованным порталом, и когда они стояли на стуле и смотрели в него, они могли видеть мир позади неба.

Иногда у нее появлялись сомнения, честен ли Марвин Мейсон с ней и действительно ли видит мир за окном; может быть, он просто говорил то, что она желала, потому что он зациклился на ней.

Но он слушал всегда молча, пока она рассказывала ему истории о том мире. Иногда она рассказывала ему истории, которые прочитала в книгах, а иногда она брала их из своей собственной головы. Только много позже пришли сны, и она начала рассказывать ему их.

То есть, она всегда начинала, но почему-то слова подбирала не совсем те. Она не всегда могла словами описать то, что видела в своих снах. Они были очень особенными, эти сны; они посещали ее только в те ночи, когда тетя Мэй уходила, окно было открыто, а в небесах не было луны. Она ложилась в постель, свернувшись калачиком, словно маленький шарик, и ждала, когда ветер проникнет через высокое круглое окно. Он приходил тихо, и она чувствовала прикосновение его пальцев на лбу и шее. Холодные, мягкие пальцы, касающиеся ее лица; успокаивающие пальцы, которые заставляли ее развернуться и растянуться, чтобы тени могли упасть на ее тело.

Даже потом, когда она уже спала на большой кровати, и тени стекали с небосвода через окно. Она не спала, когда приходили тени, так как она знала, что они настоящие. Они приходили с бризом, проникали через окно и ложились на нее. Возможно, это тени были прохладными, а не ветер; возможно, тени касались ее волос, пока она не погружалась в сон.

Когда она засыпала, сны всегда наступали. Они шли по тому же пути, что ветер и тени; они проникали с неба через окно. Были голоса, которые она слышала, но не могла разобрать; цвета, которые она видела, но не могла назвать; фигуры, которые она видела, и которые совсем не были похожи на те, что она находила в книгах с картинками.

Иногда те же голоса, цвета и фигуры приходили снова и снова, пока она не научилась их распознавать. Существовал глубокий, жужжащий голос, который, казалось, раздавался прямо в ее голове, хотя она знала, что он приходит из черной, блестящей пирамиды-существа, у которого были руки с глазами. Оно не выглядело скользким или противным, и ей нечего было бояться — Авис никогда не могла понять, почему Марвин Мейсон просил ее остановиться, когда она начинала рассказывать ему об этих снах.

Но он был всего лишь маленьким мальчиком, он пугался и бежал домой к своей мамочке. У Авис не было мамы, только тетя Мэй; но она никогда не поведает тете Мэй о таких вещах. Кроме того, почему она должна? Сны не пугали ее, и они были по-настоящему реальны и интересны. Иногда в серые дождливые дни, когда нечего было делать, кроме как играть с куклами или вырезать картинки, чтобы вставить их альбом, она хотела, чтобы ночь поторопилась и быстрее пришла. Ведь тогда она могла погрузиться в сны и сделать все реальным снова.

Ей так нравилось оставаться в постели и притворятся больной, чтобы не ходить в школу. Авис смотрела тогда в окно и ждала, когда придут сны, — но они никогда не приходили днем, только ночью.

Часто она задавалась вопросом, почему было так.

Сны должны опускаться с неба, она знала это. Голоса и фигуры поднимались вверх, кажется, откуда-то из-под окна. Тетя Мэй сказала, что сны приходят от болей в животе, но она знала, что это не так.

Тетя Мэй всегда беспокоилась о болях в животе, и она ругала Авис за то, что та не выходила на улицу, чтобы играть; говорила, что она станет бледной и хилой.

Но Авис чувствовала себя прекрасно, и у нее была своя тайна. Теперь она почти не видела Марвина Мейсона, и не обременяла себя чтением. Было не очень весело делать вид, что она до сих пор принцесса. Потому что ее сны были настолько реальными, что она могла поговорить с голосами и попросить их взять ее с собой, когда они будут уходить.

Она поняла, что может разобрать, что они говорят. Блестящее существо, которое просто висело в окне сейчас — то, которое выглядело так, словно было намного больше, чем она могла увидеть, — оно создавало музыку в ее голове, которую она узнала. Не настоящую мелодию, это было больше похоже на рифмовку слов. В своих снах она просила его забрать ее. Она бы заползла ему на спину, и они вместе воспарили бы над звездами. Это было забавно, просить его полетать; она знала, что у существа за окном есть крылья. Крылья такие же большие, как весь мир.

Она умоляла и умоляла, но голоса заставили ее понять, что они не могут брать с собой маленьких девочек. То есть, не совсем. Потому что было слишком холодно и слишком далеко, и что-то изменилось бы в ней.

Она сказала, что ей все равно, как она изменится; она хотела пойти с ними. Она позволит им делать все, что они захотят, если только они возьмут ее с собой: было бы хорошо, если бы можно было говорить с ними все время и чувствовать эту прохладную мягкость, грезить вечно.

Однажды ночью они подошли к ней, и их было больше, чем она когда-либо видела. Они висели в окне и парили в воздухе по всей комнате — они были такими смешными, некоторые из них; она могла видеть сквозь них, а некоторые даже были частично внутри других. Она знала, что смеялась во сне, но она ничего не могла с этим поделать. Затем она замолчала и слушала их.

Они сказали ей, что все в порядке. Они заберут ее. Только она не должна никому рассказывать, и она не должна пугаться; они скоро придут за ней. Они не могли взять ее такой, какой она была сейчас, и она должна быть готова к изменениям.

Авис сказал «да», и все они вместе промурлыкали какую-то мелодию, а после исчезли.

На следующее утро Авис была по-настоящему больна и не хотела вставать. Она едва могла дышать, она была такой горячей — и когда тетя Мэй принесла поднос с едой, она даже не могла есть.

В ту ночь она не видела снов. У нее болела голова, и она металась по кровати всю ночь. Но на небе была луна, поэтому сны не смогли найти к ней дорогу. Она знала, что они вернутся, когда луна снова исчезнет, поэтому она ждала. Кроме того, ей было больно, поэтому было все равно. Ей нужно почувствовать себя лучше, прежде чем она будет готова пойти куда угодно.

На следующий день доктор Клегг пришел к ней. Доктор был хорошим другом тети Мэй, и он всегда навещал ее, потому что был ее опекуном.

Доктор Клегг взял ее за руку и спросил, что случилось с его юной леди сегодня?

Авис была слишком умна, чтобы что-то говорить, и, кроме того, у нее во рту был блестящий предмет. Доктор Клегг вынул его, взглянул на него внимательно и покачал головой. Через некоторое время он ушел, а затем вошли тетя Мэй и дядя Роско. Они заставили ее проглотить какое-то лекарство, которое было просто ужасно.

К этому времени уже стемнело, и на улице надвигалась буря. Авис не могла много говорить, а когда они закрыли круглое окно, она не могла даже попросить их, чтобы они оставил его открытым сегодня вечером, потому что луны не было, и они за ней могли прийти.

Но все словно кружилось вокруг нее, и, когда тетя Мэй прошла мимо кровати, она, казалось, была расплывчата, словно тень, или одно из тех существ, казалось, она издавала громкий шум, который был в действительности громом снаружи. Вскоре она уснула, и продолжала слышать гром, но гром этот не был реальным, ничего не было реальным, кроме существ, которые были не более реальны, чем окружающие ее вещи.

Они проникли сквозь окно, потому что оно не было закрыто, потому что она открыла его, и она поползла вверх, куда не поднималась раньше, но сейчас это было легко без тела. А вскоре у нее появится новое тело, которое они разыскали для нее взамен старого, но ей было все равно, потому что она не нуждалась в нем, и теперь они понесут ее ulnagr Yuggoth farnomi ilyaa…

В это время тетя Мэй и дядя Роско нашли ее и вытащили из окна. Они сказали, что она громко кричала, иначе бы никто ничего не заметил.

После этого доктор Клегг отвез ее в больницу, где не было высоких окон, и за ней наблюдали всю ночь напролет. Сны прекратились.

Когда, наконец, ей стало лучше, чтобы вернуться домой, она обнаружила, что окно тоже исчезло.

Тетя Мэй и дядя Роско заколотили его, потому что она стала лунатиком. Она не знала, что такое лунатик, но догадалась, что это как-то связано с тем, что она больна, и сны больше не посещают ее.

С тех пор сны прекратились совсем. Не было никакого способа заставить их вернуться, и она действительно не хотела видеть их больше. Было весело играть на улице с Марвином Мейсоном, и она вернулась в школу, когда начался новый семестр.

Теперь, когда не было возможности выглянуть в окно, она спокойно спала по ночам. Тетя Мэй и дядя Роско были рады, а доктор Клегг сказал, что она оказалась могучей маленькой особой.

Сейчас Авис могла вспомнить все это, как будто это было вчера. Или сегодня. Или завтра.

Как она выросла. Как Марвин Мейсон влюбился в нее. Как она поступила в колледж, и они обручились. Как она пережила ночь, когда тетя Мэй и дядя Роско погибли в аварии в Лидсвилле. Это было плохое время.

Еще хуже стало, когда Марвин Мейсон уехал. Он был на службе сейчас, за границей. Она осталась одна в доме, потому что это был ее дом.

Реба пришла через несколько дней, чтобы заняться домашним хозяйством, а доктор Клегг не перестал заходить, даже после того, как ей исполнилось 21 год, и она официально унаследовала свое имение.

Он, похоже, не одобрял ее нынешний образ жизни. Он спросил ее несколько раз, почему она не покинула этот дом и не переехала в не большую квартирку в центре города. Он был обеспокоен тем, что она не проявляет желания поддерживать дружеские отношения с людьми из колледжа; Авис с любопытством вспомнили о той заботе, которую он проявлял в детстве.

Но Авис больше не была ребенком. Она доказала это, удалив все, что всегда казалось ей символом взрослого господства; у нее снова появилось большое круглое окно в ее комнате.

Это был глупый жест. Она знала это, но почему-то все это вызывало у нее любопытство. С одной стороны, она восстановила связь со своим детством, и все больше и больше воплощений этого детства олицетворяло счастье для нее.

Когда Марвин Мейсон уехал, а тетя Мэй и дядя Роско умерли, осталось не так много вещей, которыми можно было заполнить настоящее. Авис сидела в своей спальне и размышляла над книжками, которые она так усердно склеивала, когда была девочкой. Она хранила свои куклы и старые сказочные книги; она проводила вяло текущие дни, изучая их.

За таким занятием можно было потерять чувство времени. Ее окружение не изменилось. Конечно, теперь Авис была старше, и кровать уже не казалась такой массивной, и окно не было так высоко.

Но оба были здесь, ожидая, когда девочка с наступлением темноты снова свернется калачиком и уютно устроится под простынями — согреется и будет смотреть в высокое круглое окно, которое окаймляет небо.

Авис хотела снова грезить.

Сначала она не могла.

В конце концов, она была взрослая женщина, уже помолвлена; она не была персонажем из «Питера Иббетсона»[10]. И эти воспоминания о ее детстве были глупыми.

Но они были милы. Да, даже когда она заболела и чуть не выпала из окна, было приятно грезить. Конечно, эти голоса и формы были не чем иным, как фрейдовскими фантазиями — все это знали.

Или они?

Предположим, все это было реально? Предположим, что сны — это не просто подсознательные проявления, вызванные диспепсией и давлением газа.

Что, если сны действительно являются продуктом электронных импульсов — или планетарных излучений, — настроенных на длину волны спящего ума? Мысль — это электрический импульс. Сама жизнь — это электрический импульс. Возможно, спящий похож на медиума, помещенного в восприимчивое состояние во время сна. Вместо призраков могут появиться существа из другого мира или другого измерения, если спящему предоставлен редкий дар действовать как фильтр. Что если сны питаются существом мечтателя, так же как духи получают эктоплазматические плоть и кровь, истощая энергии медиума?

Авис все думала и думала об этом, и когда она развила эту теорию, все ей, казалось, подходящим. Но она не станет никому рассказывать об этом. Доктор Клегг только посмеется над ней, или еще хуже, просто будет покачивать головой. Марвин Мейсон тоже не одобрит. Никто не хочет, чтобы она снова грезила. Они по-прежнему относились к ней как к маленькой девочке.

Хорошо, она была маленькой девочкой; маленькой девочкой, которая теперь может делать так, как ей нравится. Она будет грезить.

Вскоре после принятия этого решения снова появились сны; словно они ждали, когда она полностью их примет с точки зрения своей собственной реальности.

Да, они возвращались, медленно, понемногу. Авис обнаружила, что ей помогает концентрация на событиях дня, стремление вспомнить свое детство. С этой целью она все больше и больше проводила время в своей комнате, оставляя Ребу заниматься домашними делами внизу. Что касается свежего воздуха, она всегда могла открыть окно. Оно было высоко и маленьким, но она могла забраться на табурет и смотреть в небо через круглое отверстие, наблюдая за облаками, которые скрывали за собой синий цвет, и ожидая ночи.

Затем она расположится на большой кровати и будет ждать ветра. Ветер смягчится, и темнота скользнет, и вскоре она сможет услышать гудящие, картавящие голоса. Сначала вернулись только голоса, но они были слабыми и далекими. Постепенно они усиливались, и вскоре она уже могла различать узнаваемые индивидуальные интонации.

Неожиданно немного нерешительно снова появились фигуры. Каждую ночь они становились сильнее. Авис Лонг (маленькая девочка с большими круглыми глазами в большой кровати под круглым окном) приветствовала их.

Она больше не была одна. Не нужно больше видеть своих друзей или разговаривать с этим глупым доктором Клеггом. Не нужно тратить много времени на сплетни с Ребой или суетиться над едой. Не нужно одеваться или выходить на улицу. С ней было окно днем и сны ночью.

Затем она внезапно почувствовала слабость, это наступила болезнь. Но по-настоящему все это было ложно; это было физическое изменение.

Ее разум не был затронут. Она это знала. Независимо от того, как часто доктор Клегг поджимал губы и намекал о том, чтобы позвонить «специалисту», она не боялась. Конечно, Авис знала, что он хочет, чтобы она посетила психиатра. Слабоумный дурак все бормотал об «отступлении от реальности» и «механизмах спасения».

Но он не понимал ее снов. Она не сказала ему. Он никогда не познает богатства, полноты, чувства завершенности, которое возникает из-за контакта с другими мирами.

Теперь Авис знала это. Голоса и фигуры, которые приходили через окно, были из других миров. Будучи наивным ребенком, она пригласила их из-за своей неопытности. Теперь, сознательно вернувшись к детским мироощущениям, она снова призвала их.

Они были из других миров, миров чудес и великолепия. Сейчас они могли встречаться только на плане снов, но когда-нибудь — когда-нибудь она преодолеет это.

Они шептали ей о теле. Что-то о путешествии, после «изменения». Это не выразить словами. Но она доверяла им, и, в конце концов, физическое изменение имело незначительное значение по сравнению с возможностью.

Скоро она снова будет здоровой, сильной. Достаточно сильной, чтобы сказать «да». И тогда они придут к ней, когда будет полнолуние. До тех пор она могла лишь укрепить решимость, и у нее были сны.

Авис Лонг лежала на большой кровати и купалась в черноте — черноте, которая просачивалась через открытое окно. Фигуры опускались, проникая через кривые углы, вскормленные ночью; они росли, пульсировали, охватывали все.

Они кружились вокруг ее тела, но ей было все равно, и она сказала им, что ей все равно, потому что тело было малозначимым для нее, и да, она с радостью согласится на этот обмен, только бы отправиться с ними и быть рядом.

Не за краем звезд, а между ним и среди живой субстанции обитает то, что является чернотой в черноте за Югготом — это не просто символ, так как нет никаких символов для всего этого, — это реальность, и только восприятие ограничивает ch'yar ul'nyar shaggornyth…

Вам трудно будет это понять, но я понимаю. Вы не в состоянии бороться с этим, я же не буду бороться с этим, они попытаются остановить вас, но не станут останавливать меня, потому что я одна из них, да и вы будете принадлежать им, скоро это будет, да, скоро будет, очень скоро, да, очень скоро…

Марвин Мейсон не был готов к такому приему. Конечно, Авис не писала ему, и ее не было на станции, чтобы встретить его, — но вероятность того, что она серьезно заболела, никогда не приходила ему в голову.

Он сразу вошел в дом, и был очень удивлен, когда доктор Клегг встретил его у двери.

Лицо старика было мрачным, а тон его вступительных слов был еще мрачнее.

Они стояли друг перед другом в библиотеке внизу; Мейсон стоял смущенный в одежде цвета хаки, старик был профессионально резок.

— Что это, доктор? — спросил Мейсон.

— Я не знаю. Незначительная повторяющаяся лихорадка. Слабость. Я проверил все: нет туберкулеза, никаких следов инфекции с низким уровнем заражения. Ее проблемы не являются органическими.

— Вы имеете в виду что-то не так с ее мозгом?

Доктор Клегг тяжело упал в кресло и опустил голову.

— Мейсон, я мог бы тебе много рассказать о психосоматической теории медицины, о преимуществах психиатрии, о… — но это неважно. Это было бы чистое лицемерие.

Я разговаривал с Авис, скорее, я пытался поговорить с ней. Она не часто отвечает, но то, что она говорит, беспокоит меня. Ее действия беспокоят меня еще больше.

Думаю, ты можешь догадаться, к чему я веду, когда скажу, что она живет жизнью восьмилетней девочки. Жизнью, которую она вела в том возрасте.

Мейсон нахмурился.

— Не говорите мне, что она снова сидит в своей комнате и смотрит в окно?

Доктор Клегг кивнул.

— Но я думал, что оно давным-давно заколочено, потому что она лунатик и…

— Она открыла его еще несколько месяцев назад. И она не была, никогда не была лунатиком.

— Что вы имеете в виду?

— Авис Лонг никогда не ходила во сне. Я помню ту ночь, когда она была найдена на краю окна, не на карнизе, потому что там нет карниза. Она сидела на краю открытого окна, наполовину высунувшись из него, малышка, перегнувшаяся через край высокого окна. Но под ней не было ни стула, ни лестницы. Она никак не могла подняться туда. Она просто была там.

Доктор Клегг отвел глаза, прежде чем продолжить.

— Не спрашивай меня, что это значит. Я не могу объяснить, да и не хочу. Я был бы вынужден говорить о вещах, о которых она говорит, — о снах и структурах, что приходят к ней, структурах, которые хотят, чтобы она ушла с ними. Мейсон, решать тебе. Я не могу, честно говоря, забрать ее на основании этих вещественных доказательств. Ограничение для них ничего не значит; ты не можешь построить стену, чтобы оградить ее от снов. Но ты ее любишь, ты можешь спасти ее. Ты можешь помочь ей выздороветь, заставить ее проявить интерес к реальности. О, я знаю, что это возможно звучит слезливо и глупо, если бы только не звучало так дико и фантастично. Но это правда. Это происходит прямо сейчас, с ней. Она сейчас спит в своей комнате. Она слышит голоса — я это точно знаю. Пусть она услышит твой голос.

Мейсон вышел из комнаты и поднялся по лестнице.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что не можешь выйти за меня?

Мейсон смотрел на сжавшуюся фигуру в коконе из постельного белья. Он старался избегать прямого взгляда любопытных детских глаз Авис Лонг, он так же избегал смотреть на черное, зловещее отверстие круглого окна.

— Я не могу, вот и все, — ответила Авис. Даже ее голос, казалось, стал походить на детский. Высокие, пронзительные тона могли бы исходить из горла маленькой девочки; усталой маленькой девочки, сонной и немного раздраженной из-за внезапного пробуждения.

— Но наши планы — твои письма…

— Прости, дорогой. Я не могу говорить об этом. Ты ведь знаешь, что я не здорова. Доктор Клегг внизу, он, должно быть, сказал тебе.

— Но ты поправляешься, — умолял Мейсон. — Ты будешь в порядке через несколько дней.

Авис покачала головой. Улыбка — тайная улыбка непослушного ребенка — цеплялась за уголки ее рта.

— Ты не понимаешь, Марвин. Ты никогда не мог понять. Потому что твое место здесь. — Она обвела рукой комнату. — Я же принадлежу другому месту. — Ее пальцы бессознательно указали в сторону окна.

Марвин посмотрел в окно. Он ничего не мог поделать. Круглая черная дыра, которая вела в небытие. Или — к чему-то. Небо снаружи было темным, безлунным. Холодный ветер кружился вокруг кровати.

— Позволь мне закрыть окно, дорогая, — сказал он, пытаясь сохранить свой голос ровным и нежным.

— Нет.

— Но ты больна — ты простудишься.

— Это не значит, что ты должен закрыть его.

Даже обвиняя, ее голос был удивительно пронзительным. Авис села на кровати и взглянула ему прямо в глаза.

— Ты ревнуешь, Марвин. Ревнуешь меня. Ревнуешь к ним. Ты никогда не позволишь мне грезить. Ты никогда меня не отпустишь. А я хочу пойти. Они придут за мной. Я знаю, почему доктор Клегг прислал тебя сюда, он хочет, чтобы ты переубедил меня. Он хочет закрыть меня здесь, так же как он хочет закрыть окно. Он хочет держать меня здесь, потому что он боится. Вы все боитесь того, что находится там.

Только это бесполезно. Ты не сможешь меня остановить. Ты не сможешь их остановить!

— Успокойся, дорогая…

— Не волнуйся. Вы думаете, мне есть дело до того, что они делают со мной для того, чтобы я могла пойти с ними? Я не боюсь. Я знаю, что не могу идти такой, как сейчас. Я знаю, что они должны меня изменить.

Есть определенные места, которые они посещают. Ты бы пришел в ужас, если бы я рассказала тебе. Но я не боюсь. Ты говоришь, что я больна и безумна, не отрицай этого. Тем не менее, я достаточно здорова, достаточно в своем уме, чтобы встретиться с их миром. Это вы все слишком больны, чтобы вытерпеть все это.

Авис Лонг теперь плакала; тонкий, пронзительной голос маленькой девочки находящейся в гневе.

— Мы с тобой завтра покинем этот дом, — сказал Мейсон. — Мы уедем. Мы поженимся и будем жить долго и счастливо — как в сборниках старых сказок. Проблема в тебе, юная леди, в том, что ты не хочешь взрослеть. Вся эта глупость о гоблинах и других мирах…

Авис закричала.

Мейсон проигнорировал ее.

— А сейчас я закрою это окно, — заявил он.

Авис продолжала кричать. Пронзительно завывала на одной ноте, когда Мейсон поднялся и закрыл круглой стеклянной створкой черный провал окна. Ветер сопротивлялся его усилиям, но он закрыл окно и повернул защелку.

Затем ее пальцы вцепились в его горло сзади, и ее крик ворвался ему в ухо.

— Я убью тебя! — взвыла она. Это был вопль разъяренного ребенка.

Но сила в ее когтистых пальцах не могла принадлежать ребенку или истощенному болезнью человеку. Он боролся с ней, тяжело дыша.

Затем внезапно доктор Клегг появился в комнате. Блеснул приготовленный шприц и опустился вниз сверкающей серебряной искрой, погружаясь в плоть.

Они отнесли ее обратно к кровати и укрыли одеялом. Оставив открытым лишь усталое лицо спящего ребенка.

Теперь окно было закрыто.

Все было в порядке, когда двое мужчин потушили свет и на цыпочках вышли из комнаты.

Ни один из них не сказал ни слова, пока они не спустились вниз. Мейсон тяжело вздохнул.

— Так или иначе, я заберу ее завтра отсюда, — пообещал он. — Возможно, все было слишком грубо: я вернусь сегодня вечером и разбужу ее. Я был не очень тактичен. Но что-то в ней, что-то в этой комнате напугало меня.

Доктор Клегг закурил трубку.

— Я знаю, — сказал он. — И я не скрываю от тебя, что все понимаю. Это больше, чем просто галлюцинация.

— Лучше я останусь здесь сегодня, — продолжал Мейсон. — На всякий случай если что-нибудь произойдет.

— Она будет спать, — заверил его доктор Клегг. — Не нужно беспокоиться.

— Я буду чувствовать себя лучше, если останусь. Я начинаю кое-что понимать из всех этих разговоров — о других мирах и изменениях в ее теле перед поездкой. Это как-то связано с окном, и звучит как представление о самоубийстве.

— Желание смерти? Возможно. Я должен был подумать и об этой возможности. Сны, предвещающие смерть, — думаю, Мейсон, я могу остаться с тобой. Полагаю, мы можем комфортно расположиться здесь перед огнем.

Опустилась тишина.

Должно быть, уже наступила полночь, прежде чем кто-нибудь из них переместился со своего места перед огнем.

Затем раздался громкий звон разбитого стекла наверху. Прежде чем звенящее эхо затихло, оба мужчины вскочили на ноги и бросились к лестнице.

Сверху больше не раздалось ни звука, и ни один из них не вымолвил ни слова. Только стук их шагов по лестнице нарушал тишину. И когда они остановились возле комнаты Авис Лонг, тишина усилилась. Это была тишина ощутимая, полная, совершенная.

Рука доктора Клегга метнулась к дверной ручке, осторожно потянув.

— Смотри! — пробормотал он. — Должно быть, она встала и заперла ее.

Мейсон нахмурился.

— Окно, как ты думаешь, она могла бы?..

Доктор Клегг отказался встретить его взгляд. Вместо этого он повернулся и обрушил свое массивное плечо на дверную панель. Мышцы вздулись на его шее.

Затем панель треснула и сдалась. Мейсон подошел и открыл дверь.

Они вошли в темную комнату, доктор Клегг шел первым, он потянулся к выключателю. Резкий, электрический свет наполнил комнату.

Это была дань уважения силе внушения, потому что оба мужчины взглянули не на пациента в постели, а на круглое окно высоко в стене.

Холодный ночной воздух струился через зубчатое отверстие там, где стекло было разбито, словно ударом гигантского кулака.

Фрагменты стекла лежали на полу внизу, но никаких следов метательного снаряда. Хотя очевидно было, что стекло сломали с внешней стороны.

— Ветер, — пробормотал тихо Мейсон, но он не смог посмотреть в глаза доктору Клеггу, когда говорил. Ибо не было ветра, только холодный, мягкий ветерок, который так легко опускался с ночного неба. Только холодный, мягкий бриз, колышущий занавески и заставляющий танцевать сарабанду[11] тени на стене; тени, которые танцевали в тишине над большой кроватью в углу.

Ветер, тишина и тени окутали их, когда они взглянули на кровать.

Голова Авис Лонг лежала на подушке и была повернута к ним. Они могли видеть ее лицо совершенно ясно, и доктор Клегг понял на основе своего опыта то, что Мейсон знал инстинктивно — глаза Авис Лонг были закрыты в смерти.

Но не это заставило Мейсона тяжело сглотнуть и содрогнуться, — и не вид самой смерти заставил доктора Клегга громко вскрикнуть.

Не было ничего, что могло бы напугать в чертах этого спокойного лица, обращенного к ним в смерти. Они не кричали при виде лица Авис Лонг.

Лежа на подушке огромной кровати, лицо Авис Лонг выглядело совершенно спокойным.

Но тело Авис Лонг… пропало.

ТАИНСТВЕННЫЙ ОСТРОВ ДОКТОРА НОРКА

(The Strange Island of Dr. Nork, 1949)

Перевод М. Черняева

Между Большими и Малыми Антильскими островами есть некая группа островов — Средние Антильские. Эти маленькие каменистые выступы больше напоминают прыщи на улыбающемся лице Карибского моря. Они находятся в стороне от торговых морских путей, и их берега лишь изредка оскверняются банановыми шкурками, смытыми с палуб шхун Объединенной Фруктовой Компании.

Именно сюда я и прибыл в тот роковой день августа. Мой моноплан, сделал несколько кругов и, наконец, опустился на просторный песчаный пляж центрального острова — таинственного острова доктора Норка.

Откуда наш главный редактор узнал про доктора Норка, не имею понятия. Только он позвонил мне и приказал:

— Срочно найми самолет. Дуй туда, состряпай отчет — и обратно. Одна нога здесь, другая — там. И наоборот. Понял?

— Я понял, и даже очень.

Ровный желтый пляж, куда приземлился моноплан, опоясывал весь остров. Внутреннюю часть острова покрывали густые пальмовые джунгли, которые оканчивались точно у основания высокой скалы, расположенной и самом центре крохотного участка суши, затерянного посреди моря.

Обезьяны, попугаи и туканы подняли невообразимый гвалт, когда я побрел по песку под грузом своего нехитрого скарба: чемодана и пишущей машинки.

Я ощутил себя Робинзоном Крузо и вспомнил волнующий эпизод, когда тот обнаружил на песке след босой человеческой ступни.

И вдруг я даже разинул от удивления рот. Я был настоящим Робинзоном Крузо, а прямо передо мной на золотистом песке оставила след сама жизнь! Не грубый отпечаток дикарской ноги, а символ истинной цивилизации. Бутылка из-под пепси-колы!

Я поднял ее и с внезапным испугом обнаружил, что она не пустая. Внутри находился свернутый в трубочку подмоченный листок бумаги. Я вытащил пробку, достал свиток и развернул его.

Послание, нацарапанное детскими каракулями, гласило:

Тому, кого это интересует:

Доктор Норк — поганый, сволочной старикан.

Твой Истинный Друг.

Ладно, я прибыл сюда не правосудие вершить, а добыть материал для статьи о таинственном докторе.

Пока я тащил багаж к пальмовым зарослям, попугаи образовали над моей головой радужное кольцо.

О эти живые огни красоты! О эти очаровательные, сверкающие…

— Орете, правда, вы чересчур пронзительно, — пробормотал я.

Я еще вытирал рукавом свой обгаженный шлем, когда ощутил тяжесть чьей-то руки. Я обернулся и замер от ужаса. На моем плече лежала отнюдь не рука; а здоровенная волосатая лапища!

Прямо в лицо мне смотрела сгорбленная кривоногая обезьяна, огромная и косматая. Глаза гориллы горели жутким огнем, а клыкастая бездна широко зияла слюнявым кошмаром.

— Нужна носовая платока? — громыхнуло из глотки грозного чудища.

Интонация была явно звериной, но слова — вполне человеческие.

Я вытаращил глаза, проглотил комок и затряс головой.

— Твоя кто, масса? — поинтересовалась обезьяна, — зачем здесь? Приехала охотиться?

Я снова потряс головой, но видение не исчезло.

— Искать в джунгли алмазы? Золото? Нет? Может, Кладбище Большой Слон с груды слоновая кость?

Я еще пуще выпучил глаза.

— Твоя, бвана, искать Белая Богиня?

Пока косматая образина вела допрос, я усиленными глотками пытался вернуть на место сердце, от страха застрявшее в горле. Наконец ко мне вернулся дар речи.

— Ты… ты действительно разговариваешь, — просипел я. — Никогда бы не подумал… В жизни не слыхал, чтоб гориллы разговаривали.

Обезьяна скривила морду в жуткой гримасе.

— Звучит довольно косноязычно, а, бвана? Моя тоже так думать, но что делать: пинжин-инглиш и искусственный местный жаргон. И говорить так, точно вечно голодный. Но твоя ведь знать дока… Он создать меня так разговаривать. Считать, именно такой речь ожидают слышать.

— Но я не знаю дока, — ответил я. — Потому сюда и приехал. Я журналист.

— Сам следовал догадаться, — удрученно пробормотала обезьяна. — У твоя нет усы. Сперва думать, твоя — злодей. Но все злодей с усы, правда?

Я снова сконфузился.

Обезьяна не обратила внимания на моё смущение и вежливо отобрала у меня багаж.

— Идти, — прорычала она. — Моя твоя проводить.

Макушка скалы представляла собой ровное плато, возвышавшееся над пляжем и морем. Прохладный свежий ветер насквозь продувал лишенную растительности каменистую площадку, над которой кружились парящие в небе чайки.

Резиденция доктора Норка занимала почти все плато и напоминала гигантское бетонное колесо. Из белого сводчатого центра выходило с полдесятка радиусов; сделанных в виде крыльев. С внешней стороны строение окружала глухая каменная стена с единственным входом.

Обезьяна подвела меня к воротам. Табличка гласила:

Доктор медицины ЭРАЗМ НОРК

Горилла отворила ворота и пригласила меня войти. Она Неуклюже потопала по широкому белому коридору, своей маниакальной стерильностью напоминавшему старый фильм про доктора Килдера. Я шел за обезьяной, которая миновала с полдесятка закрытых дверей и остановилась у большой двустворчатой двери в конце коридора.

— Моя доложить о твоя, — сказала горилла. — Доктор Норк проводить эксперимент.

Косматое чудище с трудом протиснулось в открытую створку и исчезло.

Я стоял в передней и прислушивался к отдаленному гудению динамо-машины, которое лишь усиливало сверхъестественность этого белого дворца, воздвигнутого в центре тропических джунглей.

Таинственные научные эксперименты, говорящая обезьяна…

— Заходите, друг мой, — пророкотал из-за дверей громовой голос. — Добро пожаловать на остров.

И я вступил в лабораторию доктора Норка. Яркий свет, струящийся с куполообразного потолка, только усиливал жуткое зрелище: в центре комнаты на огромном операционном столе лежала связанная полуголая девушка с распущенными волосами, искаженным гримасой ртом и широко раскрытыми от страха глазами. Над ней склонился худой долговязый мужчина в белом хирургическом халате, с рыжей бородой, раскосыми глазами и сломанным носом. В занесенной руке сверкнул нож. Бородач резким движением поднес орудие пытки к белой обнаженной груди девушки. Он ликовал.

— Нет, каков трюк, а? Нож стремительно падает вниз и… Стоп!

Я бешено рванулся к столу, но волосатые лапищи намертво пригвоздили меня к месту.

— Классно, босс! — пискнул из дальнего угла незнакомый голос.

Я обернулся и заметил маленького человечка в детском комбинезончике, стоявшего у мольберта. Человечек быстро сложил треножник, засунул его под мышку, подхватил чертежную доску и выкатился из комнаты.

Долговязый отложил нож и принялся возиться с веревками, опутывающими девушку.

— Проклятые узлы, — выругался он. — Наверное, лучше воспользоваться дезинтегратором. Вот теперь порядок, Тутси.

Девушка слезла со стола, откинула волосы и улыбнулась мне… нет, улыбка предназначалась вовсе не мне, а стоявшей за мной обезьяне.

— А не пора ли отдохнуть? — проворковала она. Обезьянища кивнула и отпустила меня. Взявшись за руки, горилла и девушка вышли из комнаты.

Долговязый бородач ткнул ножом в мою сторону.

— Присаживайтесь, друг мой, — пригласил он. — Вы, наверное, устали с дороги. Или предпочитаете прилечь? Можно прямо здесь, на столе.

— Нет уж, благодарю. — Я судорожно сглотнул. — Вы, видимо, и есть доктор Норк?

— Он самый. Рад видеть гостя. Нечасто нам представляется случай поговорить с представителем прессы.

Доктор Норк принялся точить нож о ремень, пробуя остроту лезвия на волосках бороды.

Тут открылась дверь, и в комнату ввалилась горилла.

— Эй, док, там человека пришла… для эксперимента, — заявила обезьяна.

Норк покраснел и сделал вид, будто не замечает моего укоризненного взгляда.

— Скажи, я занят, — рявкнул он. — Пусть подождут.

— Но человека уже связана. Стенографист на месте. Все давно готовая.

— Черт возьми, — буркнул доктор. — Ну ладно. Он подошел к сияющей белизной стене и нажал на кафельную плитку. Раздался щелчок, и часть стены сдвинулась, открыв неглубокую нишу, в которой на крюках висели длинные черные хлысты, короткие девятихвостные нагайки, всевозможного вида дубинки, резиновые палки, кистени и кастеты.

Горилла залезла в стенной шкаф и вооружилась до зубов наугад выбранными орудиями пыток.

— Должно хватить, а, док? — прорычала она. Норк кивнул. Снова щелкнуло, и стена встала на место. Доктор нажал на другую плитку. В полу образовалось забранное решеткой отверстие. Решетка с шорохом отодвинулась и обнажила вход в мрачное подземелье. Обезьяна поскакала вниз по ступенькам потайной лестницы. С резким клацаньем ход закрылся.

Тут раздался пронзительный крик, перешедший в жуткий вой. Звук доносился из-под пола.

— Что это?

— Я ничего не слышал, — пробубнил доктор Норк. Сквозь пол снова прорвался душераздирающий вопль.

— Что там происходит? — задыхаясь, спросил я. — Что все это означает? В каких таких экспериментах необходимы хлысты и дубинки? Что там в подвале творится?

— Ну ладно, похоже, мне придется ввести вас в курс дела. — Норк вздохнул. — Но там действительно не происходит ничего особенного. Просто из одного подопытного выбивают натуральные звуки.

Я вцепился в рыжую бороду доктора.

— Вы изверг! — заорал я. — Теперь я знаю, кто вы… вы спятивший ученый, вот кто!

— Эй, полегче! — завизжал Норк. — Вы испортите произведение искусства.

И в тот же момент рыжая бородища доктора отделилась от подбородка и осталась у меня в руках. Под ней оказалась маленькая черная бородка.

— Не трогайте черную, она настоящая, — предупредил ученый. — В рыжей я позирую. Рыжая — именно то, что требуется в этом сезоне. Успокойтесь, позвольте объяснить вам суть дела.

— Объяснить, пока в подземелье мучают узника?

— Какого еще узника? Он доброволец! К тому же явный мазохист. Ему нравится, когда его бьют. Кроме того, я плачу ему пятьсот долларов за сеанс.

— Пятьсот?..

— Это мой бизнес, любезный.

Доктор нажал на плитку, и я последовал за ним во мрак жуткого подземелья. Крики и вопли заметно усилились.

Мы довольно долго шли вдоль сырого каменного тоннеля и, наконец, оказались в тускло освещенной камере. Передо мной открылся средневековый застенок.

Горящий факел мрачно освещал дыбу, «Железную Деву», колесо и скамью, на которой лежал вопящий человек, корчившийся под ударами двух здоровенных негров.

Тут, уже молча, стояла обезьяна, положив волосатую руку на плечо маленького человечка, восседавшего на высоком стуле. Человечек внимательно слушал, кивал головой и с бешеной скоростью стенографировал.

Время от времени коротышка радостно вскрикивал.

— ВООУ! — громко повторял он. — Ы-Ы-ААА!

— Что-что? — удивился я.

— ЭЭ-АXX! Нет, вы слышали? ЭЭ-ААХ — это нечто новенькое, а, док? — Человечек поверх очков поглядел на негров. — Может, попробуем медные кастеты? Давненько мы ими не пользовались.

— Лады, — оскалился самый здоровенный из негров. — Можно и кастеты, если, конечно, жертва не против.

— Не против, не беспокойтесь обо мне, — булькнула со скамьи жертва.

Негры принялись молотить его медными кастетами. Избиваемый выл и хрипел при каждом ударе.

Доктор Норк похлопал меня по плечу.

— Достаточно? Я кивнул.

— Тогда пойдем отсюда.

У выхода он обернулся и сказал:

— Только не перестарайтесь, ребятки. Бейте аккуратнее. А то в прошлый раз вы сломали три хлыста и дубинку. Инвентарь стоит немалых денег, учтите.

— УОУ! — увлеченно орал стенографист. — УОУ-УОУ-УОХ!

Когда мы поднимались по лестнице из подземелья, доктор Норк озабоченно вздохнул.

— Слишком о многом приходится беспокоиться, — доверительно сообщил он. — Работы невпроворот. Поверьте, нелегко иметь репутацию величайшего ума в деле производства комиксов.

Теперь доктор Норк пригласил меня пройти в библиотеку. Мы уютно расположились в просторном и внушительном помещении, где сотни книжных полок — от пола до потолка — окружали нас со всех сторон. Все стеллажи были до отказа забиты книжками в красочных обложках. Норк перегнулся через стол и вытащил одну из них. Листая страницы, доктор сказал:

— Ну теперь вы поняли, чем мы занимаемся в подвале? Заполняем кружочки.

— Простите? — изумился я.

— Кружочки. Видите ли, персонажи комиксов разговаривают. Для того чтобы было понятно, кто говорит и что, на картинках рисуют вылетающие изо рта персонажа кружочки, эллипсы и прочие замкнутые кривые, в которых буквами написаны слова. Помимо слов они производят еще массу различных звуков. Например, если злодей получает от героя удар, он, естественно, издает определенный звук. Любое оружие тоже издает свои звук. Эти звуки также буквами записываются в кружочки.

— Вроде БАЦ, БАБАХ или ОЙ-ОЙ-ОЙ?

— Вот-вот! — просиял ученый. — Мы ведь не можем всякий раз только БАЦ, БАБАХ и ОЙ-ОЙ-ОЙ. Банально, плоско и быстро надоедает читателю. Наша компания выпускает свыше двадцати наименований комиксов в месяц. Мы, естественно, стремимся к разнообразию. Однако самого по себе разнообразия недостаточно. Мой издатель — ярый сторонник реализма. Мистер Флэшинг, платит мне изрядные деньги, чтобы я создавал целые серии комиксов. Он содержит лабораторию, выделяет фонды на исследования и заключил со мной контракт с единственной целью — быть на сто процентов уверенным, что шесть миллионов читателей таких популярных сериалов, как «Капитан-Палач» и «Человек-Топор» получают исключительно достоверную и максимально реалистичную литературу.

Кем я был до того, как начал работать на издательство? Всего-навсего ничтожным нобелевским лауреатишкой, никчемным лабораторным затворником. Подумаешь, расщепил несколько атомов, вот и все мои заслуги. Кому это нужно? Зато теперь я вовлечен в величайшую кампанию — нести культуру комиксов в массы.

Раньше комиксы делались по старинке, кабинетным способом. Художники и писатели работали исключительно в зависимости от собственного воображения. Они продолжали придумывать новые варианты Супермена и максимум были способны на жалкую имитацию Тарзана или Дика Трейси. Старо и банально.

Создателям не хватало фактического материала. Никто из них не жил в джунглях и не воспитывался гориллами. Никто никогда не стрелял из лучемета и не раскалывал головы японским шпионам разделочным ножом. Никто не проходил сквозь стены и не летал в красно-синем костюме по воздуху.

Я же применил научную методику и экспериментальный подход. Сейчас наши художники работают исключительно с натуры, которую я предоставляю им прямо здесь, в лаборатории. Все, что вы видели в комиксах серии Флэшинга, предварительно апробировано, и точность гарантирована.

— То есть вы создали мир комиксов? — изумился я.

— Примерно так. Кто, вы думаете, научил гориллу разговаривать? Я взял ее, когда та была еще детенышем. Давал слушать лингафонные курсы и так далее.

Когда вы вошли, я в роли Безумного Доктора позировал вместе с девушкой. Для того и нацепил рыжую бороду — так лучше смотрится при цветной репродукции. Многие мне говорили, что я изобразил самого натурального и убедительного Безумного Доктора из всех, которых они когда-либо видели.

— Хорошо, но как же насчет суперперсонажей? — спросил я. — Согласен, вы можете научить гориллу разговаривать, позировать художникам, истязать людей в подземелье, но откуда вы берете идеи для непобедимых супергероев с их удивительной силой и способностями?

— Я наделяю их таковыми, — скромно ответил доктор Норк. — Мои эксперименты в области ядерной физики, биохимии, эндокринологии и прочих наук уже дали свои плоды. Довольно необычные, как вы убедитесь сами. Кстати, о плодах — похоже, пришло время обеда. Сейчас у вас будет возможность встретиться с некоторыми из удивительных персонажей, созданных для комиксов Флэшинга.

Обед проходил в роскошном зале. Поначалу мы были там одни, если не считать безмолвных слуг — высоких бледнолицых мужчин с застывшими взглядами, которые с немой бесстрастной почтительностью предлагали нам широкий выбор деликатесов.

— Как здорово они вышколены, — шепнул я Норку, когда один из наряженных в черные ливреи лакеев подал мне тушеного фламинго и маринованные языки антилопы. — Они все делают без слов, да?

— Вообще не разговаривают, — отозвался доктор. — Как они могут говорить, если они зомби. Я, знаете ли, их реанимировал.

Я едва не подавился.

— А вот и другие персонажи. Знакомьтесь!

Первый тип, появившийся в зале, был не так уж плох — все-таки человек, пусть и похожий на перевернутый комод. Меня смутило лишь то, что этот комод в шлеме и красной мантии не вошел, а… влетел.

За ним впрыгнуло сущее уродство — то ли гигантская жаба с человеческим лицом, то ли человек с огромной жабьей тушей. Кем оно было на самом деле, я даже знать не хотел.

Следом вошел высокий человек, потрясший меня замечательным стоицизмом, ибо его волосы горели огнем.

Несмотря на присутствие столь необычных особ, мое внимание было буквально приковано к некоему джентльмену, чья чрезвычайно длинная шея, явно деревянная, венчалась удивительной формы головой: с плоской макушкой, вытянутым заостренным затылком и цилиндрическим набалдашником спереди.

Пока я пялился на последнего посетителя, появилась девушка. Высокая, стройная и соблазнительная, с кожей цвета лунного мрамора и мерцающими волосами. Ее одежда состояла из узкой леопардовой ленты, перекинутой через грудь, и очень славненьких шортиков, тоже в крапинку.

Я, правда, не совсем понял, зачем ей понадобился боа-констриктор вместо шарфика.

Можно предположить, что девушка с такой великолепной фигурой и замечательными ногами должна получать истинное удовольствие от ходьбы, однако она въехала верхом на льве.

— Всем привет! — поздоровалась она, когда лев улегся подле меня и принялся слюнявить мои ботинки.

— Привет! — отозвался доктор Норк. Он наклонился ко мне. — Моя дочь Альбинос. Белая Богиня Джунглей.

— Ваша дочь?

— Да. Воспитывал ее с детства вместе с животными. Решил создать женский вариант Тарзана, едва она начала проявлять первые признаки любви к игре в дикарство. Я сам питаю слабость к дикой жизни и даже когда-то считался неплохим охотником на оленей.

Альбинос села за стол, сняв с шеи змею, положила ее на салфетку и принялась кормить льва с моей тарелки.

— Передайте соль, — потребовала она. Я выполнил ее просьбу, не сумев скрыть дрожи в руках. Девушка заметила это и презрительно фыркнула.

— Где ты выкопал такое ничтожество, папочка? — спросила она. — Ведь знаешь же, терпеть не могу слюнтяев.

Я уже приготовил язвительный ответ, но что-то буквально задушило готовый вырваться наружу поток едких слов. Это боа-констриктор решил обвиться вокруг моей шеи. Я торопливо сдернул змеюку и брезгливо вытер руки о салфетку. Точнее, я подумал, что о салфетку. Салфетки рычать не умеют.

Поскорее убрав руки от львиной гривы, я обернулся к доктору Норку.

— Ну и сборище, — пробормотал я.

— Да все они нормальные люди, — уверил меня доктор. — По крайней мере были таковыми, пока я над ними не поработал. Вы, дорогой сэр, видите результаты долголетних экспериментов. Моя дочь, например, была обыкновенной девчонкой, пока я не научил ее вести себя подобно дикарке. В данном случае потребовалось лишь небольшое воздействие на детскую психику. Вместо кукол я подарил ей говорящую обезьяну. Остальное не составило больших проблем. В других случаях не обошлось без хирургического вмешательства. Возьмите, например, Мокряка.

— Кого?

Доктор указал на человека-жабу.

— Один из наиболее популярных персонажей серии Флэшинга. Я вырастил его из головастика, и в результате уникальной серии экспериментов он теперь больше жаба, чем человек.

Норк ткнул пальцем в сторону человека с горящими волосами.

— А вот Огненный Хват, — сказал он. — Хватает преступников по горячему следу. Я изменил его метаболизм, и теперь он действительно живет в огне. Или, допустим, летун Роджерс…

Я изумленно огляделся.

— Если я правильно понял, вы ставите эксперименты на людях, чтобы создать супергероев или необычных персонажей. Затем вы наблюдаете за ними, а увиденное закладывается в основу сюжетов для комиксов?

— Совершенно верно. Теперь…

Его слова заглушил сильный стук. Странное существо с длинной деревянной шеей кололо орехи металлической головой.

— Молотоголовый, — пояснил доктор. — Наши читатели от него просто без ума! Он захихикал.

— Видели наш последний выпуск? Особенно эпизод, когда он использует голову в качестве расщепителя атомов.

Я сделал вид, будто не расслышал последних слов доктора и попытался поухаживать за Альбинос. Но девушка явно презирала меня за малодушие и считала жалким трусом, который втайне боится даже носорогов.

— Ой-ой! — заорал кто-то из-за дальнего конца стола. Молотоголовый случайно промахнулся и врезал по пальцам Огненному Хвату. — Смотри, куда лупишь, дубина неуклюжая!

— Остынь, головешка, — ехидно парировал тот. Огненный открыл рот для ответа, но, видно, передумал и просто выплюнул шестифутовый язык пламени. Молотоголовый вовремя пригнулся и ядовитый дым попал в глаза Роджерсу-Два-Доллара. Побагровевший от гнева супермен вскочил из-за стола, выхватил непонятное блестящее оружие и направил его на человека-факел.

— Ну сейчас от тебя только искры останутся! — взревел он, и из дула оружия вылетел луч света.

Однако Огненный успел нырнуть под стол, и атомный разряд лишь уничтожил стул, на котором тот сидел. Из-под стола вылетел еще один язык пламени.

Мокряк разинул жабью пасть и плевком загасил огонь — пусть и не элегантно, зато эффективно.

— Ну-ка прекратить! — приказал Норк. — И вон отсюда. Все. Если вы не умеете прилично вести себя в обществе, я напущу на вас Безликого Негодяя.

Мгновенно наступила мертвая тишина.

— Так-то вот, — заявил доктор. — Знаю, чем их пронять.

— А это кто такой?

Лицо доктора Норка помрачнело.

— Одна из моих немногих ошибок, — вздохнул он. — Некоторые мои персонажи ведут происхождение от уголовников, осужденных за неоднократные убийства и содержащихся в исправительной колонии во Французской Гвиане. Оттуда, кстати, я почерпнул и множество сюжетов. Видите ли, персонажи комиксов пользуются наибольшим успехом, если имеют криминальное прошлое.

Я собирался создать супербандита для выпуска новой серии. Человек, которого я взял для работы, оказался потрясающе уродлив. Для начала я решил исправить его внешность с помощью пластической хирургии и одновременно провести психологическую обработку под глубоким гипнозом.

Увы, я слишком хорошо поработал. Психическое раскрепощение произошло раньше, чем закончились пластические операции. Дело в том, что я уничтожил его прежнее лицо, но не успел создать новое, как этот тип исчез. Сбежал.

Представляете, он снимает повязки и обнаруживает, что у него вообще нет лица! Никакого! Стресс плюс изменение баланса мышления привели к рождению супербандита — Безликого Негодяя.

Никто не знает, как он выглядит, ибо он никак не выглядит. У него нет совести, осталась лишь ненависть. Наделенный сверхчеловеческими хитростью и коварством, он умудрился избежать поимки и до сих пор скрывается где-то на острове.

Между тем он поклялся отомстить мне. Он запугивает меня тысячами способов. Я даже подозреваю, что это именно он посылает хулительные письма в газеты, осуждающие производство комиксов.

— Постойте, — вмешался я. — Не он ли написал записку?

И я рассказал доктору о найденном в бутылке послании.

— Точно. Его работа, — кивнул Норк. — Весьма опасный противник.

В комнату ввалилась горилла.

— Простить моя мешает, — извинилась обезьяна. — Однако пора ходить к крокодилам. Мы готовый рисовать, как Чудо-Дитя связывать крокодилий хвосты в морской узел. Если мы успевать это сейчас, вечер можно рисовать, как он душить свой бабушка, да?

— Да. — Норк встал. — Прошу меня извинить. Дела. А вы, верно, утомились. Альбинос проводит вас в вашу комнату.

— Идите за мной, — приказала девушка. — А, может, желаете прокатиться на льве?

— Нет, благодарю. Я уж лучше пешком. Мы вышли из банкетного зала и поднялись по винтовой лестнице. Белокожая блондинка привела меня в роскошную спальню.

— Возможно, небольшой отдых успокоит ваши нервы, — заметила она. В ее голосе слышалось нескрываемое презрение.

— Со мной все в порядке, — заверил я. — Ой… что это?

Раздался жуткий грохот, и потемневшее небо вспыхнуло голубым пламенем.

— Ничего особенного, — захихикала девушка. — Разве что чуть-чуть заштормило, полагаю.

— Ураган? — Я выглянул в окно и убедился, что она не ошиблась.

К тропическому острову на полных парах мчался шторм. Вода на пляже закипала пеной, словно раскаленная лава. Пальмы почти ложились на землю под яростными порывами ветра, который, завывая, дул со всех сторон сразу. Над моей головой трещали занавески, готовые разорваться в клочья.

Девушка зажгла свет, а я повалился поперек кровати, с ужасом ожидая бешеного натиска урагана.

— Фи, да вы просто невозможны, — заявила красотка. — Как, впрочем, и все остальные мужчины, с которыми мне когда-либо доводилось встречаться. Всего на свете пугаются. Я целых пять лет была Белой Богиней Джунглей, и меня уже мутит от этой роли. Постоянно ждешь мужественного красавца, сильного и отважного, который придет и завоюет тебя, как обычно происходит в комиксах. А что взамен? Сплошные задрипанные хлюпики, пугающиеся всего, что ни увидят — львов, змей, ураганов…

— А вы, разве, ничего не боитесь?

— Естественно, нет.

— Уверены?

Тут раздался жуткий грохот, и свет погас. Комната потонула в кромешной тьме чернильного вакуума чрева урагана. Я вздрогнул, однако в темноте уверенно и спокойно прозвучал голос девушки:

— Я ничего не боюсь. Даже Безликого Негодяя.

— Рад слышать. Мне бы вовсе не хотелось причинить вам хоть малейшее неудобство.

— Кто это? — воскликнул я. — Кто это сказал?

— Безликий Негодяй собственной персоной.

— Вы здесь? В комнате?

— Конечно. А где же еще? Гулял, понимаешь, по тайному ходу, ну и дай, думаю, зайду, проведаю гостя, — прошипел неприятный голос. — Жду не дождусь минуты, когда ты попадешь мне в руки.

— Я ничего не слышу и слышать не хочу, — прокричал я, двигаясь на ощупь в сторону двери. Снаружи гремела гроза и жутко завывал ветер.

— Попытка к бегству? — усмехнулся невидимый. — В отличие от меня ты в темноте не видишь.

— Спасите! — завопил я. — Альбинос, помоги!

— Замри на месте, — приказала девушка. — Иду.

— И я тоже, — подтвердил невидимый голос. Вдруг что-то обрушилось мне на голову, и я заорал. Но это всего-навсего обвалился потолок. Когда я снова открыл глаза, то обнаружил, что лежу связанный в длинной и узкой подземной камере. Зловеще мерцал голубоватый свет, а надо мной склонилась фигура в плаще. Между шеей и волосами этого монстра ничего не было, только пустота. У меня не осталось ни малейших сомнений, что он и есть тот самый Безликий Негодяй. Его зловещее хихиканье будто скатываясь с осклизлых стен.

— Не смотри так затравленно, дружище, — промурлыкал он. — Тебе бы следовало поблагодарить меня за спасение. Здесь ты в безопасности и полном здравии, поскольку находишься в милой и уютной канализационной трубе, пока там рушится лаборатория.

— Рушится? От удара молнии?

— Нет, просто от ливня. Взяла да и растеклась.

— Как это?

— Очень просто, дружок, — объяснил мой пленитель. — Доктор Норк всем стройматериалам предпочитал гуано. Но, похоже, птички не очень любят кушать цемент. В общем, вся постройка уничтожена, а твои приятели погибли. В живых, кроме нас, никого не осталось.

— Погибли? — не поверил я. — Все? Вы уверены?

— Несомненно! Пришел конец безумному проекту.

— Но девушка, — не унимался я, — ведь она же была в комнате вместе с нами…

— Была, вот это верно. А тебя я успел вытащить через люк и спустить по тайной лестнице. Боюсь, тебе придется взглянуть правде в лицо. Мы одни. Кстати, о лице…

Фигура в плаще помахала небольшой пилой.

— Говоря о лице, я имею в виду свое желание провести собственный эксперимент. С тех пор как лишился лица, я искал случая приобрести другое. Я скрывался в канализационных трубах под лабораторией и ждал своего шанса. Я не желал забирать тупоумную морду Норка, ну и, конечно, мне не подходила ни одна из образин его монстров. Но когда ты утром появился на острове, я сразу понял: вот наконец то, что надо! К сожалению, не могу предложить тебе обезболивающих, но операция не займет много времени.

— Вы… вы намерены присвоить мое лицо? — со страхом проговорил я.

— Предпочитаю называть это операцией по пересадке тканей, — ответил мой пленитель. — А теперь расслабься, пожалуйста.

Безликий Негодяй занес пилу. Ничего не скажешь — типичная сценка из комиксов, каковыми, вероятно, наслаждались десятки миллионов читателей. Но меня она нисколько не веселила.

Пила коснулась моей шеи…

И тут по подземелью, отражаясь от стен, прокатился дикий рык. Покрытое рыжевато-коричневой шерстью тело подмяло фигуру в плаще и утащило ее в неосвещенную часть канализационной трубы. Оттуда послышались вопли, рычание и куда менее приятные звуки, которые услышишь разве что на президентских совещаниях или в зоопарках.

— Неплохо сработано.

Возле меня стояла Альбинос и перетирала пилой веревки. Она махнула рукой в сторону темной части трубы, где теперь лев трудился над своим экспериментом — переделкой Безликого Негодяя в Негодяя Бестелесного.

— Мы тоже успели спуститься в люк. Сразу за вами. Потом рухнула стена, и нам пришлось задержаться… правда, ненадолго.

— Значит, он не врал? Лаборатория уничтожена?

— Да, — вздохнула девушка. — Канализация тоже долго не выдержит. Так что давайте выбираться отсюда.

Громкий скрежет придал ее словам больше убедительности. Я обернулся. Часть трубы исчезла, похоронив под обломками и льва, и Безликого Негодяя.

— Сюда, — приказала Альбинос, таща меня по коллектору. — Здесь канализационный сток выходит к морю.

— Благодарю за спасение, — задыхаясь, проговорил я.

— Не стоит, — ответила девушка. — Рефлекс сработал. Ведь моя участь — спасать попавших в беду.

Стенки трубы изгибались. Альбинос шла впереди, я плелся следом. Девушка скрылась за поворотом, и я на ощупь последовал за ней.

Вдруг она взвизгнула.

Я мгновенно проскочил поворот и ухватил ее за руку.

— Что случилось?

Девушка от страха не могла сдвинуться с места.

— Прогони прочь это ужасное существо!

— Кого? — не понял я.

Она прижалась ко мне и обхватила руками.

— Вон там! — визжала она. — Внизу!

— Но это же просто мышка!

Девушка разрыдалась.

Я взял красавицу на руки и храбро двинулся вперед. Мышка с писком юркнула в норку.

Альбинос зашлась в истерическом плаче. Но чем сильнее она плакала, тем шире я ухмылялся.

— Ладно, ладно, не бойся, — успокоил я ее. — Я тебя сумею защитить.

Больше слов не потребовалось. Когда мы выбрались на пляж, ураган уже утихомирился, и лишь несильный приятный дождик окроплял руины огромной лаборатории на утесе.

Вопреки всем опасениям я обнаружил, что мой самолет почти не поврежден, за исключением небольшой поломки шасси. Однако взлететь я сумел и несколькими часами позднее совершил посадку в аэропорту на Ямайке.

В течение одного дня мы с Альбинос вернулись в лоно цивилизации. А во время нашего путешествия мне даже удалось убедить девушку, что такие ее качества, как отвага и бесшабашная удаль, не представляют для Нью-Йорка какой-либо ценности.

— Люди в Нью-Йорке довольно редко встречаются со львами и тиграми, — пояснил я. — Зато мышей там — хоть пруд пруди. Так что тебе обязательно потребуется защитник вроде меня.

Девушка смиренно согласилась. От ее прежнего гонора не осталось и следа.

Мы умудрились пожениться гораздо раньше, чем я представил главному статью о докторе Норке.

Та встреча с редактором оставила в моей памяти болезненный след. Когда тебя обзывают лжецом и горьким пьяницей — это уже само по себе неприятно, но когда тебя вдобавок обвиняют в курении опиума и неумеренном потреблении героина…

У меня оставался лишь один путь.

— Я увольняюсь! — прокричал я, летя кубарем вниз по лестнице от весьма чувствительного пинка под зад, полученного в награду редакторским ботинком.

С журналистикой для меня было покончено. Но Альбинос не возражала. Теперь у меня новая работа. Я приобрел газетный стенд на Седьмой авеню. На продаже газет я зарабатываю не так чтоб уж много, но на несколько новых мышеловок для дома всегда хватает.

Но кроме того, я умудряюсь продавать еще дикое количество комиксов…

ЦВЕТОЧНОЕ ПОДНОШЕНИЕ

(Floral Tribute, 1949)

Перевод С. Голунова

В доме бабушки на столе всегда стояли цветы, поскольку она жила прямо за кладбищем.

— Ничто так не освежает комнату, как цветы, — часто повторяла она. — Эд, будь добр, сбегай и принеси каких-нибудь симпатичных цветочков. Кажется, есть несколько неплохих там, у склепа большого Уивера, ну, где вчера вечером я слышала какую-то возню. Ты знаешь, где я имею в виду. Выбери покрасивее, только, прошу тебя, лилии не трогай.

И Эд мчался со всех ног на кладбище выполнить просьбу бабушки, перелезая через забор и перескакивая через могилу старого Патнама и провалившееся надгробие. Он бежал по тропинке, иногда срезая путь через кусты за статуями. Эду еще не было семи лет, а он уже знал кладбище как свои пять пальцев и нередко с наступлением темноты играл здесь с ребятами в прятки.

Он любил кладбище, оно нравилось ему больше, чем двор и ветхий дом бабушки, в котором они жили вдвоем. Четырехлетним малышом он каждый день бегал сюда играть среди могил. Здесь повсюду росли большие деревья, кусты и сочно-зеленая трава. Очаровательные тропинки извивались, словно бесконечные лабиринты, среди могильных холмов и белых каменных памятников, без устали пели птицы, кружа над цветами. Здесь было тихо и красиво, никто не мешал Эду, не ругал его и не следил за ним, если только он не натыкался на сторожа старика Супасса, который жил в большом каменном доме у главного входа на кладбище.

Бабушка часто рассказывала Эду о старике Супассе и предупреждала его, чтобы он остерегался попасться ему в руки на территории кладбища.

— Он не любит, когда там играют маленькие мальчики, — говорила она, — особенно, когда там идут похороны. По тому, как он себя ведет, можно подумать, что это его собственное кладбище! Играй, где хочешь. Только смотри, Эд, не попадайся ему на глаза. В конце концов, я всегда повторяю, что молодость дана нам один раз…

Бабушка была просто чудо! Она даже разрешала Эду гулять допоздна и играть в прятки с Сюзи и Джо на кладбище и вовсе не волновалась за него, поскольку у нее самой по вечерам собирались гости.

Днем к ней почти никто не заходил, лишь мороженщик, мальчик, торгующий фруктами, да еще почтальон — обычно он приходил раз в месяц и приносил ей пенсию. А так в доме никого не было, кроме Эда и бабушки.

Однако по вечерам бабушка принимала гостей, которые всегда приходили после ужина, часов в восемь, когда стемнеет. Иногда у нее бывали один-два гостя, иногда — целая компания. Чаще всего захаживали мистер Уиллис, миссис Кассиди и Сэм Грейтс. Приходили и другие гости, но Эд лучше всего запомнил этих трех.

Мистер Уиллис был смешным маленьким человечком, всегда ворчащим и жалующимся на холод. У него всегда возникали споры с бабушкой по поводу «его собственности».

— Вы и понятия не имеете, что с каждым днем становится все холоднее и холоднее, — говаривал он, сидя в углу у камина и потирая руки. — Не думайте, что я просто так жалуюсь. Нет ничего хуже ревматизма. Уж они, по крайней мере, могли дать мне приличную подкладку для пальто. В конце концов после того, как я оставил им столько денег, у них поднялась рука выбрать мне дешевенькую хлопчатобумажную тряпку, которая износилась уже после первой зимы…

Ох уж и ворчун был этот мистер Уиллис. Лицо старика было испещрено морщинами и всегда имело хмурый и сердитый вид. Эду толком так и не удалось разглядеть его, поскольку сразу после ужина, когда гости проходили в гостиную, бабушка выключала в ней свет, и комнату освещал лишь пылающий камин.

— Нам надо урезать наши расходы, — объяснила она Эду. — Моей маленькой вдовьей пенсии еле хватает на одного, чтобы свести концы с концами, не говоря уже о содержании сиротки.

Эд был сиротой. Он знал об этом, но это его не беспокоило. Другое дело старый мистер Уиллис, его постоянно что-нибудь тревожило.

— Подумать только, что в конце концов я пришел к этому, — вздыхал он. — Это место принадлежало моей семье. Пятьдесят лет назад здесь было простое пастбище, всего лишь луг. Вы знаете, Марта.

Марта — это бабушкино имя. Марта Дин. А дедушку звали Роберт Дин. Он умер давно, во время войны, и бабушка даже не знала, где он похоронен. Но до смерти он успел построить для нее этот домик. Вот что, думал Эд, сводило мистера Уиллиса с ума.

— Когда Роберт построил дом, я отдал ему эту землю, — жаловался мистер Уиллис. — Все было по-честному. Но когда сюда стал наступать город — тут уже пошла грязная игра. Кучка аферистов-адвокатов обманом согнала человека с его законной собственности, и все это с болтовней о вынужденной продаже и конфискации. Считаю, что у меня пока еще есть моральное право, да, моральное право, не на этот крошечный клочок земли, куда меня запихнули, а на весь участок.

— Ну и что вы собираетесь делать? — поинтересовалась миссис Кассиди. — Выгнать нас?

И она тихо рассмеялась, действительно тихо, поскольку все друзья бабушки, независимо от того, насколько они были сумасшедшими или счастливыми, вели себя тихо. Эд любил наблюдать, как смеется миссис Кассиди, потому что когда эта крупная женщина смеялась, казалось, что смеется все ее тело.

На ней всегда было одно и то же красивое черное платье, и она была вся напудренная, нарумяненная и накрашенная. Любимой темой ее бесед с бабушкой была какая-то «постоянная забота». Эд помнил, как она повторяла:

— Я всегда буду благодарна одному — своей постоянной заботе. Цветы такие красивые — я сама выбрала рисунок для покрывала, и они хороши даже зимой. Жаль, что вы не видели орнамент на крышке — все это ручная резка по красному дереву. Они, разумеется, не пожалели никаких денег, и я премного благодарна, премного благодарна. Если бы я не забыла упомянуть это в завещании, держу пари, они поставили бы памятник. Полагаю, у простого гранита более строгий и благородный вид.

Эд не совсем понимал, о чем говорила миссис Кассиди, к тому же, гораздо интереснее было слушать Сэма Гейтса, единственного из гостей, который обращал на него внимание.

— Привет, сынок, — говорил он, — подойди и сядь рядом со мной. Хочешь послушать о сражениях, сынок? — Сэм выглядел молодо и постоянно улыбался. Он усаживался у камина, брал Эда на руки и рассказывал ему удивительные истории. Например, про то, как он встречался с Эйбом Линкольном, не с президентом Линкольном, а с простым адвокатом из Спрингфилда, штат Иллинойс, про генерала Гранта и про какой-то Кровавый закоулок, в котором полицейские орудовали холодным оружием.

— Хотел бы я дожить, чтобы увидеть, чем все это кончится, — говорил Сэм со вздохом. — Нет, сынок, считаю, что мне в какой-то степени повезло. Я не постарел, как, например, Уиллис, не завел семью и не закончу жизнь, сидя где-нибудь в углу, шамкая и перекатывая в деснах отбивную котлету. Хотя… я все равно когда-нибудь бы к этому приду, не так ли, друзья? — Сэм, моргая, оглядывает сидящих в комнате.

Иногда бабушка сердилась на него:

— Перестань молоть всякую чепуху! Последи за своей речью: у стен есть уши. То, что ты такой общительный и приходишь в этот дом, потому что он — в той или иной степени — твоя собственность, не дает тебе права вбивать в голову шестилетнего мальчишки подобные идеи. Это ужасно неприлично. — Когда бабушка говорила «ужасно», это значило, что она сердится. И в такие моменты Эд обычно убегал играть с Сюзи и Джо.

Годы спустя, вспоминая свое детство, Эд никак не мог понять, когда он впервые начал играть с Сюзи и Джо. Время, проведенное с ними, было свежо в его памяти, но он не помнил, кто были их родители, где они жили, и почему они только по вечерам прибегали к кухонному окну в их доме и кричали: «Эй, Эдди-и-и-и! Выходи играть!»

Джо был спокойным темноволосым мальчуганом лет девяти. Сюзи была одного возраста с Эдом, даже немного помладше. У нее были кудрявые, цвета жженого сахара, волосы. Она всегда носила платьице с оборками, которое берегла от грязи и пятен, в какие бы игры они не играли. Эду она очень нравилась.

Каждый вечер они собирались на темном холодном кладбище и играли в прятки, тихонько подзывая друг друга и хихикая. Даже сейчас Эд помнил, какими спокойными были эти дети. Роясь в памяти, он вспомнил, что еще они играли в салки, бегая и пытаясь дотронуться друг до друга. Эд был уверен, что все так и было, но не мог припомнить ни одного конкретного случая. Лучше всего в его памяти сохранилось лицо Сюзи, ее улыбка, и как она тоненьким девчачьим голоском кричала ему: «Эй, Эд-ди-и-и!»

Повзрослев, Эд никогда никому не рассказывал о своих детских воспоминаниях, поскольку дальше у него в жизни пошли сплошные неприятности. Они начались, когда пришли какие-то люди и стали выпытывать у бабушки, почему он не ходит в школу.

Сначала они говорили с бабушкой, затем с Эдом. Эд помнил, в каком она была замешательстве и как плакала, и как потом приходил какой-то господин в синем костюме и показывал ей кучу документов.

Эд не любил вспоминать обо всем этом, ведь это означало для него конец всему хорошему в жизни. После визита того господина никто больше не собирался по вечерам у камина, прекратились игры на кладбище, и он больше не виделся с Сюзи и Джо.

Господин, приходивший к ним и заставлявший бабушку так плакать, все твердил ей о ее неправоспособности и небрежности по отношению к ребенку и еще о каком-то слушаний дела о его психическом состоянии, поскольку он упорно молчал о своих играх на кладбище и бабушкиных друзьях.

— Вы хотите сказать, что ваш внук, впутанный в эту историю, считает, что тоже видит их? — спрашивал мужчина бабушку. — Так больше не может продолжаться, миссис Дин — невозможно больше забивать голову этому малышу ужасной чепухой о мертвецах!

— Они не мертвецы! — отрезала бабушка. Эд никогда еще не видел ее такой разъяренной, хотя в глазах ее и стояли слезы. — Для меня они живые, и для всех тех, кто к нам дружески расположен. Я прожила в этом доме почти всю жизнь, с тех пор, как Роберта забрали на войну на Филиппины, и это первый раз, когда вы, посторонний, входите в него, как вы говорите, ЖИВОЙ человек. Но другие — они постоянно заходят к нам посмотреть, как мы живем. Они живы, мистер, они просто наши соседи. И для нас с Эдом они гораздо живее, чем вы и вам подобные!

Хотя этот человек и прекратил задавать ей вопросы и обращался к ней вежливо и мило, но уже не слушал ее. И все, кто приходил потом, тоже были вежливы и милы; и какие-то мужчины и женщина, которая забрала Эда и увезла его на поезде в городской приют.

Это был конец всему. В приюте Эд больше не видел живых цветов, и, хотя он и познакомился со многими ребятами, таких, как Сюзи и Джо, он уже больше не встречал.

Нельзя сказать, что дети и взрослые относились к нему плохо, вовсе нет. Например, миссис Уорд, заведующая, выразила желание стать ему вместо матери: это все, что она могла сделать для него, «прошедшего горький жизненный опыт».

Эд не знал, что она имела в виду под «горьким жизненным опытом», а она не объясняла. Она не рассказывала Эду, что стало с бабушкой, почему она никогда не навещала его. Всякий раз, когда он пытался узнать что-нибудь о своем прошлом, миссис Уорд говорила, будто ему лучше забыть, что с ним было до приезда в приют.

И Эд постепенно стал забывать. С годами он забыл почти обо всем. Поэтому теперь ему так трудно что-либо вспомнить. А он так этого хотел!

Все два года, проведенные в госпитале в Гонолулу, он пытался вспомнить. А что ему еще оставалось делать, прикованному в постели? Кроме того, он твердо знал, что если выкарабкается из госпиталя, то обязательно вернется домой, к бабушке.

Перед уходом в армию после приюта Эд получил от бабушки письмо, одно из немногих, которые ему приходили. Обратный адрес на конверте и имя «миссис Марта Дин» ни о чем ему не говорили. Но само письмо — несколько корявых строчек, выведенных на линованной бумаге — пробудило в Эде смутные воспоминания.

Бабушка писала, что была, как она выразилась, в «санатории», но теперь снова дома, и что она все выяснила о «той махинации, с помощью которой они отняли тебя у меня», и что если Эд хочет вернуться домой…

Эду ужасно хотелось вернуться домой. Но когда пришло письмо, он уже надел военную форму и ожидал направления на службу. Он, конечно, написал ответ, и в дальнейшем писал уже из-за границы и даже высылал ей деньги, получаемые в армии.

Иногда до него доходили ответы бабушки. Она писала, что ждет, когда у него будет отпуск и он сумеет приехать, что она читает газеты и в курсе всех событий в мире и что Сэм Гейтс говорит, что это «просто ужасная война».

Сэм Гейтс.

Эд уверял себя, что он уже взрослый человек и что Сэм Гейтс — плод его воображения. Но бабушка продолжала писать о мистере Уиллисе и миссис Кассиди и даже о каких-то новых друзьях, приходивших к ней в дом.

«Эд, мальчик мой, сейчас у меня опять море цветов, — писала бабушка. — Не проходит и дня, чтобы не зацвели новые. Конечно, я уже не такая проворная, как раньше, — ведь мне уже скоро стукнет семьдесят семь лет, но, тем не менее, я, как и раньше, вожусь с ними».

Письма перестали приходить как раз, когда Эда ранило. Для него надолго все прекратилось, остались только кровать, врачи с медсестрами, каждые три часа — гипосульфид и боль. Такова стала его жизнь, не считая воспоминаний.

Однажды Эд чуть не рассказал обо всем своему врачу, но вовремя спохватился: не стоило говорить об этом и надеяться, что тебя поймут.

Когда Эду стало получше, он написал бабушке. Прошло уже почти два года, война давно закончилась. Утекло столько воды, что у Эда не оставалось особой надежды: Марте Дин, наверное, уже «стукнуло», как она выражалась, восемьдесят лет, если только…

Ответ пришел за несколько дней до его выписки. «Дорогой Эд», — читал он те же корявые строчки, выведенные на той же линованной бумаге. Ничего не изменилось. Бабушка все еще ждала его, узнав, что у него все в порядке. Эда позабавило то, что бабушка интересовалась, помнит ли он еще старика Супасса, сторожа. Она писала, что прошлой зимой его сбил грузовик и теперь «он стал такой милый и дружелюбный и проводит вечера с нами». Им найдется, о чем поговорить, когда Эд вернется.

И Эд вернулся. Через двадцать лет. До этого ему пришлось проторчать в Гонолулу целый месяц, ожидая возможности отплыть на родину. Этот месяц был наполнен какими-то нереальными людьми и событиями. Эд проводил вечера в баре, встречался сначала с девушкой по имени Пегги, затем с медсестрой по имени Линда, с приятелем, с которым он вместе лежал в госпитале и который все время говорил о том, как бы им заняться бизнесом, использовав деньги, накопленные в армии.

Но бар казался Эду не таким настоящим, как гостиная в доме бабушки, и Пегги с Линдой были совсем не такие, как Сюзи, да и бизнесом у него не возникало желания заниматься.

В дороге все только и говорили о России, инфляции и жилищных вопросах. Эд слушал и кивал головой, но мысли его были заняты другим: он пытался вспомнить, что ему рассказывал Сэм Гейтс об Абрахаме из Спрингфилда.

Из Фриско он направился самолетом, предварительно дав телеграмму на имя миссис Марты Дин. Прилетев в аэропорт в полдень, он только вечером сумел купить билет на автобус. Теперь его отделяло от дома всего лишь 45 миль. Перекусив на вокзале, он забрался в автобус, который всю дорогу трясся на колдобинах. В город он приехал, когда уже стемнело.

До дома бабушки он добрался на такси. Когда он вышел из машины и увидел ее домик на краю кладбища, его пробрала дрожь. Он сунул водителю пять долларов, сказав, что сдачи не надо. Когда машина уехала, он собрался с силами и, глубоко вздохнув, постучал. Дверь отворилась, и он вошел в дом. Он понял, что наконец оказался дома и тут ничего не изменилось.

Бабушка была все такая же. Она стояла в дверях, маленькая и морщинистая и красивая, и глядела на него сквозь тусклый свет, исходящий от камина, и говорила:

— Эд, мальчик мой! Ну, скажу я вам!.. Ты ли это? Боже мой, какие шутки играет с нами наш разум! Я-то думала, что увижу маленького мальчика… Да что же ты, входи, входи, только вытри сначала ноги.

Эд вытер ноги о коврик — все тот же коврик — и прошел в комнату. В камине догорал огонь, и, прежде чем сесть, Эд подложил в него дров.

— Женщине в моем возрасте нелегко поддерживать огонь в камине, — с улыбкой произнесла бабушка, усаживаясь напротив него.

— Не следует тебе жить вот так, одной, — сказал Эд.

— Одной? Но я вовсе не одна! Разве ты не помнишь мистера Уиллиса и других. Уж они-то тебя точно не забыли, только и говорили о том, когда ты приедешь. Они собирались сегодня зайти.

— Правда? — Взгляд Эда был прикован к камину.

— Конечно, придут. И ты это знаешь, Эд.

— Знаю. Я только подумал…

Бабушка улыбнулась.

— Я все понимаю. Ты позволял себя дурачить тем, кто ничего не знает. До «санатория» я много таких встречала. Они запичужили меня туда, и мне понадобилось десять лет, чтобы понять, как обращаться с ними; все эти разговоры о привидениях, духах и иллюзиях… В конце концов я бросила это дело и сказала, что они правы, и через некоторое время меня отпустили домой. Полагаю, тебе пришлось — в той или иной степени — пройти то же, что и мне, только теперь ты не знаешь, во что верить.

— Да, бабушка, не знаю.

— Ну, мальчик мой, об этом не беспокойся. И о своей груди тоже.

— О моей груди? Откуда ты?..

— Мне прислали письмо, — объяснила бабушка. — Может, и правда, о чем они сказали, а может, и нет. Да это и неважно. Я знаю, ты не боишься, иначе ты бы не приехал, ведь так, Эд?

— Так, бабушка. Мое место здесь. Кроме того, я хотел бы раз и навсегда выяснить для себя, правда ли, что…

Эд замолчал, ожидая, что бабушка что-нибудь скажет, но она лишь кивала, наклонив голову.

Наконец бабушка нарушила молчание:

— Ты скоро узнаешь об этом. — На лице ее опять заиграла улыбка, и Эд стал смутно припоминать знакомые жесты, манеры, интонации. Что бы там ни было, никто не мог отнять у него одного — права быть дома.

— Ну что же они так задерживаются! — Бабушка резко поднялась и подошла к окну. — Похоже, они здорово запаздывают.

— А ты уверена, что они придут? — Эд тут же пожалел о сказанном, но было уже поздно.

— Я в этом уверена, — обернувшись, отрезала она, — но, возможно, я ужасно ошибалась в тебе. Может, это ты не уверен?!

— Не сердись, бабушка.

— Я не сержусь. О, Эд, неужели они все же одурачили тебя? Неужели все зашло так далеко, что ты не можешь вспомнить?

— Конечно, я помню. Я все помню, даже Сюзи и Джо, и свежие цветы, которые каждый день стояли в комнате, но…

— Цветы… — Бабушка посмотрела на Эда. — Да, ты действительно помнишь. Я рада. Ты каждый день приносил мне свежие цветы.

Взгляд ее упал на стол. В центре его стояла пустая ваза.

— Если ты принесешь сейчас, до их прихода, немного цветов… может, это поможет? — проговорила бабушка.

— Прямо сейчас?

— Прошу тебя, Эд.

Он молча вышел на кухню и открыл дверь. Луна стояла высоко и была довольно яркая, чтобы осветить тропинку, ведущую к забору, за которым, словно в серебристой дымке, величаво раскинулось кладбище. Эд вовсе не испытывал страха, он не чувствовал себя здесь чужим — в тот момент он вообще ничего не чувствовал, кроме внезапной и острой боли в груди, когда перелезал через забор. Пробираясь по дорожкам между надгробиями, он пытался вспомнить, как пройти к цветам.

Цветы. Свежие цветы. Свежие цветы со свежих могил. Все было не так. Но в то же время все было в порядке. Все должно было быть в порядке.

У конца забора, на холме, Эд заметил могилу. На ней были цветы — маленький букетик, лежащий на деревянной мемориальной дощечке. Подняв цветы, Эд уловил их свежий аромат, почувствовал их влажные упругие стебли.

Луна светила ярко, и Эд сумел прочитать выбитые на дощечке буквы:

МАРТА ДИН 1870-1949

Марта Дин и была его бабушкой. Сорванные цветы были свежи. Могилу вырыли максимум день назад…

Эд медленно побрел по тропинке назад. Чтобы перелезть через забор, ему пришлось сначала перекинуть через него букет, а уж потом, превозмогая боль, перебираться самому. Через кухню он прошел в гостиную, где догорал камин. Бабушки в комнате не было. Тем не менее, Эд поставил цветы в вазу. Не было ни бабушки, ни ее друзей, но Эд не волновался.

Она вернется. И мистер Уиллис, и миссис Кассиди, и Сэм Гейтс — они все вернутся через какое-то время. Эд знал — он услышит слабые, отдаленные голоса из-под кухонного окна: «Эд-д-и-и!»

Возможно, сегодня вечером ему не удастся выйти на улицу, поскольку болела грудь. Но рано или поздно он выйдет. А сейчас они в дороге, они идут.

Улыбнувшись, Эд устроился поудобнее в кресле, стоящем напротив камина, и стал ждать.

ДЬЯВОЛОПОКЛОННИКИ

(Satan's Servants, 1949)

Перевод Н. Зайцева

Предисловие автора

Какое-то время назад появилось заявление о том, что «более уже не сыскать неопубликованных оригинальных либо соавторских рассказов Лавкрафта». Сокрушаясь по этому поводу, я припомнил, что в начале 1935 года мною была написана и представлена отвергнутая впоследствии Фарнсуортом Райтом история под названием «Дьяволопоклонники». Редактор Weird Tales сослался на то, что сюжетная линия на всем протяжении повествования была слишком неубедительна.

Тогда ещё мы с Лавкрафтом, состоя в плотной переписке, частенько обменивались в ходе нее текущими рукописями с предложениями и ремарками. Соответственно, ему я рассказ и отправил, а поскольку речь в нем шла о Новой Англии, то заодно посмел спросить, не был бы он так любезен помочь мне довести до ума эту историю.

Как следует из приведенных ниже выдержек его письма, от полноценного сотрудничества он отказался, но рукопись моя вернулась обильно снабженная комментариями и исправлениями, вместе с пространным текстом и исчерпывающим списком замечаний.

Я добавил рассказ к архиву, намереваясь при удобном случае взяться за него как следует. На протяжении многих лет страницы буквально слиплись; я эксгумировал их время от времени, нуждаясь в материале, перебирал, пропалывал сухостой и просматривал неопубликованные истории и наброски. Пару лет назад мною было использовал имя главного героя, «Гидеон Годфри», при создании рассказа, действие которого происходит в современной обстановке. Но «Дьяволопоклонникам» суждено было пылиться долгих четырнадцать лет до тех пор, пока не пришлось задуматься о том печальном факте, что не бывать больше рассказам Лавкрафта, будь-то переработанным, соавторским или вдохновленным им самим.

Подхваченный внезапным порывом, я вторгся на слоновье кладбище, расположенное на дне моего бюро, где среди множества набросков, фрагментов рассказов, радиосценариев и различных инкунабул, удалось откопать пожелтелые страницы оригинальной рукописи со знакомыми, сделанными нетерпеливой рукой Г.Ф.Л., пометками на полях. Мною также было извлечено длинное письмо Лавкрафта, где им обсуждался замысел исправлений.

Тотчас решившись переработать рассказ я дал знать об этом Августу Дерлету, биографу Лавкрафта, подкинувшему мне идею пересмотра этой истории специально для выпуска «Аркхема», включив туда часть корреспонденции, плюс некоторые из более уместных критических комментариев в форме сносок к тексту рассказа. Выдержки из письма Г.Ф.Л. приводятся далее, а примечания вы сможете найти в самом конце.

Здесь отыщется много интересного для исследователей творчества Лавкрафта; эти комментарии прекрасно отражают всю его педантичность и эрудированность в отношении исходного материала. С чисто личной точки зрения я зачастую был очарован в процессе правки тем, как некоторые ремарки или фразы самого Лавкрафта, казалось, вторили моим собственным задумкам — ибо в 1935 году вполне сознательно следовал тому, что с тех самых пор в прозе стало известно как «лавкрафтовская школа». Очень сомневаюсь, что даже самозваному «знатоку Лавкрафта» будет под силу выделить его фактический вклад в завершенный рассказ; большинство же фрагментов, которые могли бы быть идентифицированы как «чистый Лавкрафт», являются делом моих рук; все добавленные им фразы и связки имеют случайный характер и просто дополняют собой текст. Некоторые основные предложения по пересмотру сюжета были включены, но они, в свою очередь, были переработаны третьей стороной — мной, в редакции 1949 года. В процессе пересмотра я с прискорбием должен был констатировать тот факт, что Роберт Блох образца 1935 г. на сегодня такой же покойник как и Говард Филлипс Лавкрафт. Что ж, мир их праху!

Остается только добавить, что есть возможность еще одной эксгумации прошлого. В 1935 г. я написал и опубликовал рассказ «Звездный бродяга», посвященный Г.Ф.Л. Примерно год спустя, Г.Ф.Л. написал продолжение, «Скиталец тьмы», уже посвященное мне. В своей истории я использовал его как прототип, а он так же поступил со мной в своей. Впоследствии я предложил написать еще один рассказ, для завершения трилогии, продолжив с того самого места, где он остановился. Этот рассказ, «Тень с колокольни», будучи пересказанным мной в письме, вызвал у Лавкрафта немалый энтузиазм. Он уговаривал меня написать его, но я тогда отказался. Возможно, что когда-нибудь в будущем я воплощу этот замысел[12].

Если же нет, то как мне известно, это быть может, последняя история к которой Лавкрафт, непосредственно сам приложил руку. Далее следуют отрывки из его письма, а затем и она сама. Что ж теперь, я вручаю перо самому Говарду Филиппу Лавкрафту, который пишет:

«А теперь, разрешите мне самым искренним образом поздравить вас с отличнейшими „Дьяволопоклонниками“, читаю я их, признаться, с большим удовольствием и неослабным интересом… Что касается Дальнейшей трактовки сюжета — то она, с точечными правками, в будущем безусловно заслуживает того чтобы быть представленной к публикации.

<…> Я взял на себя такую смелость добавить некоторые заметки и внести ряд корректив, что сказалось необходимым с исторической и географической точек зрения. Большинство из них сами говорят за себя.

Рудсфорд должен находиться за пределами колонии Массачусетского залива, так как строгий надзор, господствующий в этой жесткой теократической общине, никогда не допустил бы существования такого поселения. Кроме того, его местоположение должно быть перенесено в какую-то точку на побережье, не столь густо населенную. В Новой Англии еще на заре ее спешной колонизации уже к 1690 году прибрежная область вся была буквально усеяна процветающими городами и практически сплошь фермами. Два поколения оседлой жизнь почти что стерли все следы дикой природы и (после войны короля Филипа[13] в 1675–1676 годах) индейцев в этих местах видели редко.

Единственно, где могла существовать на побережье относительно неизвестная деревня, был бы Мэн — чья связь с Массачусетсом не прослеживается до 1663 года, и который не был частью этой провинции до июля 1690. Будь я на вашем месте, то расположил бы Рудсфорд между Йорком и Уэллсом, если конечно это для вас приемлемо. Прилагаю карту Новой Англии (ее вы можете оставить себе), на ней как раз отмечено новое местоположение. Какая бы то ни было экспедиция по дебрям должна начинаться из Портсмута, а не Бостона или Салема при изучении карты все само собой встает на свои места.

А в остальном же все вышло очень живописно — мое единственное замечание касаемо повествования заключается только в том, что сама природа ужаса Рудсфорда слишком скоро предстала перед Гидеоном. А оно стало бы намного сильнее, если б это откровение пришло с омерзительной постепенностью, спустя несколько дней адских подозрений… <…>

Впредь будьте крайне осторожны, с вводом в обиход архаизмов — ибо перегнуть здесь палку очень легко, тем самым, сделав манеру письма чересчур старомодной. Изучите орфографию на реальных образцах печати 17-го века. Я внес несколько правок в ваш основной образец на первой странице. Что касается губернатора Фиппса — то он не был следователем по делам лиц, обвиняемых в колдовстве до 1692 года, а только путешественником и солдатом удачи к слову, о его карьере тоже занимательно было бы почитать… <…>

Закончив читать рассказ, я спросил себя, должно ли его действие происходить до либо после салемского дела[14] в 1692–1693 гг. Безусловно должно быть позже, если вы хотите провести идею о том, что дело Рудсфорда положило конец колдовству в Новой Англии. Между прочим, тот самый колдун — зачинщик салемских бедствий, преподобный Джордж Берроуз, явился прямиком из Уэллса, штат Мэн, краев, что где-то неподалеку от нового местоположения Рудсфорда. Возможно, вы смогли бы это применить, будь на то ваша воля…

<…> Теперь, что касается идеи о сотрудничестве — признаюсь, что эта история соблазняет меня много больше, чем любая из тех, что попадались на глаза в последнее время, но я, честно говоря, вряд ли уверен в том, что смог бы вообще сейчас заниматься чем-то подобным…

<…> Как бы там ни было, такая задача для меня теперь несравненно сложнее, чем если бы я взялся самостоятельно выполнять ее от начала и до конца, и единственно возможным оправданием здесь служит только желание, чтобы эта идея была должным образом развита, чего в противном случае сделано быть не может. Итак, когда речь идет о „Дьяволопоклонниках“, я чувствую, что безусловно, вам не хуже меня удастся самостоятельно развить эту историю, поэтому и не испытываю за собой никакой вины в том, что предлагаю попробовать именно вам. На протяжении последних месяцев мне пришлось буквально наложить вето — чисто из инстинкта самосохранения — на все совместные проекты… тогда как многие мои собственные рассказы буквально просятся на бумагу.

Но, как я уже говорил, оставаясь в стороне от этой истории, в данном случае, я уверен в том, что она от этого нисколько не пострадает. Это отличный материал, и вы, как никто другой, способны на то чтобы прекрасно его отшлифовать. Шабаш описан блестяще, и умопомрачительней всего его кульминация. Перво-наперво же, что необходимо, так это сделать погружение путешественника в ужас тоньше и постепенней…

<…> между прочим, я чувствую себя сродни Гидеону, поскольку у меня в роду есть Годфри. 29 октября 1732 года мой предок Ньюмен Перкинс (род. 1711) взял в жены Мехитабель, дочь Джона Годфри из С. Кингстауна, Род-Айленд, и вполне можно предположить, что Джон приходился Гидеону кузеном, племянником или даже братом!

— Г. Ф. ЛАВКРАФТ.»

I

«Всеприсутствие Сатаны в веке этом со всей очевидностью состоит в неимоверном числе ведьм, изобилующих во всякой местности. На сегодня только в одном из графств обнаружены их сотни, и, если молва не врет, в деревне о четырнадцати Домах на севере найдется сколь угодно этого проклятого выводка…»

— Коттон Мэзер[15]

Совершенно ясным было то, что жители Рудсфорда [1] не прибыли на «Мейфлауэре» или на одном из его кораблей-побратимов, да и вряд ли вообще покидали английский порт. Не дошло до нас так же известных и достоверных сведений об их переселении в этот бесплодный район северного побережья. Они попросту явились на эту землю и, не имея прав, без позволения и каких бы то ни было уговоров, не замеченные никем, выстроили свои незамысловатые жилища.

Их никто не тревожил поскольку на эту землю еще не распространилась власть колонии Массачусетского залива; до штата Мэн деспотичная рука пуританина дотянулась лишь в 1663 году. Впервые это место упоминается в «Хрониках капитана Элиаса Годуорти, его путешествиях и исследованиях континента Северной Америки», отпечатанных Хаверстоком в Лондоне, в 1672 г. [2], где оно описывается как «рыбацкий поселок с четырнадцатью домами, населенный жителями вида прискорбного и безбожного в сообразии с их чахлыми жилищами». [3]

Славный капитан, проходя на шлюпе вдоль побережья, произвел лишь беглый осмотр поселения, он держал путь к берегам Новой Шотландии, и, очевидно, никто не принял во внимание его свидетельств до тех пор, пока имя Рудсфорда не всплыло в колониальной летописи ужасного судного дня 1692 года.

Затем начались расследования. Так что, на какое-то время как сами жители Рудсфорда, так и их обычаи оставались для внешнего мира в значительной мере неизвестны. Даже для Портсмута они были всего лишь смутной легендой, в то время как в Йорке одних только упоминаний о них все избегали.

Остается неясным то, как Гидеону Годфри из Бостона удалось узнать эту историю. Возможно, что до него дошли кое-какие сомнительные намеки и слухи, тайным шепотком гуляющие меж дикарей или торговцев время от времени в их поездках по побережью с грузом пушнины или, возможно, вскрылось нечто при более тщательном исследовании штата Мэн, при его слиянии с колонией Массачусетского залива в 1690 году. Каким бы ни был источник, Гидеону, должно быть, стало что-то известно или, по крайней мере, он о чем-то догадывался, так как лишь обстоятельства самого неотложного свойства могли заставить этого божьего человека совершить то, что было совершено им позднее.

К началу осени 1693 года он перебрался в грязную деревеньку, где жили и работали иноземцы [4], в бесплодную пустыню в семидесяти милях вверх по побережью (по прямой) и на целых десять миль дальше по извилистому, разбитому проезжему пути. Оставив жену, двоих детей и справное место проповедника на бостонской кафедре, он нежданно-негаданно сорвался в Рудсфорд. Гидеон был столпом Церкви со своими пламенными проповедями и фанатичной преданностью делу, с той самой несгибаемой пуританской истовостью в суровых условиях новой земли. Все это, однако, как будто вступало в спор с аскетичным лицом и худощавой фигурой, придавая его внешности черты долговязого служки. Лишь в непоколебимо горящих глазах был намек на тот запал, что и делал Годфри истинным воплощением Святой Церкви Массачусетского залива [5], когда он ускакал в пустошь, чтобы схлестнуться там с язычниками.

Его уход вызвал к жизни множество кривотолков. Хотя, тем самым он заслужил одобрение начальства, большинство сочло это предприятие опрометчивым. Благоразумные вынесли свой вердикт — Гидеон свалял дурака. И в умах у старост гуляло больше опасений, чем было одобрения. Тем не менее, под плач друзей и родных Гидеон Годфри в конце сентября 1693 покинул Бостон верхом на лошади. Перед отъездом он наметил маршрут к паскуантогским сахемам, потому как им было кое-что известно о той местности, по которой пролегало его путешествие. Он держал путь в Ньюбери, собираясь переночевать там, а после с наступлением следующего дня отбыть в Портсмут перед тем, как отправиться на Запад. Затем, дав себе краткую передышку в маленькой деревушке Йорк, Гидеон намеревался следовать прямо по нехоженым лесным тропам, которых так страшились поселенцы и дикари.

Когда Годфри в двух словах так описал свой маршрут, индейцы лишь покачали головами. «Неведомый ужас, — шептались они, — крадучись пробирается сквозь древние леса и взирает с мрачных холмов». Туземцы предупредили проповедника о том, как опасно одному с наступлением ночи ехать верхом или совершать рискованные вылазки в укромные лесные уголки. Ему посоветовали держаться берега и оставаться в огненном круге, если по пути между поселениями его застигнет ночь. Гидеону не терпелось побольше узнать о цели своего похода, но когда он спросил напрямик, паскуантоги качая головами делали вид, будто ничего толком не знают о Рудсфорде и притворялись, что не понимают о чем идет речь. Старейшина Оакимис умолял Годфри отказаться от путешествия, но в конце концов, ему предоставили двух пеших проводников.

Так они и тронулись в путь; в первые два дня намеченное расписание было строго соблюдено, путешественники с легкостью добрались до Ньюбери, затем до Портсмута, а потом и до Йорка. Следующим днем на рассвете путники окунулись в неизведанный мир. Западные холмы окутывала голубоватая дымка, а море застилал серый туман. Осенняя прохлада витала в воздухе, и вскоре почва у них под ногами покрылась красноватокоричневой листвой [6]. Когда Киттери и Йорк остались позади, и экспедиция углубилась в дебри, проводники вновь хором повторили предостережения Оакимиса, глядя на черную лесистую дорогу перед ними. Вскоре море скрылось из виду, но гулкий шум валов еще надолго застыл у них в ушах. Теперь путники пробирались под сенью лесных сумерек. Синие тени нависали поперек извилистой тропки или прятались за стволы вековых деревьев. Откуда-то издали доносились странные шорохи на запутанных тропинках, Гидеону вспомнились пересказы сахемов о лесных существах — обитателях индейских легенд.

Один раз от журчащего издали ручья послышались отголоски зловещего хохота, проводники при этом попятились, а лошадь Гидеона жалобно заржала, но сам Годфри не повел и ухом.

Лес, сквозь который лежал их путь все густел, запутанные тропы, иной раз мешали сориентироваться. Время текло, как песок сквозь пальцы, пока в конце концов, не стало казаться, что от тщательно составленного Гидеоном расписания дневных путешествий и вовсе не было проку [7].

Перейдя вброд быстро несущийся речной поток вскоре после полудня, они углубились в заповедную лесную даль, где от укутанной мраком тропинки остался один лишь смутный силуэт.

Здесь, в сумрачной тишине, знакомые голоса зверей и птиц зазвучали неестественно глухо. Как будто они и в самом деле куда-то запропастились, вдобавок не заметно было привычного гнуса. Даже растительность странным образом изменилась; они не видели ни листьев, ни травы, ни обычного кустарника — только большие черные тени старых и увядших деревьев.

Один из дикарей прошептал, что эти леса известны по паскуантогским преданиям; он говорил о расщелинах и трещинах в земле у самых топких болот и о странных голосах откликавшихся на зов шаманов. Племенные легенды хранили намеки на разных существ, полузверей-полулюдей, тайные сборища в пещерах когда из недр земли неслось ритуальное бормотание. Белый лед — под ним он, видимо, подразумевал ледники — многому положил конец, но лесная твердыня [8] все еще таила в себе скрытное присутствие. Оттого-то, животные с птицами и бежали в куда более безопасные племенные охотничьи угодья на севере.

— Время повернуть обратно, — посоветовал проводник. — Скоро ночь, а там нам будет легко заблудиться. Сами мы не робкого десятка, да и сдается мне, в вашей черной книге найдется могущественное подспорье. Но какой толк от магии Белого Бога против демонов, грохочущих под землей?

Другой проводник тут же охотно согласился и посоветовал, в крайнем случае, срезать путь по побережью, если им не светит добраться до Киттери или Йорка к наступлению темноты. Гидеон слушал молча, поджав губы, а тем временем его левая рука пыталась нащупать Библию в седельной сумке. Затем, он прижал книгу к груди и выпрямился в седле.

— Внемлите мне, — начал он. — Как я разумею, ваша языческая мудрость весьма правдива, поскольку жить нам выпало в краю окаянном и неведомом. Разве не утверждали Инкриз и Коттон Мэзер, а за ними другие благочестивые и выдающиеся богословы, что Америка это — рай для Дьявола?

Разве не нами разоблачено колдовство в самых центрах цивилизации, отправлены на виселицу [9] колдуны в Бостоне и Салеме? И не являются ли эти самые ведьмы и колдуны, что еще совсем недавно будоражили всю Европу, сатанинскими прихвостнями?

Имея некоторый опыт в подобных делах, я был свидетелем суда над печально известной Мэри Райт и беседовал с благочестивым и прославленным следователем по колдовским делам Джереми Эдмундсом; тот, кто поведал нам в своих проповедях о географии Ада, обнаружив, что его окружность составляет ровно четыре тысячи триста двадцать семь миль. Именно он и убедил меня стать на этот путь.

Пока Гидеон говорил все это, он понял, что попусту не в силах растолковать проповедь Эдмундса этим бесхитростным дикарям. Этот великий человек и вправду много говорил об угрозе колдовства, о гнусной чуме черной магии, опустошающей как саму Европу так и ее колонии. Он рассказал Гидеону о вреде, причиняемом этими тварями, — о штормах, вызываемых ими на море, слабоумии детей, порче скота. Он поведал о ведьмах и их фамильярах — нетопырях, крысах, черных дроздах, кошках и животных, неизвестных ни одному бестиарию — созданиях зла в облике животного, дарованные ведьмам в качестве советников и защитников самим Дьяволом. Эдмундс упоминал о различных проверках, обличающих ведьм, таких как: испытание водой, поиск ведьминых меток и других научных средствах определения вины.

— С тех самых пор, как мне стало ведомо о власти Сатаны на этой земле, я неустанно искал в чем состоит источник угрозы для нашего народа, — продолжал Годфри. Индейцы, переминаясь с ноги на ногу, слушали его вполне невозмутимо, но косые взгляды, которыми они одаривали окружающие лесные чащи тени, выдавали их беспокойство.

Гидеон попытался растолковать им свою миссию — о том, как он проповедовал против Врага и вел обширную переписку с другими следователями по колдовским делам в Англии, в то же самое время проводя встречи с пасторами в Салеме, Плимуте, Ньюпорте и других городах внутри страны. Тщательнейшим образом изучив все библейские ссылки и иные малоизвестные источники, раздобыл потрепанные, ветхие копии странных и ужасных книг. Годфри украдкой читал богохульные тексты загадочного «Некрономикона» и в странной череде стихов «Демонического присутствия» Хебера силился уловить его иносказания и тонкие намеки на притчу о «Дереве и плодах». Как и подобает истовому ученому, он пытался заполучить на руки и разузнать все, что только есть по этому вопросу.

Постепенно, интерес Гидеона переключился непосредственно на изучение того, что его окружало. Он отслеживал слухи, искал корни преданий, рассказанных одинокими фермерами с далеких холмов. Поводом к раздумьям служили индейские мифы, невероятные легенды о существах, что таились в западных землях и бежали с приходом белых. Паскуантоги придерживались древних верований о созданиях, сошедших на землю с небес или по призыву выползших из пещер.

В большинство этих легенд верилось с трудом уж больно они казались фантастичными, но другие зловещим образом перекликались с традиционными христианскими верованиями. Там обитали рогатые существа — крылатые твари с копытами — чьи раздвоенные следы находили в болотах; гигантские олени, вещали человечьими голосами; черные создания, плясали в лесных долинах под барабанный бой из недр земли — всего этого дикари страшились наравне с христианами. Эти рассказы лишь подогревали пыл Гидеона, и куда как важнее были сообщения о конкретных случаях, полученные им от ходоков и охотников, забредавших в отдаленные и полузабытые поселения.

Здесь, в Новой Англии, неведомо как исчезали целые деревни не по причине голода или из-за набега индейцев, а будто попросту испарялись сами собой. Сегодня они есть, а завтра от них нет и следа, кроме разве что пыльных пустых домов. Иные общины совершали черные мессы в полуночный час под луной, а из соседних деревень, как становилось известно, перед этим таинственным образом пропадали дети. Иногда священник приезжал в соседний городок с вестью о том, что прихожане отвергли его в пользу новых тайных способов богослужения. Пищу для ума давали так же и разговоры о церемониях, где белые наравне с дикарями поклонялись общему алтарю; об изолированных городках, внезапно ставших удивительно процветающими в бесплодной, дикой местности.

Ужас наводили смутные рассказы о странных происшествиях на отдаленных кладбищах; разоренные могилы, гробы, словно бы взорванные изнутри, неглубокие захоронения неизвестно для чего, и могилы, чересчур глубокие, уводящие в подземные туннели.

Эти и другие схожие истории, вместе с письменными свидетельствами, отобранными им в ходе расследования, неуклонно нарастали как снежный ком в течение года или около того. Но призывы к властям о начале крестового похода в глубь страны, увы, так и не увенчались успехом. Суды были перегружены местными колдовскими процессами. Как бы Годфри не хотел искоренить зло в его логове, все проповеди и воззвания остались втуне. Постепенно, ему стало ясно, что в битве с Дьяволом на помощь извне рассчитывать не приходится.

— У меня есть всего один союзник, — заключил он, обращаясь к паскуантогским проводникам. — Господь Вседержитель со мной в этой миссии.

В то время, пока суды возятся с парой стариков и старух, практикующих колдовство в Салеме или Бостоне, самый страшный источник зла все еще смердит здесь, в глуши, прячась в лесах и замышляя что-то на этих безмолвных и таинственных холмах. Висельный холм [10] уже не вмещает всех приспешников Сатаны. Я уже давно обо всем догадывался.

Подобно тому, как благочестивые имеют свои молельные дома, где они могут собираться и открыто проповедовать Евангелие, так и сатанинское отродье должно быть отстроило свое собственное богомерзкое святилище. Остается только найти его и наведаться туда, чтобы уничтожить. И тогда силы зла будут рассеяны, а дьявольская лапа отринута от земли.

Недавно до меня дошла весть об одинокой деревне, там, где черный северный лес надвигается на пустынный берег, — о Рудсфорде. И тут меня осенило: конечно, должно быть, это и есть то самое искомое средоточие греха!

Я тотчас тронулся в путь, чтобы уничтожить его, и никуда уже не сверну. Ибо Господь со мною и с вами, и ничто нам не угрожает. Нет, друзья мои, мы отправимся дальше и сделаем то, что должно быть сделано. И пока наша задача не будет исполнена, я слышать больше ничего не хочу о том чтобы вернуться.

С этими словами Гидеон благоговейно воздел Библию и взвев левой рукой курок пистолета, для пущей убедительности направил его на проводников. Когда таким образом те удостоверились в серьезности его намерений, то больше не стали протестовать. Затем Годфри приказал им идти прямо по тропе в сгущающуюся ночь. Гидеон, несмотря на браваду, почувствовал, как внутри все буквально сжалось от страха, ведь он прекрасно знал, какая опасность ему грозит. Собственно, этот ночной лес пугал его почти так же сильно, как и проводников, и в душе он никак не мог найти себе места, одновременно с этим чувствуя, как лихорадит круп у его лошади. Но при нем все еще была Библия и благодатные молитвы, а потому чтобы хоть как-то разрядить обстановку он зажег новый фонарь и протянул одному из паскуантогов, шедших впереди.

Неожиданно они наткнулись на прогалину посреди леса. Здесь, под беспокойным небом, тускло освещенным хмурой луной, Гидеон Годфри и двое его спутников стали готовить ночлег. О том, чтобы добраться до Рудсфорда этим вечером не могло быть и речи, и дикари, казалось, испытали странное облегчение, когда Гидеон приказал остановиться и привязал коня. Паскуантоги молча собрали сухие дрова для костра и развели его на индейский манер у основания каменной пирамиды в центре поляны. Затем последовала короткая трапеза из солонины с кукурузным хлебом [11], бывших содержимым одной из вместительных седельных сумок проповедника. Лошадь, накормили и напоили из найденного проводником в сумерках ручья, а затем вновь привязали к деревцу на краю прогалины. Они почти ни о чем не говорили, любое оброненное слово, казалось, тонуло в огромном, безмолвном омуте наползающей ночи. Паскуантоги, улегшись на свои одеяла, принялись тревожно молиться Владыке Маниту. Гидеон, не глядя на них, одиноко сидел при свете фонаря с пистолетом на коленях и Библией в руках, тихим убежденным голосом читая предание об Иегу, охотнике на ведьм. Некоторое время спустя он закрыл книгу и положил ее под голову вместо подушки. После чего загасил фонарь, и кругом воцарилась тьма. Вместе с ней на проповедника сразу навалилась тревога и он еще долго боролся с нею, лежа под зловещим покрывалом из черноты. Гидеон стойко молился, призывая сон. Так прошла долгая ночь, и вот наконец неспешный свет зари стал разгораться в кронах гигантских деревьев.

Гидеон, едва очнувшись от тяжелой дремоты, вновь оглядел поляну. В сумраке прошлой ночи он не обратил внимания на неестественные и странные ее очертания. Теперь впервые стало видно, как гладок дерн, окружающий большую триаду белых камней в центре. Годфри разглядывал своеобразную геометрическую форму самих валунов, тщательно обтесанные и заостренные их углы имели некую симметрию в отношении местоположения главных звезд в летние ночи. У основания камней виднелось изображение нескольких гротескных резных фигур, явно высеченных руками человека. Грубые узоры походили на знаки и символы, виденные Гидеоном в некоторых заплесневелых древних книгах.

Мог ли он, сам того не желая, провести ночь в одном из таких мест, о которых среди индейцев шла такая ужасная молва? Если так, то тогда, возможно, лишь только молитвы и уберегли его. Так размышлял Гидеон, обшаривая глазами поляну. После, вздрогнув, он резко выпрямился, внезапно осознав, что кроме него здесь больше никого нет. Лошадь, а вместе с ней двое проводников, исчезли.

II

Оказавшись один в дикой глуши, Гидеон Годфри устроил совет с самим собой. Ему оставалось лишь два пути из всех возможных: первый — вернуться по своим следам и нагнав паскуантогов с его лошадью попытаться вернуть свою собственность силой, либо присоединиться к ним на обратном пути к цивилизации. Второй вариант, очевидно, состоял в том, чтобы продолжать путь до Рудсфорда в одиночку. Всякому человеку в здравом уме, вне сомнения, желательней было первое. Но Гидеон не принадлежал к числу людей рассудочных — он был человек Божий. Поэтому, он решил исполнить свою миссию во что бы то ни стало. Без пищи, воды, коня и провожатого, что бы ни случилось сегодня, он намеревался пробраться сквозь лес и дойти до Рудсфорда к наступлению темноты. Пистолет и Библия у него по-прежнему имелись с собой, но все это не значило ничего в сравнении с его верой.

Совершив омовение и утолив жажду у ручья, он встал, глянул в последний раз на странные алтарные камни на поляне и решительно устремился в лес.

Пока Гидеон брел по загадочным закоулкам одинокой лесной теснины, мысли его блуждали далеко. На сей раз он пытался выработать новый план действий. Поначалу он хотел верхом нагрянуть в Рудсфорд и сразу же взяться за дело по изгнанию нечисти при помощи некоторых действенных заговоров, почерпнутых им из запретных фолиантов, над коими он корпел с таким усердием. Преисполненный веры в то, что разгадал заклятия страшной силы и они сумеют рассеять злодеев, прежде чем те одолеют его физически или при помощи магии. Теперь все это следовало отринуть, поскольку копии рун остались лежать в одной из седельных сумок на боку пропавшей лошади.

Вера Гидеона в правоту своего дела оставалась непоколебимой, даже несмотря на то, что с восходом солнца у него уже порядком сосало под ложечкой. Миновав рощу бородатых деревьев, бормочущих что-то на утреннем ветерке будто мудрецы на тайном совете, он зашагал быстрее. После, Годфри выбрался на берег широкой реки, через нее ему сначала пришлось идти вброд, а затем плыть, промокнув до нитки и чуть не сгинув в бурном водовороте. Гидеону, держащему Библию и пистолет на весу, с трудом удалось вылезти на крутой противоположный берег, что уже само по себе составляло для него немалое испытание.

Даже не просушив одежду, он, подстегиваемый голодом, быстро двинулся дальше. Однако всё-таки ему пришлось немало поплутать [12] до того, как он одолел еще пару миль, прежде чем косые лучи солнца возвестили наступление вечера. Тут то он и наткнулся на вершину одинокого холма, тот высился над окружающим лесом, словно остров, что только вынырнул из зеленых морских пучин. Здесь он свернул на северо-восток, к побережью, и ускорил шаг, чтобы оказаться у цели своего похода до наступления темноты. Но отсутствие проводника вновь и вновь вынуждало его сбиваться с пути, так что, в конце концов, ночь его все-таки застала.

Причудливые тени блуждали в сумерках Новой Англии. Воздух был пропитан сонным гулом осени, и пейзаж вокруг точно мерцал в бледном тумане, доносимом стонущим ночным ветром с восточного побережья.

В темноте Гидеон узрел глубокий морской залив. Полная луна нависла над окутанными туманом водами, и в ее бледном свете над крутым утесом перед ним впервые предстал Рудсфорд.

На первый взгляд маленькое поселение на фоне старинного леса ничем особым не выделялось. Четырнадцать крошечных двухэтажных каркасных домишек в скученном, традиционном стиле, сгрудились вокруг острого шпиля грубо выстроенной церкви [13]. Гидеон всматривался туда все пристальней, параллельно задаваясь вопросом, что здесь могло быть не так. Возможно, всё дело было в диковатом уклоне их фронтонов к морю; или что-то не то в отсутствии дружелюбного света в зияющих окнах и на выступающей из-под утеса пристани. Но это, по сути, ничем не настораживало. Гидеон жадно вглядывался во все и одновременно размышлял над увиденным.

И тут до него дошло, что ни одна дорога не вьется среди холмов, а на единственной улице не было ни души. Одинокий, пустынный городок безмолвствовал.

Гидеон, надолго уставился в одну точку, застыв в раздумьях, озабоченный текущим положением дел. Так или иначе, он должен будет войти в Рудсфорд, но ни Библия, ни пистолет не помогут ему одолеть то зло, с которым он может там столкнуться. Нет, это была та ситуация, где клин вышибают клином, и сражаются с Врагом его же оружием. Гидеон знал повадки Отца лжи, того самого, с кем ему придется столкнуться прямо здесь лицом к лицу.

Вряд ли раба Божьего Гидеона Годфри примут там с распростертыми объятиями, если конечно слухи о Рудсфорде и его репутация на поверку окажутся правдой. Но незнакомец, заплутавший в лесу, мог бы рассчитывать на приют. Возможно, ему представится шанс пробыть там какое-то время в роли соглядатая и пораскинуть умом без спешки.

Да, похоже, теперь это было единственным выходом. Гидеон сделал несколько шагов, пока не обнаружил рядом с тропинкой массивный камень. Здесь он опустился на колени и принялся рыхлить твердую землю, копая тайник для Библии. Затем встал, сжимая пистолет, при этом лицо его скривилось, когда он ощутил всю никчемность этого оружия. Пороха и пуль хватило бы только на один выстрел, не более. Вздохнув, он положил пистолет рядом с Библией, а затем засыпал тайник рыхлой землей и привалил сверху камнем. Одинокий путник заприметил это место на будущее, прежде чем зашагать по ночному сумраку в сторону деревни.

При его приближении не залаяла ни одна собака, но ветер странно зашептал, когда он приблизился к концу маленькой извилистой улочки между тесными жилищами. Первый дом маячил впереди, окутанный мраком, в стороне от пыльной немощеной улицы. Гидеон, чуть помедлив, задумался о том, стоит ли ему идти дальше, а затем пожал плечами. Для его цели одно жилище ничуть не хуже другого; как одинокий лесной скиталец, он был бы склонен к тому, чтобы искать прибежище у первого же встреченного порога.

Гидеон приблизился к черной железной двери меж двумя закрытыми оконными ставнями. Он колотил молотком по доскам до тех пор, пока раскатистый гул не заполонил собой задумчивую уличную тишину [14]. Казалось, он стоял так целую вечность, не ощущая вокруг ничего, кроме гаснущего эха, а затем со скрипом и дрожью дверь распахнулась.

— Милости прошу, — послышался голос из темноты. — Чувствуйте себя в Рудсфорде как дома.

Гидеон переступил через порог и оказался в ином мире.

III

Какое-то мгновение он стоял, погруженный во мрак и тишину, затем темноту разорвал свет фонаря, что вкупе со скрежетом закрытой двери заставило его резко вздрогнуть. Гидеон весь затрепетал от неожиданности, готовясь к любому откровению. И — все же, ничто из того, что он мог бы себе вообразить, не могло сравниться с потрясением от реальности — ибо теперь он очутился в совершенно обычной комнате.

Привычная для Новой Англии гостиная с низкими стропилами, камином, ручной работы мебелью и грубым полом, сплошь устланным звериными шкурами. На первый взгляд, ничем особенным это домашнее убранство, столь характерное для такой глуши, не отличалось; справа от себя у окна Гидеон даже приметил прялку.

Не заметил он ничего необычного и в облике хозяина, когда тот приветливо улыбаясь, повернулся к нему с фонарем в руке. Сутулый человек с морщинистым лицом и седой бородой поклонился. Он покосился на Гидеона, потом живо улыбнулся и приветливо протянул навстречу узловатую руку.

— Боюсь, что вы разбудили меня, — сказал хозяин. — Я здесь один, и обыкновенно рано ложусь спать, потому как посетители не часто балуют меня своим вниманием. — И в смущении взглянув на свою домотканую рубаху и бриджи продолжил: «Я должен буду переодеться, ведь нет никого, кто мог бы заботиться о моих нуждах. Прошу прощения за мой столь неподобающий внешний вид».

Гидеон кивнул, затем откашлялся:

— Это я должен извиниться… Боюсь, что серьезно заблудился в своих странствиях.

— Редко когда здесь увидишь путников, — заметил старик, пристально глядя на проповедника. — Вы, должно быть, и впрямь порядком заплутали.

Гидеон с улыбкой встретил его взгляд:

— Я с радостью поведал бы вам о своем странствии. Однако сейчас я слегка голоден и устал.

Намек не остался без внимания:

— Конечно! Вы сможете поужинать и заночевать здесь.

Так прозаично началось пребывание Гидеона в Рудсфорде, у старого Доркаса Фрая. Овдовевший Доркас приехал сюда в семьдесят четвертом году; жил он один, охотился, рыбачил и вел собственное хозяйство. Это выяснилось во время нехитрой трапезы — это, и ничего более, хотя гость терпеливо старался разговорить хозяина. Но тот поочередно то отмалчивался, то юлил. Обычно Гидеон принял бы такую скрытность как должное, поскольку пуритане по своему обыкновению сторонились чужаков. Но, в нежелании хозяина говорить о себе Гидеон уловил некий зловещий признак указующий на то, в чем он мог быть замешан.

И все же здесь не было ничего такого, что могло бы свидетельствовать о каких-то секретах или тщательно охраняемых тайнах. Ничем не примечательное жилище, а в нем вполне себе безобидный старикан, и ни единого повода для подозрений, пока не раздалось поскребывание и царапанье. Ложка Гидеона со стуком ударилась об оловянную миску, когда он начал вставать, но его тревога была ничем по сравнению с той, что охватила хозяина. При этих звуках старика Доркаса, казалось, всего сковал ужас. И все же, даже в краткий миг замешательства, Гидеон понял, что старика испугало не само то, что кто-то скребся, — а скорее, что это услышал гость.

Поскрёбывание и царапанье! Гидеон повернулся к двери, при этом отметив, что хозяин дома в ту сторону даже не шелохнулся. В это же самое время до него дошло: сама природа звука говорила о том, что он исходит из какого-то другого места. Человек, животное или демон ночи, что бы ни скребло ногтями либо когтями, производя этот шум, результат его не был вызван царапаньем по дереву. Это был скорей металлический или каменный скрежет — и раздавался он не от двери.

Гидеон Годфри обвел взглядом комнату. Где-то тут была ширма? Но как она могла быть изготовленной из камня или металла? Затем он поймал пристальный взгляд Доркаса Фрая. Старик уставился прямо в пол под столом. Скребущийся звук усилился, ощутимо заполняя собой комнату. Уже больше нельзя было притворяться глухим, а мгновение спустя все вскрылось. Пол вздыбился, из-под стола кусками полетела утрамбованная земля. Гидеон вгляделся в темноту и заметил сперва, как сдвигается твердая поверхность камня, потом он распознал в ней прямоугольную крышку люка.

Доркас вскочил на ноги, мгновение спустя поднялся и Гидеон — и как только он встал, то тут же отступил к стене, в то время как люк еще подымался.

Старик нагнулся и потянул за его край, не обращая при этом на гостя никакого внимания. Гидеон узрел темное, схожее с колодезным, отверстие, откуда показалось еще что-то черное; движущееся, осязаемое и живое. Неведомый зверь с багряной пастью и желтыми клыками, алыми зрачками и серыми заостренными когтями; он был чересчур велик для кошки, а для волка слишком мал, большинство же мужчин приняли бы его за гончую. Но Гидеон знал, что это не простой черный пес — любой, кто хоть немного смыслит в колдовстве, мигом признает фамильяра.

Зверь появился из похожей на полость дыры в земле, моргая в свете свечей, он присел на корточки, тяжело дыша и истекая слюной. Какое-то мгновение он, казалось, не замечал присутствия гостя, а затем из темно-красной пещерной глотки раздалось низкое рычание. Доркас мгновенно схватил его, удерживая за передние лапы, но рык становился все громче и грознее.

Гидеон по-прежнему жался к стене. Стоя там, он глядел на человека и зверя, сидящего на корточках перед ним, стоял и слушал собачье рычание, чуя, что тут что-то нечисто. Ибо иначе он не был бы так смущен, не найдись здесь чего-то извращённого. Рычание своей частотой походило на речь, и Доркас склонил голову в такой позе, какую едва ли спутаешь с позой слушателя. Огромный пес опять зарычал, старик сперва прислушался, а потом они оба сели и молча уставились на Гидеона.

Вот теперь до него дошло. Не было больше ни малейших сомнений. Каждой ведьме, магу или чародею, посвятившем себя дьяволу, назначается фамильяр: бес, спрайт или злой дух, подосланный Сатаной в облике животного, чтобы наставлять и советовать, помогать и подстрекать, наблюдать и предупреждать. Питаясь кровью своего хозяина, он всегда на его страже.

Фамильяр Доркаса Фрая был адской гончей. Гидеон Годфри догадывался об этом, и они знали, что он догадывается. Момент притворства минул для всех. Ему оставалось одно — действовать. Доркас мог прямо сейчас натравить огромного зверя на Гидеона, чтобы тот мигом вцепился ему в глотку. Еще чуть-чуть и он так и сделает, если только не…

Гидеон подал голос.

— Вижу, что я действительно отыскал святилище, — сказал он.

— Святилище? — Недоверчивое ругательство сорвалось с губ Доркаса Фрая в ответ, но собаку он попридержал.

— Пока я не увидел люк, то не мог знать наверняка. — Гидеон выдавил из себя улыбку, но сконфуженный Доркас отвел взгляд в сторону.

— Не понимаю, — отнекивался он. — Я простой крестьянин. Видите ли, зверь неважно обучен; он выручает меня на охоте, но в остальное время его надо держать на привязи. Поэтому я и откопал эту яму.

По узловатым рукам хозяина дома Гидеон видел, как тот колеблется. Мало-помалу, их хватка на шее собаки ослабевала. Еще чуть-чуть, и он спустит эту тварь, тогда ему точно не сдобровать. Гидеон действовал молниеносно:

— Идем — сказал он. — Нет нужды в том, чтобы лгать. Мне и так все известно, иначе сюда бы не сунулся. Хочу взглянуть на то, что там внизу.

Без колебаний проповедник подошел к столу, отодвинул его и опустился на колени с краю от ямы. В грубой земле, как и предполагалось, были выдолблены опоры для ног. Гидеон предвидел, что внизу господствует мрак, но вот исходящий оттуда смрад был едва выносим. По-прежнему улыбаясь, он оглянулся на Доркаса с гончей через плечо.

— Ну ка, посвети — потребовал он. — Или трусишь идти за мной?

Насмешка возымела свое действие. Сжимая в одной руке свечу, а в другой — загривок собаки, хозяин медленно опустился на колени и осторожно свесил ноги вниз, попутно волоча за собой черного зверя. Гидеон приготовился идти следом. В какую-то секунду им овладела неодолимая тяга к бегству. Запросто можно было хлопнуть каменным люком, загородить его крепким столом и убежать прямиком в темень. Ночь мрачна и полна опасностей, но здесь, внизу, таилось нечто похуже. Сбежать было бы проще простого — но у Гидеона есть миссия.

Набрав воздуху в грудь, он опустился в яму. Вместе все карабкались вниз: морщинистый ведьмак, адская гончая и божий служитель, окунающийся в мрачные пределы. Крадучись, на земляных стенах заплясали свечные тени, пробираясь все глубже и глубже. Гидеон успел отсчитать полсотни ступенек, пока не ощутил под ногами твердый сланец.

Оказавшись в коридоре, всю дальнейшую дорогу они хранили молчание, пока не достигли большой камеры, вырезанной прямо в твердой скале. Насыщенный влагой, прохладный воздух тут оказался чище. Гидеон предположил, что должно быть, где-то здесь находится выход к морю. Доркас шел впереди, волоча за собой пса, следом за ними шел Годфри, пока обогнув угол пещеры они не оказались в ослепительном круге света. Огромная камера, по крайней мере на первый взгляд, казалась совершенно пустой. Гидеон узрел прямо перед собой обширное круглое пространство подземного каменного грота с дюжиной меньших ходов, расположенных через равные промежутки вокруг стен — ходов, точь в точь как тот, где они стояли сейчас, и, несомненно, ведущих к другим домам на улице наверху тем же способом: люк и туннель. Увидев резьбу на стенах, он сразу же узнал ее, затем его взгляду открылся центр пещеры, где перед ним предстал алтарь, схожий с каменной пирамидой на давешней лесной поляне.

На вершину алтарного камня были возложены два тела. Стоило Гидеону шагнуть вперед, и его тут же ослепил свет, исходящий от свечей, как он теперь понял, вставленных в ниши вдоль стенок грота. Пока он шел, за ним по пятам, выжидая и колеблясь, следовали Доркас с собакой. В фигурах на алтаре было нечто такое, чего Гидеону не терпелось проверить.

Когда он преодолел половину пути по каменному полу пещеры, ему в уши ворвался резкий звук, налетевший из-за алтаря, и это буквально заставило его остолбенеть. Звук состоял из множества отдельных шумов и сливался в единую какофонию из шороха, визга и чириканья. После чего звук стал явью; явью, возникшей над краем алтаря. И опять же она состояла из много чего.

Черная, выгнутая дугой мохнатая спина… взмах кожистых крыльев… хлещущий крошечный хвост… оскаленная мордочка… диадема желтых глаз… изогнутые дугой когти.

Летучая мышь, чёрный дрозд, крыса и драная кошка, словно восставшие из призрачных снов: скалясь живой волной всползали на алтарь. С хищной издевкой они шипели и рычали на Гидеона, он опознал в них собратьев пса, следующего позади, подручных бездны, колдовских фамильяров Рудсфорда. Устроясь на алтаре, они терзали две безмолвно лежащие там знакомые фигуры. Припадая на лапы, твари уставились на Гидеона так, словно бросали ему вызов. Они шипели, пожирая его глазами, скрежетали зубами и когтями.

Доркас и гончая подошли сзади почти что вплотную. До Гидеона донесся хрип старика, а с ним и тяжелое сопение черного зверя. Больше не оставалось ничего иного, кроме как взглянуть правде в глаза. Гидеон, наконец, узнал в тех двоих на алтаре, что уже были мертвы, своих индейских проводников, кинувших его одного в лесу.

И как только служителям зла удалось выследить их, убить, а затем принести здесь в жертву? А теперь, получается, они подстерегли его здесь, чтобы обескуражить и заставить во всем сознаться?

Гидеон уже почти ничего не соображал. Он стоял в кольце желтых глаз и теперь каждый его жест был под прицелом.

Затем голос Доркаса Фрая, эхом отразился от сводчатого потолка.

— Ты видел все. Неужто тебе и на сей раз сказать нечего?

Гидеон какое-то время хранил молчание. Наступил роковой момент. Он уже было думал молить о спасении, но тут же отринул эту мысль. Миг его еще не настал. Но у него больше не будет времени, если здесь и сейчас не найти нужных слов. Мысленно он взмолился провидению.

Твари долго сверлили его взглядом, пока Годфри наконец с улыбкой не обернулся к Доркасу Фраю:

— Все ровно так, как я и хотел, — ответил он. — Вы прикончили двоих паскуантогов и тем самым от них избавились и, как я вижу, от лошади тоже. Это прекрасно. Значит, о моём приходе сюда никто не знает. Я останусь с тобой до шабаша. Ты мудрый и верный слуга.

В ответ на речь Гидеона у Доркаса Фрая глаза полезли на лоб. Догадка о лошади частью прибавила Гидеону уверенности, а при словах «шабаш» и «слуга» у старика буквально отвисла челюсть.

— Да кто… КТО ты такой? — прохрипел он.

В пещере воцарилась тишина, когда колдун склонился в ожидании ответа; в тишине, порождения мрака вперились зрачками в Гидеона.

Гидеон с улыбкой пожал плечами. Его руки перекрестились в обратную сторону.

— Разве ты меня не узнал? — вопросил он. — Я вестник господина, присланный подготовить для него торжественную встречу. Я есьм Асмодей — князь ада!

IV

Прошло уже немало времени с тех пор, как Гидеон спал наверху, на ложе устроенном из оленьих шкур. Но не раньше, чем он объявил, что его приезд — всего лишь проверка Доркаса Фрая на верность Дьяволу; не раньше, чем он путем лжесвидетельства вынудил принять себя; и не раньше, чем льстивый пес лизнул его пальцы.

В темную залу созвали семьдесят с лишним жителей Рудсфорда, где они, сидя за странным вином подымали приветственные тосты. В теперешних обстоятельствах Гидеон предпочел сыграть роль слушателя. Незнакомцы в ходе собрания не увидели ничего странного в том, что демон в людском обличье был так скрытен и требователен. Он раскрывал рот только для того, чтобы дать понять, будто обо всем, что он слышал, ему уже и так известно, но внутри при этом весь трепещал, а долгожданный сон принес с собой одни лишь бредовые кошмары.

Следующие дни казались продолжением былого ужаса. Гидеон остался гостем Доркаса Фрая, как счел он, так было благоразумней, хотя, как и подобало адскому князю, уходил и возвращался, когда ему вздумается. Никто не осмеливался выяснять у него подробности, хотя он сам позволял себе задавать много вопросов. Для него же ответы всегда были наготове.

Он узнал о становлении Рудсфорда, о первом прибытии на эти мрачные и бесплодные берега в столь далёкий день, что это звучало невероятно для его ушей. И все же, только тем и объяснялось, почему дома пребывали в такой ветхой замшелости и без должной отделки снаружи, но при этом были соединены разветвлённой сетью лабиринтов, ведущих в тайные подземелья.

Гидеону попутно растолковали, куда делись индейцы и почему охота и рыбная ловля тут так хороши, несмотря даже на дикий страх животных, которые благоразумно избегали этого места; еще он узнал, отчего каменистая почва давала такие богатые урожаи и откуда взялись экзотические травы для заговоров и зелий.

А кое-кто поведал о штормах, бушующих в море и о том, как два крепких, хороших судна затонули у этих берегов. Они были спасены, а некоторым из пассажиров сберегли жизни, но лишь для того, чтобы потом принести их в жертву. Провизию и предметы роскоши доставили с кораблей, но нечестивцы особенно ликовали по поводу того, что из моря удалось выловить часть утопленников.

Когда Гидеону рассказали о том, что сотворили с этими трупами, его маска чуть не слетела, а дальше стало только хуже.

Постепенно он уяснил, почему среди жителей Рудсфорда совсем не было детей: ведь первое, что еще вызвало в нем удивление так это отсутствие общего кладбища.

И вот, однажды ночью, ему удалось кое-что выяснить…

— Хорошо, что вы пришли, — сказал ему Доркас Фрай, глотнув темного крепкого рома; он пил его в течение всего раннего вечера. — Ибо, как известно вашему Господину, наши планы близятся к завершению. Долго же мы выжидали на этом унылом берегу, предвкушая славное будущее, покуда коротали жизнь в невзрачных лачугах, вели служение под землей, лишь бы только не навлечь на себя лишних подозрений. И вот настает час торжества.

Гидеон кивнул, когда старик вновь наполнил до краев кубок.

— Я, так сказать, лидер шабаша. Как таковой, не несу ответственности ни перед кем, кроме самого Хозяина. И для меня великая честь, что вы были присланы мне на подмогу, чтоб организовать грандиозное действо, ибо мы готовы. Наконец-то! Готовы восстать и править.

Готовы восстать и править! Теперь-то Гидеон ухватился за ниточку и сумел наконец разговорить хозяина дома.

Пьяный старик, не стесняясь, болтал без умолку. Сатанинские угодья должны шириться, продолжал он. Коттон Мэзер не ошибся, когда провозгласил Америку ведьминским раем. Но несведущие старухи и чудные сельские знахари ему не чета. Ну и какой, в самом деле, прок в Новой Англии от пары тысяч этих деревенщин, когда они по большей части изолированы и разобщены. Они живут лишь тем, что неуклюже пытаются варить зелья или по мелкому гадить недругам. А что толку от полетов по диким, окутанным дымом холмам, ночные оргии да парочка бессмысленных церемоний? Какая отрада со всего этого Сатане?

Да и гонения на ведьм, к несчастью, подорвали культ. И вот пробил час Рудсфорда, ради этого его люди собраны воедино.

Как только стаи дьявольских слуг обрушатся на города и заявят на них свои права во имя Хозяина, — пред ними тотчас расступятся все. Сегодня мятежи бродят в колониях; многих тяготит церковное бремя и налоги короля. Они восстанут, ежели их должным образом поощрить. Остальным — чума и мор, бури и голод по наущению Дьявола.

Стоит только набраться храбрости! Набег на деревню, вылазка в город, так постепенно мы подомнем под себя всю страну — глядишь, год-другой, и она падет. Вряд ли матушка-Англия обратит взор на свои непокорные колониальные владения, а если и обратит, то всегда есть штормы с туманами, и неведомые твари только и ждут призыва из морских илистых глубин.

Тогда Америка и в правду станет сатанинской вотчиной! Антихрист одержит верх над Царствием Небесным, и нечестивая Федерация нового мира могла бы даже со временем возвеличиться до того, чтобы низринуть церкви Старого света.

— Но вас так мало, — возразил Гидеон, при этом понимая, что здесь кроется какая-то тайна.

— Однако, как вы наверняка догадываетесь, мы неуязвимы, — усмехнулся в ответ Доркас Фрай. — В этом и есть наша сила! Как только враги в городе и деревне поймут это, они тут же обратятся в бегство. Безусловно, вам и так обо всем известно.

— Конечно, — кивнул Гидеон.

— А теперь мы должны начать приготовления к шабашу, приготовления к пришествию Хозяина. Он провозгласит день и час своего правления, и явит нам свою волю с Великого холма.

Итак, они неуязвимы.

Гидеон размышлял над всем этим, пока Доркас опять что-то бубнил себе под нос. Скоро наступит канун Дня Всех Святых и ночь жертвоприношения. Тогда [15] они собираются нанести удар возмездия.

Они прибыли сюда более чем сотню лет назад, и детей у них нет. Гидеон собрал воедино все намеки, и Доркас поведал ему о грядущем празднике, о заклании скота, о детях, которых должны выкрасть из Уэллса.

Вреда им причинить было нельзя, а кладбищ в Рудсфорде не имелось вовсе. Гидеон взирал на Доркаса, тот держал речь как человек, пил как человек, выглядел так же, как любой из живущих, ни больше ни меньше.

Человекоподобный. Рудсфорд населяли ожившие мертвецы!

Вот в чем тайна. Ради этого они заложили свои души Дьяволу — чтобы протянуть дольше положенного им срока. В мгновение ока Гидеон вспомнил не только про отсутствие детей, но и о засилье стариков. Ему припомнилось то ликование, с каким они рассказывали о выловленных утопленниках — новых обителях для потерянных, проклятых душ. Вскоре армия нежити будет повсюду наводить ужас в стране и нести гибель благоверным. Скоро. Очень скоро.

— В канун шабаша мы будем окончательно готовы, — монотонно произнес Доркас.

Гидеон знал, что до его наступления остается всего три ночи. Вскоре после этого он покинул дом колдуна, но не раньше, чем луна взошла над сводами холмов [16]. Он уже знал о том, что грядущей ночью на его долю выпало седьмое место в шабаше [17], но что со всем этим делать, оставалось по-прежнему не ясно.

Когда проповедник скользнул в темноте к деревьям, нависшими над Рудсфордом, в голове у Гидеона крутилось лишь одно.

До шабаша осталось всего три ночи…

V

Угрюмое солнце село за холмы, что высились на западе и мрачная тьма сошла на Новую Англию. В десятках тысяч домов шептались молитвы, в сотнях деревень приносили дары, читали заклинания и писали заговоры на оберегах; двери были заперты, а церкви затворены. Это ли не канун всех святых, вертеп черного Лорда? Это была пора жуткого морока, порчи, летучей мрази, вырванного из груди окровавленного сердца, черного тельца на заклание, хнычущих детей, похищенных из дома, рогатого месяца, огня жертвенника [18].

Паскуантоги возносили известные им одним молитвы, а женщины их бормотали о чем-то сами с собой в полумраке вигвама. Лачуги, где обитали одни старухи да седые деды пустовали, и телки с кошками, тоже куда-то делись. Что касается великого Коттона Мэзера, то он слег в постель из-за колик, напущенных дьяволом.

Это была священная Месса, и с северных холмов приглушенно пульсируя, несся барабанный рокот, песнь шабаша. Он словно нашептывал тайны, погребенные под суровыми утесами Новой Англии, что были стары уже тогда, когда первобытный человек с воем, спотыкаясь, ковылял сквозь мрак осенней ночи. Казалось, все это скопом бросало вызов самому здравому смыслу. Иной раз, они будто выбивали послания, созывая на грядущие пирушки участников с того света.

В Рудсфорде, лежащем под зловещей луной, не осталось ни души, но за лесом, на большом холме, все уже собрались. Женщины под уздцы вели бычков, мужчины были умащены колдовскими мазями; празднующие, сойдясь в круг, присели на корточки на заплесневелом дерне в большом каменном круге. Рядом с ними, скорчась и плотно прижавшись друг к другу, копошились косматые орды ночи — фамильяры, отпрыски Абаддона.

Гидеон Годфри стоял у алтарного камня, вглядываясь в темноту, обступившую по кругу холмы. Ему оказали большую честь быть в числе трех, избранных вести волов на заклание. Привязанные животные печально мычали, покачивая массивными головами. К их рогам прикрепили черные свечи, а лоснящиеся тела источали аромат. Копыта позолотили, гривы заплели, и они стояли, вдыхая запах колдовской мази, восходящий от полураздетой толпы сектантов у алтарного холма.

Гидеону посчастливилось стоять рядом с волами, потому как веселье разошлось не на шутку. Неописуемая истерия воцарилась среди холмов. Толпа мельтешила и визжала, гремела, плясала и улюлюкала в честь Люцифера, а барабаны продолжали бить, сотрясая небосвод, как будто суля еще нечто большее.

Как только вино было подано, его тут же распили и вот оно уже смешалось с кровью. В факельных вспышках возникали и таяли одна за другой картины непристойного торжества. Гидеон в отрешении стоял около волов, а рядом с ним был Доркас Фрай, лицо которого скрывал капюшон. Из-под него торчали козлиные рожки, символизируя жреческий ранг в ритуале шабаша.

Ни один из них не проронил ни слова. Проповедник уже целых три дня избегал Фрая. Интересно, было ли вдомек старику о его проделке здесь, в лесу, после того как он улизнул тогда в полночь. Годфри думал о том, какой у него собственно план — выжидал, время от времени поглядывая на алтарный камень, устланный черной скатертью для серебряной чаши и серебряного жертвенного ножа.

Но ни ждать, ни гадать времени уже не оставалось. Барабаны выбивали нечто во тьме; нечто пульсировало и трепетало, нечто парило и словно обретало очертания. И вот Доркас в рогатой короне прошествовал к алтарю, и первого вола вывели вперед, дабы он преклонил колени под ножом. Дело было сделано, чаша наполнена, и барабаны прогремели литанию старшему пастырю.

Фрай теперь стоял один на вершине алтаря. До того, как в жертву будут принесены другие волы, свершится призывной ритуал.

Главный колдун воздел серебряные чашу и нож. В темноте он дал отмашку и барабаны разом смолкли. Жрецы молча выдвинулись вперед, собираясь под алтарным курганом. Доркас склонился над черной тканью и полилось песнопение. Гидеон узнавал слова, узнавал фразы, узнавал латинский ритм. Но он не признал ответа. Ответом был грохот, не присущий ни барабанам, ни облакам. Это был рев из-под обступивших их холмов. И он вознесся, вместе с гласом Доркаса Фрая, вместе с лицами собрания, ожидающими пришествия. В какую-то секунду голос старика дрогнул. Грохочущая каденция сбилась с ритма. Он в изумлении уставился на черный покров алтаря. Гидеон понял — его час настал. Он шагнул вперед, подошел к алтарю, наклонился и одним рывком воздел серебряный нож. Тот сверкнул, вспарывая грудь Фрая.

Старик отшатнулся от неожиданности и в толпе раздался вой. Гидеон, пользуясь их замешательством, нанес еще один удар, но не увидел ни единого пятнышка крови. Именно этого он и боялся — Доркас Фрай был живым мертвецом.

Оставался единственный способ Годфри сдернул черное покрывало с алтаря и схватил лежащий под ним предмет — предмет, положенный им самим туда три ночи тому назад, воздел его, а затем со всей силы обрушил на рогатую голову Фрая. Раздался хруст — звук крошашихся гнилых костей.

Фрай упал как подкошенный, капюшон соскользнул, открыв изъеденное червями лицо трупа, умершего давным-давно.

Толпа взвыла. Не только при виде этого зрелища, но и при виде оружия Гидеона Годфри — массивной Библии, отрытой им из-под заваленного камнями тайника и подложенной под алтарь Сатаны.

— Да! — Голос Гидеона перекрыл их вопли. — Это Библия, слово Божие. И я — есьм его посланник, которому никто не в силах причинить вред!

Прогремел гром — гром истинный, на сей раз с облаков. С кружащегося неба сверкнула ослепительная молния, а за ней последовал проливной дождь. И Гидеон, выкрикивая имя Божие, сошел с жертвенника, разя все и вся кругом Библией как оружием — и никто из тех, кого он касался, не могли ни сбежать, ни противостоять ему. Пока у алтаря не остались одни трупы, усеявшие его основание и гниющие под дождем, Гидеон бился с демонами в исступлении, сражался с ними во тьме, разя их словом Божьим, бормоча молитвы, которые были проклятиями, и проклятиями, которые были молитвами. Наконец со всем этим было покончено. Воин Господа остался стоять один в голом поле, а поток смывал все, кроме отвратительного трупного смрада.

Затем он пал ниц и возблагодарил Бога за все, прежде чем ступить на тропу, ведущую к югу. Утром, когда над мирными шпилями Портсмута воссияет свет, он поведает добрым людям о том, как много недель назад заблудился в пустыне.

Что касается Рудсфорда, его тайн и о недавно миновавшей опасности, об этом Гидеон останется нем. Ему было ведомо, что деревня пала вместе со своими обитателями, и что птицы и звери скоро воротятся, претендуя на землю, свободную от теней страшного запустения. Вскоре сама память о Рудсфорде будет стерта.

И так и должно быть, ибо, что бы ни случилось теперь, колдовство в Новой Англии кануло в лету. А дьяволопоклонники сгинули навеки веков.

Указатель сносок Г.Ф. Лавкрафта[16]

1. Г.Ф.Л. предложил заменить оригинальное название «Руд-Форд» в рукописи на «Рудсфорд», пояснив это тем, что обозначений названия мест через дефис в ранней Новой Англии не существовало.

2. Г.Ф.Л. предупреждал: «Будьте осторожны со своими архаизмами. К 1672 году древнее правописание исчезло. Существительные в основном были написаны заглавными буквами в обычном тексте».

3. Г.Ф.Л. отметил, что согласно моей оригинальной рукописи местом где была отпечатана книга был Бостон, далее же он изменил его на Лондон, при этом отметив: «Я сомневаюсь, что в Салеме в 1672 году еще где-то мог быть печатный станок. В колониях нигде так рано не печатались работы общего, нетеологического характера».

4. Г.Ф.Л добавил «либо торговцы», комментируя при этом что: «Дикарей мало интересовала прибрежная навигация. Белые торговали значительно больше».

5. Когда я завел речь о «Церкви Новой Англии» Г.Ф.Л. скорректировал это упомянув что: «там не имелось официально признанной Церкви Новой Англии. Две полностью пуританские колонии — Массачусец и Коннектикут — поддержали ортодоксальную церковь, известную как Конгрегационная. Род Айленд олицетворяет собою бунт отрицающий это теократическое господство».

6. Г.Ф.Л. — «Опавшие листья появляются даже в Южном Мэне только в октябре. Разгар листопада в центральной части Новой Англии наступает в районе где-то с 10 по 15 октября».

7. Предыдущее предложение было вставлено Г.Ф.Л. с комментарием: «В 1690 году путешествовали очень неспешно». И на обратной стороне страницы оригинала, он перечисляет четыре паромных перехода по названию, далее следуют такие оценки, как «верхом на лошади — в среднем до пяти миль в час. С проводниками пешком — до трех миль в час. Бостон-Ньюбери — сорок миль Ньюбери-Портсмут — двадцать миль Портсмут-Рудсфорд — двадцать миль. Время в пути от Портсмута до Рудсфорда с учетом задержек и остановок на отдых должно составлять восемь или девять часов. Начиная с шести утра, при намерении прибыть к трем часа дня, к задержкам добавляются от пяти до шести часов — следовательно, сумеречные или ночные похождения были бы тут уместней». Это отличный пример того перфекционистского подхода к собственной работе, какой отличал Г.Ф.Л.

8. Г.Ф.Л. комментирует: «Вероятно, что никаких индейцев в Америке до постледниковой эпохи не существовало — но вашему воображению нет пределов!»

9. Г.Ф.Л. напоминает мне о том, что я упустил и, следовательно, неправильно описал, когда он меняет выражение, отмечая при этом что: «В Северной Америке никогда не сжигали подозреваемых в колдовстве».

10. Г.Ф.Л. — «Виселичный Холм, Салема, не имел такого названия до 1692 года». Поскольку я пересмотрел хронологию истории, теперь правильнее будет ссылаться на нее.

11. Первоначально речь шла об оленине и сушеном пеммикане[17], но здесь Г.Ф.Л. подкорректировал, сказав: «Оленина не так уж и распространена, а путешествие не столь длинное для пеммикана».

12. Г.Ф.Л. — «Мы должны быть поосторожней с позиции географии, выбирая часть побережья не густо заселенного в 1690».

13. Речь шла о бревенчатых домах, но Г.Ф.Л. отметил что «Бревенчатые дома не ставят в Новой Англии — и они никогда не соседствуют с пуританскими церквями».

14. «Створка ширмы» в оригинале Г.Ф.Л. делает замечание о том что «На тот период в небольших сельских домах не имелось перегородок из ширм».

Я написал «wouldst», но Г.Ф.Л. вычеркнул его, пояснив: «„wouldst“ — это второе лицо в единственном числе. Остерегайтесь ложных архаизмов, чтобы не впасть в прелесть от патуа[18] иных Ходжсоновских вещей».

16. В оригинале — Мерримак Хиллс. Мерримак слишком далеко на юге, или в верховьях — на западе, если только не намечается поездок на дальние расстояния.

17. Г.Ф.Л. вставил в текст «место в», сказав: «Шабаш — это целая локальная единица культа. В Рудсфорде имелась, но всего одна».

18. Г.Ф.Л. интересуется: «Какими вы видите масштабы празднования в Рудсфорде? Шабаш ограничится одной деревней или другие придут издали, чтобы поучаствовать? Если верно последнее, добавьте злых путников, странствующих в ночи».

Литературно-художественное электронное издание

НЕО-ИНКУНАБУЛА

V

Роберт Блох

Рассказы. Том 5. Одержимость (1945–1949)

Книжная мастерская «INFINITAS»

Мастера-редакторы: Кир Луковкин Мастера-переводчики: Кир Луковкин, Борис Савицкий, Татьяна Семёнова, Григорий Шокин, Роман Дремичев, Рамин Шидфар, Михаил Черняев, Николай Зайцев, В. Обухов, Андрей Данилов, Александр Юрчук, С. ГолуновРОБЕРТ БЛОХ.

II ТОМ 2. КОЛДОВСТВО

III ТОМ 3. ЛЕВША ФИП

IV ТОМ 4. ФАТАЛИЗМ

V ТОМ 5. ОДЕРЖИМОСТЬ

Примечания

1

Магическая рука — по средневековым поверьям — кисть руки, тайно отрезанная от тела казненного преступника и заколдованная так, что с ее помощью можно открывать любые двери, запоры, замки и т. д.

2

Тао-тие — фигурка или изображение мистического животного с лицом человека.

3

Жиль де Рэ (XV в.) — советник короля и маршал Франции, сподвижник Жанны д'Арк, казнен инквизицией за ереси, занятия алхимией, изощренные убийства.

4

Торквемада (1420–1498 гг.) — глава испанской инквизиции (великий инквизитор).

5

Коронер — следователь, производящий дознание в случае насильственной или скоропостижной смерти.

6

«Сестры-плакальщицы» — журналисты, пишущие сенсационные или сентиментальные статьи.

7

Перефраз знаменитой строчки из трагедии «Гамлет» Уильяма Шекспира.

8

Битва при Литтл-Бигхорн (англ. Battle of the Little Bighorn) — сражение между индейским союзом лакота — северные шайенны и Седьмым кавалерийским полком армии США, произошедшее 25–26 июня 1876 года у реки Литл-Бигхорн в Монтане. Битва закончилась уничтожением пяти рот американского полка и гибелью его знаменитого командира Джорджа Кастера.

9

Игра слов: «Rara Avis» — «Белая ворона».

10

«Питер Иббетсон» — американский черно-белый драматический фильм, выпущенный в 1935 году, режиссер Генри Хэтэуэй.

11

Сарабанда (исп. zarabanda) — старинный испанский народный танец,

12

Осуществлено в 1950 г.

13

Война короля Филипа — война между частью индейских племен северовосточной части Северной Америки с одной стороны и английскими колонистами Новой Англии, а также их индейскими союзниками с другой.

14

Охота на салемских ведьм — одна из самых знаменитых охот на ведьм в истории: судебный процесс, проходивший в новоанглийском городе Салем.

15

Коттон Мэзер, англ. Cotton Mather (12 февраля 1663 — 13 февраля 1728) — американский проповедник, религиозный моралист, биолог и медик, плодовитый писатель и памфлетист, публицист, эссеист, (около 450 сочинений), оказавший значительное влияние на американскую политическую мысль XVIII века, а также на американскую литературу.

16

Под этим подразумевается только частичный список замечаний Г.Ф.Л. Некоторые из них существуют в виде дополнений и предложений, которые он вставил в текст рассказа. Другие представляют собой указания на замененные слова, текстовые вставки или исключения, поэтому нет необходимости в том чтобы повторять их здесь. И вместе с тем Г.Ф.Л. также время от времени добавляет небольшие хвалебные комментарии. Приведенные здесь обозначения вполне себе отражают Лавкрафтовскую эрудицию, педантичность и всеведение космических масштабов.

17

Пеммикан — мясной пищевой концентрат. Применялся индейцами Северной Америки в военных походах и охотничьих экспедициях, а также полярными исследователями XIX — первой половины XX в.

18

Патуа — местное наречие, говор.

Content

Роберт Блох
РАССКАЗЫ. Том 5. ОДЕРЖИМОСТЬ (1945–1949)

НЕОБХОДИМЫЕ ПОЯСНЕНИЯ

ХРОНОЛОГИЯ

ПРИМЕЧАНИЯ

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ КРИЧАЛ «ВОЛК!» (The Man Who Cried «Wolf!», 1945) Перевод Н. Демченко

РЕЙС НА МАРС (One Way to Mars, 1945) Перевод К. Луковкина

ЧЕРЕП МАРКИЗА ДЕ САДА (The Skull of the Marquis de Sade, 1945) Перевод Н. Демченко

ДУША НА ПРОДАЖУ (Soul Proprietor, 1945) Перевод К. Луковкина, Т. Семёновой

НО ЛИШЬ СТРАДАНИЯ (But Doth Suffer, 1946) Перевод Б. Савицкого

АДСКИЙ ФОНОГРАФ (Satan's Phonograph, 1946) Перевод Г. Шокина

ВЫСОКАЯ ПЕТЛЯ (The Noose Hangs High, 1946) Перевод К. Луковкина

Глава 1 Дом палача

Глава 2 Знак веревки

Глава 3 Ключ к аду

Глава 4 Время убийства

КТО-ТО СТРАШНЫЙ И БОЛЬШОЙ (The Bogey Man Will Get You, 1946) Перевод Г. Шокина

ЛЕДЕНЯЩИЙ СТРАХ (Frozen Fear, 1946) Перевод Р. Дремичева

ЧЕЛОВЕК, ГОВОРИВШИЙ ПРАВДУ /совместно с Джимом Кьельгардом/ (The Man Who Told the Truth, 1946) Перевод К. Луковкина

ЕНОХ (Enoch, 1946) Перевод Р. Шидфара

«ЛИЗЗИ БОРДЕН, ВЗЯВ ТОПОРИК…» (Lizzie Borden Took an Axe… 1946) Перевод Н. Демченко

ПРЕКРАСНОЕ — ПРЕКРАСНОЙ (Sweets to the Sweet, 1947) Перевод С. Голунова

ПОБЕЖДАЕТ СИЛЬНЕЙШИЙ (A Head for His Bier! 1947) Перевод В. Обухова

БЕЗУМНЫЙ УЧЕНЫЙ (The Mad Scientist, 1947) Перевод К. Луковкина, Т. Семёновой

ОБМАНЩИКИ (The Cheaters, 1947) Перевод К. Луковкина, Т. Семёновой

1. Джо Хеншоу

2. Мириам Спенсер Олкотт

3. Перси Дин

4. Себастьян Гримм

ПРЯМИКОМ С МАРСА (Strictly from Mars, 1948) Перевод К. Луковкина

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

КОТОВНИК (Catnip, 1948) Перевод А. Данилова

ТУННЕЛЬ ЛЮБВИ (The Tunnel of Love, 1948) Перевод К. Луковкина, Т. Семёновой

ДУХ-ПРОВОДНИК (The Indian Spirit Guide, 1948) Перевод К. Луковкина

ПЕРЕМЕНА В СЕРДЦЕ (Change of Heart, 1948) Перевод Б. Савицкого

УЧЕНИК ЧАРОДЕЯ (The Sorcerer's Apprentice, 1949) Перевод А. Юрчука

НЕВЫРАЗИМАЯ ПОМОЛВКА (The Unspeakable Betrothal, 1949) Перевод Р. Дремичева

ТАИНСТВЕННЫЙ ОСТРОВ ДОКТОРА НОРКА (The Strange Island of Dr. Nork, 1949) Перевод М. Черняева

ЦВЕТОЧНОЕ ПОДНОШЕНИЕ (Floral Tribute, 1949) Перевод С. Голунова

ДЬЯВОЛОПОКЛОННИКИ (Satan's Servants, 1949) Перевод Н. Зайцева

Предисловие автора

I

II

III

IV

V

Указатель сносок Г.Ф. Лавкрафта

Примечания