Дмитрий Быков

Русская литература: страсть и власть

Протопоп Аввакум

«Житие протопопа Аввакума» и древнерусская литература

Два произведения, две исповеди, лежат в основании двух литератур, русской и европейской. В основании европейской – «Исповедь» Блаженного Августина, из которой выросли все великие романы Франции, Германии, Англии, да и Америки тоже. А вот в основании русской литературы, ее матрице, заложена исповедь протопопа Аввакума, первый русский роман. Причем роман автобиографический, довольно страшный. Один из величайших вообще текстов в русской литературе. Текст, с которого все началось. До сих пор вся русская проза развивается по этой матрице.

Но прежде поговорим об обстановке, в коей этот феномен появился.

Это время царствования второго Романова – царя Алексея Михайловича по прозванию Тишайший. Тогда и произошло деление русской церкви, деление во многих отношениях роковое, на никонианство и старообрядчество.

Никон, игумен Кожеостровского монастыря, был много старше Алексея Михайловича, сумел ему понравиться, был им приближен, а в 1652 году сделался патриархом. У нового патриарха была своя точка зрения на русскую историю, на предназначение русского православия.

В то же время в 1654 году произошло еще одно важное для государства событие – Переяславская рада. Присоединение Украины к Русскому царству. Малороссии, условно говоря.

В Украине богослужение проводилось по греческим образцам, по греческим книгам, а в Московии – по византийским. И для того, чтобы обеспечить единство, чтобы привести богослужебные книги к единому образцу, задумано было произвести их новый перевод. Этот новый перевод внес в русские православные обряды довольно радикальные поправки.

Представьте себе, пусть даже абстрактно, что вы абсолютно верите в существование Бога, что вы находитесь в постоянном диалоге с ним, что от того, как именно вы молитесь, от обряда, от ритуала, от постных дней, – от всего этого зависит непосредственно ваша жизнь. Раскол произошел не только из-за того, двоеперстием или троеперстием надо креститься, это огромная культурная драма – полная перемена обряда. И люди идут на смерть, и смерть иногда мучительную, ради этих, казалось бы, мелочей богослужения. Раскол и есть религиозная война, и трудно представить, до какой степени тогда доходило взаимное ожесточение.

Старообрядцы объявили Никона антихристом, никониане старообрядцев – еретиками. После Никона церковь стала в некотором смысле государственной. Появилась государственная вера. А старообрядчество осталось народной верой. И Аввакум, который одно время был другом и соратником Никона, входил в его круг «ревнителей благочестия», сам говорил о необходимости реформ в русской церкви (его даже прочили в одного из справщиков, переводчиков с греческого), вот этот Аввакум стал вождем сопротивления реформе. Потому что для него старая вера, старообрядчество – это тот символ, та опора, на которой он стоит. Даже если нововведения по греческим книгам правильные, он все равно считает, что нельзя. Вот в чем еще предмет раскола: нельзя учить народ, как ему верить. Народ уже верит так, и переучивать его бессмысленно.

В этом случае, конечно, Аввакум выступает против прогресса. Он выступает на стороне самой что ни на есть архаики, самой что ни на есть старины. Но пафос его, его искренность, его отчаяние, его готовность претерпеть за свою веру любые казни и поношения делают его в наших глазах святым. И это ключевой момент в истории Аввакума.

Он, я думаю, был человек совершенно невыносимый. Аввакум Петров, который родился, предположительно, в 1620-м, возможно, в 1621 году и был заживо сожжен в 1682-м в срубе в Пустозерске, а до этого четырнадцать лет просидел в земляной тюрьме, где написал главные свои произведения, еще задолго до русского раскола был известен невероятным рвением в вопросах веры.

В исповеди своей он рассказывает, что отец его тоже был священником и грешил слишком большим пристрастием к хмельному. А мать Аввакума, Мария (в иночестве Марфа), воспитывала детей в послушании, в вере, в смирении.

Сам Аввакум впервые задумался о смерти, когда увидел дохлую лошадь и понял, что он тоже умрет. И такое это произвело на него оглушительное впечатление, что он начал по ночам страстно молиться.

Людям особенного душевного склада присуще чувство беспредельности, неограниченности собственной личности, чувство, что все не может кончиться со смертью. Таким был и Аввакум – тип человека настолько умного, темпераментного, страстного, выносливого, мощного телом и духом, как о нем писали современники, что мысль о своей конечности для него казалась невыносимой.

В семнадцать лет он женился на четырнадцатилетней Настасье Марковне, дочери кузнеца Марко, богатого человека, после смерти которого семья пришла в полное запустение. Настя ходила в церковь вседневно, сама хотела замуж за Аввакума. Он же молился, чтобы Бог дал ему жену-помощницу, жену-соратницу. Прожили они всю жизнь вместе, и она действительно была ему идеальной соратницей. Понимала все лишения, которые он навлек на себя и семью, и благословляла его на эти лишения, на эти подвиги.

Он стал священником в селе Лопатицы и там, в этом селе, быстро восстановил всех против себя: стыдил прихожан, порицал баб за блуд. Хотя и сам был подвержен искушениям. Однажды, когда пришла к нему некая девица и начала каяться во всякого рода разврате, он почувствовал страстное возбуждение, внезапный прилив похоти. Что он сделал? Пишет: «…зажег три свещи и прилепил к налою, и возложил руку правую на пламя, и держал, дондеже во мне угасло злое разжжение», – то есть пока низменные желания не исчезли. Впоследствии этот эпизод перекочевал в «Отца Сергия» Льва Толстого, где отец Сергий, почувствовав, что его искушает женщина, топором отсек себе два пальца.

Кстати, о пальцах. Один из местных начальников, которого Аввакум обличал, начал с ним драться «и у руки отгрыз персты, яко пес, зубами». Весь рот, пишет Аввакум, кровью наполнился. Потом едва не пристрелил, двор отнял и из дома изгнал «всего ограбя, и на дорогу хлеба не дал».

Били его не раз, а Аввакум все равно выступал сторонником справедливости.

Один из местных начальников у бедной вдовы похитил дочь для блудных своих надобностей. Аввакум пошел его изобличать, за что был страшно избит. Ища спасения, ориентировочно, в 1651 году пришел он в Москву; ему удалость представиться духовнику царя Алексея Михайловича Стефану Вонифатьеву, на которого он произвел самое приятное впечатление; тот отрекомендовал его Алексею Михайловичу, и царь приблизил Аввакума к себе.

После избрания Никона патриархом многие увещевают Аввакума, просят его взять сторону никонианцев. Тот самым радикальным образом отказывается, настаивает: народ должен верить так, как верит. Разрушение этой традиции приведет к разрушению веры.

Какое-то время Алексей Михайлович защищает его от гнева Никона. Потом царю надоедает заступаться за опасного еретика, который возражает против церковной реформы. И Аввакума бросают в подвал Андроникова монастыря, затем отправляют в сибирскую ссылку. Сперва в Тобольск, потом в Енисейск, потом в Забайкалье – в сопровождении нерчинского воеводы Афанасия Пашкова. В «Житии», этом гениальном художественном тексте, Аввакум говорит: «Десять лет он меня мучил или я ево – не знаю, Бог разберет». Вот это замечательная фраза! Вот это замечательная такая амбивалентность.

Каков был путь, каковы были тяготы его пути в эту десятилетнюю ссылку, Аввакум описывает с изумительными подробностями, очень непосредственным слогом, слогом абсолютно живого рассказа.

Аввакум дивится Божьим чудесам, но не забывает об ужасах, о страшно суровой зиме, о ледяных урочищах, по которым ему с женой и детьми приходится карабкаться. После ссоры Пашков велел высадить протопопа и его семью с дощаника, на котором тот плыл по Тунгуске, на берег и идти пешком. Аввакум – здоровый, сильный мужчина, а протопопица – женщина слабая, молодая, трижды рожавшая, ей идти очень трудно. Она все время оскользывается, падает. И вот во время одного из таких падений, когда уже не смогла подняться, она спросила: «Долго ли муки сея, протопоп, будет?» На что Аввакум ответил: «Марковна, до самыя смерти». И она сказала знаменитую свою фразу: «Добро, Петрович, ино еще побредем».

Вот это «ино еще побредем» стало девизом русского протеста. Вот это «ино еще побредем» стало девизом всех угнетенных. Такое вечное, упрямое терпение.

Потом вдруг пришла грамота: Аввакуму вернуться в Москву. Путь обратно занял три года. Он вернулся, помирился с царем. Какое-то время молчал. Понял, что молчать не может, начал опять свою проповедь. Самого Никона уже сослали в монастырь, но бороться с никонианством публично никоим образом было нельзя. И в результате как царица ни заступалась за Аввакума, его предложили расстричь. Не расстригли, он остался в сане, но сослали в Пустозерский монастырь.

Он и в Пустозерске не унимается, продолжает рассылать через тайных людей, через сеть старообрядцев свои письма, книгу бесед, книгу толкований, продолжает настаивать на старообрядческой вере, полемизирует с Никоном. Это все распространяется по стране. Тогда и принимается решение его сжечь. И в июне 1682 года его сжигают в срубе вместе с пятнадцатью единомышленниками.

Вот эта чудовищная жизнь и смерть человека, который погиб, в сущности, за абсолютную условность, не может не вызывать недоумения у человека сегодняшнего. И в то же время «Житие протопопа Аввакума» – небольшая совсем книга, но поразительно мощная – показывает, что человек, который жил за четыреста лет до нас, ментально от нас очень мало отличался. Его сомнения, его человеческая слабость нам очень понятны, мы проецируем его на себя. Мы другого не понимаем: откуда эта безумная вертикаль веры? Откуда в нем такая опора духа? Почему его дух так и не удалось смутить? Но когда мы читаем этот текст – это как инициация – в нас входит страстное желание во что-то так же, как Аввакум, верить до конца. Чему-то так же служить до конца.

Ну и дальше, наверное, надо поговорить о шести основных составляющих этого текста, о тех приметах русской литературной матрицы, из которых получился русский психологический роман.

«Исповедь» Блаженного Августина, в особенности книги с седьмой по одиннадцатую, описывает его приход к вере, метафизику времени, замечательные наблюдения над природой мира. Августин понимает веру как мудрец – не только душевным опытом, но и умственным. И это прежде всего книга человека совершенно здорового, очень уравновешенного, для выхода из депрессии – самая надежная книга. Это Блаженный Августин дал нам абсолютную формулу: «Господи, если бы я увидел себя, я бы увидел Тебя».

Вот уж чего-чего, а душевного равновесия у Аввакума нет. Пишет великолепный интеллектуал, но этот интеллект направлен не на то, чтобы себя успокаивать. Этот интеллект направлен на то, чтобы себя разжигать. И главное, что есть в этой книге, главное, что в ней нам дорого, главное, что составило основную мысль русской литературы, – ни покой, ни душевное равновесие не являются целью человека в жизни. Наоборот. Целью человека является постоянное испытание себя. Проба себя. Постановка себя в невыносимые условия.

У Джона Голсуорси есть роман «Цветок в пустыне». Коллизия простая: летчика сбивают над пустыней, и он попадает в плен к мусульманам. Ему предлагают принять ислам, в противном случае грозятся пристрелить. А он поэт, человек культурный, у него только-только начато великое произведение, большая поэма под названием «Барс». Он никогда в Бога не верил, он рассуждает: «Если бы от меня требовали изнасиловать женщину или ударить ребенка, я бы и под пистолетом этого не сделал. Но от меня всего-то требуется сделать обрезание»[1]. И он принимает ислам. Потому что для него вера – пустой звук. А дальше вся жизнь Дезерта (фамилия переводится как «пустыня») идет прахом. У него разлаживается любовь, разлаживается творчество. От него отказываются все знакомые. Он сам чувствует, что в нем что-то надломилось непоправимо. Он по собственным критериям прав, а чувствует, что совершил предательство, и дальше жить не может. Потому что, даже если ты не веришь ни в Бога, ни в чёрта, есть вещи, от которых ты не можешь отказываться.

Вот в чем главный парадокс человека. Это и главный парадокс Аввакума. Помимо прагматических задач: выжить, пожрать – есть, оказывается, какие-то непрагматические вещи. И эти вещи делают его человеком. Есть понятие чести, понятие веры. Это в человеке заложено. И как бы это из него ни вытрясали, почему-то это в нем пробуждается.

Вот первая особенность этого текста и первая особенность русской матрицы: перед Аввакумом стоят иррациональные задачи. Его не интересует выживание, его интересует величие. Все, что он над собой делает, преследует очень простую цель: он таким образом достигает своего личного максимума. Своего личного масштаба.

От него ничего не требуется, только сказать Алексею Михайловичу: «Государь, я совершенно солидарен с вашей церковной политикой». Все, оставайся. Получай любой пост. Получай приход в Москве. Становись начальником так называемых справщиков, то есть сверщиков с оригиналом. Да господи помилуй, какие возможности появляются на Руси семнадцатого века перед грамотным человеком и сильным проповедником! Нет, его не интересуют эти малости. Его интересует достижение личного максимума.

Собственно, из Аввакума, из этого образа жизни, мышления вырос весь Достоевский, отчасти и Пушкин. Тем более интересно, что исповедь Аввакума в России не печаталась. Она существовала только в списках, в четырех редакциях. Первая, ранняя, вообще не сохранилась, ее знали в восемнадцатом веке, потом она пропала. Были три другие. В списках «Житие» читали и Карамзин, главный русский историк девятнадцатого столетия, и Пушкин. А напечатано оно было впервые – и то по очень плохому списку – в 1861 году. Так что говорить о его литературном влиянии мы не можем. Мы можем говорить о человеческом типе, который в России почему-то производится. Этому типу не нужно ни выживание, ни благополучие. Ему нужна, поразительным образом, максимальная реализация, осуществление себя на страшном пути протеста.

Вторая удивительная особенность русской матрицы, тоже идущая от Аввакума, – то, что самые яростные архаисты, сторонники прошлого, оказываются самыми яростными новаторами, самыми страстными революционерами. Ведь кого едва не расстреляли из русских писателей? Достоевского. Который пришел впоследствии к абсолютной архаике, и тем не менее он боролся с властью. Потому что власть – это всегда консерватор. Власть – это всегда требование покорности.

Третья отличительная черта русской литературы – исповедальность. Это литература, которая все рассказывает через личный опыт. Ведь исповедь – это не только покаяние в грехах. Исповедь – это, если хотите, психоаналитическая техника. Все рассказать о себе, выговорить проблему – иногда и есть способ ее решить.

Христианство совершило великий психоаналитический шаг, введя институт исповеди. Ведь исповеди нет в античном мире. Книга протопопа Аввакума, хотя и написана в жанре жития, – безусловно, исповедь. Это рассказ о себе, полный, без утайки, с абсолютной откровенностью. Ведь только через личный опыт человек может понять смысл жизни.

Четвертое. Русская литература – это литература радикальная, это литература великих страстей, великих событий. И в «Житии» есть один совершенно гениальный эпизод. Если бы снимать фильм про раскол, это был бы настоящий триллер, качественный.

У Аввакума живет дома бесноватый, которого он взялся исцелить. (Это период кратковременного согласия, кратковременной симфонии с Алексеем Михайловичем.) Бесноватый иногда начинает так буйствовать, что его приходится приковывать к стене. Но когда Аввакум читает ему молитвы или когда беседует с ним, бесноватый на короткое время приходит в себя. И вот однажды, после споров у царского любимца Федора Ртищева, рассерженный Аввакум приходит домой и побивает и жену, и помощницу по дому, бедную вдову. И после этого что происходит?

В бесноватом собственные бесы от Аввакумова раздражения обретают такую силу, что он вырывает крючья из стены и начинает все вокруг себя крушить. Его с трудом связывают вчетвером, и молитва не помогает. И тогда Аввакум делает гениальный ход. Он вручает жене, и вдове-домочадице, и детям плеть и заставляет их полосовать себя этой плетью. Дальше у него замечательно сказано: «И они нехотя бьют и плачют». Он раскаялся, попросил прощения. И бесноватый успокоился. Бесы из него вышли, и он стал нормален.

Может, это обычное агиографическое бытийное преувеличение. Но что от буйства Аввакума в бесноватом проснулось собственное буйство, в это я верю абсолютно. Хотя бы потому, что истерика заразительна.

Пятое. Русская литература – литература внутренне противоречивая. Русскому писателю, себя ли он описывает или другого, не интересен герой, в котором нет внутреннего противоречия. Герой положительный во всех отношениях, который знает, как жить, вызывает скуку. Русский герой – вопрошающий, мятущийся, мучающийся. И в Аввакуме очень много внутренних противоречий. В его книге, божественной книге, чередуются постоянно моменты безумно трогательного, страстного умиления и дикого, совершенно ничем не сдерживаемого, яростного, бешеного гнева. Это происходит на каждом шагу. И это очень мучительно.

И шестая черта русской литературы, которая в этой матрице заложена. Это литература, которая сильно тяготеет к документальности. Не просто к реализму, нет. У нее могут быть разные художественные методы. И Аввакум прибегает иногда к совершенно прямой фантастике. Но все-таки эта литература отталкивается от реальности. Именно потому, что русская реальность интереснее любого вымысла. И вот это тяготение к документу – а ведь «Житие» и есть важный человеческий документ – делает это произведение совершенно бессмертным.

При этом Аввакум как тип в русской жизни представлен в абсолютно разных сферах и с абсолютно разных сторон. Ведь он ничего не добился. Он изгадил свою жизнь, жизнь своей семьи, всех вокруг себя. Но он создал вот этот столб пламени, который стоит в веках и вечно о нем напоминает. Хотя в геенне огненной, казалось бы, нет ничего хорошего, но его литература вечно пламенеет.

Этот тип бессмертен. Он в России появляется всегда. Аввакум в тотально рабской среде не просто возможен, он необходим.

Чтение этой книги душевного покоя не доставит, но сделает вас в каком-то смысле крепкими, очень выносливыми людьми. Инициация такого рода бывает нужна именно потому, что человек бо́льшую часть жизни вынужден противостоять чему-то. И для убеждения в неизбежности такого противостояния исповедь Аввакума, «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное», – идеальная книга.

Михайло Ломоносов

«Вечернее размышление о Божием величестве»

Сего 1743 года апреля 26 дня пред полуднем он, Ломоносов… приходил в ту палату, где профессоры для конференций заседают и в которой в то время находился профессор Винсгейм, и при нем были канцеляристы. Ломоносов, не поздравивши никого (то есть не поздоровавшись. – Д.Б.) и не скинув шляпы, мимо них прошел в Географический департамент, где рисуют ландкарты, а идучи мимо профессорского стола, ругаясь оному профессору, остановился и весьма неприличным образом обесчестил и крайне поносный знак самым подлым и бесстыдным образом руками против них сделав… <…> Сверх того, грозил он профессору Винсгейму, ругая его всякою скверною бранью, что он ему зубы поправит, а советника Шумахера называл вором» (из жалобы профессоров в Следственную комиссию от 6 мая 1743 года)[2].

Иван Данилович Шумахер – секретарь медицинской канцелярии, директор Петербургской библиотеки Академии наук. Поскольку в это время в Академии работала следственная комиссия, которая разбирала злоупотребления Шумахера, этому делу был дан ход, но все стрелки перевели на хулигана Ломоносова. Ломоносов был наказан: получил восемь месяцев ареста, был лишен доступа к своей лаборатории и от нечего делать стал писать стихи. Стихов он до этого написал уже довольно много, но здесь его досуг был не ограничен, и он сначала гениально перевел 143-й псалом «Меня объял чужой народ…», а затем, главное – сочинил «Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого северного сияния» – вероятно, лучшее русское стихотворение восемнадцатого века. Даже на фоне Сумарокова, Державина и Тредиаковского, основоположника русского стиха, ничего более энергичного, таинственного, восторженного, чем эта небольшая ода, вся на мужскую рифму, тогдашняя литература предложить не могла. Это текст довольно сложный, как практически всё, написанное Ломоносовым, неархаичный, что очень важно, и чрезвычайно современно для 1743 года звучащий. Но главное – великолепна его главная эмоция. Эмоция, на которой стоит весь Ломоносов, эмоция восторга. Рискну сказать, что более гармоничного автора, чем Ломоносов, русская литература не знала. И восторг перед такой же гармонией мира – это доминирующее его состояние.

Лице свое скрывает день,

Поля покрыла мрачна ночь,

Взошла на горы черна тень,

Лучи от нас склонились прочь.

Открылась бездна, звезд полна;

Звездам числа нет, бездне дна.

Песчинка как в морских волнах,

Как мала искра в вечном льде,

Как в сильном вихре тонкий прах,

В свирепом как перо огне,

Так я, в сей бездне углублен,

Теряюсь, мысльми утомлен.

Уста премудрых нам гласят:

«Там разных множество светов,

Несчетны солнца там горят,

Народы там и круг веков;

Для общей славы божества

Там равна сила естества».

Но где ж, натура, твой закон?

С полночных стран встает заря!

Не солнце ль ставит там свой трон?

Не льдисты ль мещут огнь моря?

Се хладный пламень нас покрыл!

Се в ночь на землю день вступил!

О вы, которых быстрый зрак

Пронзает в книгу вечных прав,

Которым малый вещи знак

Являет естества устав,

Вам путь известен всех планет;

Скажите, что нас так мятет?

Что зыблет ясный ночью луч?

Что тонкий пламень в твердь разит?

Как молния без грозных туч

Стремится от земли в зенит?

Как может быть, чтоб мерзлый пар

Среди зимы рождал пожар?

Там спорит жирна мгла с водой;

Иль солнечны лучи блестят,

Склонясь сквозь воздух к нам густой;

Иль тучных гор верхи горят;

Иль в море дуть престал зефир,

И гладки волны бьют в эфир.

Сомнений полон ваш ответ

О том, что о́крест ближних мест.

Скажите ж, коль пространен свет?

И что малейших дале звезд?

Несведом тварей вам конец?

Скажите ж, коль велик творец?

Сочетание ужаса и восторга для Ломоносова очень характерно и напоминает само северное сияние, этот странный северный огонь, «льдистый огнь», «хладный пламень». И в судьбе Ломоносова столь же много удивительных противоречий, но его облик при этом остается изумительно гармоничным, изумительно естественным.

Ломоносов с детства отличался не только быстроумием, но и феноменальной физической силой. Его богатырскому дару, его невероятной универсальности соответствовала и физическая неистощимость, физическая мощь. В 1744 году он прогуливался по тогда еще мало заселенным и довольно диким островам петербургским. На Елагином острове на него напали трое иностранных моряков. Одного он уложил кулаком на месте, двое других бежали, с уложенного он сорвал фуфайку и, возвращаясь домой, вращая ее на палке, приговаривал: «Сие трофей». Хотя мы знаем, что он погиб от болезни сосудов, долгие годы мучился болью в ногах, но при тех излишествах, которые он себе позволял, при регулярных в молодости попойках, при его скитаниях по загранице, бедствиях, солдатчине, куда он ненароком угодил, при его постоянных ссорах и драках с коллегами прожить пятьдесят четыре года и столько всего успеть – это колоссальный подвиг.

Мировоззрение Ломоносова, которое сформировалось у него довольно рано, не может быть втиснутым ни в какие рамки, хотя его пытались, в Советском Союзе уж точно, интерпретировать с материалистических позиций. Ломоносовское мировоззрение – это, сказал бы я, пантеизм, вера в то, что творец являет себя во всем всечасно, как в малой вещи мы видим знак его величия. Мир устроен, задуман таким, чтобы человек его понял и мог им насладиться. То есть сама эстетика мира такова, что человеку она понятна. Весь мир – это непрерывный диалог творца с человеком, загадывание ему изумительных загадок. И именно поэтому любимейшей наукой Ломоносова была химия. Он и физику, которая называлась тогда натурфилософией, любил и уважал, но вернейшим ключом к гармонии мира ему казалась химия. Он говорил, что никогда так не чувствует Бога, божественный замысел, как во время составления химических уравнений. «В земное недро ты, Химия, / Проникни взора остротой». Он и самых больших своих успехов достиг именно в химии – во всяком случае, тех успехов, которые можно было пощупать и увидеть. После четырехсот сложнейших опытов он научился окрашивать стекло. Изготовлением стеклянных пуговиц для своего кафтана он сам себя как бы превратил в ходячую рекламу своего стекольного промысла. Получить деньги на эти опыты он смог только потому, что пообещал создать мозаики из жизни Петра Великого, что он и сделал; и при этом неоднократно повторял, что мозаика – лучшая живопись, поскольку недоступна грызенью времени.

Кроме всего прочего, его страстно интересовала гроза. Отчасти потому, что это явление было как-то сродни его натуре – вероятно, он усматривал в нем некое сходство с собственным темпераментом: такие грозные, громкие Божьи чудеса – и сам он, человек мощный и вспыльчивый. Изучение грозы едва не стоило ему жизни. Мы мало знаем документов, в которых бы так сказалась ломоносовская ясная и трогательная душа, как письмо графу Шувалову о смерти Рихмана, его ближайшего друга и коллеги.

Милостивый государь Иван Иванович! Что я ныне к вашему превосходительству пишу, за чудо почитайте, для того что мертвые не пишут. Я не знаю еще или по последней мере сомневаюсь, жив ли я или мертв. Я вижу, что г. профессора Рихмана громом убило в тех же точно обстоятельствах, в которых я был в то же самое время. Сего июля в 26 число, в первом часу пополудни, поднялась громовая туча от норда. Гром был нарочито силен, дождя ни капли. Выставленную громовую машину посмотрев, не видел я ни малого признака электрической силы. Однако, пока кушанье на стол ставили, дождался я нарочитых электрических из проволоки искор… Внезапно гром чрезвычайно грянул в самое то время, как я руку держал у железа, и искры трещали. Все от меня прочь побежали. И жена просила, чтобы я прочь шел. Любопытство удержало меня еще две или три минуты, пока мне сказали, что шти (щи) простынут, а притом и электрическая сила почти перестала. Только я за столом посидел несколько минут, внезапно дверь отворил человек покойного Рихмана, весь в слезах и в страхе запыхавшись. Я думал, что его кто-нибудь на дороге бил, когда он ко мне был послан. Он чуть выговорил: «Профессора громом зашибло». <…> Между тем умер г. Рихман прекрасною смертию, исполняя по своей профессии должность. Память его никогда не умолкнет; но… ваше превосходительство, как истинный наук любитель и покровитель, будьте им милостивый помощник, чтобы бедная вдова лучшего профессора до самой смерти своей пропитание имела <…>. За такое благодеяние Господь Бог вас наградит и я буду больше почитать, нежели за свое. Между тем, чтобы сей случай не был протолкован противу приращения наук, всепокорнейше прошу миловать науки и вашего превосходительства всепокорнейшего слугу в слезах Михаила Ломоносова.

26 июля 1753 года

Этот гениальный текст показывает, что больше всего Ломоносов боялся не за себя и не за Рихмана, а за то, что прекратится финансирование наук. И знаменитая ода, «Ода на день восшествия на престол Елисаветы Петровны» 1747 года, не раболепна, хотя Елизавета сравнивается с солнцем, и сама Нева дивится ее величию и завидует ему. Но главное, что Елизавета делает одним из первых своих актов после стольких лет бироновщины, – щедро финансирует Академию наук. И Ломоносов в восторге пишет:

О вы, которых ожидает

Отечество от недр своих

И видеть таковых желает,

Каких зовет от стран чужих,

О ваши дни благословенны!

Дерзайте ныне ободренны

Раченьем вашим показать,

Что может собственных Платонов

И быстрых разумом Невтонов

Российская земля рождать.

Науки – как мы с вами помним —

…юношей питают…

Отраду старым подают,

В счастливой жизни украшают,

В несчастной случай берегут;

В домашних трудностях утеха

И в дальних странствах не помеха.

Науки пользуют везде:

Среди народов и в пустыне,

В градском шуму и наедине,

В покое сладки и в труде.

Вот это страстное желание показать всему миру радость науки в Ломоносове очень сильно. Для него наука – не труд. Когда ему пеняют от Екатерины, что он отлынивает от мозаики и продолжает свои физические опыты, он пишет: «Опыты для меня единственно возможный отдых. Позвольте мне и впредь заниматься опытами, прежде всего химическими. Оно же хорошо и для моциона». Удовлетворение собственной беспрерывной жажды познания было главным наслаждением всей его жизни.

Ломоносов наделал триумфальных открытий во всех областях жизни. Он за двадцать лет до официального признания этого факта открыл атмосферу Венеры, которую он назвал «зело горазда». Он открыл, во всяком случае впервые сформулировал, знаменитый закон сохранения вещества, который известен нам как закон Ломоносова – Лавуазье. Ему принадлежит, как мы уже говорили, разработка технологии цветного стекла:

Неправо о вещах те думают, Шувалов,

Которые стекло чтут ниже минералов.

<…>

Пою перед тобой в восторге похвалу

Не камням дорогим, не злату, но стеклу.

Его же открытия в области русского стихосложения поразительны, потому что он писал самым человеческим языком. Его стихи на фоне не только Хемницера, не только тяжеловесного Хераскова, но и на фоне вполне светского Сумарокова ошеломляют своей простой разговорной интонацией. Была у него и своя лингвистическая теория: он полагал, например, что звука «и» в стихах надлежит избегать – звук «и» чаще выражает страдание, тогда как звук «а» выражает радостный восторг перед миром:

Довольно кажут нам толь ясныя доводы,

Что ищет наш язык везде от и свободы:

Или уж стало иль; коли уж стало коль;

Изволи ныне все

Везде твердят изволь.

Эта идея вполне себе гармонична и вполне перетекает в будущие искания русской литературы. Ломоносов был пионером нашей фоносемантики. А чего сто́ит страстная полемика Ломоносова-историка с норманнской теорией, где он доказывал, что варяги никогда не управляли славянами. И умер он, готовя арктическую экспедицию, и перед смертью говорил: «Единственное, о чем жалею, – что и половины не свершил».

Если в идейном смысле и в смысле, так сказать, жизнеустроительском Ломоносов ориентируется на Петра, равняется на него, то по происхождению своему он из потомков разогнанных, уничтоженных новгородцев – от них-то и происходят поморы, которые рабства не знали, крепостной зависимости не знали. Хотя Ломоносов к зажиточному крестьянству никогда не принадлежал, но семья себя кормила. Он рано лишился матери, обе мачехи (отец еще два раза потом женился) его недолюбливали, детство было не самое радужное, но с отцом у него – удивительная гармония и взаимопонимание. С раннего возраста они ходили вместе на промысел, и вот там-то, будучи воспитан, казалось бы, суровой рокуэлл-кентовской, молчаливой, бело-черной, бело-северной природой, он впервые начал дивиться Божьим чудесам; эти пустынные огромные пространства внушали ему мысль о Божьем величии, о безграничности возможностей человека, не понимающего рабства. И кстати говоря, идея об отмене крепостничества его занимала, такие заметки у него были.

Почему мы называем Петра ориентиром Ломоносова? Для Ломоносова, что крайне важно, идеалом является античность, а не христианство. Очень мало христианских, библейских образов находим мы в его стихах, зато огромное количество античных, греческих образов. С чем это связано? По всей вероятности, с тем, что античность делает упор не на милосердие, даже не на закон, – она делает упор на величие. На величие замысла, на человеческую богоравность, на титанизм, и в этом смысле Петр для Ломоносова – античный персонаж, и в Елизавете, и в Екатерине он видит готовность следовать античным образцам. Я даже скажу что модернизм, приверженцем которого был Ломоносов, и модернизация, приверженцем которой был Петр, делают прежде всего человека дела, человека результата – он холодноват, он не любит предписанных эмоций, он и к религии относится сурово.

Борода предорогая!

Жаль, что ты не крещена

И что тела часть срамная

Тем тебе предпочтена[3].

Ломоносова называют символом просвещения, забывая о том, что просвещение – тоже довольно опасная штука. Просвещение освобождает человека от многих условностей, от очень многих имманентных ценностей, но для достижения целей такой характер оптимален. Вот как Ломоносов характеризует Петра, кстати, абсолютно амбивалентными словами.

Ужасный чудными делами

Зиждитель мира искони

Своими положил судьбами

Себя прославить в наши дни;

Послал в Россию Человека,

Каков неслыхан был от века.

Сквозь все препятства он вознес

Главу, победами венчанну,

Россию, грубостью попранну,

С собой возвысил до небес.

В полях кровавых Марс страшился,

Свой меч в Петровых зря руках,

И с трепетом Нептун чудился,

Взирая на российский флаг.

В стенах внезапно укрепленна

И зданиями окруженна,

Сомненная Нева рекла:

«Или я ныне позабылась

И с оного пути склонилась,

Которым прежде я текла?»

Тогда божественны науки

Чрез горы, реки и моря

В Россию простирали руки,

К сему монарху говоря:

«Мы с крайним тщанием готовы

Подать в российском роде новы

Чистейшего ума плоды».

Монарх к себе их призывает;

Уже Россия ожидает

Полезны видеть их труды.

Петр привлек в Россию науки – но Нева здесь выступает символом русской судьбы. Петр изменил течение российской судьбы, и Россия, как Нева, окруженная вдруг гранитом, в ужасе оглядывается: туда ли я затекла? Вот это радикальное преобразование, стремление «Россию, грубостью попранну» резко переломить и направить на совершенно иной путь вызывает у Ломоносова восхищение. У Пушкина, кстати говоря, тоже.

Что еще кажется важным подчеркнуть. Ломоносов не только «первый наш университет», как охарактеризовал его Пушкин. В свое время Андрей Белый посвятил роман «Москва» памяти архангельского крестьянина Михаила Ломоносова. Понятно, что для читающих тайнопись Белого, для антропософов, с которыми он в это время вновь сближается, это посвящение Михаилу Архангелу – ключевой фигуре в антропософии Штайнера. Но в российской науке, в российской жизни Ломоносов, Михаил из Архангельска, тоже являет собой такого Михаила Архангела, ответственного в христианской символике за науку и воинские доблести. Ломоносов – это архангел русского характера, создавший этот русский характер. Сколько бы ни говорили, что основа русского характера – кротость, терпение, покорность, желание лечь колосом в государевой жатве, обожание государя, – ничего подобного. Русский характер – это характер Ломоносова, характер мощный, вспыльчивый, фанатично устремленный к реализации, к самореализации прежде всего. Характер богатый, универсально одаренный. Он прежде всего интеллектуал, которому ради своих интеллектуальных удовольствий не жаль никого. Это русский характер, потому что все главные русские свершения выполняются такими людьми. Это Пушкин, который также универсален, и нет области знаний, нет области литературы, которой бы он не коснулся. Это Менделеев – человек точно того же характера и темперамента, абсолютный революционер не только в науке, но и в преподавании. Это Королев – совершенно невыносимый, это Циолковский – тоже невыносимый самоучка-гений. Это всё люди одного типа: люди потрясающего упорства, дикого любопытства и абсолютной холодности к своим и чужим, к бытовым условиям. Ломоносов – первый такой тип человека, которому совершенно неважно, как жить, но очень важно, что́ сделать для окружающего мира. Он все время подчеркивает: главное в мире, в природе – это согласие, гармония всех причин. Чем глубже погружаемся мы в изучение естества, тем больше видим в нем гармонии – совершенно музыкальные. И, как говорил Ландау, хотелось бы жить в мире гармоничном, а не в скрюченном и скособоченном. Жить в мире, в котором сама ли собой, с божественной ли помощью установлена гармония огромного чудесного кристалла. И поэтому я думаю, что идеальный тип русского человека, холодноватого к близким, но жарко благодарящего Бога за удивительную гармонию мироздания, – это и есть тот идеал, к которому нам надо стремиться, по-ломоносовски, восторженно, с любопытством, активно и радостно переделывая мир. Я думаю, что именно эта матрица, ломоносовская матрица, в конечном итоге победит.

Иван Крылов

Сломанные крылья

Меня всегда восхищала крыловская личность как изумительная смесь всех русских национальных качеств. Невероятная физическая сила в сочетании с такой же фантастической ленью – ведь именно Крылов-лентяй первым описал обломовский тип и, конечно, срисовал его с себя. Невероятная, истерическая храбрость, а иногда и просто прекрасная храбрость, когда стенка на стенку, например, – и патологическая трусость при виде малейших репрессивных знаков со стороны правительства. Блистательное остроумие – и удивительная медлительность: никто не ждет крыловских внезапных точечных выпадов, потому что все привыкли, что Крылов вечно дремлет, хотя сквозь эту дремоту он прекрасно все слышит. Блистательный прозаический дар – и громкая слава исключительно в качестве поэта, причем поэта-басенника. Членство в Обществе любителей российской словесности, в «Беседе», архаизм большинства воззрений – и новаторство методов, дружба с Пушкиным. Абсолютная лояльность к правительству (не случайно же Николай I говорил: «Вот бы все такие были академики, как Крылов») – и абсолютная же, глубоко затаенная неизменная ненависть к этому правительству (думаю, никто так сильно не ненавидел правительство, потому что никто так хорошо его не понимал).

И есть еще одна главная, удивительнейшая крыловская черта: как всякий настоящий русский мудрец, он с неизбежностью напарывается на неприятности в самое благоприятное, самое либеральное время: во времена более или менее жесткие, невегетарианские и его готовы терпеть, и он умеет прятаться, но стоит произойти хоть какой-то оттепели, как Крылов высовывает нос – и тут же первый по этому носу и получает. И на всю свою жизнь этот урок запоминает.

Крылов, родившийся в 1769 году, главный прозаический подвиг своей жизни, сатирический журнал «Почта духов, или Ученая, нравственная и критическая переписка арабского философа Маликульмулька с водяными, воздушными и подземными духами», свершил в двадцатилетнем возрасте. Представить это практически невозможно, особенно если учесть, что он никакого систематического образования не получил. С раннего детства любимым своим развлечением он полагал кулачные бои и часто выходил победителем над взрослыми, будучи еще подростком, – вот уж чем его бог не обидел, так это физической силой и выносливостью. И не зря князь Вяземский говорил, что постигает величие русского духа только при виде того, сколько Крылов может сожрать.

Но при всем при этом – полное отвращение ко всякому учению, можно сказать, аграфия – в том смысле, что он так никогда и не выучился грамоте. Этот академик по разряду изящной словесности писал с совершенно детскими ошибками. Но чтение было его главной страстью. Читал и мечтал он очень много, этим особенно нравился Пушкину – праздной, прекрасной мечтательностью: долго сидеть и размышлять, «А что будет через триста лет?».

Крылов прекрасно знал нравы матушки Екатерины, потому что служил в Кабинете Ея Величества, куда был пристроен и где занимались личными делами, личной собственностью государыни, разбором прошений, лично ей направленных, – это и есть тогдашний вариант администрации президента. Крылов был сотрудником этого ведомства на мельчайших должностях переписчика. Он, собственно говоря, канцелярская крыса, хотя и совершенно безграмотная.

Но именно хорошее знание процессов российского судопроизводства, процессов обжалования и переобжалования и беспрерывного русского кляузничества – всё это во многом дало ему материал для «Почты духов». Так получилось, что в России очень любили разоблачительные тексты стилизовать под арабские сказки. Это, конечно, пошло с Вольтера. Но как только на Русь пришла «Тысяча и одна ночь», в разных переводах, в кусках, во фрагментах, сначала с французского, естественно, – выяснилось невероятное сходство между миром арабской сказки и российской повседневной бюрократии.

Мир арабской сказки – это мир сладострастия, сластолюбия и жестокости. И точно так же и российский мир, во всяком случае как изображает его Крылов, – это мир бесконечно изысканного наслаждения, сплошного сахара, вольготных и фривольных похождений и страшного зверства. Крылов еще в первой части «Почты духов» из задуманных трех (а написал он две) формулирует главный закон российского чиновничества: чиновник есть человек, который должен воровать и может воровать сколь угодно; он не стеснен ни нравственными, ни юридическими критериями. У Василия Капниста, правда, чуть позже:

Бери, большой в том нет науки,

Бери, что только можно взять.

На что ж привешены нам руки,

Как не на то, чтоб брать, брать, брать…

В это же время Крылову приходит мысль о том, что самое удивительное сословие в России – военные. Этому посвящено отдельное письмо гнома Зора, в котором тот рассказывает, как некий дворянин решал, куда бы ему пристроить сына, куда бы его приписать, в какое ведомство, и, наконец, ему подсказывает один чрезвычайно разбогатевший в последнее время нувориш, что самое большое счастье – быть военным.

Во-первых, в этой профессии всегда на все есть оправдание, военные условия списывают решительно всё. Во- вторых, военный может демонстрировать любое непостоянство в любви, ибо всегда волен сказать, что он не хочет быть ничьим пленником. Наконец, военный должен уметь копить, потому что это тренирует его в разграблении городов неприятеля. Пьет ли военный – он пьет для того, чтобы показать храбрость в бою. Ворует ли военный – он ворует для того, чтобы натренировать в себе военную хитрость. Иными словами, принадлежность к этому сословию является высшей ценностью. А уж если при военном заводятся женщины, то этим женщинам всегда абсолютная вольготность во всем и они совершенно безнаказанны.

Вот ежели бы сегодня кто-нибудь перечитал эти благие слова, он поразился бы вместе с тенью Крылова, сколь мало все изменилось за двести пятьдесят лет и сколь прекрасно быть женщиной военного!

А почему? Да потому, что есть немало господ Сластолюбовых, которые могут женщинами манипулировать: предоставить им и роскошные апартаменты, и костюмы, и, разумеется, чрезвычайно увеселительный образ жизни – и всё это только за то, поясняет сводница невинной красавице белошвейке, что ты проведешь с ним два часа наедине. И красавица, ничуть не кобенясь, соглашается на эти условия, поскольку г-н Сластолюбов действительно может дать ей выгодное положение.

Можно сказать: ну что такого? Обычная критика нравов, которая существует в любой литературе любой эпохи. Но у Крылова в «Почте духов» есть две удивительные особенности этой критики.

Особенность первая. Это книга очень либеральных времен. И именно либеральность этих времен вызывает у Крылова наибольшее негодование. Он устами своих гномов и сильфов много рассуждает о великих временах, о временах Александра, о временах Цезаря, когда величие было сопряжено и с грозностью, и с недвусмысленной жестокостью, но это были времена честные. А то, что происходит сейчас, – это время наиболее ненавистного Крылову порока – всеобщего фарисейства. «Потому что никогда, – говорит сильф Световид, – не видел я ни одного края, в котором бы все так ненавидели друг друга, так завидовали друг другу и так торовато (вот это очень хорошо – «так щедро». – Д.Б.) запоминали друг за другом каждую мерзость, сколь бы ничтожной она ни была». Поистине удивительно сочетание всеобщей любезности, всеобщей галантности, расцвета искусств – и всё это на тотальной гнили. Мед, намазанный на гнойную рану, – такое ощущение сопровождает крыловского рассказчика всю дорогу.

Мы много слышали прекрасного о веке Екатерины. Это век потемкинских и суворовских побед, это век покорения Крыма, это век памятника Petro Prima – Katarina Secunda, век переписки с Вольтером. Но что бы мы ни думали о матушке Екатерине, мы должны признать: великое время ее правления было временем глубочайшего духовного растления.

И вот вторая особенность крыловского гротеска – это ощущение карнавала в аду. Очередной сюжет. Прозерпина часть времени проводит в Аиде, часть времени – на земле. Всякий раз, возвращаясь с земли, она рассказывает, что там нового. И вернувшись в один прекрасный день, она говорит:

Завелся на земле подлинно прекрасный век. Мы здесь сейчас в аду устроим карнавал. Потому что ничего более прекрасного нет, чем маскарады. Я всем обеспечу аглинские шляпки, потому что это высшее достижение человечества. Станем мы здесь, безусловно, устраивать такие же, как в свое время в античности и какие сейчас есть в столицах, выборы королев бала. Правда, нам для этого понадобится трое честных судей. А где же в наше время взять троих честных судей?

Искать троих честных судей отсылают гнома Зора. А пока устраивается грандиозный карнавал, потому что где же веселиться, как не в аду? И дальше идет замечательная история, изложенная одним из корреспондентов Маликульмулька, о том, как во время маскарада молодой человек, соблазнившись маленькой ручкой в перчатке и думая, что перед ним прелестница, увлек ее в уголок, а перед ним оказалась ужасная, отвратительная старуха. Такова задача Крылова – показать, что под маской покровительницы искусств и раздатчицы щедрот скрывается страшная, злобная старуха, думающая только о том, чтобы как можно более продлить этот беспрерывный маскарад.

«Почта духов» – довольно страшная книжка, потому что это один из первых примеров (наряду со Свифтом, конечно) литературы европейского абсурда – всё подвергается мизантропическому осмеянию. И прославленное пятое письмо, которое рассказывает о пользе мизантропии, – манифест очень молодого человека. Мы знаем, что мизантропами обычно бывают молодые, нетерпеливые. Нетерпимость – это вообще примета молодости.

Ранний Крылов – отчаянный мизантроп. Он даже приводит в пример Тимона Афинского, который утверждал (это пишет Крылов), что лучший жребий для человека – удавиться немедленно, и специально для сих целей держал в своем саду три дерева с удобными сучками. Но Тимон Афинский кажется Ивану Андреевичу не лучшим образцом, потому что Тимон, пишет Крылов, ненавидел более людей, нежели их пороки. Великолепная, кстати, формула. Но ненависть к порокам и ненависть к греховности самого людского рода – это наилучшее состояние души. О пользе мизантропии – целый монолог (несомненно, под мольеровским влиянием; Крылов знаком уже и с первыми переводами Мольера, и не исключено, что с оригиналами), да и сама идея мизантропии, ее целительности и пользы на фоне сплошной эйфории екатерининского века, – идея прекрасная.

Рискну сказать, что при всей нашей любви к Державину, любви вполне заслуженной, как-то очень трудно разделить еговосторг от радостей простой жизни. Устройство страны, трагизм участи человека при жизни – это как-то проходит мимо его внимания. Всегда же можно устроить себе «жизнь Званскую», где «что смоль, янтарь – икра, и с голубым пером / Там щука пестрая: прекрасны!», всегда можно полюбоваться, как луна «златые стекла рисовала / На лаковом полу моем». Державин – поэт мирной жизни, поэт счастья, упоения и, по большому счету, главный поэт екатерининского века, главный выразитель этого маскарада в аду. И на этом фоне сколь же привлекателен молодой, толстый, закомплексованный мизантроп Крылов, который повторяет: «Опомнитесь!» Повторяет с такой силой, что была даже версия, ее пришлось разоблачать академику Гроту, что какие-то письма из «Почты духов» написаны Радищевым, там есть совершенно радищевские интонации – особенно знаменитое письмо, из последних, где сопоставляются повозка вельможи, влекомая шестеркой лошадей, и огромный камень рядом, который тащат впрягшиеся в него люди. И вот это сравнение двух «транспортов», вот это сравнение двух крайностей екатерининского века выполнено уже без всяких крыловских экивоков, без всякой обычной его сатирической многословной патетики. Здесь голая, страшная, реалистическая демонстрация тотального абсурда бытия, то главное русское несоответствие, из-за которого автор не знает ни минуты покоя.

Но в том-то все и дело, что крыловский пафос, пафос напоминания о главных вещах, среди всеобщего карнавального ликования вопиюще неуместен.

«Почта духов» перестала выходить довольно рано, но прекращена была вовсе не из-за того, что мало было подписчиков. В конце концов, по тем временам 79 подписчиков – это очень хорошо. Для России, тогда еще тотально неграмотной и уж тем более не читающей, и уж подавно не читающей ничего по-русски, это прекрасный вариант. Журнал прекращается потому, что Крылова приглашают и говорят: «А не поучиться ли тебе, милый друг, пять лет за границей?» Крылов за границей учиться не хочет, предпочитает закрыть журнал, отказаться на какое-то время от журналистики. Лишь через год он начал издавать журнал «Зритель», который не представлял бы, наверное, никакого интереса, если бы в нем не появился «Каиб» – восточная повесть, которую сам Крылов считал первым своим по-настоящему удачным прозаическим опытом. Это вещь принципиально и нарочито сделанная под Вольтера.

Каиб, арабский царь, при огромном масштабе своего благосостояния (а у Крылова замечательно об этом сказано: «Так много у меня всего, что даже когда воруют, это почти не наносит мне ущерба»), томится чудовищной скукой. Однажды он спасает фею. Она говорит: «Проси чего хочешь». «Избавь меня от моей тоски», – попросил Каиб. Фея на это: «Вот перстень. Прочти речение на нем и последуй ему. И тогда скука твоя умрет».

Речение по-восточному витиевато: «Скука твоя исчезнет, когда ты найдешь врага, не знающего, что он тебя ненавидит, и друга, не знающего, что он тебя любит», – но в нем заключена величайшая, по мысли Крылова, мудрость.

Каиб, пространствовав, испытав немало довольно занятных приключений, влюбляется в прелестное существо, девушку Роксану, которой не открывает, что он Каиб, а называет себя Хасаном. Она влюбляется в своего Хасана и открывает ему, что больше всего на свете ненавидит Каиба, потому что отец ее был честным судьей и за то его сослали. Следует замечательный монолог о том, что нет государства, в котором честные судьи могли бы исправно выполнять свои обязанности, монолог о том, что без судей ни одно государство не стои́т. Вот тут Каиб и решает ей открыться: «Роксана, ты любишь меня, не зная, что ты – мой враг, ты ненавидишь меня, не зная, что я – твой любовник!» И заканчивается все замечательно. Царь, конечно, установил полную справедливость, «и они любили друг друга так сильно, что в нынешнем мире на них показывали бы пальцами и сочли бы безумцами». Прекрасная фраза, достойная юного мизантропа!

В «Каибе» Крылов проводит мысль, которая остается и сегодня актуальной: государству следовало бы прислушаться к тем, кто его ненавидит, ибо они-то и несут некоторую крупицу правды.

«Каиб» оказался последним опытом Крылова в жанре прозы: вскоре произошло событие, которое крылья ему поломало уже навеки. 1792 год – это год расправы с Николаем Ивановичем Новиковым. Сам арест тяжелобольного и немолодого человека произвел на общество примерно то же впечатление, какое произвело дело Петрашевского в конце 1840-х годов. Это не Радищев, который, по словам Екатерины, бунтовщик хуже Пугачева. Но Новиков, социальная сатира которого могла быть сопоставима с социальной сатирой самой матушки Екатерины, которая тоже пописывала! Вот это для Крылова оказалось ситуацией катастрофической. Он покидает столицу, и что с ним происходит два года, мы практически не знаем. Знаем только, что с 1794 года он нанимается в имение, которое носит классическое название Зубриловка, в качестве домашнего учителя там живет, сочиняет пьесы для домашнего театра. И за пять – шесть лет тамошней жизни полностью деградирует. Есть одинокий мемуар о том, что дамы, приехавшие в гости, видели его там на берегу реки совершенно голым и страшно заросшим. И дело не только в смертельном испуге. Дело в той же самой мизантропии. Дело в отсутствии надежды и просвета. Очень многим тогда казалось, что матушка Екатерина будет всегда.

Когда умирает Екатерина, воцарение Павла многие встречают с надеждой. На наше счастье, Крылов оказался умней и от Павла ничего доброго не ждал. Только после того, как от апоплексического удара табакеркой заканчивается жизнь Павла, Крылов осторожно возвращается в литературу. Он ждет еще пять лет, сочиняя, переводя. Переводит две басни из Лафонтена – «Дуб» и «Трость»; вроде бы получилось. В 1809 году о первых его баснях пишет статью Жуковский: несмотря на грубость слога, пишет Василий Андреевич, в этом есть что-то русское, национальное, и, может быть, Крылов станет первым нашим русским Лафонтеном. Статья очень умеренная, аккуратная. Наконец, после 1809 года начинают выходить знаменитые книжечки крыловских басен, и в каждой из них примерно двадцать текстов. Всего их при жизни его выходит девять. Десятая и одиннадцатая подготовлены им.

Главное, что Крылов привнес в русский стих, – это изумительно виртуозное владение превосходно интонированным, абсолютно разговорным разностопным ямбом. Поэтому крыловские басни так легко запоминаются. Их прекрасная афористичность, очень точно поставленная интонационная точка («Баснь эту можно было бы и боле пояснить – / Да чтоб гусей не раздразнить»), умение вовремя замолчать, прекрасное поле, пространство иронической недоговоренности – все это Крылову очень присуще.

Крылов принес в поэзию язык улицы. И Пушкину уже было на кого равняться. И не случайно в своем «Видении на берегах Леты» Батюшков одарил его бессмертием: произведения других тонут, а творения Крылова всплыли все, «и вскоре / Крылов, забыв житейско горе, / Пошел обедать прямо в рай».

Тогда-то и начинает формироваться имидж Крылова – тихого, сонного, одна только у него страсть: он любит смотреть на пожары. Когда что-нибудь горит, Крылова лошади несут туда первым. Это не пиромания. Он своих сочинений не жег, в отличие от Гоголя. Это странная, затаенная радость, когда что-нибудь торжественно и пышно рушится. С фейерверком. И это единственное, что осталось от молодого, буйного мизантропа Крылова.

Когда Грибоедов, буквально взявший у него многие приемы, и в том числе эту замечательную разностопную ямбическую речь, читает Крылову первые фрагменты «Горя от ума», он ожидает более всего, что Крылов заснет. Но Крылов не засыпает. Он весь трясется как бы от сдерживаемого смеха, и только потом Грибоедов замечает, что Крылов плачет. «А что такое? Ну неужели так плохо?!» – «Да не плохо, но если бы я так написал при матушке Екатерине, знаешь ли ты, где бы я был?!» Это была тоска по своему нереализованному дару – ведь и он мог бы так.

Трагедия жизни Крылова во многих отношениях в том, что, как правильно говорил Бродский, в России нужна слоновья шкура. Не выдерживает литературного поприща человек, который может быть и робок, и нежен, и мизантропичен, и романтичен. И «Почта духов» – это книга тяжеловесного, мрачного русского лентяя, русского мудреца, мудреца-романтика. Конечно, с этим жить невозможно.

Но, с другой стороны, вот что важно: то, что доступно этому мудрецу и романтику, совершенно недоступно другим. Книгу такой боли и такой страстности мог написать только совершенно неприспособленный к жизни, пугливый и уязвимый русский медведь, страшно сильный, страшно робкий и страшно сострадательный. Никому другому это не откроется. Поэтому «Почта духов» остается таким же единственным великим творением Крылова (мы сейчас о прозе говорим), как «Горе от ума» стало единственным великим творением Грибоедова, как «Москва – Петушки» – великим творением Ерофеева, единственным. И в том-то и ужас единственного творения, что в него вложена вся душа, а для того, чтобы продолжать, нужна слоновья шкура. А этой слоновьей шкуры у гения чаще всего нет. Тем значительнее подвиг тех немногих, кто все-таки умудрился реализоваться.

Нам же остается перечитывать крыловские басни и радоваться тому, что он сумел спрятаться хотя бы за стену этого жанра, хоть и через аллегорию, а все-таки свое досказал. Ну не случайно же приношение Грибоедова ему:

На басни бы налег; ох! басни смерть моя!

Насмешки вечные над львами! над орлами!

Кто что ни говори:

Хотя животные, а все-таки цари.

Александр Пушкин

«Евгений Онегин»: неоконченный роман

В свое время Леонид Мартынов написал, что лучшая картина Айвазовского – это неоконченная картина «Взрыв». Помните это стихотворение:

Он ее бы зализал, наверное,

Если бы не умер.

И она,

Думаю, что мне бы не понравилась,

Если бы была завершена.

Действительно, гигантский взрыв корабля – только этот взрыв и есть на картине. Фон никак не прописан. И это работает гораздо лучше, чем большинство батальных картин Айвазовского.

Полная аналогия с «Евгением Онегиным»: роман не окончен и потому вызывает взрыв эмоций самых разных – от восторга до недоумений. Только почему Пушкин не закончил свой роман?

Роман бывает не окончен по трем причинам. Первая: автор умер. Вторая: автору надоело. И третья: закончить роман не было возможности.

Ситуация, когда автор умер, подарила нам гениальный роман, который, будь он закончен, давно бы был забыт. Это «Тайна Эдвина Друда», самая большая тайна мировой литературы, потому что роман доведен ровно до середины, до шестого выпуска из двенадцати – Диккенс умер, работая над седьмым. И кто такой Дик Дэчери, убит ли Эдвин Друд и что будет с Джаспером, мы не узнаем никогда. И гадаем об этом сто пятьдесят лет, и это гораздо интереснее, чем если бы нам кто-то это объяснил.

Вторая ситуация довольно распространенная: автору надоело, потому что у него никак не убивается герой. Это ситуация из «Жизни Клима Самгина». Роман не становится от этого хуже, даже наоборот, герой более ярко высвечен отсутствием финала.

И третье. Есть роман, который нельзя было закончить по причинам, от автора не зависящим.

Пушкин предполагал совершенно конкретную фабулу «Евгения Онегина». Фабулу достаточно жесткую. Она многократно исследована в разных вариантах. И тем не менее закончить роман так, как он хотел, во всяком случае в опубликованном варианте, он не мог. Поэтому пришел к решению, которое не раз им озвучивалось (и Вяземский бывал тому свидетелем, и Нащокин): сделать печатный вариант «Онегина» – законченный, куцый, искусно оборванный на восьмой главе. А для себя, для друзей, для широко распространившейся в России подпольной литературы сделать второй, неофициальный вариант. И работать над этим продолжением, думать о нем, он продолжал и после того, как в 1831 году было подготовлено полное издание в восьми песнях. Предполагалось возвращение «Онегина» в 1833 году, есть наброски 1835 года – история Онегина продолжала Пушкина мучить. Но фабула этой истории, повторяю, была практически ясна ему с самого начала.

Получилось, однако, так, что роман закончен в самом неудачном месте, и до сих пор, исходя из этого неполного текста, мы, к сожалению, продолжаем понимать Онегина неправильно. Мы думаем, что Онегин – это лишний человек, умница, которому надоело почему-то развлекаться, хотелось глубокой истинной жизни. Он по разным причинам бросил свой круг, «Как беззаконная комета / В кругу расчисленном светил». Оказался в простодушной сельской среде, сломал там две жизни, горько раскаялся. И такова судьба человека николаевской России, где умные и честные не востребованы. А уж после этого он вступит в тайное общество, поедет, может быть, в ссылку на Кавказ и красиво погибнет, как надлежит уже двадцать лет спустя Печорину.

Из всего этого почти ничто не является правдой; более того, «Евгений Онегин» задумывался как роман мщения, роман как попытка свести счеты с одним из самых ненавистных Пушкину типов – типом пародийного русского байронита, который, не имея к тому никаких оснований, все время пытается представить себя либо поклонником Наполеона, либо учеником Байрона, трагическим, вечно мучающим всех, вечно кающимся, вечно неудовлетворенным типом. Что-то величественное ему постоянно мерещится в себе, в то время как он обычный человек-недоучка. Причем недоучка самовлюбленный. Классический тип из той самой светской черни, к которой Пушкин по молодости очень хотел принадлежать и в которой разочаровался уже к 1822 году. То есть это тот самый момент, когда появляется замысел «Онегина» и начинаются разочарования в ближайшем друге Раевском.

Но проблема в том, что этот пушкинский замысел от нас оказался сокрыт. Мы не привыкли к тому, что в романе главный герой оказывается отрицательным.

Пушкин делает все возможное для того, чтобы отделить себя от Онегина, чтобы провести эту демаркационную линию, выдумывает английский эпиграф из Э. Бёрка, который помещает в начало первой главы: «Ничто так не враждебно точности суждения, как недостаточное различение», – затем убирает этот эпиграф. Повторяет нам: «Всегда я рад заметить разность / Между Онегиным и мной». Сначала приписывает Онегину несколько эпиграмм и острот – потом решительно убирает «Альбом Онегина»: все для того, чтобы снизить героя, чтобы отказаться от малейших параллелей с ним. Устраивает себе личную встречу, очную ставку с героем в девятой главе – вынужден отказаться, поэтому встреча Пушкина с Онегиным в Одессе остается неописанной. И мы в результате охотно принимаем Онегина за протагониста, тогда как протагонистом, то есть портретом автора, является совершенно другой персонаж.

Единственная статья, в которой у нас хоть как-то виден Онегин объективно, – это статья Писарева, первая статья из его критической дилогии «Пушкин и Белинский». Статья, в которой от Онегина – и как от героя, и как от текста – фактически не остается камня на камне. Несчастный Дмитрий Иванович Писарев писал эту статью в Петропавловской крепости в одиночном четырехлетнем заключении. А человек несвободный и больной всегда обречен ненавидеть то воплощение свободы и здоровья, каким для нас для всех был Пушкин.

Другое дело, что самого Онегина Писарев увидел абсолютно четко. Онегин, пишет Писарев, безнадежно пустой, совершенно ничтожный человек, предполагать в нем какой-то особый ум из-за того, что ему надоели светские развлечения, весьма наивно. Представьте себе, что вы любите некое блюдо, например пудинг, каждый день с утра пудинг и всё пудинг; разумеется, это надоест независимо, пишет Писарев, от ваших теоретических понятий о пудинге. Иными словами, пресыщенность никого не делает умнее.

Онегин не только не умен, Онегин еще и абсолютно бездушен. И Писарев охотно нам это рассказывает: вспомним эпизод, когда на одной чаше весов сострадание к Ленскому, сознание вины, а на другой – страх перед Зарецким.

К тому ж – он мыслит – в это дело

Вмешался старый дуэлист;

Он зол, он сплетник, он речист.

И из мнения этого кретина, который может распустить слух об онегинской трусости, только из преклонения перед этим мнением Онегин идет на дуэль. И вместо того, чтобы «чувства обнаружить, / А не щетиниться, как зверь», он совершенно спокойно стреляет. И Писарев трижды прав, когда спрашивает, неужели у кого-то найдутся аргументы в защиту этого человека, «безнадежно пустого и совершенно ничтожного».

Вот Пушкин описывает онегинский образ жизни в деревне:

Один, в расчеты погруженный,

Тупым кием вооруженный,

Он на бильярде в два шара

Играет с самого утра.

Какая нечеловеческая, безумная праздность, оскорбительная праздность, говорит Писарев. И в разговоре с Татьяной Онегин ведет себя, как совершенно справедливо тот же Писарев замечает, в тоне довольно султанском. У Пушкина об этом издевательски сказано, «что очень мило поступил / С печальной Таней наш приятель». «Очень мило» – это в трагической ситуации ровно те слова, которые сразу нам всё говорят и о герое, и об авторском отношении к нему.

На чем же основано так долго бытовавшее убеждение, будто Онегин – это пушкинское альтер эго? Или в какой-то степени Пушкин, но без его литературного дара? Или по крайней мере попытка показать думающего героя? Портрет поэта Дмитрия Веневитинова, необычайно красивого, утонченного, талантливого юноши, найденный в пушкинских бумагах, долгое время считался портретом Онегина, хотя ничего общего между любомудром Веневитиновым и пустейшим Онегиным быть не может. И это при том, что у Онегина есть черты, которые сразу должны бы нам сказать, до какой степени он от Пушкина далек. Вспомним: Онегин пытался писать, пытался читать, но все без толку. «И полку с пыльной их семьей / Задернул траурной тафтой». Многие пытаются в этом видеть насмешку Пушкина над современной ему русской литературой – опять-таки трудно представить бо́льшую глупость, поскольку Пушкин живет и работает в обстановке золотого века русской поэзии.

Действие «Онегина» длится, условно говоря, с осени 1821-го по апрель 1825 года, когда происходит объяснение Онегина с Татьяной в восьмой главе. В эти четыре года в русской литературе работают Жуковский, Карамзин. Печатается сошедший с ума в двадцать три года Батюшков. Есть Загоскин, чьими историческими романами зачитывается вся Россия. Лажечников. Есть первые примеры литературной критики. Есть историки – Полевой, Погодин. Но сказать, что это «всё без толку», может только человек, который в принципе бежит от любого умственного напряжения. Так что утверждать, что Пушкин увидел полное ничтожество русской литературы и устами Онегина произнес ей приговор, никаких оснований нет – вся русская литература, в диапазоне от Крылова до Гнедича, ходит если не в пушкинских друзьях, то по крайней мере в приятелях.

Еще одна распространенная точка зрения: Онегин проявил изумительную честность и прямоту в разговоре с Татьяной. Но как раз Татьяна выносит ему в последних строчках романа абсолютно точный приговор:

Не правда ль? Вам была не новость

Смиренной девочки любовь?

И нынче – боже! – стынет кровь,

Как только вспомню взгляд холодный

И эту проповедь… Но вас

Я не виню: в тот страшный час

Вы поступили благородно,

Вы были правы предо мной:

Я благодарна всей душой…

Увидеть в этом комплимент чрезвычайно затруднительно, особенно если учесть, что сразу после этого Татьяна начинает предполагать в Онегине вовсе уж невозможную подлость. Потому что, оказывается, его привлекает не она сама, а ее положение в обществе и, возможно, вытекающий из этого скандал:

Что муж в сраженьях изувечен,

Что нас за то ласкает двор.

<…>

Как с вашим сердцем и умом

Быть чувства мелкого рабом?

Такое допущение в отношении героя вполне возможно: если он пытается омрачить семейный мир Татьяны из тщеславия, а не из любви, то что тут к этому добавить.

«Онегин» задумывался и писался во многих отношениях ради аутотерапии, ради своеобразного самоизлечения. Может быть, для того, чтобы избавиться от ученической, почти рабской зависимости от человека, которого молодой Пушкин долго считал если не идолом своим, идеалом, то по крайней мере своим демоном. Должны были пройти годы, чтобы в этом демоне увидеть довольно мелкую, хотя по-своему интересную душу. Чтобы Александр Раевский, полковник к 1817 году, старше Пушкина пятью годами, представился ему не то чтобы демоном, не то чтобы соблазнителем, не то чтобы отрицателем – просто обывателем, не нашедшим себя. Человеком, единственной доблестью которого останется участие в войне 1812 года (к декабристскому заговору, как показало расследование, он был непричастен). Человеком, единственной способностью которого было произносить желчные остроты об окружающих. Представить себе, что Пушкин какое-то время мог этим образом опьяняться, довольно легко – Пушкин вообще верил людям высокомерным, на него почему-то чужое высокомерие действовало почти гипнотически. Может быть, потому, что ему как поэту par excellence, поэту в высшей степени, было в высшей же степени свойственно и сомнение в себе.

Александр Раевский, описанный в стихотворении «Демон» («И ничего во всей природе / Благословить он не хотел»), имел на Пушкина довольно сильное влияние ровно до 1823 года. Постепенно созревая и прозревая, Пушкин начинает писать роман, роман в стихах, подражая, разумеется, байроновскому «Дон Жуану», о светском хлыще, который изображает что-то, не будучи в действительности ничем. Роман нужен (во всяком случае, в первый момент, все остальное появляется в процессе), чтобы свести счеты с самым опасным типом человека. Почему этот тип так опасен? Да потому, что делать в России что-нибудь чрезвычайно опасно, обязательно окажешься скомпрометирован. Если ты работаешь на стороне правительства, значит ты продался, наймит. Если работаешь против правительства, значит продался другим, опять же наймит. Если ты пишешь правду, тебя сошлют. Пушкин в 1822 году уже прекрасно это знал, хотя ссылать его было не за что: в конце концов, ода «Вольность» – довольно вегетарианское произведение, даже по тем временам. А вот если ты не делаешь ничего и ругаешь остальных, это практически гарантированная репутация, а иногда и бессмертие.

Более того, практически все герои великой русской литературы, такие, например, как Чацкий, тем и завоевали свое бессмертие, что, ничего решительно не делая, произносили грозные инвективы всем – от Фамусова до Репетилова. И тем не менее Грибоедов сам говорит: мой Чацкий молодцом, расплевался со всеми, да и был таков. Вспомним Рудина. Вспомним Печорина, который ничего не делает, а только говорит гадости об окружающих, но гадости эти так прекрасны и убедительны, что он выглядит победительным героем.

Вот с этой главной проблемой, с проблемой бешеного самомнения при нулевом значении, с этим раздувшимся зеро вступает в схватку Пушкин. Потому что Онегин есть воплощение ненавистных ему качеств, а этих качеств суть два.

Первое – оглушительная бездарность во всем, второе – высокомерие. Потому что именно высокомерие сквозит во всем, что говорит и делает Онегин. Высокомерен его разговор с Татьяной, высокомерно то, что он говорит о семействе Лариных, об Ольге:

Кругла, красна лицом она,

Как эта глупая луна

На этом глупом небосклоне.

Здесь у Пушкина был и личный мотив, поскольку Ольга списана с его сестры Ольги Сергеевны, впоследствии Павлищевой, с ее прелестными золотыми волосами, круглым лицом. Поэтому, когда Онегин говорит гадости об Ольге, он говорит гадости о пушкинской сестре. Пушкин не спускал таких вещей даже персонажу.

«Боюсь: брусничная вода / Мне не наделала б вреда» – все, что он может сказать о добрейшем семействе Лариных, где его принимают с наивным простодушием, стариковской кротостью. А все, что может Татьяне:

Учитесь властвовать собою;

Не всякий вас, как я, поймет;

К беде неопытность ведет.

А после этого, в финале романа Пушкин произносит герою свой собственный приговор – в его голосе звучит настоящее железо:

Дни мчались; в воздухе нагретом

Уж разрешалася зима;

И он не сделался поэтом,

Не умер, не сошел с ума.

Всё как с гуся вода. В результате вся история Онегина – это история катастрофического краха самовлюбленного, пустого человека, которого мы почему-то принимаем за провозвестника новой эпохи, – может быть, именно потому, что узнаём в нем собственные черты. Ведь презирать так легко, так соблазнительно.

Мы все глядим в Наполеоны;

Двуногих тварей миллионы

Для нас орудие одно;

Нам чувство дико и смешно.

Вот образ русского сверхчеловека, который потом воскреснет в Долохове, в Раскольникове, вот то, что Аксенов так точно назвал русским байронитом, байронитом-вырожденцем, если угодно. Это вызывает у Пушкина наибольшую враждебность.

Кто же положительный герой, кто же протагонист? Этой проблеме в русской литературе посвящено очень мало текстов. Пожалуй, наиболее серьезная работа об эволюции замысла «Онегина» – это замечательная статья Игоря Дьяконова 1982 года. Дьяконов был в пушкиноведении гостем. Он профессионально занимался Древним Востоком. Но тем не менее единственная статья, в которой сделана попытка реконструировать сюжет «Онегина» на основании пушкинских черновиков, – это статья Дьяконова и, может быть, соседствующая с ней по времени статья Татьяны Григорьевны Цявловской «Храни меня, мой талисман», в которой достаточно откровенно рассказано о гнусной роли Александра Раевского в истории с Елизаветой Ксаверьевной Воронцовой. Расскажем бегло эту историю, чтобы не вдаваться в альковные детали.

Елизавета Ксаверьевна Воронцова лидирует по количеству женских портретов в набросках Пушкина. Он никого так часто не рисовал и, грех сказать, никого с такой силой, с такой обреченностью, с такой уязвленностью не любил. История их отношений с Елизаветой Ксаверьевной не описана толком. А вот отношения с Раевским, который приходился ей дальним родственником, известны. Предполагается, что дочь Воронцовой Софья, родившаяся в 1825 году, была ребенком Раевского. Во всяком случае, Раевский настаивал на этом громко и публично. Получив окончательно отставку, он устроил в Одессе скандал: остановил карету, в которой ехала Воронцова, и громко, нагло крикнул ей в окно: «Берегите нашу дочь». Эта история широко обсуждалась, но еще шире обсуждалась история, из-за которой, собственно, Пушкин переехал из легкой и приятной одесской ссылки «в сень лесов тригорских, / В далекий северный уезд, / И был печален мой приезд». Александр Раевский сделал все возможное для того, чтобы манипулировать влюбленным Пушкиным и чтобы главным врагом графа Воронцова оказался именно он. А сам Раевский действовал в тени, о чем впоследствии Пушкин написал гениальное по концентрации злобы, концентрации презрения стихотворение «Коварность»:

Но если ты затейливо язвил

Пугливое его воображенье

<…>

Тогда ступай, не трать пустых речей —

Ты осужден последним приговором.

Так он увидел предательство со стороны бывшего друга. Так понял, что весь его демонизм – это цинизм, это поза самовлюбленного человека.

Чем еще интересна статья Дьяконова? Тем, что автор опровергает два главных мифа о романе «Евгений Онегин», которые бытуют в российском пушкиноведении.

Первое: представление о свободном романе. Пушкин любит миф о безумце, гуляке праздном, о вдохновении, которое осеняет внезапно. Он прячет свои мучительные труды. Разговор о том, что стихи пишутся трудно, – для него неприемлем: все должно осенять, даваться. Между тем пушкинские черновики показывают нам 11–12-слойную правку. После этого говорить о Пушкине как безумце, гуляке праздном довольно смешно.

Тем не менее миф о свободном романе самим Пушкиным активно насаждается и укореняется. «Начало большого стихотворения, которое, вероятно, не будет окончено», как он сам писал в неопубликованном предисловии. Как получится, так и напишется. Мы вменяем Пушкину какую-то уже почти невероятную свободу взглядов, тогда как на самом деле ни к одному своему взгляду он не приступал без детально проработанного плана. Тем более если речь идет о произведении. Восемь, а предполагалось двенадцать песен, по сорок, пятьдесят строф каждая, то есть несколько тысяч стихотворных строчек очень плотного и насыщенного текста. Приступать к этому без плана, конечно, было невозможно.

Сюжет «Онегина» сформировался с самого начала. Почему у нас нет плана, понять достаточно легко. Пушкинские бумаги до 1825 года сохранились очень плохо по понятным причинам. Совершенно очевидно, что человек после грандиозного политического процесса в предчувствии обыска уничтожает все свои бумаги не глядя, всё, что может его скомпрометировать. Авторский список «Горя от ума» уцелел только потому, что слуга Грибоедова пожалел его сжечь.

У нас нет подготовительных материалов к «Онегину», у нас нет планов романа, но это не значит, что роман не имел четкого плана с самого начала. Более того, как все пушкинские фабулы, фабула «Онегина» симметрична, и симметрия совершенно четкая: два письма, два объяснения, победоносность и крах. Все это производит впечатление заранее продуманного текста. «Онегин» не мог сложиться сам, в результате свободного, непринужденного размышления. Что бы ни говорил о себе гений, мы знаем, что гений есть само терпение и труд.

Второе распространенное убеждение, которое Дьяконов блистательно разрушает, – мысль о том, что Евгений Онегин является главным героем романа. Дьяконов рассматривает в качестве прото-«Онегина» поэму «Кавказский пленник», где в герое тоже есть байронические черты Раевского. Совершенно справедливо мнение о том, что не герой, не пленник составляет фокус и центр авторского внимания. Все дело в героине, в черкешенке, которая своей любовью пытается его спасти. А сам герой не представляет из себя ничего.

Это, кстати, характерная пушкинская манера – называть произведение не по главному герою. Как писал Андрей Синявский в «Прогулках с Пушкиным», пушкинская мысль съезжает как бы по диагонали, то есть начиная с некоего предмета поэт уводит разговор от того, что действительно важно. А в название – может быть, чтобы обмануть читательское внимание, или наоборот, подстегнуть его, – выносится скрытая, тайная причина действия, но никак не главный герой. «Капитанская дочка» никоим образом не о капитанской дочке. «Арап Петра Великого» не о Петре Великом. «Полтава» не о Полтаве. Вынос главного героя в название – это не по-пушкински. Потому что для Пушкина мир неочевиден, мир не прозрачен. И именно поэтому большинство названий уводят нас от главного героя. И конечно, не Евгений Онегин главный персонаж этой истории.

У Татьяны (которая сначала называлась Наташей, но, как предполагают многие, здесь было меньше рифмы, чем на Татьяну, поэтому поэт воспользовался другим простым именем), по собственному признанию Пушкина, было десять женских прототипов, один мужской. Помня, что Пушкин говорил о себе, думаю, девять десятых можно отбросить и оставить один женский и один мужской.

Совершенно очевидно, что женским прототипом Татьяны являлась Мария Раевская, впоследствии Волконская, автор знаменитых записок. Та самая, в которую влюбленным оказался Пушкин, но досталась она генералу 1812 года; всё как в романе. И с мужским прототипом все ясно, потому что Пушкин не раз признавался, что влюбленная Татьяна написана с него самого. Не говоря уже о том, что многие другие пушкинские черты перешли к Татьяне, «милому идеалу», заветному и безусловно самому любимому персонажу. Перешли в полной неизменности. По Татьяне мы можем о Пушкине многое сказать. Тут и суеверие, столь трогательное («Татьяна верила преданьям / Простонародной старины»). Невероятное доверие к снам. Я даже думаю иногда: что же в Пушкине было негритянского помимо арабских губ, курчавости, невероятных припадков бешенства, после которых его приходилось отливать водой, некоторой агрессивности? Решил, что его суеверие. Такое, пусть это неполиткорректно прозвучит, немножко вудуистское. И самое удивительное, что у него, как и у всех, кто верит в вуду, это как-то работало. Ведь не случайно, что он не попал все-таки на декабрьское восстание, выехав самовольно из Михайловского. Сначала заяц пересек дорогу – да ладно, мало ли. Но уж когда поп пошел навстречу, да еще луна с левой стороны, – повернул назад. Это спасло для нас Пушкина, да и русскую литературу в целом. Не случайно в Михайловском стоит памятник этому зайцу. Идея суеверия – на самом деле глубоко поэтическая. Если мы не можем рационально объяснить мир, мы должны верить темному, тайному сигналу.

Точно так же Татьяне отдана и пушкинская робость, сдержанность, и пушкинское умение не возненавидеть после разлуки (Татьяна вполне могла сказать: «Я вас любил так искренно, так нежно, / Как дай вам бог любимой быть другим»), и пушкинское представление о долге, чести («Береги честь смолоду» – не только девиз пушкинской «Капитанской дочки»). «Душа – Богу, жизнь – Отечеству, честь – никому» – вот это и есть самое главное, абсолютно пушкинское, консервативное, аристократическое, полное предрассудков представление о чести. Это предрассудок, потому что это досознательный выбор. Сознание может оправдать все, но Татьяна действует по досознательному интерактиву: «Но я другому отдана; / Я буду век ему верна». Поэтому, кстати, такой невероятной пошлостью, хотя пошлостью очень талантливой, звучит предположение Набокова, что вот сейчас-то она закончит свою отповедь, а потом, как все они, наговорив ему гадостей, бросится в объятия. Ольга бы так и сделала, любая героиня Набокова так бы сделала. Но Татьяна так не сделает, потому что в Татьяне есть сакральное, абсолютно пушкинское отношение к слову. И если что-то сказано, оно служит руководством к действию. Это не лицемерие и не фраза, это сознательный выбор будущей судьбы. Отсюда же совершенно верное предположение, почему удален из романа альбом Онегина. А потому, что женщина, читающая чужой дневник, уже не есть идеал. Татьяна не стала бы читать чужой дневник. Она узнаёт об Онегине по «отметке резкой ногтей» на страницах книг, которые он читал. Словом, исходя из замечательной пушкинской фабулы, «Евгений Онегин» – это история о том, как хлыщ терпит крушение перед лицом простоты, смирения, таланта, долга.

Из всего этого возникает естественный вопрос, какое место в романе занимают события 1825 года и зачем, собственно, нужна десятая глава. Предполагалось, что Пушкин напишет еще шесть глав после шестой. Не случайно в первом, отдельном тетрадном издании шестой главы стоит «конец первой части». Пушкин, как мы помним, дружит с симметрическими конструкциями. Еще шесть глав нужны для того, чтобы седьмая была посвящена чтению бумаг Онегина, поездке в Москву, замужеству Татьяны. Восьмая глава почти автобиографическая. Она начинается долгим библиографическим лицейским вступлением и рассказывает о странствиях Онегина в то же время. Девятая глава должна была описывать ситуацию в России в 1825 году и участие мужа Татьяны в заговоре. Версия, что Онегин должен был принять участие в декабристском движении, настолько забавна, что ее, пожалуй, стоит разобрать отдельно. Никакой критики она не выдерживает по определению. Но на этом стоит остановиться.

Мы можем говорить, что Пушкин осуждал декабристов, что считал выступление несвоевременным, что у него были теоретические разногласия с декабристами. Но это не может спрятать одного: Пушкин им мучительно завидовал, как всегда завидовал людям, о которых сказал:

Блажен, кто понял голос строгой

Необходимости земной,

Кто в жизни шел большой дорогой,

Большой дорогой столбовой, —

Кто цель имел и к ней стремился,

Кто знал, зачем он в свет явился.

Всегда в нем жило стремление стать одним из них, стать человеком, который знает, зачем он живет. Стремление погибнуть на войне, быть в военном походе, участвовать в заговоре. Страстное желание жить, чтобы стало понятно, зачем живешь, чтобы не жалко было умереть, чтобы за дело. Литературу он таким делом не считал. Мучительная зависть к этим людям проходит через всё, что он пишет. Когда он пишет «И я бы мог» (как шут висеть, достраивает Цявловская) – это не сожаление об участи казненных и не страх перед этой участью, это утверждение, что и он был бы не хуже. Заговорщики его в свой круг не допустили, чего он никогда не мог им простить. И при этом – ни единой ноты осуждения, когда он говорит о декабристах. Более того, в тетрадях Одоевского сохранился вариант 38-й строфы в конце шестой главы, где Пушкин размышляет, как сложилась бы жизнь Ленского: «Быть может, он для блага мира, / Иль хоть для славы был рожден…» – и в конце пропущенная строка: «Иль быть повешен, как Рылеев…» Для Ленского это еще возможный вариант, но не для Онегина – человека, который выше всего ценит чужое мнение, который ни по интеллектуальным, ни по нравственным своим качествам не попадает под декабристские требования. Зато у мужа Татьяны есть решительно все для того, чтобы к декабристам примкнуть. И разумеется, Татьяна должна была повторить в романе светлый путь своего прообраза, Марии Раевской, которая в девятнадцать лет без особой любви вышла замуж за человека вдвое ее старше, а через два года последовала за ним в Сибирь и, увидев его, поцеловала его оковы.

Таков должен быть финал романа, что косвенно подтверждается главным вектором пушкинского развития. А все его развитие, вся его биография отчетливо съезжает с запада на восток. Не случайно его западничество кончается почти славянофильством. От ранних своих вещей, под сильнейшим влиянием французского написанных, он движется все более к фольклору балканскому или русскому. Не зря история Пугачева венчает корпус его документальной прозы. И поездка в Оренбург становится для него главным путешествием 1830-х годов. Туда же, на восток, в далекое, неопределенное русское будущее, в таинственные, непонятные, не освоенные никем территории съезжает и сюжет «Онегина». Совершенно отчетливо начавшись в Петербурге, он переезжает в Москву, в которой все и заканчивается. А из Москвы эта фабула должна двигаться дальше прямо, прямо на восток, как сказано в одном пушкинском шуточном стихотворении. И вот там-то окончательная правота Татьяны с ее долгом становится очевидной. Потому что в России сохранить себя можно единственным путем – верить долгу, верить предрассудку. Иначе мы обречены на безнравственность, на сервильность или онегинскую пустоту.

Под занавес нельзя, конечно, не рассказать о загадочной десятой главе. Можно верить или не верить Дьяконову, полагающему, что десятой главы, то есть хроники русской истории, не было. Можно даже предполагать, как предполагали многие, что и известные нам отрывки десятой главы имеют отношение к какому-то другому тексту. Самый распространенный аргумент: реставрированные строфы образуют цельное стихотворение, цепь четверостиший. Этот аргумент легко разбивается, потому что если выписать первые строфы из любой главы «Онегина», мы тоже получим связный рассказ. У Пушкина так строится онегинская строфа (его знаменитая фраза «Роман требует болтовни»), что в первом четверостишии, как стартовом кирпичике, излагаются факты, а дальше мысль по диагонали съезжает к разнообразным комментариям и очень часто уводит автора далеко от того, с чего он начал. И это необходимо, потому что так воссоздается среда, то ощущение, та аура авторского присутствия, которая ценнее всего в повествовании «Онегина». Когда мы перечитываем десятую главу, то немногое, что от нее осталось, те шестьдесят четыре строчки и вот эти шестнадцать стартовых четверостиший, неизбежно возникает вопрос о том, в какой степени она была вообще написана и когда. Предположительно, это зашифрованный отрывок, когда Пушкин выписал сначала все первые строчки, потом все вторые и так далее. По всей вероятности, по бумагам, по особенностям почерка, это 1829 год. Видимо, Пушкин думал, надеялся, что это напечатают. Как большинство невысокомерных людей, он на беду свою питал политические иллюзии. Он был убежден, что Николай предпримет, как пишется у нас теперь, ряд прогрессивных шагов. Он надеялся и на помилование декабристов, совершенно тщетное, потому что при упоминании декабристов Николай впадал просто в бешенство.

Попытки Пушкина послужить России заканчивались совершенно одинаково. По просьбе императора Пушкин написал главу или проект записки о народном просвещении, вручил Бенкендорфу. «Не надобно же пропускать такого случая, чтоб сделать добро», – писал Пушкин своему приятелю Вульфу. После чего: «мне вымыли голову». Но кое-какие иллюзии по поводу Николая остались:

Нет, я не льстец, когда царю

Хвалу свободную слагаю:

Я смело чувства выражаю,

Языком сердца говорю.

Его я просто полюбил… —

и так далее. Все это говорилось от сердца, от крайней наивности, от полного непонимания характера этого человека. Многие, включая декабристов на допросах, впадали в невероятное обольщение от его персонажа.

К 1829 году Пушкину становится понятно, что напечатать полностью свою славную хронику он не сможет. Сначала десятая песнь лежит в черновиках. Затем в 1830 году в Болдине в бумагах появляется запись 19 октября (все мы знаем, что для Пушкина этот день не праздный): сожжена десятая песнь. Но из нее осталась в полной неизменности одна онегинская строфа законченная, одна в набросках и остальные шестнадцать в первых четверостишьях.

Из того немногого, что мы знаем, можно сделать вывод о некоторой ревизии политических взглядов Пушкина к 1830 году. Ревизия эта – новый, небывало циничный, очень жесткий взгляд на историю отечества. Невозможно поверить, что одна и та же рука писала «Бородинскую годовщину», «Клеветникам России», «Была пора…». Страшные слова:

Его мы очень смирным знали,

Когда не наши повара

Орла двуглавого щипали

У Бонапартова шатра.

С одной стороны, он не хотел бы «иметь другую историю, кроме истории наших предков, той, какой нам Бог ее дал». А в письме Вяземскому: «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног». Вот это сочетание дает безусловно некий взрыв в десятой главе, и ревизия русской истории предстает такой, что вся она выглядит цепочкой бессмысленных и беспощадных трагедий.

Я пытался когда-то делать свою версию десятой главы «Онегина». Мне кажется, что там была одна удача: из-за ошибки зашифровки мы не знаем четвертой строки в замечательной строфе.

И чем жирнее, тем тяжеле;

О русский глупый наш народ,

Скажи, зачем ты в самом деле

Всегда живешь наоборот?

После этого должно идти там долгое «авось», долгий такой перечень того, что должно произойти по идеалам Пушкина:

Авось, аренды забывая,

Ханжа запрется в монастырь,

Авось по манью Николая

Семействам возвратит Сибирь, —

затем почти точная конъюнктура:

Сынов, которых нынче травит;

Авось дороги нам исправят… —

и так далее. «И заведет крещеный мир / На каждой станции сортир». Идет долгий перечень этих авось, после чего мысль Пушкина вдруг обращается к Наполеону и появляется перенесенный впоследствии в стихотворение «Герой» фрагмент:

Сей муж судьбы,

Сей странник бранный,

Пред кем унизились цари,

Сей всадник, папою венчанный,

Исчезнувший, как тень зари,

<…>

…мучим казнию покоя,

Осмеян прозвищем героя,

Он угасает недвижим,

Плащом закрывшись боевым.

Почему возникает здесь Наполеон? А потому, что, при всей ненависти Пушкина к маленьким бонапартикам петербургского света, Наполеон оставался для него фигурой, заслуживающей самого серьезного внимания. И вот здесь, в десятой главе, могла появиться тончайшая и сложнейшая мысль о том, что победа над Наполеоном в сущности обернулась победой над собой. Что из этой победы получился Священный союз и военные поселения. И, видимо, эта мысль должна была каким-то образом пронизать собою всю главу, где Онегин доезжает до военных поселений в Астрахани.

История публикации десятой главы сама по себе прелестна. Она в искаженном виде известна из детективного романа Каверина «Исполнение желаний». На самом деле все происходит не в 1931 году, не в архиве профессора Бауэра и не под огарки студента Трубачевского. Все происходит в 1905 году, когда появляется вдруг в Академии наук собрание Леонида Майкова, которое передает жена знаменитого пушкиниста с единственным условием – чтобы это было впервые напечатано в собрании сочинений Пушкина, которое Майков лично начал готовить. Петр Морозов, тоже знаменитый пушкинист, рассматривает листок. Сначала не понимает, как зашифровано, потом понимает примерно схему шифра. Потом начинается во главе с Томашевским огромная работа всей советской текстуальной школы. Масса расшифровок предполагаемого «кинжал Л», «тень Б» или «Л Б». Везде, где у Пушкина стоит тройка или З, это царь. В общем, все особенности шифра каким-то образом наконец воскрешаются, все становится ясно. И десятая глава, как сказал бы Набоков, испуганно охорашиваясь, предстает перед читателем. Самый крамольный и страшный пушкинский текст. О чем говорит нам его появление? Почему он никак не мог обойти декабрьское восстание? Да потому и не мог, что декабрьское восстание ставит в романе финальную точку. Сделать ничего нельзя. А главные герои восстания – это даже не генералы, это последовавшие за ними жены. И может быть, глубоко прав замечательный пушкиновед Борис Томашевский, когда говорит, что приход Онегина к декабристам проблематичен, да и не нужен. А вечным нравственным идеалом остается для Пушкина женщина. Может быть, добавляет Дьяконов, потому, что ей для выполнения своего предназначения не нужно никаких социальных функций. И это совершенно справедливо.

Я думаю, что из того довольно беглого очерка, который мы сейчас предприняли, ясно по крайней мере одно. Презирать очень легко, ничего хорошего из этого не выходит. Жить по сердцу и долгу очень трудно. Но это единственный способ если не прожить хорошую жизнь, то по крайней мере попасть в главные героини очень хорошего романа.

«Медный всадник»

О «Медном всаднике», об этих 464 строчках, написаны и переписаны тома. Но есть некоторые аспекты темы, которые выползли (или выпрыгнули) на передний план именно сегодня.

Ни Мережковскому, который написал, на мой взгляд, лучшую работу о «Медном всаднике», ни Брюсову, который проделал огромную текстологическую работу, ни всем их замечательным советским потомкам, начиная с Цявловских и кончая современным пушкиноведением, многие вещи просто не могли прийти в голову, потому что они были не так очевидны. На наших глазах «Медный всадник» сбывается в очередной раз, и это самое интересное.

Есть две основные тенденции, которые описывают разные подходы к «Медному всаднику». Первый подход, идущий вслед за Белинским, как почти все советские литературоведческие ходы, достаточно наивный и примитивный. Он заставлял учителя средней школы ставить перед школьником идиотские вопросы: «Кто прав – Евгений или Петр?», «Можно было строить Петербург в таком опасном для наводнения месте, если от этого страдает бедный Евгений?»

Конечно, Пушкин не то что 464 строки не стал бы писать об этом, он бы пера не очинил ради этой темы. Для него Петербург (в чрезвычайно массивном, четверть поэмы занимающем вступлении) является оплотом и средоточием всех его личных ценностей. А к Петру у Пушкина отношение амбивалентное. Все мы помним его слова из «Истории Петра», что Петр иногда ведет себя как великий государственник, а иногда – как взбесившийся помещик. И мы понимаем эту амбивалентность, поскольку один из предков Пушкина по отцовской стороне, Федор, был повешен во время стрелецкого бунта. А другой, Ибрагим Ганнибал, был любимый раб, как сказано иногда, а иногда – любимый наперсник. И Пушкин разрывается между этими двумя тенденциями, между этими двумя чувствами. Тем не менее вопрос о правоте Петра перед ним не стоит в принципе.

Вторая тенденция занятна чисто со стороны формального метода, который всегда отличается отсутствием каких-либо эмоций и презрением к социологии. Здесь у нас есть блистательная работа Романа Якобсона о теме ожившей статуи в мире Пушкина, где тесно увязываются проблемы «Медного всадника» с «медной бабой» – статуей Екатерины Великой, бабушкой царствующего императора.

В самом деле, до 1829 года слово «статуя» у Пушкина практически не появляется, он никак не связан с мифологией или, как сейчас ее называют, мифокодом статуи. И вдруг три текста, которые объединены этой проблемой: «Медный всадник», «Каменный гость» и «Сказка о Золотом петушке». Все они написаны в Болдине, Болдино завязано на две главные пушкинские темы последнего десятилетия: народного бунта (он заезжает туда в 1833 году после сбора информации о пугачевском бунте в Оренбурге) и брака (он заезжает туда в 1835-м). Собственно, все 1830-е годы он мучился попыткой продать «бабушку», которая каким-то иллюзорным образом должна была пойти на приданое.

То, что все три текста о статуе привязаны к точке, где Пушкин испытывает наибольшую творческую концентрацию, к любимому рабочему месту (в письме к Плетнёву: «Ты не можешь вообразить, как весело удрать от невесты, да и засесть стихи писать»), – это тоже довольно принципиальный момент. Это момент максимальной творческой свободы.

Концепция ожившей статуи имеет самые разные коннотации. Многие предполагают, что пушкинская ожившая статуя (или «Каменный гость», или император, которого удалось раздразнить) – это государство, которое наконец-то обратило свой взгляд на смутьяна. То, что статуя – некий символ государства, не нуждается в сложной аргументации. Но проблема в том, что эта «медная бабушка» для Пушкина – гораздо более приземленный и прозаический символ, и я не думаю, что она имела какое-то отношение к замыслу поэмы о «Медном дедушке».

«Медная бабушка» – та русская государственность, которую мы все хорошо знаем, которая величественна, которая очень хороша, и даже Мартос пишет о ней: «Имеет это создание выдающиеся достоинства», – но как-то ее надо сбыть с рук. Это какой-то капитал, который ни во что не переводится. И в результате это огромное количество меди Пушкин пытается продать сначала за 30 тысяч, потом за 25 тысяч, а безумный дед Натальи Николаевны, по-французски вежливый, невероятно смешной сумасшедший, все доказывает, что нельзя ее переплавлять, что это символ дома Гончаровых. В конце концов ее после смерти Пушкина пытаются переплавить, потом екатеринославские купцы ее покупают, ставят на Соборной площади, а в 1942 году ее вывозят немцы. Существует версия, что она в виде снарядов долбила от имени одной своей родины зе́мли другой своей родины. В общем, это прозаическое время в жизни и творчестве Пушкина, и я не думаю, что оно каким-то образом на «Медного всадника» повлияло.

Я думаю, что «Всадник» вызван двумя чрезвычайно важными соображениями. Во-первых, уезжая в 1833 году в августе собирать оренбургские материалы, Пушкин попадает в начинающееся наводнение. Слава богу, ветер переменился, а то рекорд 1824 года (очень значимо, что именно 7 ноября) был бы перекрыт. Пушкин успел увидеть только белые волны на болотах да несколько мостов, на которых уже протянули веревки, чтобы через них не проезжали. Он написал жене в первом же письме: «Не было ли у вас нового наводнения? Что, если и это я прогулял? Досадно было бы».

Первое наводнение, безусловно, было первым толчком. Вторым, и решающим, была книга Мицкевича, те 285 страниц, которые Соболевский тайно умудрился Пушкину провезти, сделав издевательскую надпись: «А. С. Пушкину. За прилежание, успехи и благонравие. С. Соболевский». Пушкин получил четвертый том мицкевичевского собрания сочинений, который на территорию России допущен не был, поскольку там находился так называемый «Ustęp» (то есть отступление, отрывок) – петербургский раздел из поэмы «Дзяды». Семь действительно гениальных стихотворений, в которых Мицкевич разбирается и с петербургским наводнением, и с памятником Петру, и с бывшими друзьями. Это великие, но чрезвычайно жестокие тексты. Мицкевич стоит в это время (и его можно понять) на позициях сегодняшнего, условно говоря, крайне правого либерализма.

Позиции заключаются в следующем: Петр I – жестокий и кровавый тиран. В отличие от римского императора, в отличие от европейской традиции, в отличие от Марка Аврелия, он не ведет страну вперед, а поднимает ее на дыбы. И некуда будет поставить копыта этому коню, зависшему над бездной. И более того, в стихах Мицкевича эта мысль приписана не упомянутому прямо, неназванному, но очень прозрачно описанному Пушкину – «певцу полуночи», чье имя известно всей России. Там же сказаны достаточно жестокие слова о русских друзьях, которые кусают руку, готовую сорвать с них клеймо. И наконец, ставится великолепный «диагноз» Петербургу:

Рим создан человеческой рукою,

Венеция богами создана;

Но каждый согласился бы со мною,

Что Петербург построил сатана.

В ответе Пушкина Мицкевичу и заключена главная пружина «Медного всадника». Но тут мы сталкиваемся со смежной проблемой, первой из многих, которая заставляет искать в поэме второе дно.

По сути «Медный всадник» написан как иллюстрация к строчкам элегии Мицкевича, которая называется «Олешкевич». Олешкевич – знаменитый польский живописец; известен прекрасный его портрет Кутузова, многие парадные портреты масонов, и это не мешало ему в России преуспевать, хотя был он ссыльным поляком. И вот Олешкевич, который в последние годы бросил живопись и начал интересоваться каббалой, эзотерикой, высказывал мысль, казалась бы, прямо дающую Пушкину сюжет его поэмы. По Петербургу гуляют юноши, ссыльные поляки, которые вдруг видят мрачного пророка. Он возникает перед ними со свечой и начинает проповедовать: «Уже я слышу, что седлают коней, что седлают коней ветра. Уже я слышу, что расковываются последние звенья цепи, которые удерживают стихии. Уже я слышу стук молота». Но самое главное, он говорит: «Царь! За твои грехи заплатит самый малый и самый невиновный!»

Вот это обращение к царю, который нагрешил, а теперь за его грехи расплачивается маленький человек, – это и есть внутренний сюжет элегии Мицкевича и ответа Пушкина на нее. Тут мы подходим к главному вопросу: «А в чем же, собственно, полемика? Ведь такая мысль, пусть умеренная, но все-таки близкая к Мицкевичу, содержится уже во вступлении?» Помните:

Люблю, военная столица,

Твоей твердыни дым и гром,

Когда полнощная царица

Дарует сына в царской дом,

Или победу над врагом

Россия снова торжествует,

Или, взломав свой синий лед,

Нева к морям его несет,

И, чуя вешни дни, ликует.

«Военная столица» в 1835 году с Польшей уже прекрасно разобралась. Не говоря о том, что во вступлении содержится совершенно прямой ответ: пусть уже, наконец, финские волны забудут тревожить вечный сон Петра. Смиритесь со своим рабством, ничего не сделают северные народы, как и все другие, которые оказались под нашей пятой. А остальной текст вроде бы прямой полемике не соответствует и возражений не содержит.

Разумеется, Пушкин спорит с Мицкевичем о Петербурге. Разумеется, для него Петербург – это символ мощной, прекрасной, европейской торжествующей государственности. Но вся остальная поэма представляет собой, казалось бы, прямое изложение двух строчек Мицкевича о том, как малые расплачиваются за великих. В этом-то и заключается скрытая полемичность.

Концепция государственности по Пушкину, во всяком случае русской государственности, не укладывается ни в либеральные, ни в государственнические рамки. И главная проблема Пушкина – вот эта его амбивалентность, о которой писал Андрей Синявский в «Прогулках с Пушкиным». Вот эта знаменитая внутренняя пустота (она же и совместимость), которая заключается в том, что Пушкин никогда ни на одной стороне или всегда на всех. Он предельно объективен, в отличие от Мицкевича. Для Пушкина правы все и объективны все. И нет никакого победителя в этой коллизии.

Но сама коллизия заключается в том, что город из гранита построен на болоте, что главный подвиг Петра в том, что история безжалостно вторглась в природу. И вот понятие природы у Пушкина чрезвычайно широкое.

Если мы сравним описание: «Осада! Приступ! Злые волны…» – с описанием разгула, который устраивают пугачевцы на бесхозной по сути земле, куда еще только подтягиваются царские войска, то увидим абсолютно те же самые краски. «Русский бунт, бессмысленный и беспощадный» – это такое же явление природы и стихии, когда:

Но силой ветров от залива

Перегражденная Нева

Обратно шла, гневна, бурлива,

И затопляла острова.

Меньше всего человеческого, ничего духовного, ничего даже социального в этом бунте нет. Это нормальный, случающийся раз в сто лет или чаще бунт. Бунт болота против гранита. И сказать, что Пушкин здесь на стороне болота или на стороне бунтовщиков, совершенно неверно. Пушкин всегда на стороне героя. Героя, который среди стихии начинает проявлять несвойственные ему качества.

Конечно, в «Медном всаднике» тьма жестоких иронических намеков на бездействие царя. Это тот самый царь, который «еще Россией / Со славой правил», это тот самый «властитель слабый и лукавый». Единственное, что царь сделал в поэме, – сел. Вышел на балкон «И молвил: “С божией стихией / Царям не совладать”» – и сел. Дальше сказано, что по царскому слову спасать город кинулись генералы, но мы знаем из истории, что генералы (и Бенкендорф, и Милорадович) вполне добровольно сами кинулись спасать кого могли. И царского слова не надо было.

Пушкин мог оценить гений Петра, который тяжело болен, но сам идет спасать застрявшие суда, сам спасает жертв наводнения 1824 года. А быть на стороне стихии или быть на стороне гранита – это совершенно для него исключено. Для Пушкина город на болоте – это то, с чем мы вынуждены иметь дело. Это то, что у нас есть. Это та государственность, в которой мы воспитаны. А для аристократа Пушкина, как известно, всего дороже именно предрассудки. То есть изначально данное, а не выбранное. И это изначально данное он всегда предпочитает выбранному, он готов за него до конца отвечать. Это тоже принципиальная позиция, многажды у него отраженная. Особенно важно, что Евгений задан в поэме с самого начала, задан еще в первоначальном наброске, как «родства не помнящий». То есть великая аристократическая традиция, великие традиции прошлого, которые стоят за Пушкиным, для его героя никакого значения не имеют. Его герой – это человек новых времен, он живет не в прошлом, свое аристократическое он предал.

Но о Пушкине такого сказать нельзя. Он не желал бы иметь другое отечество. Он не желал бы других предков. Он, может, это все глубоко презирает, но умирает за это. Как умер впоследствии за женщину, не менее им хорошо понимаемую и, в каком-то смысле, не менее глубоко презираемую. Потому что честь – это умирать за то, что есть, а не за то, что ты выбрал, или за то, что тебе нравится.

Вот в этой коллизии нам приходится любить тот город, который рано или поздно сметается наводнением. Почему он им сметается? Да потому что у гранита не может быть никакого контакта с болотом. У них нет диалога, они не могут воспитать никакие консенсусные ценности. Для Пушкина эта парадигма совершенно очевидна. У нас нет другого болота и нет другого города. Русская государственность обречена давить, русская масса обречена бунтовать. Такова исходная коллизия «Медного всадника», которая и есть наш ответ Мицкевичу.

Мицкевич спрашивает: «Но как же?» – а Пушкин отвечает: «А вот так! И никак боле». И никакого другого варианта здесь быть не может.

Конечно, Пушкин далек от мысли любить этот гранит и восхищаться им. Хотя его, безусловно, восхищает имперский блеск. Он понимает прекрасно, что кошмар наводнения во многом обеспечен именно имперским блеском. Но у нас есть бедный Евгений, есть та единственная фигура, тот главный герой, и он – высшая цель всего происходящего. И да, всё, что происходит, ужасно. Но происходит оно только для того, чтобы маленький, «рябоватый» (в черновиках), всегда криво одетый, уже похожий на Акакия Акакиевича, бедный Евгений в роковой момент своей жизни ненадолго стал равен царю. И это единственное, что в России может случится.

И Пушкин, пожалуй, как ни горько это говорить, абсолютно прав в своем диагнозе. Потому что единственный результат, свойство стихии, которые мы можем наблюдать, – это те самые развороченные дома, перевернутые лодки, шаткие домики, которые либо в виде остовов стоят, либо уже плывут по улице. А сверху всего этого есть только бедный Евгений. И революция низачем больше не нужна, кроме того, чтобы на миг из маленького человека получился большой.

У Пушкина нет иллюзий относительно возможности социального переустройства. И он в этом абсолютно прав, пророчески прав. Когда случилось другое 7 ноября, почти сто лет спустя, и началось почти такое же наводнение по всей России, кровавое, – никакой новый гранит в результате построен не был. Качественно от этого бунта ничего не изменилось – и не меняется. Он не просто «бессмысленный и беспощадный», он прежде всего бесполезный. И вот здесь мы приходим к замечательной теме безумия у Пушкина.

Известна вечная полемика двух страстных спорщиков, Мережковского и Брюсова, которые при огромном взаимном уважении находились в непрерывном диалоге и непрерывным взаимном оплевывании. Что было, в общем, очень стимулирующим фактом для всей культуры страны и Серебряного века.

Мережковский в блистательной статье о «Медном всаднике» совершенно справедливо говорит о бунте Евгения как о бунте христианства против язычества. Для Мережковского русская государственность – зло, и здесь он более прав, чем все остальные. Русская государственность для него – уходящий рудимент языческого миропонимания, это плод от страшного брака Аракчеева с Фотием, ублюдок, который давит все вокруг себя.

Бунт Евгения – это начало христианства, это начало человеческих претензий к божественному. Может быть, это справедливо, вот только Брюсов замечает, что для Пушкина вообще персонификация таких абстрактных понятий, как язычество и христианство, нехарактерна. А характерно для него упоение творческим безумием. Это замечание основано на результатах долгой текстологической работы над «Медным всадником»: Брюсов находит в черновиках слова о том, что Евгений был переполнен не просто «шумом внутренней тревоги», а полон «чудной внутренней тревоги». А «чудный», мы знаем, для Пушкина – это «божественный, чудесный, странный».

Безумие Евгения – это прорыв мелкого чиновника, который никогда ни о чем не мечтал, кроме укромного домика и тихой семейной жизни. Давайте вспомним классическое «и размечтался как поэт» – абсолютно иронические слова. Но это абсолютно ничтожное, что все время подчеркивается, мелкое, ни на что не претендующее существо задолго до «Шинели» становится величественным в момент безумия.

Мало того, что он говорит: «Добро, строитель чудотворный! <…> Ужо тебе!..» Он в этот момент, прижимаясь челом к решетке у подножия памятника, чувствует свое право задавать вопросы, чувствует равенство с этим «горделивым истуканом». И вот это, как ни странно, есть самый ценный и, может быть, единственной результат всего происшедшего.

Ведь это тот же вопрос, который искусствоведение пытается решить все двести лет, что отделяют нас от «Медного всадника»: «Почему Петр гонится за Евгением?»

Ну мелочь, ну безумец, ну непонятно, кто тебе что-то сказал… И в этот момент статуя оживает, происходит страшно унизительная для Петра, отвратительная сцена погони, которая в замечательном рисунке Бенуа именно так и воспроизведена: гигант гонится за какой-то лягушкой, которая, в сущности, и незаметна в лунном свете.

Но у «горделивого истукана» нет выбора. Он ничем другим не может заниматься, он же должен давить, у него же копыта висят в пустоте, надо же их на что-то поставить. И ставит он их всегда на бедного Евгения. Вот в этом и заключается вечное и великое равенство: у Евгения есть по крайней мере одно великое право – за ним будет везде скакать «медный безумец», страшный, тяжелозвонкий. Маленький безумец сумел вывести великого из себя.

Важно подчеркнуть еще один момент, который демонстрирует императивность пушкинского отклика, необходимость любой ценой отозваться на поэму Мицкевича – Мицкевич написал то, чего не было. Ведь слов:

…так водопад из недр гранитных скал

Исторгнется и, скованный морозом,

Висит над бездной, обратившись в лед.

Но если солнце вольности блеснет

И с запада весна придет к России,

Что станет с водопадом тирании? —

Пушкин не говорил. Втроем с Вяземским и Мицкевичем они действительно осенью 1826 года бродили около статуи Петра. Именно Вяземский заявил, что поднять- то Россию на дыбы Петр поднял, но вперед не погнал. И что копыта ему опустить не на что. А дальше в письме к Бартеневу в 1872 году Вяземский признается, что Мицкевич приписал Пушкину его слова: «И хорошо он сделал, что вместо меня выставил Пушкина. Оно выходит поэтичнее». А Пушкин в этой истории выступал в пассивной роли. В постоянной своей роли примирителя в спорах.

Что важно, как мне кажется, почувствовать в «Медном всаднике» нам, сегодняшним? Разумеется, приписывать Пушкину те или иные убеждения и взгляды – чрезвычайно наивная тактика. Записывать его в союзники очень легко, потому что он всегда со всеми. Но одного нельзя не заметить: та реальность, о которой он говорит, закончилась. Ситуация изменилась. Изменилась не только в том отношении, что исчез вечный конфликт истории и культуры, истории и природы, потому что этот конфликт чреват только бесконечным движением по кругу со взаимным разрушением. Самое страшное, что фигура бедного Евгения в результате тоже исчезает. Мы не видим сегодня примеров превращения маленького человека в великого. Мы не видим примеров, когда бы маленький человек проявил высокое безумие и сказал: «Добро, строитель чудотворный! <…> Ужо тебе!» Самое обидное, что мы лишаемся божественной остроты той коллизии, которая у Пушкина обозначена. Мы не можем сказать:

Красуйся, град Петров, и стой

Неколебимо как Россия,

Да умирится же с тобой

И побежденная стихия.

Сказать «неколебимо как Россия» – сегодня довольно сомнительный комплимент, потому что такая Россия в высшей степени колебима. И говорить о болоте с той же мерой презрения нельзя, потому что страна сегодня тоже не та.

На наших глазах наконец вместо болота получается народ со всеми его плюсами, минусами, трагедиями, достижениями. Но это уже не стихия. Хорошо это или плохо – не знаю. Даже глядя на то, как прекрасен бывает величественный безумец, мне хочется все чаще, глядя на него, сказать: «Не дай мне бог сойти с ума».

«Пиковая дама»

«Пиковая дама» – первый русский триллер. И это очень непростое сочинение, относительно которого у самого Пушкина не было определенного мнения. Он высказывался об этой вещи как о безделке – и вместе с тем чрезвычайно гордился ее успехом. В разговоре с ближайшим своим другом Павлом Воиновичем Нащокиным называл ее самой большой своей прозаической удачей. И при этом сказать в чем, собственно, смысл «Пиковой дамы», очень сложно.

Прежде всего возникают жанровые трудности. «Пиковая дама» по сути своей новелла. Новелла отличается от рассказа по одному важному параметру. У нее есть четкий, законченный, острый сюжет. Рассказ может быть лирическим, туманным, похожим на сон. Новелла – это нечто увлекательное, сжатое, крайне динамичное. Пушкин вообще мастер новеллы. Большинство повестей Белкина, такие как, скажем, «Выстрел», или «Метель», или «Гробовщик», – это новеллы.

«Пиковая дама» – это вещь прежде всего остросюжетная. Но это произведение фантастическое или реалистическое? Если реалистическое, то почему? Ведь после того, как Германн до смерти запугал старуху-графиню и она умерла, он явился на ее похороны, и ему там показалось, что «мертвая насмешливо взглянула на него, прищуривая одним глазом». С чем связано это поверье? С тем, что при виде убийцы труп как-то реагирует. Это довольно старое поверье, которое у Пушкина приводится в «Борисе Годунове»: убийц царевича Дмитрия приводят «пред теплый труп младенца, / И чудо – вдруг мертвец затрепетал». А после того как Германн, сам не зная почему, сходил на похороны старой графини, он записал странное видение, которое с ним произошло ночью. Старуха является ему во сне и говорит, чтобы он играл, ставя на тройку, семерку и туза. В дневнике Пушкин удовлетворенно записывает, что после «Пиковой дамы», играя в фараона, «игроки понтируют на тройку, семерку, туза».

То есть элемент фантастического в «Пиковой даме» довольно силен. Старуха является, сообщает тайну, и после этого у Чекалинского первые два вечера Германн выигрывает огромные суммы: «Позвольте заметить вам, – сказал Чекалинский с неизменной своею улыбкою, – что игра ваша сильна». А в третий раз он странным образом обдернулся. Он поставил на туза, но вместо туза вышла пиковая дама. Это можно считать случайностью, а можно считать мистическим совпадением. Пиковая дама будто двоится. Она вещь как бы мистическая и как бы реалистическая. Я полагаю, все-таки мистическая, потому что речь в ней идет о мистике игры.

Пушкин был страстным игроком. Страстным и чрезвычайно неудачливым. Зато ему везло в любви – примета, что везение в любви не способствует везению в картах и наоборот.

Пушкин был удачлив в дуэлях. У него было больше двадцати дуэлей, и смертельной оказалась только последняя. Удачлив в любви. Чрезвычайно удачлив на войне – во всяком случае, во время арзрумского похода 1829 года. Но роковую неудачу в картах, это невезение он переживал очень мучительно.

Для того чтобы правильно понять «Пиковую даму», надо знать, что из себя представляет игра фараон. Тот самый фараон, который графиня, Венера московская, предпочитала любви.

Пушкин тоже играл в фараон. Игру абсолютно примитивную, сугубо азартную. Заключающуюся в том, что вистующий мечет карты на две пачки. Открывает одну, допустим вот тройка. Вы ставите на тройку, и, если в соседнем столбике окажется двойка, вы выиграли. А если, допустим, пятерка – проиграли. И так далее. В какой-то момент вы говорите «хватит» – и смотрите, что там во втором столбике. Вот и все. Игра абсолютно элементарная.

В чем смысл азартных игр, помимо, разумеется, денег? Выигрыш для настоящего игрока не самоцель. Настоящий игроман играет не для денег. Он как бы проверяет, в силе ли договоренности с судьбой. Это постоянная проверка, насколько ты удачлив, насколько ты угоден Богу, насколько у тебя все получается. Настоящие игроманы, такие как Маяковский например, играют все время и во что угодно: в билетики; в сколько шагов до ближайшего фонаря… То есть это постоянный процесс игры, постоянное запрашивание Бога: «А вот имею ли я еще право на существование?» И Пушкин в этом смысле фантастически азартный человек. Он тоже постоянно не уверен в правильности своего существовании, в своем будущем. Его неуверенность в будущем – одна из любимых тем:

Снова тучи надо мною

собралися в тишине;

Рог завистливый бедою

Угрожает снова мне…

Сохраню ль к судьбе презренье?

Понесу ль навстречу ей

Непреклонность и терпенье

Гордой юности моей?

Это для Пушкина очень важная тема: «Рок завистливый бедою / Угрожает снова мне». Это своего рода постоянный договор с судьбой. Его дуэли были той же природы. Это азартная игра, где ставка чрезвычайно высока. И честь, и жизнь, и все остальное.

Пушкин, как ни странно, хотя он «вольный сын эфира», художник, который противится всякой практической пользе, – довольно строгий моралист и в жизни, и в текстах. И уж конечно, в «Пиковой даме» моральный посыл есть, только он не сводится к тому, что надо беречь старость, уважать старость.

Кстати говоря, «Пиковая дама» – очень влиятельный текст в русской литературе. Один из самых известных русских романов, где молодой честолюбец-наполеончик убивает старуху, полностью заимствован из «Пиковой дамы». Это, конечно, «Преступление и наказание».

В «Пиковой даме» и «Преступлении и наказании» по крайней мере два совпадения. Во-первых, старуха – обладательница сокровищ. А во-вторых, Германн по типу своему сверхчеловек, наполеончик, который решает, что для его замысла люди совершенно не нужны. «У него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля», – говорит о нем Томский. Он абсолютно легко перешагивает через Лизу. Смерть графини не вызывает у него ни малейших угрызений совести. Он сам себе говорит: не убивал же я ее, в конце концов. Хотя пистолет-то он ей показал.

Раскольников тоже меряет себя под Наполеона. Но разница с Германном в том, что он совершил преступление и осужден. Осужден не уголовным судом, а прежде всего судом своей совести.

В «Пиковой даме» проблема в другом. И эта проблема гораздо сложней и хитрей, чем у Достоевского.

В опере Чайковского мораль еще более заострена: Германн сделан виновником гибели Лизы, воспитанницы графини. У Пушкина же она сама берет себе воспитанницу и становится такой же домашней тиранкой, как старуха графиня. Лиза – тот же Германн, только в юбке. И по большому счету конфликт, который перед нами, конфликт глупый – конфликт брюзгливой старости и нарождающегося хищничества, циничной развращенной молодости. Ведь Лиза дает согласие увидеться с Германном, назначает ночное свидание, не зная его совершенно. И потому этот конфликт – не главная тема повести. А главная тема дана в эпиграфе, Пиковая дама означает тайную недоброжелательность.

У Пушкина роль эпиграфа огромна, эпиграф всегда наводит нас на тайную мысль, на стержень повествования. Эпиграф, который Пушкин предполагал дать к первой главе «Евгения Онегина», намекает нам, что отождествлять автора и героя чрезвычайно опасно. Эпиграфы к «Повестям Белкина» задают тональность и предсказывают финал. Эпиграф «Пиковой дамы» предупреждает нас, что Германна на каждом шагу встречает тайная недоброжелательность судьбы, которую он чувствует. И преодолеть эту недоброжелательность нельзя, на Германне лежит роковой отпечаток. Если тебе не везет, если ты чувствуешь этот роковой взгляд, эту подмигивающую старуху, то не помогут никакие секреты, никакие тайные знания графов Сен-Жерменов, ничто не поможет. Ты проклят. И это проклятие на тебе лежит вечно.

И Пушкин все время чувствовал – и это, пожалуй, главное – тайную недоброжелательность судьбы. Он как бы находился под постоянным недоброжелательным взглядом. Сколько бы ни называли Пушкина нашим всем, сколько бы ни восхищались его гением, жизнь его была крайне сложная и в каком-то смысле крайне неудачная.

Убитый в тридцать семь лет и умерший мучительной смертью, причем при почти всеобщем осуждении, потому что мнение света всецело на стороне Дантеса и его жены.

До этого он пережил две тяжелейшие ссылки. Одна в разгар молодости – южная, которая резко подсекла его карьеру и жизнь. Вторая – ссылка в Михайловское, откуда пишет Плетнёву: «У нас осень; дождик шумит, ветер шумит, лес шумит – шумно, а скучно». Попытки договориться с новым начальством, понравиться новому царю не ведут ни к чему. Как мы помним, записка о народном просвещении выливается в «мне вымыли голову». Лучшее произведение – «Борис Годунов» – он пять лет не может напечатать. А когда печатает – встречает резкую критику и полное непонимание.

Потом женитьба, несчастливая женитьба. Без взаимной любви, с совершенной отчужденностью. Смирнова- Россет вспоминает, как молодая жена говорила: «Пушкин, как ты надоел со своими стихами». И он, виновато улыбаясь, отвечал: «Она совсем дитя».

Дальше череда литературных, коммерческих, бытовых неудач. Полный провал «Истории Пугачева», полный провал журнала «Современник», который был затеян гениально, но стал популярен лишь десять лет спустя. В самое дурное, самое реакционное время «Современник» никому не нужен.

Пушкин ушел бы в оппозицию, но никакой оппозиции больше нет. Друзья развеяны, «иных уж нет, а те далече».

В общем, несмотря на весь его оптимизм, несмотря на весь его солнечный дар, жизнь его – это череда неудач, череда трагедий. И, что существенно, он всегда натыкается на почти всеобщую недоброжелательность.

После смерти Пушкина главный его Зоил, такой Иуда в русском христологическом мифе, Фаддей Булгарин, в частном письме пишет: «Ты знал фигуру Пушкина; можно ли было любить, особенно пьяного!» И это бездарнейший, подлейший писака, государственный изменник, перебежчик, доносчик, пишет о главном поэте эпохи, и не только эпохи, – о человеке, который создал русскую литературу с нуля практически. Вот такими эпитафиями Пушкина провожали. В кратком извещении о смерти Пушкина редактор «Литературных прибавлений к Русскому инвалиду» Краевский высказался: «Солнце русской поэзии закатилось!» – и получил выговор министра народного просвещения Уварова: «Но что за выражения! “Солнце поэзии!” Помилуйте, за что такая честь?..» Два – три, может быть, человека, такие как Жуковский или Пущин, находившийся в это время в сибирской ссылке, понимали масштаб произошедшего. Для большинства же Пушкин был жертвой собственного необузданного тщеславия, честолюбия и африканской своей ревности.

«Пиковая дама» – повесть о том, как со всех сторон за человеком следит его недоброжелательная судьба. Повесть о том, что переломить эту судьбу невозможно. Античная повесть. Рок – неодолимая сила. И пиковая дама – карта ли, название ли повести – знак того, что судьба тебя не любит, что мир тебя не любит. И что бы ты ни делал, у тебя в руке окажется вот эта ухмыляющаяся старуха.

Тут еще довольно страшный образ героя. Германн – это принципиально новый тип человека. Германн – это фамилия, имени героя мы не знаем. Германн – немец, а это целый набор символов: гордость, гордыня, расчетливость. Расчетливость прежде всего. Такая необычайная умозрительность, распланированность жизни, четкость ее. Германн – это своего рода новый Фауст, проходящий через искушение.

Обратите внимание: Германн до рассказа Томского о тайне графини никогда не играет, но следит за чужой игрой. «Игра занимает меня сильно, – сказал Германн: – но я не в состоянии жертвовать необходимым в надежде приобрести излишнее». Он беден. Он абсолютный прагматик. Но он одержим честолюбивыми мечтами. Люди для него ничто.

И вот теперь возникает вопрос, вероятно, самый любопытный.

У Пушкина почти в любом тексте есть камео, есть герой, за которым стоит такая авторская метка. Кто же Пушкин в «Пиковой даме»?

Отчасти немножко Пушкин ассоциирует себя со старухой графиней. Помните, она говорит: «А разве есть русские романы?..» А выслушав две страницы: «Брось эту книгу, – сказала она, – что за вздор! Отошли это князю Павлу и вели благодарить…» Пушкин-критик был довольно жесток к современной ему прозе.

Но Пушкин прячется не в графине. Ему жаль старуху, он сам стареет, переживает это очень болезненно – в тридцать пять лет у него появляется проплешина, он очень мучительно от этого страдает. Он всегда гордился кудрями, но «Поседели, поредели / Кудри, честь главы моей». Хотя он часто прячется в женских образах, но не в Лизе. Лиза старуху терпеть не может, она ее не жалеет. Она жалеет себя. Она страстно жаждет выскочить на свободу из своей постылой зависимости. Она, в общем, существо недалекое. А автор – это бог в художественном произведении. Он хозяин текста. И в «Пиковой даме» есть такой хозяин. Это Чекалинский, конечно. Чекалинский, который мечет карты и который, собственно, подлавливает Германна.

Чекалинский всегда легко проигрывает, хотя «руки его тряслись». Он доброжелательный, веселый. Его беседа привлекает всех. Он как бы бог этого мира. Он сначала приманивает Германна, а потом наказывает его: «Дама ваша убита» (замечательный каламбур: убитая старуха и битая карта). Он и есть носитель морального начала.

Чекалинский Германна не любит. И есть за что не любить. Бог любит людей более легких, менее расчетливых, более добрых. Таких, как Чекалинский с его ласковой улыбкой, улыбкой бога. И в нем сокрыт пушкинский автопортрет. Все, кто знал Пушкина, вспоминают его приветливость, его улыбку, его белые зубы, очарование его разговора. И только иногда в трясущихся от ярости руках (страха он не знал) изобличались его скрытые чувства.

И вот еще важная вещь, на которой я бы остановился. Секрет увлекательности пушкинской повести.

«Пиковая дама» – вещь интересная, от нее не оторвешься. А что делает текст интересным? Сходство – вот первое, что читателю интересно. Глубокая внутренняя осознаваемость. Сходство написанного с его биографией. Интересней всего читать про себя. Потому что своего будущего мы не знаем. Германн находится в том положении, в котором бываем мы все. В положении азарта, риска. Эта внутренняя линия здесь налицо.

Но есть еще не менее важные моменты, которые делают текст завлекательным.

Конечно, описание непредсказуемого, все, что связано со смертью, с призраками, с тайнами, – а тут роковая тайна, которой владеет старуха.

Но самое главное, универсальный рецепт бестселлера, – с интересом читается то, что с интересом пишется. С наслаждением читается то, что доставляло наслаждение писателю. Никакого другого ответа, кроме этой эмпатии, передающегося наслаждения читателю, на самом деле нет. Даже самый скучный текст, с наслаждением написанный, читается великолепно.

У Пушкина наслаждение чувствуется везде.

«Пиковая дама» с наслаждением написана и с наслаждением читается потому, что он любил игру, это его сфера. А любил он игру потому, что у нее своя воля. И это главная пушкинская мысль: судьба благоволит к тому, кто не ищет благоволения судьбы. Судьба благоволит к тому, кто легко относится к миру. Легко и учтиво.

Вот видите, какие далеко идущие выводы можно сделать из «Пиковой дамы». И если вас дома спросят: «О чем шла речь?» – вы скажете, что она, разумеется, шла о необходимости морального поведения. Прежде всего.

«Капитанская дочка»

«Капитанская дочка» (1836) вообще роман загадочный, имеющий множество разноречивых откликов и трактовок. Одни считают его лучшим, другие – худшим произведением Пушкина. Понимают его единицы. Потому что для правильного его понимания нужно хорошо представлять себе исторический контекст, в котором эта вещь написана, а именно примерно 1835–1836 годы, общественную атмосферу, пушкинское состояние и круг проблем, который его занимает.

Разберемся сначала с двумя вещами. Первая довольно очевидна. Вы можете любить или не любить «Капитанскую дочку», но одного у нее нельзя отнять: она написана так, что от нее (повторюсь) нельзя оторваться.

В чем особенности пушкинской прозы?

Описаний ноль. Пушкин говорил: «Точность и краткость – вот первые достоинства прозы». «Капитанская дочка» написана коротко, емко, быстро, диалог стремителен, сюжет развивается мгновенно, и в сюжете все события сильные, вкусные: влюбленность, буря, дуэль…

История публикации почти детективная. Пушкин опубликовал ее в четвертой книжке журнала «Современник», в последнем номере 1836 года («Современник» был ежеквартальник). Напечатал без своего имени, выдав за записки покойного Петра Гринева и снабдив послесловием издателя. Гоголь, которому нельзя отказать в стилистическом чутье, сказал: «Если бы все тут же не подумали на Пушкина, ее вполне можно было бы принять за записки человека середины восемнадцатого века». Стиль, тон – все поймано замечательно.

Прочитавший тогда же эту вещь Александр Тургенев писал, что она непереводима ни на один язык, потому что удивительная манера пушкинского рассказа – насмешливая и при этом точная и сухая – по-французски будет выглядеть искусственно. И Барант, французский посланник, брался «Капитанскую дочку» переводить, но руки у него опустились. Действительно, «Капитанская дочка» на других языках теряет что-то неуловимое. Поэтому, скажем, Джойс (автор «Улисса» и главный прозаик двадцатого столетия) говорил: «В этой повести ни грамма интеллекта. Недурно для своего времени, но в наше время люди куда сложнее. Не могу понять, как можно увлекаться столь примитивной продукцией – сказками, которые могли забавлять кого-то в детстве, о бойцах, злодеях, доблестных героях и конях, скачущих по степям с припрятанной в уголке прекрасной девицей лет семнадцати от роду, которая только и ждет, что ее спасут в подходящий момент».

Но дело в том, что в «Капитанской дочке» есть второй, очень важный символический слой. Когда-то Михаил Осипович Гершензон (вероятно, лучший исследователь Пушкина в России двадцатого века; рекомендую вам его книгу «Мудрость Пушкина», 1919) заметил очень важный пушкинский инвариант, пушкинский постоянный мотив: сюжет обычно пересказывается с помощью картинок на стене, и это важная подсказка. Например, в «Станционном смотрителе» вся история рассказана сначала через картинки, «украшавшие его смиренную, но опрятную обитель», – картинки из жизни блудного сына.

А вот теперь вспомним, что висит на стене в доме комендантши и коменданта.

Я вошел в чистенькую комнатку, убранную по-старинному. В углу стоял шкаф с посудой; на стене висел диплом офицерский за стеклом и в рамке; около него красовались лубочные картинки, представляющие взятие Кистрина и Очакова, также выбор невесты и погребение кота.

Что нам эти три картинки, как главные вехи истории, рассказывают? Что сначала будет война, что потом возникнет тема выбора невесты, и, наконец, абсурдная, комическая расправа мышей с котом (это, конечно, сцена расправы с Пугачевым, казнь Пугачева). Это символическое описание сюжета. Более того, у Пушкина постоянно присутствуют небольшие намеки на дальнейшее его развитие. Иными словами, в каждой главе содержится некая пусть небольшая символическая схема сюжета в целом. И история с бураном в этом смысле чрезвычайно показательна. В статье Марины Цветаевой «Пушкин и Пугачев», которая кажется мне основополагающей из того, что написано о «Капитанской дочке», образ Пугачева дан именно как образ Вожатого. То есть того, «что ждет нас на каждом повороте дороги», – чтобы вывести на путь в буран, в стихию, в жизнь.

И пугачевский бунт уподобляется стихии, уподобляется бурану. Это вечная пушкинская идея. И вот в этом, собственно, смысл «Капитанской дочки». Ее надо рассматривать в паре с другим великим историософским, историческим произведением Пушкина – прежде всего с «Медным всадником». Потому что именно там тема стихии начинает преобладать. И здесь нам потребуется сделать важный экскурс в историю написания «Капитанской дочки».

«Капитанская дочка» – это как бы художественная иллюстрация к историческому повествованию «История Пугачева» (1833–1834), первому историческому сочинению Пушкина, не имевшему большого успеха.

Почему вдруг в 1830-е годы Пушкин возвращается к истории? Ведь был уже «Борис Годунов» (1825), историческая трагедия, которая по большому счету написана о ситуации 1820-х годов, о моральной легитимности царя, о народе, у которого нет собственного мнения. А вот к истории пугачевского бунта Пушкин обращается в годы 1830-е. Сначала он добывает у царя разрешение заниматься в архивах, получает это разрешение и становится фактически придворным историографом.

Кстати говоря, царь дал Пушкину довольно прозрачный намек. «Годунова» в 1826 году печатать не разрешили (разрешили в 1831-м после многократных просьб), а в 1826-м царь написал Пушкину и передал через Бенкендорфа записку: «Я считаю, что цель г. Пушкина была бы выполнена, если б с нужным очищением переделал комедию свою в историческую повесть или роман наподобие Вальтер Скотта», – то есть переделать «Бориса Годунова» в произведение прозаическое.

Этот сигнал Николая очень умен, Николай был человек неглупый. Если он называл Пушкина «умнейшим мужем России» и если он этого умнейшего мужа России в 1826 году завербовал, фактически привлек на свою сторону, почему же он советует ему писать в это время историческую прозу?

В 1939 году Валентин Катаев говорил: «Сейчас нужен Вальтер Скотт», – а это время – самый пик репрессий, разгул сталинизма. Почему? Почему вообще писатель обращается к исторической теме?

Самый поверхностный ответ: это поиск аналогий. Но есть более веские основания для обращения к истории. Во-первых, очевидное: писать о современности по разным причинам становится нельзя. А что можно написать о России времен зрелого Николая, Николая 1835 года? Общество разгромлено. Общественная мысль стоит на месте, тупик во всех отношениях. Пушкин говорит Владимиру Соллогубу, что ушел бы в оппозицию, но понимает, что никакой оппозиции нет, не к кому примкнуть. Общественная жизнь в России выморожена на двадцать лет. Писать не о чем. Нет современности. Самый популярный поэт 1830-х годов не Пушкин, а Бенедиктов. И Пушкин обращается к истории. Потому что замысел большого романа о современности, который он лелеет в это время, натыкается на непреодолимые препоны – нечего сказать. Пушкин в это время вынашивает замысел большого современного романа «Русский Пелам» (по аналогии со знаменитым английским романом того времени Эдварда Бульвера-Литтона «Пелэм, или Приключения джентльмена», 1828), пытается писать роман в стихах, который называется «Езерский» (от него остался большой фрагмент «Родословная моего героя»), многое старается делать. Но даже такое невинное произведение (с внешней, по крайней мере, стороны), как «Медный всадник», остается неизданным. Напечатано только вступление, «На берегу пустынных волн…», а «…печален будет мой рассказ» – не опубликован.

Это первая причина: нет возможности писать о современности. И в результате появляется историческая проза: сначала «История Пугачева», затем «Капитанская дочка» и, наконец, незаконченная «История Петра I».

Вторая причина более глубокая. Пушкин пытается понять, каковы закономерности русского общественного развития. В «Годунове» констатировано, что народ – это слепая покорная сила, и события в России происходят так именно потому, что народ ко всему абсолютно равнодушен. «Борис Годунов» начинается с детоубийства и кончается детоубийством. Первое детоубийство – маленького царевича Дмитрия. Второе – сына Годунова. «Народ! Мария Годунова и сын ее Феодор отравили себя ядом. Мы видели их мертвые трупы. Что ж вы молчите? кричите: да здравствует царь Димитрий Иванович!» В печатном варианте пьеса заканчивается пушкинской репликой «Народ безмолвствует». Но это слишком оптимистичная концовка. В оригинале, в том тексте, который Пушкин написал в Михайловском, народ покорно кричал: «Да здравствует царь Димитрий Иванович!» Вот это полное равнодушие народа к собственной судьбе и было главной трагедией в «Борисе Годунове».

Пушкина начинают привлекать другие фигуры. Он пытается понять, как устроено было пугачевское восстание. Для него восстание народа сродни возмущению стихии.

Описание наводнения в «Медном всаднике» один в один совпадает с описанием народного бунта в «Истории Пугачева» и в «Капитанской дочке». «Не приведи бог видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный». Отношение Пушкина понятно и довольно амбивалентно: никакой правды за этим бунтом нет. Это бунт органики против порядка. Вот ее подавляли-подавляли, и она бессмысленно, бесцельно взбунтовалась. И через полчаса так же уляжется, как улеглось наводнение. Пройдет полгода, и от пугачевского бунта не останется ничего. Это стихийное, бессмысленное возмущение – обычная реакция среды на долговременное ее подавление. Это явление природное, и как таковое оно не может служить ни добру, ни злу. Оно бывает, потому что таково устройство этого мира:

Природой здесь нам суждено

В Европу прорубить окно,

Ногою твердой стать при море.

Сюда по новым им волнам

Все флаги в гости будут к нам

И запируем на просторе.

На просторе-то мы запируем, —

Но силой ветров от залива

Перегражденная Нева

Обратно шла, гневна, бурлива,

И затопляла острова.

Мораль: эти возбуждения, эти возмущения природы неизбежны. Но расплачивается за них не государство, расплачивается за них маленький человек: Евгений в «Медном всаднике», Петруша Гринев и Маша Миронова в «Капитанской дочке».

Капитана Миронова повесили, комендантшу повесили, Маша спаслась чудом, еще немного – висел бы и Гринев, уже тащат его к виселице: «“Не бось, не бось”, – повторяли мне губители, может быть, и вправду желая меня ободрить»; они его еще и подбадривают – вот это мне особенно нравится.

Конечно, Петр Гринев – щепка в народном наводнении. Но и Пугачев такой же заложник ситуации, как Гринев. Он вовсе не инициатор бунта. Пугачев вынесен этой бурей наверх помимо своей воли, он ее просто оседлал. Он «выделен / волной самой стихии», как сказано у Пастернака. Но почему именно Пугачев? Каковы черты его личности, ведущие к такому его волшебному преображению?

Он умный, конечно. Он харизматичный (употребим это современное слово) и в этой стихии чувствует себя как дома. Он не часть бурана, но он ловко в нем лавирует. Он умеет среди этой стихии вывести и себя, и других. Он, кстати говоря, не придумывал легенду про то, что он царский сын, или про то, что он чудесно спасшийся государь Петр III. Эту легенду выдумали про него, а он воспользовался. И по большому счету Пугачеву не надо царской власти, Пугачеву нравится быть на гребне стихии. И в этом смысле, как ее заложнику, он отчасти равен Гриневу.

«Береги честь смолоду» – эпиграф из «Капитанской дочки». Гринев и Пугачев – оба руководствуются не совестью, они руководствуются честью.

Совесть – это проблема вашего личного выбора. Если у вас есть совесть, вы ею руководствуетесь; если нет, то вам на нее плевать. А честь дана изначально. Душа – Богу, жизнь – Отечеству, честь – никому. Потому что честь – это бремя личное, это то, что с вами рождается и с вами умирает. Честь – это то, что предписано вашим положением.

И трагедия Гринева именно в том, что, сочувствуя Пугачеву, симпатизируя Пугачеву, испытывая благодарность, он не может к нему примкнуть. Швабрин примыкает – потому что у Швабрина понятие о чести весьма вольное: где мне удобно, там и честь. А вот для Пушкина, для Гринева и для Пугачева честь – это долг. И поэтому Пугачев не имеет права бросить проваливающееся восстание и капитулировать, а Гринев не имеет права примкнуть к Пугачеву, потому что он дворянин:

– А коли отпущу, – сказал он, – так обещаешься ли по крайней мере против меня не служить?

– Как могу тебе в этом обещаться? – отвечал я. – Сам знаешь, не моя воля: велят идти против тебя – пойду, делать нечего.

Пугачев спасает Машу Миронову, потому что у него есть свои, пусть разбойничьи, пусть бандитские, понятия о чести. Вешать пленных можно, а вот когда девушку беззащитную Швабрин пытается изнасиловать, да и взять за себя, – это нельзя, это неправильно. Это как в «Трехгрошовой опере» (1928) у Брехта бандит Мэкки-Нож, у которого руки по локоть в крови, за столом говорит: «Стало быть, ты режешь форель ножом, так, что ли? <…> Так поступают только хамы, ты понял меня, Джекоб? Учись хорошим манерам».

И та же история у Гринева. Гринев может воевать против Пугачева, который спас ему жизнь и невесту. Но это потому, что долг так повелевает. А долг выше морали, долг о морали не спрашивает.

Мысль Пушкина сводится к очень простой констатации: мораль – вещь относительная, всегда можно себя уговорить. Отношение Пушкина к нравственности довольно циничное. Он пишет Вяземскому: «Поэзия выше нравственности – или по крайней мере совсем иное дело». Державин, поэт и его учитель, говорит Пушкин в Приложении к «Истории Пугачева», принимал участие в подавлении пугачевского восстания и «велел двух повесить, а народу велел принести плетей и всю деревню пересек <…>. Дмитриев уверял, что Державин повесил их из поэтического любопытства».

Отношение Пушкина к морали довольно свободное. А вот долг – это повыше морали, повыше личного выбора. Аристократа не интересует прагматика, его интересует сословная честь. Я должен служить – я служу. Вот Швабрин – прагматик. Он спасает свою жизнь, и это нормально. А Гринев не будет до этого унижаться, он свою жизнь не спасает. И кстати говоря, ведь Гринев (об этом писали и Пушкин, и Вяземский) – пустая фигура, прав Джойс, интеллекта в нем нет ни на грош. Но это потому и прекрасно. Интеллект всегда нам подсказывает хитрые самооправдания, а честь в этом не нуждается.

Теперь еще один важный вопрос: почему повесть (хотя по плотности текста это, конечно, роман) называется «Капитанская дочка»? Ведь Маша Миронова не очень красивая, Гриневу сперва даже не понравилась: «Круглолицая, румяная с светло-русыми волосами, гладко зачесанными за уши, которые у ней так и горели». Так почему же «Капитанская дочка»?

Потому что Маша Миронова и есть символическая фигура. Она и есть честь. Она и есть абсолютно пустой и поэтому всеобъемлющий символ, идеал чистоты, чести, доброты стихийной, совершенно природной. Маша Миронова – это то, вокруг чего крутится весь сюжет. Она спасает Гринева, падая на колени перед императрицей, но это по большому счету неважно. Маша – бесприданница. «Хорошо, коли найдется добрый человек; а то сиди себе в девках вековечной невестою», – говорит Василиса Егоровна. Сколько крепостных у Мироновых? Одна девка Палашка. К тому же Маша обыкновенная, она неумна и не блестяща. Но она честь. Помните, петух нашел жемчужное зерно и говорит: «Куда оно? Какая вещь пустая!» Но только из-за пустых вещей и вертится мир. Потому что прагматика, польза – это скучно, пошло, это подло почти всегда. А вот Машу Миронову, такую, какая она есть, предать нельзя.

Так что «Капитанская дочка» – это история не про капитанскую дочку, а про огромную традицию, которая за ней стоит. Это роман в значительной степени символистский, роман, в котором с помощью нехитрых символов – буран, вот эта бесприданница, заячий тулупчик – пересказывается главная драма дворянства. У тебя нет выбора. Ты должен поступать так, как диктуют тебе имя, род и сословие. Отказаться от этого – величайшая подлость. Этика дворянства, этика «Капитанской дочки» не новозаветная, а ветхозаветная, где господствуют иррациональные вещи. И поэтому «Капитанская дочка» представлялась русским дворянам, таким как Толстой, самым трагическим и самым глубоким произведением.

Немножко поговорим об образе Пугачева, потому что он для Пушкина чрезвычайно важен. Пушкину присущ необычайно глубокий, тоже инвариантный, повторяющийся, постоянный интерес к разбойнику. Потому что это часть народа, причем самая легкая на подъем часть народа, самая инициативная часть народа, самая веселая, продвинутая, скажем так, часть народа. У Пушкина даже есть целый народ, состоящий из этих разбойников, герой самой знаменитой его «южной поэмы “Цыганы”» («Цыганы шумною толпой / По Бессарабии кочуют»). Они кочевые люди, а не оседлые. У них твердые понятия о свободе. Они не преступники – преступник Алеко «Тогда старик, приближась, рек: // “Оставь нас, гордый человек! <…> Мы робки и добры душою”». Они странники. Они, конечно, конокрады (тут вопроса никакого нет). Но это народ, руководствующийся своими вольными, степными понятиями о чести. И в этом смысле Пугачев – это такой романтический разбойник.

Вот мой Пугач: при первом взгляде

Он виден – плут, казак прямой!

В передовом твоем отряде

Урядник был бы он лихой.

Денису Давыдову, главному партизану Отечественной войны 1812 года, Пушкин фактически посвящает историю пугачевского бунта. Почему? Да потому что разбойники эти, если потребуется, – самая надежная гвардия престола. Когда мир – они разбойничают и от них один вред. Но когда война – они самый инициативный отряд, они партизаны. Во время Великой Отечественной лучше всех воевали штрафники. Помните, у Высоцкого: «Вы лучше лес рубите на гробы – / В прорыв идут штрафные батальоны». Поэтому разбойник Пугачев – да, лучшая часть народа. Остальная часть народа – это пассивное тесто из «Бориса Годунова». Пассивные зрители, а не хозяева своей судьбы.

В чем обаяние Пугачева? Это человек, отвечающий за себя, за свои поступки, за свой моральный выбор. Это человек, не боящийся смерти: он за минуту до смерти успевает кивнуть Гриневу «головою, которая через минуту, мертвая и окровавленная, показана была народу». И это утверждает вечную, очень важную симметрию между ними, симметрию между разбойником и аристократом. Диалог между ними возможен и партнерство возможно. А между трусами это невозможно, между пассивными людьми невозможно. Между Швабриным и Гриневым диалога не может быть. А между царем и разбойником может – потому что это два полюса государственной вертикали, и оба по-своему обречены: если бунт удается, убивают царя, а если не удается, убивают разбойника. И в этом вечная симметрия их позиций.

В «Капитанской дочке» есть одна важная пропущенная глава. Пушкин ее выпустил, чтобы не описывать бунт в поместье Гринева. Пушкин был божественно остроумный человек, он дал в этой главе дико смешное описание бунта – когда бунтуют, чтобы бунтовать, абсолютно не понимая своих задач, а назавтра забывают, из-за чего бунтовали. И главная фраза, которой заканчивается эта глава: «Я был в восторге; но странное чувство омрачало мою радость». Омрачало – потому что с таким ненадежным народом быть в восторге чрезвычайно опасно. Он с равной легкостью и без причин сегодня тебя жалует, а завтра убивает.

Напоследок скажу о народных песнях в тексте. В этом видят влияние Вальтера Скотта, у которого всегда эпиграфы из народных баллад. Но есть одна народная баллада, которая нужна не для сходства с вальтер-скоттовскими романами и не для придания колорита. Это народная сказка, которую рассказывает Пугачев.

Когда Пугачева возили в клетке по Москве, кто-то из чиновников, желая подольститься к императрице, его громко спросил: «Ну что, вор?» А Пугачев недослышал, ему показалось «ворон». И он ответил: «Я не ворон. Я вороненок. А ворон-то еще летает». То есть идея осталась, гнев народный остался.

И потому Пушкин включает в роман сказку старой калмычки, которая оканчивается словами: «Нет, брат ворон; чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью, а там что бог даст!»

Это и есть разбойничья мораль. Пугачев повторяет старую мысль, что лучше год жить стоя, чем триста лет на коленях. Конечно, пугачевские зверства и пугачевская, прямо скажем, эгоистическая, мрачная жестокость – это тоже было. Он довольно опасный персонаж, он страшный, его все – и Гринев – боятся. Но есть в нем и представление о свободе. А свобода, год свободы, стоит того, чтобы за нее умереть. Вот это очень важно. В этом смысле, кстати говоря, они с Гриневым тоже близки. Что больше всего на свете ненавидит Гринев? Скуку. Что он сделал с географической картой? Воздушный змей.

В пушкинской системе ценностей работа, труд – это не добродетель:

Молчи, бессмысленный народ,

Подёнщик, раб нужды, забот!

<…>

Тебе бы пользы всё – на вес

Кумир ты ценишь Бельведерский.

Ты пользы, пользы в нем не зришь.

Но мрамор сей ведь бог!.. так что же?

Печной горшок тебе дороже:

Ты пищу в нем себе варишь.

Поэту, аристократу и разбойнику свойственно одинаковое презрение к труду. Труд – дело рабское. А битва – это наше занятие, это аристократично. Грабеж? Прекрасно, с радостью. Дуэль? Если приходится – пожалуйста. Пить жженку – большое удовольствие. Весь набор таких разбойничье-аристократических занятий. Для свободного человека (поэта, героя и разбойника) работа – позор, а риск – благородное дело. Вот это страшное сходство морали царской, поэтической и разбойничьей для Пушкина важно. А все, кто этого не понимает, те чернь, их он презирает. Это не сословное понятие. Это понятие людей, для которых существуют только страх, польза, бесконечные хлопоты, но нет поэтического воздуха свободы. Именно поэтому Пушкин называл Степана Разина единственным поэтическим лицом нашей истории. Не в последнюю очередь из-за легенды о брошенной в Волгу персидской княжне. Потому что свободный человек:

Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв.

А пол пусть подметает и в магазин ходит кто-нибудь другой.

Завещание Пушкина

Получилось так, что «Песни западных славян» оказались в должной степени не проанализированы. Ну переводы и переводы… У советских школьников они вызывали понятное отторжение. И не только потому, что обязательно было учить наизусть «Что ты ржешь, мой конь ретивый, / Что ты шею опустил…», который порождал бесконечные пародии: «Что ты ржешь, моя кобыла, / Что ты шею опустила?» – но главным образом потому, что предписывалась любовь к фольклору. А фольклор – это всегда довольно скучно. Кушнер в одном из поздних стихотворений спрашивал: «Неужели вам нравятся фольклорные ансамбли?»

Действительно, невозможно чтить всерьез систему ценностей, в которой анонимный, в сущности, и чаще отсутствующий народ объявлен единственным творцом прекрасного. Конечно, фольклор – это гениальное творчество, потому что, как правильно заметил Окуджава, в фольклоре осталось только то, что прошло проверку, только то, что выжило. Фольклор – это сплошь золотые зерна. Отсюда интерес Пушкина к фольклору. Но объявлять фольклор единственно возможной культурой… Вот апологеты фольклора и привили нам надолго отвращение к циклу «Песни западных славян».

Между тем «Песни западных славян» – это пушкинское завещание, текст, в котором выражены пророчества о собственной судьбе, пророчества о судьбе русского стиха.

Для того чтобы понять, почему в не самое радостное для себя время Пушкин берется за перевод одиннадцати песен из сборника литературных мистификаций Мериме «Гузла» и еще присовокупляет к этому три собственных текста (в черновиках осталось еще два и один, впоследствии исключенный из этого корпуса, – «Сказка о рыбаке и рыбке»), нам придется примерно себе представить пушкинскую эволюцию к 1834 году.

Пушкин находится в глубочайшем творческом кризисе. Это кризис не идейный, не философский, а именно литературный. Потому что художественные средства, которыми он оперировал, доведены им до совершенства. Нужно двигаться дальше, нужно искать художественную форму, рискну даже сказать, художественную систему, которая была бы адекватна его новому мировоззрению. Мировоззрению, которое уже не втиснешь в четырехстопный ямб. Это размер бала, мазурки, светского щеголя, размер паркетный, размер петербургской мостовой, размер скачки, дуэли, поскольку вообще бинарные оппозиции свойственны двустопным размерам, потому что ничего третьего они не предлагают. Этот мир прекращает свое существование к тому моменту, когда Пушкин ощущает творческую зрелость. Жуковский вспоминает, что в 1830 году в Царском Селе к Пушкину, приехавшему посетить лицей и родные места, подошел молоденький поэт и протянул несколько упражнений. Пушкин, который был не в духе, сказал: «Нынче из четырехстопного ямба каждый делает что хочет. Это более не интересно. У меня он первый зазвенел. Да, я ударил по нему, как в наковальню. Сейчас нужно другое». И вот это другое он ищет с замечательной последовательностью. Пушкин невероятно упорен, как вьюнок, как вода, он везде пробивает себе путь, ничем не довольствуясь. Пушкину, как человеку, постоянно нуждающемуся в развитии, органично, радостно и плодотворно чувствовать себя только там, где он осваивает новые территории. Когда он пытается влезать в старую шкуру, например продолжать «Онегина», ничего не идет.

Последнее, что Пушкин пишет прежним онегинским ямбом, гениальное творение, превосходящее «Онегина» по плотности стиха и по новизне, масштабности мысли, – «Медный всадник» 1833 года. После «Медного всадника» делать нечего, и Пушкин сам это чувствует. Начинает «Домик в Коломне» словами:

Четырехстопный ямб мне надоел:

Им пишет всякий. Мальчикам в забаву

Пора б его оставить. Я хотел

Давным-давно приняться за октаву.

Однако после «Домика в Коломне» оказалось, что и пятистопный ямб – это слишком просто. Оказалось, что овладеть им никакой премудрости нет. Шестистопным или, как его называют, русским александрийским стихом Пушкин уже владел в совершенстве:

Зима. Что делать нам в деревне? Я встречаю

Слугу, несущего мне утром чашку чаю,

Вопросами: тепло ль? утихла ли метель?

И Пушкину понадобилось что-то принципиально новое. Ему понадобился дольник, ему понадобился свободный стих, который болтается, как очень широкая бурка на плечах, болтается вокруг русского пятистопника, вокруг пятистопного хорея, с одним – двумя добавочными тактами, с одной – двумя добавочными стопами. Хотя, по большому счету, в основе лежит все тот же пятистопный хорей, из которого и получилось большинство «Песен западных славян».

Но «Песни западных славян» – это не только проба нового стихотворного размера, которым, как оказалось, можно сказать все что угодно, и прежде всего – рассказать бурную балладу, насыщенную событиями кровавую историю. И Пушкин выбирает новую поэтическую стратегию. Он ищет прозо-поэтический синтез, ищет его давно, ищет его потому, что стихами очень многие вещи не выразишь. Пушкин, наш Пушкин, который доказал, что стихами можно сделать всё, вдруг чувствует, что стихи иногда неуместны, а иногда недостаточны. Есть вещи, которые не расскажешь стихами.

Пушкин ищет исток нового жанра.

Пушкина интересует новый эпический жанр, но, поскольку Пушкин вообще не расположен к длиннотам, его интересует жанр стремительный, жанр краткий. Поэтому единственный жанр, к которому он приходит, это фрагменты эпоса.

Почему фрагменты? Ведь всем известно, что Пушкин чрезвычайно высоко чтил гнедичевские усилия по переводу «Илиады»: «Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи; / Старца великого тень чую смущенной душой».

В «Илиаде» плохо одно – она длинна. Пушкин – категорический противник длинных текстов, и поэтому он приходит к гениальному решению. Кстати, оговариваю, что из 29 длинных баллад, сочиненных Мериме, он взял именно небольшие фрагменты, только половину, иногда четверть. Ведь по одному осколку амфоры ее можно додумать целиком. Все песни Пушкина в «Песнях западных славян» – это фрагменты, которые начинаются очень резко, стартуют и стремительно разгоняются и потом так же резко и внезапно обрываются. Это клочья каких-то роскошных утраченных одежд, это обломки, осколки самоцветов, и в этом принципиальное пушкинское решение.

Настоящий эпос нашего времени должен состоять из фрагментов. Пушкин впервые это открыл в 1833 году, а последователи его додумались до этого сто семьдесят, а то и двести лет спустя. И вот эта пушкинская идея – создать не цикл баллад или былин, а цикл фрагментов – лучше всего соответствует его стремительному темпераменту, его почерку, его дару, который все время летит. В мире его доминируют не существительные, не прилагательные, а глаголы. Это сплошное сквозное движение. Это первая отличительная черта пушкинских «Песен».

Вторая отличительная черта – то, что, формально оставаясь поэзией, этот цикл близок к прозе и ищет в области прозы. Описаний ноль, очень много действия, диалогов практически нет, иногда есть внутренний монолог. Невероятная плотность повествования, минимум эпитетов, всё работает на сюжет. Вещи, о которых идет речь, в поэзии традиционно не описываются, например, когда дети смотрят на труп убитой матери, как волк на козу, и собираются кровь из него пить.

Вообще говоря, поэзия может выдержать довольно многое. Когда Некрасов пишет «Ноги опухли, колтун в волосах», то мы как-то проглатываем и это. Маяковский еще дальше пошел в расширении тематических границ, договорился до того, что потомки вспомнят его, «роясь / в сегодняшнем / окаменевшем говне, <…> где блядь с хулиганом / да сифилис». То есть, как сказал Брюсов, в поэзию на законных основаниях вошли вульгаризмы. Но для того, чтобы освоить фабулу, – не грязь, не ужас, а именно фабулу напряжения, – оказывается, нужно искать какой-то синтез.

Пушкин сам, глядя на упражнения Жуковского в этой области, взял у него первую строчку:

Послушай, дедушка, мне каждый раз,

Когда взгляну на этот замок Ретлер,

Приходит в мысль, что, если это проза,

Да и дурная…

Значит, нужно что-то другое, что позволит прозе и поэзии органически слиться. Жуковский сделал для этого довольно много, пытаясь русскую былину пересказать гекзаметром, пытаясь найти новый размер для «Ундины». Но у Жуковского получалось водянисто. Жуковский – не поэт фабульной динамики. У него очень редко получаются увлекательные сюжеты, как в «Лесном царе» («Кто скачет, кто мчится под хладною мглой…»).

Более удачные опыты, как ни странно будет звучать это имя в данном контексте, были у Андрея Белого. Страшная густопись Белого, плотность и ритмизация прозы – все это позволяет достичь какого-то синтеза. Хотим мы или не хотим, но роман «Петербург» мы не забудем.

Другое дело – когда не стихи прозаизируются, а проза приобретает некоторые черты стиха. Это жанр стихотворений в прозе, который Пушкин полюбил бы, если бы дожил. Жанр, к которому он подошел вплотную, потому что некоторые его незаконченные прозаические фрагменты, например «Часто думал я об этом ужасном семейственном романе…», и не должны быть закончены. Этот фрагмент – стихотворение в прозе. А Пушкин очень этим мучился и считал своей бедой.

Ночь светла; в небесном поле

Ходит Веспер золотой.

Старый дож плывет в гондоле

С догарессой молодой.

Три раза русская поэзия пыталась дописать эту историю, удачнее всех сделал Ходасевич. А оказывается, совершенно не обязательно это делать, это жанр принципиально фрагментированный.

Как совершенно справедливо указывает Цявловская, «Гузла», весь цикл Мериме есть первый опыт европейских стихотворений в прозе, прозаические переводы с несуществующих оригиналов.

В первую очередь это фрагментарность, неоконченность, обилие оборванных связей. Во вторую очередь, конечно, рефрен. Повторяющийся, назойливый рефрен. У Мериме он повторяется каждые две строки. Пушкин в «Похоронной песне Иакинфа Маглановича» оставил его только в начале, середине и конце.

Прощай, прощай, добрый путь! Нынче ночью – полнолуние, дорогу хорошо видно. Добрый путь!

Лучше пуля, чем лихорадка. Вольным ты жил, вольным и умер. Сын твой Иво отомстил за тебя; пятеро пали от его руки.

Гнали мы их от Чаплиссы до самой равнины. Ни один не смог оглянуться, чтоб еще раз увидеть нас.

Прощай, прощай, добрый путь! Нынче ночью – полнолуние. Дорогу хорошо видно. Добрый путь!

Передай моему отцу, что я в добром здоровье и рана давно не болит. Елена, моя жена, родила мальчика.

Я его назвал Владин, по имени деда. Когда он вырастет, я научу его стрелять из ружья, научу быть храбрецом.

Старшую дочь мою умыкнул Хрузич. Носит она под сердцем уже шестой месяц. Надеюсь, дочка мне родит красивого сильного внука.

Тварк оставил родину, ушел в море. Нет от него известий; может, повстречаешь его там, куда ты уходишь.

Сабля твоя с тобою, трубка набита табаком, на тебе плащ из козьей шерсти. Что еще нужно в долгий путь туда, где не страшны ни холод, ни голод?

Прощай, прощай, добрый путь! Нынче ночью – полнолуние, дорогу хорошо видно. Добрый путь!

Это же шедевр абсолютный. И Пушкин сделал лучше, чем Мериме, потому что у него наличествуют три приметы поэтического текста. Третья примета, которая обязательно должна наличествовать, – разноплановость, сочетание в пределах одного текста абсолютно разных уровней, в данном случае бытового и загробного. С одной стороны, абсолютно бытовые реалии: «Тварк ушел в море», «дочь носит шестой месяц», «рана у меня зажила». А с другой – отчет мертвому, сочетание бытового плана с загробным. Это работает с колоссальной силой. Это делает прозу стихотворением.

И еще одна вещь, тоже очень важная, тематическая. Когда-то Пастернак сказал, что думает «о смерти и неотступно творит этим жизнь». Но в том-то и дело, что смерть, особенно загробность, провожание мертвого, – это поэтическая тема. Проза с этим не справляется. Я знаю две попытки с помощью рефренов осуществить в прозе контакт с умершим. Это «Клара Милич» Тургенева и это «да святится имя Твое» – у Куприна в «Гранатовом браслете». И может быть, это единственные в «Гранатовом браслете» десять – двадцать строк, которые можно читать без мучительного чувства неловкости за автора. Можно добавить третий пример из литературы, например сцену прощания Лары с Живаго. Но в принципе проза очень редко достигает такого контакта. А вот прозо-поэтический синтез с этим может сладить. И попытка Пушкина нащупать жанр стихотворения в прозе – это попытка гениальная.

Но это все формальная сторона дела, перейдем к содержательной.

«Песни западных славян» играют в творчестве Пушкина двоякую роль. Роль страшную. С одной стороны, это нравственное завещание его славянам вообще и русскому народу в частности. С другой стороны, еще более страшной, – это пророчество о собственной судьбе. Но сначала о том, почему «Песни западных славян» стали основой пушкинского этического кодекса.

Почему Пушкин берется за фольклорную стилизацию? Пушкин попался на стилизацию Мериме. И не он один. Попался и Мицкевич. А с какой целью Мериме затеял свою стилизацию? По его словам, чтобы заработать на путешествие по Балканам. На самом деле Мериме тоже нащупывает новую территорию для искусства и впервые приносит Балканы на блюдце в русскую, в европейскую литературу. Потом будет «Дракула» Брэма Стокера, потом будут разнообразные стилизации про вампиров и упырей, «Семья вурдалака», например, Алексея Толстого. Но первым, кто заинтересовался по-настоящему фольклором Балкан и претворил его в высокую поэзию, был Мериме.

Вук Караджич собрал некоторые сербские песни, выпустил первый том в 1827 году; этот том есть в библиотеке Пушкина, он «Сестру и братьев» оттуда взял. Да, есть некоторые записи на сербском языке. Есть некоторые легенды, но писателей нет еще. Иво Андрич еще не родился. Балканский миф, удивительный по своей наполненности, живучести, самоироничности, еще не создан. Мериме первый, кто сделал из Балкан литературу. Запад Европы, а точнее, западное славянство удивительным образом сочетает в себе славянские черты (доброту, широту души, некоторую безалаберность, некоторый алкоголизм) и западный кодекс чести. В нем огромное количество табу, запретов, предписаний, очень строгая, очень кристаллическая жизнь, очень кровавая. Умирать – это профессия, убивать – это удовольствие. Очень жесткий кодекс.

Пушкин заповедал, завещал славянам западное славянство, западные черты в сочетании со славянскими в фольклоре. Потому что этот фольклор, в отличие от бесконечно длинных песен русской равнины, – фольклор действенный, балладный, живой.

Фабульных балладных народных песен очень мало на русском Востоке, а уж на русской средней равнине, в русской средней полосе, их почти нет. Иногда это мрачное предсказание:

Когда вырастешь, дочка, отдадут тебя замуж

В деревню большую, в деревню чужую.

Мужики там всё злые, топорами секутся,

А по будням там дождь, и по праздникам дождь.

Ничего не происходит, но уже видно, что будет очень плохо.

Фабульная, балладная народная песня в России – большая редкость. А Пушкин пытается создать новый русский фольклор. И этот новый русский фольклор писан вольным пятистопным хореем, местами переходящим в дольник. Этот новый русский фольклор сочетает в себе мощь русских страстей, силу русского слова и западную, как правило, чрезвычайно конкретную и яркую фабулу.

Вот что делает Пушкин.

Он берет из Мериме «Морлак в Венеции» – «Влах в Венеции» называется у Пушкина – и создает великолепную песню:

Как покинула меня Парасковья,

И как я с печали промотался,

Вот далмат пришел ко мне лукавый:

«Ступай, Дмитрий, в морской ты город,

Там цехины, что у нас каменья.

Там солдаты в шелковых кафтанах,

И только что пьют да гуляют:

Скоро там ты разбогатеешь

И воротишься в шитом долимане

С кинжалом на серебряной цепочке.

И тогда-то играй себе на гуслях;

Красавицы побегут к окошкам

И подарками тебя закидают.

Эй, послушайся! отправляйся морем;

Воротись, когда разбогатеешь».

Я послушался лукавого далмата.

Вот живу в этой мраморной лодке,

Но мне скучно, хлеб их мне, как камень,

Я неволен, как на привязи собака.

Надо мною женщины смеются,

Когда слово я по-нашему молвлю;

Наши здесь язык свой позабыли,

Позабыли и наш родной обычай;

Я завял, как пересаженный кустик.

Как у нас бывало кого встречу,

Слышу: «Здравствуй, Дмитрий Алексеич!»

Здесь не слышу доброго привета,

Не дождуся ласкового слова;

Здесь я точно бедная мурашка,

Занесенная в озеро бурей.

Совершенно гениальный текст, в котором есть абсолютно четкий сюжет, абсолютно прописанные герои, типично русская эмоция: человек стремился на чужбину, достремился до этой чужбины и сидит среди нее, как на чужбине. Это совершенно русская история.

Обратите внимание, как она лаконически изложена, как в ней оборваны связи, что просто необходимо, чтобы стихотворение заиграло: «Как покинула меня Парасковья…» Какая Парасковья? Где? Откуда? Неважно! Важно, что это было.

Подразумевается, что мы все это знаем, что мы соседи Влаха, и это прощальный привет соседа до нас долетел. Создание среды, создание сюжетного ореола, который вокруг этого текста располагается, – это для Пушкина принципиально важно. Важно потому, что для него высший жанр искусства – это сочетание сильной эмоции с сильной фабулой.

Вторая важная составляющая – содержательная. Она касается пушкинского предвидения собственной судьбы. Решая формальную задачу, расширяя границы русского стиха, создавая вот этот новый пятистопный хорей или, если угодно, «пятистопный дольник», Пушкин проговорился об основных мотивах, которые в это время больше всего его мучают. И первый – мотив черных сил, обступивших его судьбу, мотив угрозы, глядящей отовсюду, сознание обреченности:

Снова тучи надо мною

Собралися в тишине;

Рок завистливый бедою

Угрожает снова мне…

Да, это оттуда, конечно. А он избегал об этом говорить:

Сохраню ль к судьбе презренье?

Понесу ль навстречу ей

Непреклонность и терпенье

Гордой юности моей?

Второе – это тема семейная. Тема двойной уязвленности, потому что вместе с ним уязвима вся семья. И действительно, то, что его обступает в это время, – это заговор вокруг его семьи. Поэтому он выбирает такие сюжеты, как «Феодор и Елена», и так страшно их развивает. В этой песне пушкинское абсолютно точное знание, предвидение того, что его жену будут пытаться оклеветать и оклевещут в конце концов. Ведь до сих пор мы расхлебываем последствия этой клеветы; как сказал однажды Наталье Николаевне смотритель парома: «Хороший был поэт, а погиб из-за бабы», – ее не узнавши.

Еще более страшное предвидение – что к семье подбираются вурдалаки. Есть довольно интересная точка зрения Андрея Синявского, который нашел, как объяснить невероятный интерес Пушкина к посмертному явлению мертвеца, упырю. Идея состоит в том, что тема воскресшего упыря – это такая метафора искусства. Искусство наполняет мертвое живой и свежей кровью. Это упырь, который всасывает мир, вбирает его в себя, который питается чужой кровью. И я готов принять эту трактовку Синявского.

Но почему у Мериме и у Пушкина так часто возникает тема доброй и здоровой семьи, которую разрушает вурдалак? Я ощущаю здесь пушкинское пророчество о собственной гибели. Пушкин предчувствовал, что погибнет от идеального консьюмериста. Потому что Дантес – это абсолютный потребитель, гладкий, очень гламурный, даже на фотографии шестидесятилетний Дантес поражает красотой и статью, – и при этом мерзавец, упырь, совершенно пустой внутри. Это страшное пророчество Пушкина содержится в «Марко Якубовиче», где вурдалак оживает трижды: сначала великаном, потом как «цесарский рекрут», потом как «карлик малый» со злыми глазами. Хотя это можно трактовать и как гениальное пророчество о русской истории, потому что тоталитаризм в России с его упыриной сущностью тоже явился сначала великаном, потом цесарским рекрутом в советской версии, потом карликом злобным верхом на крысе.

Пушкинские вольные анапесты и ямбы породили мощную традицию. Правда, этой традиции пришлось долго дожидаться, пушкинское наследие мы постигаем очень медленно, до многого у нас еще не дошли руки по-настоящему, например до каменноостровского цикла. Слог «Песен западных славян» освоен, помимо того же Белого, в замечательной, хотя очень вторичной поэме Георгия Шенгели «Повар базилевса», писанной в 1930-е годы. Но наиболее удачно они освоены двумя великими религиозными поэтами. Первый – это Сергей Аверинцев с его прекрасными духовными стихами, второй – Ольга Седакова, которая перенесла этот слог на русскую почву.

Некоторые примеры можно найти у Михаила Кузмина. Но Кузмин, будучи еще и композитором, музыкантом, овладевает более сложными ритмическими структурами: «Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было…», «А я любила, потому что полюбила» – и в них есть пушкинская свобода, есть пушкинская тематика и есть пушкинская фрагментарность.

В русской литературе есть и две попытки, обе гениальные, повторить пушкинский опыт в «Песнях западных славян», создав фольклор несуществующего народа, фольклор идеальных русских. Первый такой опыт – это тот же Михаил Кузмин, чьи «Александрийские песни», как показала Лада Панова, заимствуют очень немногие настоящие мотивы Александрии. Второй опыт – это Давид Самойлов, который великолепно написал свои «Балканские песни», где у него фигурирует Банья Лука, город, который упоминается и у Пушкина: «Если в город Банья Лука / ты приедешь как-нибудь, / остановишься у бука / сапоги переобуть…»

Ну и конечно, самый главный мотив «Песен западных славян» – это мотив прощания с жизнью, мотив автоэпитафии. Он особенно четко звучит в «Коне»: «Что ты ржешь, мой конь ретивый, / Что ты шею опустил…» Что здесь олицетворяет конь? Это дар, дух, гений. Гений поэта, который догадался, что недолго ему уж гулять, что недолго ему уж петь. Ну что ж, тогда остается окончить жизнь, как в «Похоронной песне Иакинфа Маглановича»:

С богом, в дальнюю дорогу!

Путь найдешь ты, слава богу.

Светит месяц; ночь ясна;

Чарка выпита до дна.

Пуля легче лихорадки;

Волен умер ты, как жил.

Враг твой мчался без оглядки;

Но твой сын его убил.

Вспоминай нас за могилой,

Коль сойдетесь как-нибудь;

От меня отцу, брат милый,

Поклониться не забудь!

Ты скажи ему, что рана

У меня уж зажила;

Я здоров, – и сына Яна

Мне хозяйка родила.

Деду в честь он назван Яном;

Умный мальчик у меня;

Уж владеет атаганом

И стреляет из ружья.

Дочь моя живет в Лизгоре;

С мужем ей не скучно там.

Тварк ушел давно уж в море;

Жив иль нет – узнаешь сам.

С богом, в дальнюю дорогу!

Путь найдешь ты, слава богу.

Светит месяц; ночь ясна;

Чарка выпита до дна.

Вот в этих строках есть про все: как надо жить и как надо умирать. И даже про то, как надо сходиться за гробом. В пушкинский день рождения особенно приятно сказать ему за это спасибо.

Пушкин как наш Христос

Я никогда еще не приступал к предмету изложения с такой робостью, поскольку тема звучит уж очень кощунственно. Страхом любого исследователя именно перед кощунственностью формулировки объясняется ее сравнительная малоизученность. Здесь можно, пожалуй, сослаться на одного Борхеса.

В основании почти каждой большой мировой культуры лежит миф о самоубийстве бога. Некоторые такие мифы проследил сам Борхес, в частности, изучая историю Скандинавии и скандинавскую мифологию. Можно и у итальянцев определить такую фигуру, которая продолжает и копирует в некотором смысле основные этапы эволюции Христа, – это, разумеется, Данте, фигура изгнанническая, за которой всегда есть некто, пославший ее, на которого она всегда и ссылается. В случае с Данте это Вергилий – как бы непосредственный мотив преемственности вводится здесь сразу же.

То, что фигура христианского плана никогда не может ссылаться на себя как на источник собственного учения, происходит не только потому, что ей нужна какая-то высшая небесная легитимация, а потому что это всегда очень скромная фигура, которая вполне намеренно и сознательно переводит основной свет на стоящего за ней. И вот в этом главное отличие христианства от сектанства. Потому что вождь любой секты всегда есть фигура центропупическая, и в этом именно залог гибели этой секты. Тогда как основатель культуры – фигура по-настоящему божественная – всегда переводит свет на того, кто стоит за ним. И в случае Пушкина мы наблюдаем точно такой же перевод. И Бог-Отец в случае Пушкина вполне очевиден – это Петр Великий, который и принес нам божественного младенца. Уж потом от этого божественного младенца, что очень важно – пришедшего из колыбели человечества, из самого Чада, он и ведет род русской поэзии.

Но самое интересное: там, откуда, собственно, и вышли пушкинский миф и пушкинские корни, где-то далеко, на границе Чада, где, по всей видимости, по современным данным, и жил когда-то первые одиннадцать лет своей жизни маленький Абрахам Ганнибал, – там занятия поэзией считаются чрезвычайно престижными; более того, мужчина, не умеющий сложить песню, считается таким же ничтожеством, как у нас, допустим, мужчина, не умеющий плавать. И Пушкин – носитель этой высшей воинской добродетели. Более того, в этом таинственном султанате Логон именно воин считается главной поэтической фигурой, и более того, если воин не может спеть песнь о своей победе, победа тем самым совершенно обесценивается.

Поскольку очень долго бытовал миф об эфиопском происхождении Пушкина, миф, опровергнутый только в двадцатом веке, его корни принято было искать в Эритрее. Но когда делегация от Пушкинского дома добралась до Логона, мы узнали многие корни, многие причины пушкинского отношения к своей лире, его абсолютно героического, в некотором смысле самурайского отношения к поэзии. Там, где боевые слоны до сих пор существенный вид транспорта, там спеть о победе, может быть, даже важнее, чем победить.

Если говорить уж совсем серьезно и проводить вот эти структуралистские аналогии с пушкинским мифом, можно заметить одну совершенно феноменальную вещь. Пушкин, безусловно, создал нравственное учение, как создал его и Данте Алигьери для итальянцев, как создал его Христос для всей европейской культуры. Но нравственное учение Пушкина находится в удивительной гармонии с его жизнью и в удивительном разладе с традиционными, навязанными нам представлениями о морали. Мне кажется, что самая высокая и самая гордая в каком-то смысле задача пушкинистики – это прочитать нравственные заповеди Пушкина, попытаться вывести ту настоящую русскую религию, которая у нас по большому счету заменена литературой.

Пушкин оставил нам удивительно точный нравственный свод, который полностью вмещается в шесть строчек:

Душа моя Павел, —

обращается он к сыну своего друга Вяземского, —

Держись моих правил:

Люби то-то, то-то,

Не делай того-то.

Кажись, это ясно.

Прощай, мой прекрасный.

Здесь есть уже как минимум две существенные нравственные заповеди. Пушкин нигде не говорит: делай так-то. Кодекс поведения в России может быть определен только, так сказать, апофатически: нет обязательных вещей, которые надо делать, но есть вещи, делать которые ни в коем случае нельзя. И это и есть главное определение интеллигенции. Интеллигент – это не тот человек, который делает то-то, то-то и то-то; это человек, который не делает нескольких очень простых вещей, но их он не делает никогда. Он не предает себя, свои принципы, ближнего. Он не ходит к власти на поклон и отстаивает право разговаривать с ней на равных, что есть его главная заповедь. И наконец, он не руководствуется в своем поведении прагматическими соображениями. Все это чрезвычайно ясно и легко вытекает из пушкинской судьбы.

«Люби то-то, то-то» – это тоже непременно нужно, потому что, если мы не будем чего-нибудь любить, все наши дела и поползновения ничего не стоят. Можно любить водку, можно любить женщину, можно любить даже карточную игру, но надо любить обязательно и очень сильно, без этого ничто не имеет смысла.

Именно точное соответствие биографии и заповедей, как правило, делает христологическую фигуру лежащей в основании конкретной культуры. Христологию создает гармония между учением и личностью. Это как раз случай Сократа, наиболее наглядный. Случай Христа. Идеальный практически случай Пушкина, где каждое слово подкреплено поведенчески, где любой отход от себя просто немыслим, потому что автор не сможет далее писать.

И вот на этом фоне самое интересное – это те добродетели, которые выделяет Пушкин. В одном из его писем сказано: «Мщение есть христианская добродетель» («Почитая мщение одной из первых христианских добродетелей»). Умение соблюсти свое достоинство, умение соблюсти личную честь – это для Пушкина добродетель главная.

Другую добродетель отмечает Мережковский, говоря, что русская литература Пушкина предала. Русская литература в своем неаристократическом, «презренном» служении какому-то никому не нужному благу предпочла поставить словесность на службу идеям, на службу нравственной проповеди, а иногда, что есть худший случай, на пользу государству.

Пушкин весь в ужасе передергивается от этой идеи. Знаменитый диалог «Поэт и толпа», а вернее было бы «Поэт и чернь», потому что у Пушкина это чернь однозначно, – это ведь не диалог поэта с народом, это диалог поэта с идиотами, которые пытаются приспособить божий дар к яичнице:

…на вес

Кумир ты ценишь Бельведерский:

Ты пользы, пользы в нем не зришь.

Но мрамор сей ведь бог!.. так что же?

Печной горшок тебе дороже:

Ты пищу в нем себе варишь!

Писарев, человек, в общем, неглупый и даже остроумный, но очень многого не понимавший в силу своей душевной болезни, отвечает на это репликой: «Ну а ты, возвышенный кретин, ты, сын небес, – ты в чем варишь себе пищу, в горшке или в Бельведерском кумире? Или ты питаешься такою амброзиею, которая ни в чем не варится, а присылается тебе в готовом виде из твоей небесной родины?»

«Совершенно верно, ты угадал, милый кретин, – хотелось бы сказать ему, – да, той амброзией, которая ни в чем не варится». Потому что для Пушкина забота о нуждах низкой жизни, забота о презренной пользе – абсолютный идиотизм, поэта Бог питает, поэт лучше птиц небесных. И здесь, кстати говоря, Пушкин абсолютно следует учению Христа. Прекрасная праздность, великолепная вольность, непривязанность ни к какой обязанности – «вот счастье, вот права».

По прихоти своей скитаться здесь и там,

Дивясь божественным природы красотам,

И пред созданьями искусств и вдохновенья

Трепеща радостно в восторгах умиленья.

– Вот счастье! вот права…

Молния не для того, чтобы на ней варили суп. И это прекрасное сознание бесполезности, любовь к праздности – еще одна очень существенная русская заповедь. И это Пушкин – великий труженик, по десять раз переписывавший, бывало, одну строфу, в этом труде не видящий ничего обременительного, считающий его легким («Рифма, звучная подруга / Вдохновенного досуга, / Вдохновенного труда»), числящий этот адский труд досугом.

На одной из лекций мне приходилось уже развивать мое чрезвычайно субъективное, но, думаю, верное определение гения, вернее, отличие гения от таланта. Нет ничего более враждебного гению, чем талант. У таланта все получается одинаково неплохо. Гений безобразно, отвратительно делает все, кроме чего-то одного, зато в этом одном он лучше всех. Больше того, гений может вообще ничего не писать. Об этом замечательно сказал Давид Самойлов:

В этот час гений садится писать стихи…

В этот час сто талантов садятся писать стихи.

В этот час тыща профессионалов садятся писать стихи.

В этот час сто тыщ графоманов садятся писать стихи.

В этот час миллион одиноких девиц садятся писать стихи.

В этот час десять миллионов влюбленных юнцов садятся

писать стихи.

В результате этого грандиозного мероприятия

Рождается одно стихотворение.

Или гений, зачеркнув написанное,

Отправляется в гости.

Вот это совершенно справедливо. Гений больше делает для литературы, перечеркнув написанное и отправившись в гости, нежели выдавив из себя четыре никому не нужные строчки. Великолепная праздность, великолепная легкость отношения к труду – вот это как раз в Пушкине есть. Более того, любые попытки заставить Пушкина работать на благо отечества, как мы помним, заканчивались чем-то вроде отчета о саранче:

САРАНЧА

23 мая – Летела, летела,

24 мая – И села;

25 мая – Сидела, сидела,

26 мая – Все съела

27 мая – И вновь улетела.

И более точного отчета о борьбе с саранчой не мог бы выдумать никто.

Есть еще одна очень существенная заповедь, которая осталась у нас от Пушкина; вот это, пожалуй, заповедь самая трудная к исполнению. Мы прекрасно помним стихотворение «Коварность», обращенное к Александру Раевскому, мы знаем, почему оно к нему обращено, мы знаем механизм появления «Онегина», мы знаем его героя, который овладел единственным навыком – он умеет презирать. А презрение для Пушкина – главный грех, который сравним с убийством и даже хуже убийства. Коварство, предательство, но в особенности презрение, высокомерный снобизм, умение ни за что поставить себя выше, умение быть всегда правым – это то, что Пушкину ненавистно совершенно. И все его отрицательные герои – это прежде всего демонические сверхлюди, которые обожают презирать малых сих, а сами ничего из себя не представляют. Местью этим демоническим сверхлюдям и занят Пушкин, когда пишет «Онегина». «Не презирай!» – вот главная пушкинская заповедь. Сострадай или не сострадай, если не можешь; издевайся, если хочешь; даже ненавидь, если хочешь, но не презирай. Это не прощается. Может быть, именно поэтому Пушкин – единственный в лицее, кто не дразнит Кюхельбекера. Он если уж и злится на него, то злится всерьез. Но именно он отказывается стрелять в Кюхельбекера на дуэли, сказав прелестную фразу: «Ты стоишь дружбы; без эпиграммы – пороху не стоишь». И после этого, естественно, остается только обняться.

Вот еще очень существенная черта пушкинского гения, пушкинской нравственности, пушкинской морали, которая тоже нам заповедана. Мы прекрасно понимаем, что пушкинский Дон Гуан уж никак не образец нравственности. Тем не менее сострадание читателя на его стороне. Далеко не образец нравственности Татьяна, и у Татьяны есть свои пристрастия, есть своя мстительность. Дубровский, что ли, образец морали? Тоже типично романтический герой с теми же вспышками ярости и с теми же великолепными и бессмысленными жестами вроде появления в облике француза. И тем не менее есть еще одна пушкинская заповедь, которую чрезвычайно трудно сформулировать. Зато следовать ей легко и приятно. В русской литературе есть архетипический сюжет, который возникает (впервые) именно у Пушкина, потом развивается у Достоевского, потом появляется множество раз в советской литературе. Правильнее всего охарактеризовать этот сюжет как убийство старухи, которую не жалко.

Мы и рады бы уничтожить то отвратительное, что есть в нашей жизни. Но, уничтожив это отвратительное, мы уничтожим в себе человеческое. И вся наша дальнейшая жизнь сделается бессмысленна. И будем мы сидеть в Обуховской больнице, бормоча: «Тройка, семерка, туз».

Пушкинская мысль о том, что отвратительное убивать нельзя, потому что иначе мы убьем в себе человеческое, теснейшим образом связана с другой пушкинской мыслью, тоже заповеданной нам и тоже глубоко христианской в своей сущности. Это мысль о неприемлемости, постыдности, губительности бунта. Русский бунт для него бессмыслен и беспощаден, хотя нам очень бы хотелось приписать Пушкина к любым ниспровергателям режима, как Христа приписывали к революционерам на французских баррикадах. Ужасно хочется приписать Пушкина к декабристам. Но, к сожалению, это невозможно. Никакой русский бунт у Пушкина никогда не получает оправдания. Вот в этом-то и есть пушкинское понимание стихии. Стихия неуправляема и неправа. Пушкину одинаково омерзительны и давление на стихию, и бунт этой стихии, потому что это явления одной природы. Диалог невозможен, и это еще одна заповедь Пушкина, за которую ему пришлось дорого заплатить.

Сотрудничество «гранита» и «болота» – это иллюзия. Пушкин эту иллюзию полностью на себе опробовал, в отличие от многих своих друзей, которые с характерным, тоже априорным презрением говорили: «Нет, с этой властью никогда ничего общего…», как, например, Вяземский, который возмущался пушкинскими «Стансами», возмущался стихотворением «Друзьям», возмущался стихотворением «Клеветникам России», однако, как справедливо замечала Ахматова, он этим возмущался в дневнике, а Пушкин сказал свое вслух и публично, а Вяземскому вся его хваленая фронда не помешала нацепить камергерский ключ. «Любезный Вяземский, поэт и камергер. <…> На заднице твоей сияет тот же ключ…»

Пушкинский урок заключается в том, что лояльность к власти опасна, лояльность к власти губительна, но лучше прожить этот опыт самому, чем с презрением отвергать любые возможности делать добро. Здесь тоже сказалось пушкинское нежелание презирать. И (тут снова повторюсь) когда предлагают ему в абсолютно провальной для него ситуации подать записку о народном просвещении, о народном образовании, Пушкин говорит: «Не должно упускать случая сделать добро». Хотя всякая искренняя попытка сделать добро на государственном уровне в России заканчивается примерно так, как закончилась у Пушкина, который не нашел в себе сил презрительно отвергнуть эту возможность, который честно попробовал, который, едучи в Москву на коронационные торжества в сентябре 1826 года, имеет при себе только что дописанного «Пророка», с гипотетически последней строфой:

Восстань, восстань, пророк России,

В позорны ризы облекись,

Иди, и с вервием на вые

К убийце гнусному явись.

Он едет к «убийце гнусному» и через три часа разговора выходит вместе с ним к подданным и слышит о себе: «Теперь это мой Пушкин».

Разумеется, найдется много людей, готовых Пушкина за это осудить. Но нравственная заповедь Пушкина нам говорит: «Не осуждай». Пробуй и надейся.

А вот другая удивительно точная, удивительно пророческая пушкинская заповедь. О ней говорить сложнее всего, потому что она не формулируется словами.

Нормальное состояние в России – это состояние незнания, непонимания, состояние мучительного выбора, состояние зависания между двумя полюсами. Тот, кто знает, на самом деле не знает ничего. Тот, в ком происходит вечная буря, смятение и поиск, тот наш человек и тот живет правильно, не приемлет никакой окончательности.

Протагонист в «Пире во время чумы», безусловно, Председатель. Все – от Ходасевича до Цветаевой – сходятся в том, что лучшего лирического шедевра не порождала русская литература.

Вспомним этот гениальный текст, который так соблазнителен, который неотразим, как всякий соблазн.

Когда могущая зима,

Как бодрый вождь, ведет сама

На нас косматые дружины

Своих морозов и снегов, —

Навстречу ей трещат камины,

И весел зимний жар пиров.

Царица грозная, Чума

Теперь идет на нас сама

И льстится жатвою богатой;

И к нам в окошко день и ночь

Стучит могильною лопатой…

Что делать нам? и чем помочь?

Как от проказницы зимы,

Запремся также от Чумы!

Зажжем огни, нальем бокалы;

Утопим весело умы

И, заварив пиры да балы,

Восславим царствие Чумы.

Есть упоение в бою,

И бездны мрачной на краю,

И в разъяренном океане,

Средь грозных волн и бурной тьмы,

И в аравийском урагане,

И в дуновении Чумы.

Всё, всё, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья —

Бессмертья, может быть, залог!

И счастлив тот, кто средь волненья

Их обретать и ведать мог.

И дальше четыре страшных ямбических удара:

Итак, – хвала тебе, Чума!

Нам не страшна могилы тьма,

Нас не смутит твое призванье!

Бокалы пеним дружно мы,

И Девы-Розы пьем дыханье —

Быть может – полное Чумы!

За этим гениальным текстом стоит страшная моральная неправота. Потому что произносит его тот самый Вальсингам, который только что на коленях «труп матери, рыдая, обнимал».

И вот в этом – в кураже над гробом, в вечном сомнении и упоении – в этом лежит высшая мудрость Пушкина. Упивайся и всегда помни, что ты при этом не прав. Как это еще объяснить – я не знаю. Для этого, наверное, нет формулировки. Собственно, лучшая формула русской жизни – это и есть упоение и раскаяние. Может быть, поэтому самое знакомое нам состояние – это похмелье. Состояние, в котором замечательно сочетаются память о вчерашнем восторге и нынешнее горькое покаяние. Кстати говоря, Пушкин считал это состояние весьма нравственно благотворным, а потому впадал в него весьма охотно.

Есть еще одна очень важная пушкинская заповедь, которая и есть основа вот этой странной русской христологии, русской версии христианства: Пушкин прожил жизнь в тяжелейшем сомнении, более того, в уверенности в некоторой неправильности и своего образа жизни, и своих взглядов; Пушкин прожил в твердом убеждении, что где-то есть другие, правильные люди, настоящие люди:

Кто в жизни шел большой дорогой,

Большой дорогой столбовой;

Кто цель имел и к ней стремился;

Кто знал, зачем он в свет явился…

А сам он считал, что живет неизвестно как, неизвестно зачем:

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

– и после этого, когда митрополит Дроздов бездарной рукою поправляет эти стихи и говорит:

Не напрасно, не случайно

Жизнь от Бога мне дана… —

Пушкин отвечает на это убийственной иронией:

И внемлет арфе серафимов

В священном ужасе поэт.

«Не напрасно, не случайно» – это версия самодовольных, туповатых, ограниченных людей. «Аня, отрави меня собственной рукой, если я начну пасти народы», – как говорил Гумилев. Так и Пушкин, который так верит своему предназначению, который так бережет этот огонь, при этом полон сомнений в своей нужности, полезности, своевременности. И поэтому отношение к чуду жизни и к тайне смерти у него простое и домашнее, как к тому, что разгадать все равно невозможно. И поэтому:

С богом, в дальнюю дорогу!

Путь найдешь ты, слава богу…

Светит месяц. Ночь ясна.

Чарка выпита до дна.

Это не от панибратства со смертью. Это от высшего доверия к жизни и к Богу, от нежелания искать разгадку и от тайной веры, что все будет хорошо, что бы мы об этом ни думали. Вот это ощущение мира как дома, в котором все без нас предусмотрено и без наших усилий будет хорошо, – это тоже очень пушкинское и очень существенное. И это нам тоже заповедано. Не надо слишком много думать – все устроится. Отсюда этот великолепный фатализм.

Наконец, нельзя не сказать об одной очень важной черте: во всяком христианском мифе обязательно есть Иуда. Без Иуды не бывает ничего. Это не обязательно предатель. Это не обязательно человек, который лично предает Христа. Это враг, потому что он его имманентный противник по всем линиям, он его полная противоположность.

И такая противоположность в нашем христологическом мифе есть, это Фаддей Булгарин. Удивительная фигура, которая в русской литературе всегда стоит с клеймом предателя. «Россию продает Фаддей / И уж не в первый раз, злодей», – говорил о нем Лермонтов.

Биография Булгарина весьма точно изложена в гениальной пушкинской пародии «Настоящий Выжигин». Булгарин был перебежчиком от Наполеона, предавал несколько раз, врал, доносил, клеветал. Замечателен его ответ Дельвигу на дуэльный вызов: «…я на своем веку видел более крови, нежели он чернил». И думаю, что это правда. И это не бегство от вызова, а вполне нормальное нежелание вляпываться в лишнюю историю. Но что удивительно: Булгарин, самая ненавистная в русской литературе фигура, – популярный писатель. Первое издание его романа «Иван Выжигин» допечатывалось семь раз, и тираж достиг 28 тысяч экземпляров – немыслимо по тем временам.

Булгарин – проповедник обыденной нравственности в самом простом ее смысле: он трезвенник (с определенного момента), он моногамен, потому что кому он такой нужен? Он верноподданный слуга царя и отечества, а о Пушкине он пишет: «Можно ли было любить его, особенно пьяного?» Разумеется, Пушкин для него синоним человека безнравственного. И вот эта демонстративная нравственность, подобострастие, если угодно, даже и гуманизм заведомо прожженных сволочей – это и есть черта русского Иуды. Он всегда лицемер, всегда государственник и всегда создатель массовой культуры.

А что придает у Пушкина окончательную легитимность всему? А вот это, пожалуй, показано наиболее наглядно в самом темном, в самом загадочном его произведении. Не зря «солнце наше» кричало после этого: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!» – хотя сам не знал, как закончить «Бориса Годунова». Беловой автограф заканчивается словами: «Народ: Да здравствует царь Димитрий Иванович!» Только в последней авторской воле, в единственном прижизненном вот этом тексте, появляется ремарка «Народ безмолвствует». Все-таки неожиданно в сознании Пушкина весы склонились на сторону этого самого народа. И вот, пожалуй, здесь Пушкин дал самое точное определение нам с вами.

Мы – люди лицемерные («Нет ли луку? Потрем глаза». – «Нет, я слюнёй помажу».), мы – люди двуличные, мы готовы кадить этой власти, требовать от нее чего-то, лишь бы она нас не трогала, мы готовы откупаться от нее. И когда мы говорим, что любим ее, нам верить не следует. «Живая власть для черни ненавистна, они любить умеют только мертвых». Но одного у нас у всех не отнять – это глубокого, глубоко запрятанного нравственного чувства, той нравственной легитимности, той нравственной санкции, которую мы или даем им, или не даем.

Вот это и есть удивительное пушкинское прозрение: о том, что вся власть в России принадлежит только этой загадочной нравственной легитимности, когда:

Но знаешь ли, чем сильны мы, Басманов?

Не войском, нет, не польскою помогой,

А мнением; да! мнением народным.

Это, конечно, и фальшивое мнение, и покупающееся мнение, и часто меняющееся, и, более того, это мнение народа, который ни за что не хочет отвечать, который вечно делегирует свои права кому-то. Но однажды вдруг наступает момент, когда он безмолвствует, когда вдруг в нем просыпается вот это вечное нравственное начало. И тогда с ним невозможно сделать ничего. И тогда после этого сразу Минин и Пожарский. И тогда высочайший взлет народного вдохновения, и конец смуты, и начало нового этапа российской истории.

Вот страстная вера Пушкина в то, что этот темный, фальшивый, малый, как мы, мерзкий, как мы, – какой угодно – народ все-таки обладает непрошибаемым нравственным чувством и владеет правом отозвать свою любовь, когда ему надоедает эксплуатация, – вот это, пожалуй, и есть самый светлый оставленный нам урок.

Мы можем сказать, что мы и малы, и мерзки, но иногда мы начинаем безмолвствовать, и тогда все становится правильным. И в этом залог того, что Пушкин с нами; всегда же мы верим в то, что наш Христос встретит нас на небесах; как все христиане надеются встретиться во Христе, так все русские, начиная с Гоголя, надеются встретиться в Пушкине. Пушкин – это тот человек, который явится в полном своем развитии через двести или триста лет. Эти двести и триста лет от нас бесконечно отодвигаются. Но тем не менее мы знаем, что наше будущее – Пушкин. И это дает нам радость и уверенность.

Михаил Лермонтов

Ангелы и демоны Михаила Лермонтова

Лермонтов – тема во многих отношениях трудная, если не гарантированно провальная, потому что к нему, в отличие от большинства русских классиков, невозможно относиться объективно. У каждого он интимно свой, каждый думает, что понимает его лучше остальных. Пожалуй, только в случае Окуджавы сталкивался я с таким непримиримым, собственническим, глубоко личным отношением. И это очень хорошо, что к нему до сих пор относятся как к живому. Может быть, это так потому, что и «Герой нашего времени» – самая живая, наверное, книга русской прозы.

Трудно объяснить природу наслаждения, с которым мы его читаем. Но, подозреваю, она немного в том, что перед нами человек очень молодой, чьи заблуждения, чье самолюбование, чье самомнение, чьи великие надежды так трогательны, что мы смотрим на них с легкой смесью высокомерия и брезгливости, как смотрим на собственную юность. Нам доставляет наслаждение думать, что мы уже преодолели этот этап, не ждем от жизни ничего и не считаем себя пупами земли, да и к женщинам относимся несколько более терпимо. Может быть, поэтому чтение Лермонтова – из тех интимных наслаждений, что и рассматривание собственных подростковых фотографий, которые мы очень любим наедине с собой и к которым очень неохотно допускаем окружающих. Поэтому все, что я буду говорить, чрезвычайно субъективно и почти наверняка рассчитано на несогласие, но, может быть, именно это и интересно.

Начал бы я с одного из самых загадочных лермонтовских стихотворений, которое представляет собой, на мой взгляд, скрытый автопортрет и в этом качестве наиболее интересно. Речь идет о «Морской царевне».

В море царевич купает коня;

Слышит: «Царевич! взгляни на меня!»

Фыркает конь и ушами прядет,

Брызжет и плещет и дале плывет.

Слышит царевич: «Я царская дочь!

Хочешь провесть ты с царевною ночь?»

Вот показалась рука из воды,

Ловит за кисти шелко́вой узды.

Вышла младая потом голова;

В косу вплелася морская трава.

Синие очи любовью горят;

Брызги на шее как жемчуг дрожат.

Мыслит царевич: «Добро же! постой!»

За косу ловко схватил он рукой.

Держит, рука боевая сильна:

Плачет и молит и бьется она.

К берегу витязь отважно плывет;

Выплыл; товарищей громко зовет.

«Эй вы! сходитесь, лихие друзья!

Гляньте, как бьется добыча моя…

Что ж вы стоите смущенной толпой?

Али красы не видали такой?»

Вот оглянулся царевич назад:

Ахнул! померк торжествующий взгляд.

Видит, лежит на песке золотом

Чудо морское с зеленым хвостом;

Хвост чешуею змеиной покрыт,

Весь замирая, свиваясь дрожит;

Пена струями сбегает с чела,

Очи одела смертельная мгла.

Бледные руки хватают песок;

Шепчут уста непонятный упрек…

Едет царевич задумчиво прочь.

Будет он помнить про царскую дочь!

Это стихотворение, по-лермонтовски язвительное и по-лермонтовски горькое, может быть трактовано на двух разных уровнях. Хотя я думаю, что там гораздо большее количество пластов, просто два плана наиболее очевидны. Первый – самый простой – это та самая любовная удача, которая сопровождает и Лермонтова, и всех его любимых героев. Вот она, любовная удача, и вот то, чем она оборачивается, потому что вытаскиваешь-то чаще всего на берег «чудо морское с зеленым хвостом», с которым теперь непонятно как жить.

Гораздо более глубокий пласт, на мой взгляд, уловила Новелла Матвеева:

Я к мастеру вошла однажды в дом

И вдохновенье, кажется, спугнула.

Оно со свистом шлепнулось со стула,

Зеленое, с раздвоенным хвостом.

Здесь поймана та глубочайшая сущность искусства, которая сначала соблазняет младой главой, синими глазами, перлами брызг – чем угодно, а потом оказывается страшным морским чудовищем, которое губит тебя целиком или гибнет вместе с тобой. Вот это и есть та роковая сущность власти, той власти над искусством, над словом и людьми, которую Лермонтов чувствовал с самого начала. Не случайно Толстой о нем сказал: «Он начал сразу, как власть имеющий».

А изнанка этой власти такова: это расчеловечивание, и тот, кто предан искусству, тот, кто получил его во власть, не должен удивляться, если после этого он и сам превратится в «чудо морское с зеленым хвостом».

Идея власти, идея великого поприща, которому не суждено было свершиться, проходит через все лермонтовские тексты. Это, пожалуй, единственный его сквозной мотив, который мы находим во всем бесконечном разнообразии его сочинений. И конечно, за десять неполных лет создать такой мощный корпус текстов, из которых уж как минимум три четверти тянут на беспримесное совершенство, – это исключительная одаренность.

Но при всей невероятной интенсивности и разнообразии его творчества только одну тему мы встречаем здесь с поразительным постоянством. Это тема власти, власти бесполезной, бессмысленной, власти, которой нечем владеть, власти, которая обращена на мучительство вместо того, чтобы быть обращенной на созидание.

Мы слишком долго увлекались социологической критикой. Сегодня начали от этого избавляться: кто-то в пользу структурализма, кто-то в пользу фрейдизма, кто-то еще в пользу каких-нибудь бессмысленных измов. Мы совершенно забываем о тех условиях, которые никак не сбросишь со счетов, в которых Лермонтов жил и творил, об условиях чудовищного разочарования, пустоты, топтания на месте, николаевской тоски и безвыходности.

Лермонтов – наш брат и современник в высшем смысле, потому что и нам достались те самые сороковые годы, которые убили его, и нам предстоит как-то нащупывать выход из безвременья. В этом смысле он наш брат именно потому, что в нем совершается глубочайшая, отчаяннейшая работа разочарования – работа по-своему очень благотворная и совершенно необходимая. В конце концов, две крайние точки его пути – это, с одной стороны, пафосное, полное безоглядной веры в Россию «Бородино», а с другой – «Прощай, немытая Россия…», которое так не нравится патриотам, что они все время пытаются объявить его минаевской фальшивкой. Хотя, если бы Минаев умел так писать, другая была бы его литературная судьба.

Во всякой крупной мировой религии обязательно есть очень интересная фигура, фигура заочного ученика, того, который не знаком лично с учителем, того, который наследует ему косвенно, того, который подобрал идею или которого, если угодно, подобрала идея и сломала его жизнь пополам. В христианстве такой фигурой становится Савл, который по пути в Дамаск увидел Иисуса и услышал от него: «Савл, что гонишь меня?» – и стал Павлом, главным христианским автором.

При Пушкине, безусловно, христологической фигуре, при христологической роли Пушкина мы должны признать, что Лермонтов – некий Савл при нем, Павел, жизнь которого переломилась в 1837 году, переломилась именно на тексте «Смерть поэта». И та титаническая работа, которую проделал Лермонтов над собой в эти четыре года, сделавшись из вполне вольнодумного, но лояльного юнкера главным оппозиционером режиму, единственным, если угодно, его оппозиционером, эта работа для нас сегодня чрезвычайно, болезненно актуальна. И то, что сделал Лермонтов, мне представляется чрезвычайно важным не потому, что это революция политическая, а потому, что это революция метафизическая: то, что сделал Лермонтов с русской литературой и с собственным литературным даром, посильно каждому – это путь не влево и не вправо, а путь вверх, путь ввысь, к метафизике.

Мережковский вполне прав, говоря, что русская литература, увы, пошла не по пушкинскому пути – эллинскому пути всеприятия. Мимо пушкинского солнца русская литература прошла и поспешила лермонтовским, лунным путем, путем лермонтовской дихотомии. Потому что если эллинский мир Пушкина един, в нем все человеческое – и добро, и зло, то мир Лермонтова уже бескомпромиссно расколот, как мир раннего христианства расколот на грубый, ненавистный, презираемый мир и горние недосягаемые выси, на «скучные песни земли», которые никогда не могли заменить душе звуки небес, и на те дальние, непостижимые, невыразимые словами видения, которые становятся сюжетом лермонтовской поэзии. Пожалуй, Лермонтов – самый абстрактный, самый метафизический, самый сентиментальный из русских поэтов. Все, что видит он вокруг себя, вызывает у него глубокую, закоренелую, желчную ненависть, а то, что видит он в собственных грезах, провожая взглядом облака над Казбеком, внушает ему чувства более чистые, чем детская надежда, чем детский сон. Невозможно представить себе, что одна рука писала уланские поэмы, юнкерские поэмы, «Тамбовскую казначейшу» – и «Тучки небесные, вечные странники…» или «Дубовый листок оторвался от ветки родимой…». Ведь в самом деле, те стихи одинокого книжного ребенка, что пишет он в 1841 году за месяцы до смерти, невообразимы в устах лирического героя, к которому мы привыкли по его романтическим поэмам, по «Демону» и даже по «Герою нашего времени». Это немыслимо, несоединимо в одной душе, но именно потому так небесны, так невыразимо слезны, так сентиментальны звуки его интимной лирики. Именно потому так невероятно чиста эта детская надежда, когда все вокруг не внушает ничего, кроме омерзения, все требует:

…смутить веселость их

И дерзко бросить им в глаза железный стих,

Облитый горечью и злостью.

И этой горечи и злости в лермонтовских текстах мы найдем больше, чем у кого-либо другого из русских литераторов.

Ираклий Андроников был глубоко прав, когда проследил динамику лермонтовских портретов, как уцелевших, немногих живописных, включая знаменитый автопортрет в бурке (1838 года), так и словесных. Одни говорят об огромных детских, ласковых, печальных, прелестных глазах, другие – «Это были не глаза, а длинные щели… Это были узкие, презрительно смеявшиеся щелки… Глаза были небольшие, черные, быстро бегавшие…» Одни вспоминают, что никто не мог выдержать его взгляда, другие говорят, что не было более очаровательного собеседника и ничего не могло быть упоительнее, как глядеться в его радостные, всегда ласковые глаза. Один вспоминает, что, когда Лермонтов умер, рыдал весь Пятигорск, а отказавшийся его отпевать священник говорит: «Вы думаете, кто-нибудь плакал? Все радовались!»

Когда эти цитаты сводятся рядом, возникает непримиримое противоречие, но именно из этого противоречия высекается наша глубоко личная искра. Мы тоже хотели бы такого раздвоения личности, мечтали бы о нем. Только лермонтовская бескомпромиссность помогла ему удержать в себе эти полюса – мы-то примиряемся сто раз на дню.

Удивительно и то, что Лермонтов предстает фигурой невероятно противоречивой у Окуджавы. Окуджава о нем принимался писать следующий свой роман после «Похождений Шипова» и обратил внимание на историю, которая легла потом в основу «Путешествия дилетантов». Окуджава перечитал все записки Мартынова (он трижды их начинал, все они не доведены до конца), и в начале каждой из этих мемуарных глав Мартынов, убийца Лермонтова, говорит: «Да, я убил его. Да, я жестоко раскаиваюсь, да, я все понимаю… И все-таки… Если бы это повторилось, я бы убил его еще раз…» И вот после этого Окуджава говорит: «Вот здесь я впервые задумался, что, наверно, что-то в нем было не вполне так…» И это говорит Окуджава, написавший самое трогательное стихотворение о Лермонтове во всей русской литературе:

Застенчивый, сутулый и неловкий,

Единственный на этот шар земной,

На Усачевке, возле остановки

Лермонтов возник передо мной…

Идеальный образ, который еще и утешает:

Мой дорогой, пока с тобой мы живы,

Все будет хорошо…

Вот эта невозможная, немыслимая, несводимая в одно личность и стала матрицей для дальнейшего развития всей русской литературы, которая слышит звуки небес, ненавидит скучные песни земли, не может свести это в одно и живет всегда в этих двух мирах. Вместо того чтобы жить в реальности, живет всегда как герой Федора Сологуба: либо в мире страшного недотыкомства, в мире мелких бесов, либо на звезде Маир и звезде Ойле. Лермонтов первым обозначил этот страшный разлом, и вернуться к пушкинской цельности ни у кого уже после этого в русской литературе не получалось.

Но согласимся, что при некоторой гибельности такого пути в смысле социальном, при трагизме такого пути в смысле бытовом это дает, и только это дает великие художественные результаты. Потому что если бы не грязь, не отвращение и не злоба таких стихов, как «Дума», я уж не говорю про игривые лермонтовские шалости ранних лет, то никакой тебе «тучки золотой на груди утеса-великана». Именно этим страшным взаимным отторжением и обеспечены две великие высокие волны русской литературы. Не будь этой внутренней вражды, у нас никогда не было бы не то что русского романтизма, довольно, кстати, вялого, но и русского реализма, который весь стоит на том же надрыве и том же омерзении. А именно омерзение есть величайшая литературная сила, самый мощный литературный прием.

Революция, в русском стихе Лермонтовым произведенная, связана не только с бесконечным тематическим разнообразием, с широким привлечением Востока, с интересом к Востоку, с интересом к исламу с его непримиримостью и аскезой. Прежде всего эта революция связана с тем, что именно с Лермонтова в русскую поэзию широко входит трехсложный размер. Мне могут возразить и возразят наверняка, что это мелкая, формальная деталь, но переход поэзии с двусложника на трехсложник сродни революции в кинематографе – с переходом с 2D на 3D. Именно третий слог придает русской строфе, русской поэтической стопе объем, ту трехмерность, с которой начинается подлинно великая русская поэзия. Потому что пушкинская гармоническая ясность и цельность недостижима более. Это мир превосходный, по-своему глубокий – и все-таки этот мир пока еще написан на ровной поверхности, он не обрел еще подлинной глубины. Настоящая трагическая глубина, глубина человеческой натуры и глубина небес впервые открывается нам у Лермонтова. Мы можем говорить, конечно, о религиозной лирике Пушкина, о великом каменноостровском цикле 1836 года «Отцы-пустынники и жены непорочны…», в конце концов, и «Гавриилиада» – религиозное произведение, только понятое по-вольтеровски. Но о подлинно мистическом опыте переживания мы можем говорить в русской литературе только начиная с Лермонтова.

Проследить это проще всего на примере «Ветки Палестины». Лермонтов очень часто и не без удовольствия пользовался пушкинским поэтическим антуражем. Вот он берет обычный пушкинский «Цветок», прелестный и, в сущности, совершенно альбомный мадригал, поделку, которая Пушкину не стоила никакого труда, хотя несет на себе благоуханный отпечаток гармонической его личности:

Цветок засохший, безуханный,

Забытый в книге вижу я;

И вот уже мечтою странной

Душа наполнилась моя:

Где цвел? когда? какой весною?

И долго ль цвел? и сорван кем,

Чужой, знакомой ли рукою?

И положен сюда зачем?

На память нежного ль свиданья,

Или разлуки роковой,

Иль одинокого гулянья

В тиши полей, в тени лесной?

И жив ли тот, и та жива ли?

И нынче где их уголок?

Или уже они увяли,

Как сей неведомый цветок?

Вот что делает из этого же сюжета Лермонтов, отталкиваясь от пушкинского образца:

Скажи мне, ветка Палестины:

Где ты росла, где ты цвела?

Каких холмов, какой долины

Ты украшением была?

У вод ли чистых Иордана

Востока луч тебя ласкал,

Ночной ли ветр в горах Ливана

Тебя сердито колыхал?

Молитву ль тихую читали

Иль пели песни старины,

Когда листы твои сплетали

Солима бедные сыны?

И пальма та жива ль поныне?

Всё так же ль манит в летний зной

Она прохожего в пустыне

Широколиственной главой?

Или в разлуке безотрадной

Она увяла, как и ты,

И дольний прах ложится жадно

На пожелтевшие листы?..

Поведай: набожной рукою

Кто в этот край тебя занес?

Грустил он часто над тобою?

Хранишь ты след горючих слез?

Иль, божьей рати лучший воин,

Он был, с безоблачным челом,

Как ты, всегда небес достоин

Перед людьми и божеством?..

Вот здесь лермонтовский выход вверх, его прорыв в совершенно другое религиозное измерение.

Заботой тайною хранима

Перед иконой золотой

Стоишь ты, ветвь Ерусалима,

Святыни верный часовой!

Прозрачный сумрак, луч лампады,

Кивот и крест, символ святой…

Всё полно мира и отрады

Вокруг тебя и над тобой.

Тот же лермонтовский прорыв в метафизику, его религиозная, небывалая чистота, небывалая гармоничность и в таких его стихах, как «Я, Матерь Божия, ныне с молитвою…», «Завещание», – да мало ли у него стихов о смерти, о загробном ожидании? То же «Выхожу один я на дорогу…». Его поэзия принципиально неотмирна, и в этом смысле откровенно полемичен его «Пророк» по отношению к пушкинскому.

Есть распространенная точка зрения, что лермонтовский «Пророк» – это всего лишь пушкинский «Пророк» после разгрома декабристского восстания. Разумеется, это не так. Разумеется, это гораздо глубже, разумеется, пушкинский «Пророк» переосмыслен Лермонтовым.

И тут имеет смысл напомнить пушкинского «Пророка», тот текст, который Пушкин вез с собой в бумажнике, когда ехал на встречу с Николаем в сентябре 1826 года после московских коронационных торжеств (весьма символично, что московских), и после аудиенции неожиданно обнаружил этот листок выпавшим из кармана, обнаружил уже на ступеньках дворца. Слава богу, его никто не тронул, но что, если бы они прочли последнее черновое четверостишие «Восстань, восстань, пророк России…», от которого он впоследствии отказался?

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился,

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился.

Перстами легкими как сон

Моих зениц коснулся он.

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы.

Моих ушей коснулся он, —

И их наполнил шум и звон:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

И он к устам моим приник,

И вырвал грешный мой язык,

И празднословный и лукавый,

И жало мудрыя змеи

В уста замершие мои

Вложил десницею кровавой.

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул,

И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул.

Как труп в пустыне я лежал,

И Бога глас ко мне воззвал:

«Востань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».

Вот здесь, собственно, Пушкин заканчивает, а Лермонтов начинает следом:

С тех пор как вечный судия

Мне дал всеведенье пророка,

В очах людей читаю я

Страницы злобы и порока.

Провозглашать я стал любви

И правды чистые ученья:

В меня все ближние мои

Бросали бешено каменья.

Посыпал пеплом я главу,

Из городов бежал я нищий,

И вот в пустыне я живу,

Как птицы, даром божьей пищи;

Завет предвечного храня,

Мне тварь покорна там земная;

И звезды слушают меня,

Лучами радостно играя.

Когда же через шумный град

Я пробираюсь торопливо,

То старцы детям говорят

С улыбкою самолюбивой:

«Смотрите: вот пример для вас!

Он горд был, не ужился с нами:

Глупец, хотел уверить нас,

Что Бог гласит его устами!

Смотрите ж, дети, на него:

Как он угрюм, и худ, и бледен!

Смотрите, как он наг и беден,

Как презирают все его!»

Пророк Лермонтова бежал в пустыню вовсе не потому, что «провозглашать я стал любви и правды чистые ученья», а «в меня все ближние мои бросали бешено каменья» – этого как раз можно было ожидать. Бежал он потому, что только в пустыне ему покорна тварь земная, что только в пустыне он может осуществиться. И именно эта благодатная и благотворная пустыня так манит Лермонтова всегда. Он так любит безлюдные пейзажи, так любит облачную лазурную степь, внутри которой ничего, кроме вечно холодных и вечно свободных облаков. Это третье религиозное измерение, которого почти нет у Пушкина или которое он стыдливо скрывает. У Лермонтова же оно наиболее очевидно в знаменитых его первых русских трехсложниках.

Тучки небесные, вечные странники!

Степью лазурною, цепью жемчужною

Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники

С милого севера в сторону южную.

Кто же вас гонит: судьбы ли решение?

Зависть ли тайная? злоба ль открытая?

Или на вас тяготит преступление?

Или друзей клевета ядовитая?

Нет, вам наскучили нивы бесплодные…

Чужды вам страсти и чужды страдания;

Вечно холодные, вечно свободные,

Нет у вас родины, нет вам изгнания.

Вот здесь, в само́м трехсложном членении, в само́й трехстрофной композиции стихотворения, совершенно явственно заложены все три основных пункта этой странной лермонтовской диалектики: самоотождествление с другими изгнанниками небесными, поиск себе какой-никакой параллели в окружающем мертвом холодном пространстве, поиск какого-то спутника, который, как и он, стремится на ненавистный юг, заканчивается в результате признанием того, что ТАМ нет ни милосердия, ни страдания, нет ни клеветы, ни дружеских еще более неуклюжих попыток помочь – нет ничего человеческого; и взгляд поднимается вверх, к вечному холоду и вечной свободе. Это выход через расчеловечивание, такое же расчеловечивание, какое видим мы в «Морской царевне». Но никакого другого пути, кроме как стать настоящим нечеловеком, в этом мире нет, любой другой вариант – это пресмыкание, перерождение, вырождение и так далее.

Ведь лермонтовский Печорин, первый сверхчеловек в русской литературе и, боюсь, последний, – сверхчеловек не от хорошей жизни. Сверхчеловеком становятся там, где нет возможности человеческого, где нет перспективы, нет веры, нет мира, где нет человечности во взаимоотношениях. Потому что каждый – и это особенно заметно в «Герое…» – каждый стремится только к самоутверждению. Выход один: отринуть постепенно все человеческое, перерасти его и сделаться тем чудовищным, тем ненавистным для всех существом, которым мы застаем в финале Печорина.

Почему композиция «Героя…» так противоречива, так нескладна? Хронологически все было бы легко выстроить: сначала «Тамань», потом «Княжна Мери», потом «Бэла», «Максим Максимыч», и где-то рядом с «Максимом Максимычем» болтается одинокий «Фаталист», маленький рассказ, который, казалось бы, ничего не добавляет к рассказу основному, но сообщает ему глубочайшее, то самое метафизическое измерение. Тем не менее начинается все с «Бэлы», продолжается «Максимом Максимычем» – с тем чтобы мы увидели Печорина максимально отвратительным, предельно отталкивающим. Он и авторским-то взглядом увиден без любви. А в Предисловии к «Журналу Печорина» сказано: «Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер. Это известие меня очень обрадовало». Почему обрадовало? Потому что герою и автору важно с самого начала явить то, чем он заплатил. Важно с самого начала показать абсолютную отделенность Печорина от мира людей. И с Максимом Максимычем он выпить не хочет. И Бэлу ему не жаль. Но вот для того, чтобы мы увидели героя сначала столь отталкивающим, а в конце заглянули бы в его душу и поняли причины этого перерождения, – для того и нужна эта странная, вывернутая наизнанку композиция «Героя нашего времени».

Конечно, надо сделать скидку и на молодое самолюбование, и на страшное количество дешевых, поверхностных и часто подражательных афоризмов. И на то, что Печорин, в общем, недалеко ушел от Грушницкого. Но при крайней своей молодости (в двадцать пять лет роман написан) Лермонтов все-таки сумел выполнить главную задачу – показать, как человек, наделенный великой силой, не находит ей применения и в результате вырождается хоть и в монстра, но в монстра великого.

Мы не видим, в чем величие Печорина, мы не знаем его стихов, если он их пишет, мы почти не знаем его прошлого, мы не видим его в любви, потому что эпизод с Верой – это верхушка айсберга. Мы ничего не знаем, но мы догадываемся. Мы понимаем, что этот человек, столь безжалостный к себе, носит в себе огромные нереализованные возможности, которые, как кислота, травят его каждую секунду. И это расчеловечивание Печорина и есть то, за что мы ему прощаем. Потому что мы понимаем, что другой путь – это путь Максима Максимыча, путь простого человека, который, кстати, так понравился Николаю I. Николай, который сопроводил известие о гибели Лермонтова словами: «Собаке собачья смерть», – чем вызвал негодование даже в собственном доме, этот самый Николай писал жене: «Я уж понадеялся, что героем нашего времени будет Максим Максимыч». Но путь Максима Максимыча – это путь тупиковый, путь унизительный. В очерке Лермонтова «Кавказец» показан финал этого пути: красный нос, хриплый голос, бессмысленные воспоминания, нищета и одиночество. Как бы мы ни любили Максима Максимыча, видеть себя на его месте не хотел бы никто из нас.

Печорин побеждает, во всяком случае, морально побеждает в наших глазах только благодаря одному очень точному замечанию из «Тамани», когда в финале этой удивительной повести (Бунин вообще считал, что это лучшее, что есть в русской прозе) он вдруг говорит: «И зачем было судьбе кинуть меня в мирный круг честных контрабандистов?» Честных – потому что они контрабандисты, и только. Они полностью вписываются в свою социальную роль. Они честно и до конца играют ее: им положено воровать – они воруют, положено убивать случайного свидетеля – пытаются убить. А Печорин не вписывается ни в одну нишу, поэтому проносится по чужим жизням как метеор, только сокрушая их, ломая, уничтожая все на своем пути. И в этом-то и заключается его величие – в нежелании вписываться в те жалкие ниши, которые реальность оставляет миру, в нежелании быть человеком этой эпохи. Он потому и есть герой нашего времени, что он герой ненашего времени, никакого времени, что он герой вне любой условности.

И немудрено, что главным героем его становится такой персонаж, как Наполеон. И другой замечательный трехсложник, едва ли не лучший амфибрахий в русской литературе, Лермонтов посвящает ему, когда «Воздушный корабль» Цедлица перелицовывает на новый лад:

По синим волнам океана,

Лишь звезды блеснут в небесах,

Корабль одинокий несется,

Несется на всех парусах…

Но этот демонический образ удивительным образом разрушает сквозной инвариант лермонтовской любовной лирики. Лермонтовский лирический герой, в отличие от Печорина, очень сентиментален и лиричен. Он не может поступить с чистотой, с невинностью так, как поступает с ней Печорин в «Княжне Мери», довольно жестоко насмеявшись над милой девочкой. Лирический герой Лермонтова как раз скучает по абсолютной чистоте и влюбиться может только в абсолютную чистоту. Вот здесь его главная любовная драма. Вспомним себя подростками, и мы поймем, почему это нас так трогает. Лермонтовская любовная тема – это какое-то продолжение исламской мечты о вечных гуриях, которые всегда остаются девственницами, сколько бы ими ни обладали. Лермонтовский герой – он из «Сказки для детей», задуманной Лермонтовым поэмы в сорок песен, из которой написано двадцать семь строф. Вот эта вечная мечта, когда странный Мефистофель, странный бог зла, такой демон, прилетевший в Петербург, любуется вариацией княжны Мери – петербургской девочкой, едва развившейся:

На кисее подушек кружевных

Рисуется младой, но строгий профиль…

Мефистофель любуется этой чистотой и боится, не может ее взять именно потому, что тогда она перестанет быть ангелом. И так же последовательно этот сюжет реализуется и в «Демоне», где Демон мечтает только об абсолютно недоступном. Потому что стоит ему завладеть Тамарой, как в ту же секунду он перестанет ее желать. Вот отсюда вечная трагическая тема. Лермонтов, в отличие от Пушкина, не мечтает о женщине равной, не мечтает о женщине-собеседнице, не мечтает даже о мадонне семейного очага, потому что ничего ужаснее семейного очага он не может себе представить. Помните, как Печорин говорит о возможности тихого счастья – и тут же с негодованием отбрасывает ее?

Я, как матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига: его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети ему мирное солнце; он ходит себе целый день по прибрежному песку, прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную даль: не мелькнет ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину от серых тучек, желанный парус, сначала подобный крылу морской чайки, но мало-помалу отделяющийся от пены валунов и ровным бегом приближающийся к пустынной пристани…

Ничего этого для него нет. Для него есть только вечная тоска по тому недосягаемому идеалу, который он, едва заполучив, немедленно проклянет.

И эта, может быть, подростковая, может быть, смешная идиллия, к сожалению или к счастью, отзывается в нас самой невероятной, самой больной нотой. Это наша тринадцати-четырнадцатилетняя мечта о том, что никогда не будет нашим. Многие говорят о том, что Лермонтов – писатель для подростков. Но тот, кто не читал Лермонтова подростком, тот в тридцать – глубоко обделенный человек. Может быть, потому, что не перенес этой кори, не перенес этой прививки.

Лермонтов не только наш вечный спутник – это наше воспоминание о потерянном аде отрочества, об отроческой пустыне. Но тем не менее без этого ада душа никогда не была бы совершенной. Больше того, из этого ада так невероятно чиста, так недосягаема вот эта лазурная степь, та пустыня, о которой мы не перестаем мечтать.

Сегодня мы живем – не скажу в лермонтовской ситуации, но в лермонтовской декорации, скажем так. Мы живем в мире, который предоставляет нам возможности для сверхчеловечности. Вокруг полно добрых, милых, порядочных людей, которые, может быть, гораздо лучше Печорина, которые, может быть, человечнее Печорина, но мы должны помнить и о том, что соблазн великой души тоже остается, и дай бог, если она реализуется в творчестве. В конце концов, Лермонтов мог бы повторить о себе предсмертные слова Отто Вейнингера: «Я умираю, чтобы не стать убийцей». Может быть, это выход для единиц. Но, по крайней мере, никто не запретит нам мечтать о порыве за пределы человеческого, которым дышит каждая лермонтовская строчка. И хотя мы никогда не станем, как он, и не должны стать, как он, но каким-то далеким веянием рая его поэзия должна для нас остаться. Потому что, если об этом не помнить, вся наша жизнь сведется к скучным песням земли.

Три кавказских пленника: Пушкин, Лермонтов, Толстой

Не так часто это бывает, что три ведущих русских писателя, связанные с Кавказом биографически и мировоззренчески, пишут три текста с одинаковыми названиями – «Кавказский пленник».

Для Пушкина «Кавказский пленник» – поэма этапная, начатая в Гурзуфе в 1820 году и завершенная в 1821-м. Самая популярная поэма Пушкина, во всяком случае, при его жизни. Мало того, что она ходила по России в бесчисленных списках еще задолго до публикации, мало того, что цитатами из нее обменивались, как паролями, как мы можем судить по переписке современников, но она превратилась почти сразу после своего появления в балет, который в Петербурге с успехом шел. Из всех романтических поэм Пушкина она пользовалась наибольшей славой, и именно за это Пушкин ее не любил. Известен его устный отзыв, в котором он говорит, что эта вещь много ниже «Руслана и Людмилы», хотя по стиху, безусловно, лучше, безусловно, сложней. Как учит опыт русской литературы, с Пушкиным лучше соглашаться.

Если рассмотреть «Кавказского пленника» объективно, без придыхания и пиетета, с которым мы рассматриваем большинство пушкинских вещей, придется заметить, что здесь налицо абсолютно ходульный романтический сюжет и при этом великолепное наполнение. Во-первых, четкий, чеканный, удивительно звонко звучащий стих, во-вторых, это начало перехода русской поэзии, перехода от книжного, байронического романтизма, на который молодой Пушкин оглядывается, к тому реализму, который мы увидели в «Онегине». Скажу больше. Поскольку «Онегин» задумывался как произведение сатирическое и в известном смысле пародийное, объектом пародии здесь служит не только байроновский «Дон Жуан», но и в огромной степени собственная поэма «Кавказский пленник». Потому что, если мы вспомним ключевую сцену объяснения Онегина с Татьяной, это та же самая сцена объяснения пленника с молодой черкешенкой, просто перенесенная в русскую усадьбу.

Но интересно в версии сюжета поэмы не это, не то, как он трансформируется в сатирической ткани «Онегина», – интересно то, как выстраивается очень глубокий, по-своему сложный сюжет «Кавказского пленника», который и изобличает в Пушкине гения. Дело в том, что это очень важная, сущностная особенность пушкинской поэтики. Особенность большинства пушкинских эпических текстов, поэм, романов в стихах, драмы «Борис Годунов» заключается в еле заметном смещении угла зрения, когда дается традиционный вроде бы конфликт, и вдруг в прологе, эпилоге, комментарии он разворачивается в иную плоскость. Как самый известный случай – огромное, занимающее почти треть поэмы, вступление у «Медного всадника». Сам по себе сюжет «Медного всадника», может быть, не представлял бы ничего сложного. Но вступление помещает этот эпизод в огромный исторический контекст.

«Кавказский пленник» весь держится на эпилоге. Потому что сама по себе схема «Кавказского пленника», тоже очень важная, тоже очень влиятельная для русской литературы, строится довольно просто: это история о столкновении пресыщенной, охладелой, во многих отношениях духовно иссякшей европейской цивилизации и цивилизации традиционной, коренной, архаичной. Еще Синявский заметил, что Пушкин, изображая столкновения, всегда болеет за обе стороны. Это очень видно и в стихотворении «Делибаш», где он радуется: «Делибаш уже на пике, а казак без головы», это видно практически во всех стихотворениях кавказского цикла: Пушкин одинаково любуется и русскими солдатами, и горцами. Он и в «Полтаве» болеет и за Карла, который «мучим раной», и за Петра, который «за учителей своих / Заздравный кубок подымает». И в «Кавказском пленнике» Пушкина равно пленяют обе стороны. С одной стороны, он симпатизирует, как романтический традиционный автор, пленнику. Это, во-первых, человек, действительно много думавший («Кто жил и мыслил, тот не может / В душе не презирать людей», как мы помним из «Онегина»), но это не пошляк, в отличие от Онегина, Пленник – это прежде всего храбрый воин, человек, который поехал на Кавказ искать смерти, потому что пережил, как и Пушкин, серьезную любовную драму: он отвергнут женщиной, которая его не поняла. Это не просто молодой байронит, это сложный человек, потому и гибнущий от этой сложности, что хочет погрузиться в мир более примитивный, от своей сложной любви, от своей духовной пресыщенности перейти к тому миру, где имеют ценность простые вещи: жизнь, смерть, глоток воды в жару. Это вполне сознательное опрощение, которое во многих отношениях предсказывает опрощение толстовцев и героев уже второй половины века.

Противостоит ему здесь культура, которой Пушкин тоже любуется. Нельзя не заметить, с каким восхищением, без малейшей насмешки, описывает он простые горские нравы и главную добродетель этого мира, которая в системе ценностей Пушкина, радикально христианской, почти самурайской, имеет самый большой вес.

Главная добродетель, которую ценит Пушкин в горцах, – это пренебрежение к смерти и постоянная забота о том, как ты выглядишь, как не дать противнику показать, что ты спасовал. Для Пушкина горец – человек, постоянно живущий на лезвии ножа, на грани смертельного риска, и поэт этим восхищается. Восхищается дисциплиной и слаженностью этой жизни, и великолепной боевой осанкой горцев, и аскетизмом их быта, и гордым, неприступным, таинственным видом их женщин. Для Пушкина эта культура прежде всего примечательна своим полным отказом нравиться чужеземцу. Она глубоко самостоятельна внутренне. Она существует по своей логике. Для горцев пленник – забавное чудо, и, может быть, черкешенка эта безымянная именно потому его и полюбила, что он совсем другой. Он человек, измученный выбором, – для горцев выбора нет, поэтому она, узнав, что он принадлежит другой, остается ему верна. Он – человек, измученный разнообразными вариантами, – для горцев вариантов нет. Для них существует, во-первых, фаталистическое абсолютно мировоззрение, диктуемое Кораном, и, во-вторых, раз сделанный выбор им довлеет: черкешенка не может пленника разлюбить, это было бы предательством. И даже зная, что он принадлежит другой, она помогает ему бежать и убивает себя. Это для нее единственно возможный, тоже в каком-то смысле самурайский выбор.

Это противостояние двух культур, которое Пушкин почувствовал очень точно, стало главным сюжетом девятнадцатого века, и думаю, что и двадцатого, потому что Пушкин наметил проблематику, которая во время чеченской войны всплыла очередной раз, ничего в этом смысле не изменилось. Другое дело, что в эпилоге поэмы эта коллизия снимается, – и снимается коллизией куда более насущной и актуальной – ее снимает государство: «Смирись, Кавказ, идет Ермолов». Отношения России и Кавказа, отношения архаической, по-своему очень достойной культуры и модерна с его душевным холодом, – эта драма могла бы иметь совершенно неочевидные продолжения. Но в нее вмешалось государство, покорило Кавказ военной силой, и эта драма снялась или, скажем, законсервировалась, превратилась в скрытый гнойник. Едва намеченный конфликт двух мировоззрений военная сила превратила в грубую милитаристическую процедуру покорения. И в результате «Кавказский пленник» – это не поэма о том, как пленник соотносится с пленившим его народом, это поэма о том, как Кавказ сам становится пленником этого государства. Вот та коллизия, которая потом намечена была у Лермонтова в «Споре»: Кавказ «Шапку на брови надвинул – / И навек затих». Пушкинский эпилог переводит поэму из морального плана в план военно-политический, вот эта-то коллизия и вызывает наибольший интерес.

При колоссальной популярности «Кавказского пленника», особенно среди русского офицерства, он вызвал довольно неоднозначные трактовки у современников Пушкина. В частности, Вяземскому, который начинал как оголтелый либерал, а потом, к 1880 годам, стал таким же оголтелым консерватором. принадлежит отзыв о «Кавказском пленнике»:

Мне жаль, что Пушкин окровавил последние стихи своей повести… Поэзия не союзница палачей… гимны поэта не должны быть никогда славословием резни.

Мы понимаем, что Ермолов – далеко не сатрап режима, благодаря его предупреждению спасся Грибоедов. Ермолов покровительствовал ссыльным декабристам – в общем, мы знаем другого Ермолова. Но для современников Ермолов – носитель начала зверского. Это крайне жестокий покоритель Кавказа, его рассматривали в одном ряду с Муравьевым – душителем Польши. «Польша и Кавказ, – говорил Дюма, – это два гнойника на теле России, с утратой обеих этих частей России когда-то предстоит смириться». Как видим, его пророчество сбылось наполовину. Ермолов, воспетый Пушкиным в финале, – не тот человек, который разрешает этот конфликт, это человек, который загоняет конфликт в глубину, который оставляет его тлеть. И финал поэмы рассказывает, как российское государство сняло конфликт архаики и модерна: архаика и модерн оказались в этом государстве на равных правах, одинаково под его тяжелой пятой.

«Кавказский пленник» – глубочайшая поэма о том, как в России в условиях экспансии Российской империи большинство конфликтов теряет свою актуальность. Остается только один конфликт – конфликт свободы и несвободы. О Пленнике говорится: «Свобода! Он одной тебя / Еще искал в подлунном мире». И вот он выходит на свободу – а куда он возвращается? Он возвращается в военный лагерь, в котором перекликались сторожевые казаки. Он из одной несвободы попадает в другую, армейскую, имперскую. Финал многозначителен, и в этом глубочайшее пушкинское прозрение, которое современникам было, конечно, неясно.

Поэма Лермонтова написана в четырнадцатилетнем возрасте и как таковая не может рассматриваться всерьез именно потому, что это произведение, во-первых, наивное, во-вторых, лоскутное. Автор пока только репетирует эпический жанр, щедрой рукой тащит из Пушкина, причем из разных текстов, в том числе из только что напечатанной шестой главы «Онегина». Примечательно здесь одно: беря пушкинский сюжет, Лермонтов в значительной степени корректирует две вещи. У Пушкина песня черкешенок – это один из самых знаменитых впоследствии, многократно положенных на музыку его текстов «Не спи, казак: во тьме ночной / Чеченец ходит за рекой». Это песня агрессивная, которая призывает быть настороже. У Лермонтова же песня мирная, любовная, почти идиллическая. Она отражает лермонтовское отношение к Кавказу, о котором скажем позже. А вторая значительная перемена – и это выдает в четырнадцатилетнем Лермонтове уже большего психолога, нежели был в двадцать лет Пушкин, – гораздо более жесткая мотивировка гибели героини. У Лермонтова Пленник не выживает, его убивает отец черкешенки, которая помогла пленнику бежать, и ей ничего, кроме самоубийства, не остается. У Пушкина самоубийство от любви – красивый романтический жест. У Лермонтова это неизбежность, обусловленная прямым конфликтом двух чувств: мучительной борьбы любви и долга.

Отношение Лермонтова к Кавказу довольно резко отличается от отношения Пушкина. Кавказ для Лермонтова – это не средоточие агрессивных, или архаичных или опасных тенденций, нет. Кавказ для Лермонтова – это в каком-то смысле рай. Это мир, в котором его душе уютно. Мы не будем утверждать, что душа Лермонтова – это душа христианская, душа добрая или чистая, но нельзя и не заметить, что это душа воина, душа смятенная, борющаяся и не самая добрая. Так вот, Кавказ для Лермонтова – это рай, но это рай, в который не всех пускают. Тот же листок, который «оторвался от ветки родимой», получает от молодой чинары весьма резкий отказ – та же самая ситуация, когда человек, измотанный страстями, истощенный ситуацией морального выбора, ищет приюта и покоя на молодом, девственно свежем Кавказе. И что же он получает в ответ? «На что мне тебя? – отвечает младая чинара. – / Ты пылен и желт, – и сынам моим свежим не пара». Вот это то, что Лермонтов чувствует и слышит на Кавказе: «Чеченец посмотрел лукаво / И головою покачал». Лермонтов хотел бы прийти на Кавказ учиться. Он хотел бы стать листком на этой чинаре. Он хотел бы влиться в эту традицию, потому что эта традиция ему по сердцу. Поэтому Печорин так подлаживается под чеченцев и гордится своей чеченской посадкой. Поэтому сам Лермонтов ищет дружбы с чеченцами. «Он мой кунак», – говорит он с гордостью об одном из них. Он не воспринимает их как врагов. Он воспринимает их как утопическое сообщество, в котором ему, одинокому в Петербурге, наконец нашлось бы место. По Лермонтову, два есть достойных занятия для мужчины: поэзия и война. Он идет на Кавказ, как другие идут в монастырь. Но трагедия в том, что Кавказ его не принимает. Уже в четырнадцать лет Лермонтов понимал, что пленник на Кавказе погибнет. Он здесь не нужен. Ему априори не верят – и больше того, эта цивилизация потому и сохранила себя в такой силе, в таком единстве, в такой абсолютной готовности к испытаниям, что она замкнута. Она не принимает контактов, ей эти контакты не нужны. И кстати, если у Пушкина между Пленником и черкешенкой завязывается не только роман, но и интенсивный диалог, у Лермонтова этого диалога нет. Герои почти не разговаривают. Это бессловесная история, и, может быть, поэтому она так трагична. Для Лермонтова гибель пленника – это предсказание собственной судьбы, понимание ее закономерности.

Кавказ в описании Пушкина предстает прежде всего как место опасности, точка опасности, место почти непрерывного боя. А у Лермонтова в «Кавказском пленнике» это страна райских пейзажей, невероятной красоты, это солнечная страна, страна облаков. Он не случайно помещает сюда впоследствии Демона:

На воздушном океане,

Без руля и без ветрил,

Тихо плавают в тумане

Хоры стройные светил.

Здесь «…в грядущем нет желанья / И прошедшего не жаль». Это райская страна, в которой нет мелочных человеческих чувств. Даже вот той чести, которая так важна для Пушкина, нет. Это как бы загробная страна, страна загробного существования. Но попасть в эту страну можно только ценой смерти, как при жизни нельзя попасть в рай. И поэтому пленник гибнет.

Очень важно, что пушкинская глубоко христианская позиция приемлет, вбирает всё: и ислам («Подражание Корану»), и католическую позицию; пушкинское православие очень широко, очень всетерпимо. Лермонтов же в конце жизни окончательно делает выбор в пользу ислама: «Быть может, небеса Востока / Меня с ученьем их Пророка / Невольно сблизили». Вот это, пожалуй, ключевые слова. Фатализм, присущий исламу, обожествление войны и поэзии, обожествление странничества, определенная жестокость, присущая исламу, – все это чрезвычайно притягательно для Лермонтова. У Пушкина было четкое разграничение поэтического и политического. В 1831 году он пишет тому же Вяземскому, что поведение поляков во время их восстания поэтически очень понятно, и все-таки их надобно как можно скорее задушить. Для Лермонтова принятие чужой веры оборачивается в конечном итоге бегством из России. «Быть может, за стеной Кавказа / Сокроюсь от твоих пашей» – это мечта, которая так или иначе грела его весь остаток жизни.

Что же касается Толстого, то принято считать, что его «Кавказский пленник» относится к последнему периоду его творчества, тематически связан с «Хаджи-Муратом», и вообще это такой поздний голый Толстой, голая проза, практически лишенная его стилистической богатой сложности. Бытует мнение (в основном в головах школьников), что «Кавказский пленник» – что-то времен «Хаджи-Мурата», чуть ли не первоначальный эскиз к нему. Насчет первоначального эскиза, может быть, это и верно. Но «Кавказский пленник» написан между «Войной и миром» и «Анной Карениной». Его пишет Толстой в сорок четыре года, в 1872 году, и в своем эссе «Что такое искусство?» сам называет два удачных произведения. Это «Кавказский пленник» и «Бог правду видит, да не скоро скажет». Лев Шестов, философ-экзистенциалист, анализируя толстовское мировоззрение, пишет: «Ну не может же в самом деле Толстой в своей статье “Что такое искусство?” искренне полагать, что “Война и мир” – плохо, а “Бог правду видит, да не скоро скажет” – хорошо, что “Анна Каренина” – плохо, а “Кавказский пленник” – хорошо». Но Толстой так полагает вполне искренне, и сейчас, с исторической дистанции, видно, что «Кавказский пленник» как минимум не хуже.

Есть известный пример. Когда на раненых проводили испытание пенициллина, советский препарат оказался лучше американского. При том что количество раненых, процент исцелений был одинаков. Но количество пенициллина было разным. Русского препарата давали вдвое меньшие дозы. Его было мало. И вот «Кавказский пленник» – это художественный эффект, достигаемый вдвое, втрое, вчетверо, в десятки раз меньшими средствами. Во-первых, это вещь небольшая и страшно емкая, очень плотно написанная. Во-вторых, обратите внимание, как густо и точно прописан ее вещный мир. Малейшие детали запоминаются. Все, что горцы едят, то, как они надевают одни башмаки на другие, то, как одета Дина, молодая черкешенка, какого роста и сложения Жилин – мы всё это помним.

История «Кавказского пленника» выросла из эпизода 1853 года, когда Толстому было двадцать пять лет. В дневнике уже с привычным для него жестоким самоанализом он пишет, что был в деле и, кажется, вел себя неплохо. Он со своим чеченским другом, но мирным, звали его Садо (он потом перекочует в «Хаджи-Мурата»), охраняли обоз. Напали татары – на самом деле, по всей вероятности, чеченцы. Садо вскинул ружье, хотя оно не было заряжено, это произвело некоторое впечатление, и татары после нескольких выстрелов отстали. Достался им только молодой офицер, под которым подстрелили лошадь: она упала, офицер не смог встать – лошадь придавила ему ногу. Татары подскакали и зарубили его. Этот эпизод, из которого потом вырос «Кавказский пленник», попал в толстовские дневники и остался для него важной пробой, проверкой собственного мужества.

«Кавказский пленник» – быль, как определяет Толстой, – знаменует собой очень важный поворот в толстовской литературной работе. Тут появляются просторечие, сказовость, постоянные просторечные постпозитивные определения: у него было ружье дорогое, лошадь холеная и так далее. Но при этом намечается и некоторый духовный перелом тоже.

Трактовать толстовского «Кавказского пленника» довольно непростая задача. Есть отдельные подробные работы о том, что герои носят знаковые фамилии. Жилин – «жила, жилистый», это напряжение, некоторая аскеза, а Костылин все время опирается на костыль, он несамостоятелен духовно. И в общем, очень многие сводят мораль этого рассказа к тому, что плохо быть толстым, вот Костылин и остался в яме, а худой Жилин спасся.

Конечно, «Кавказский пленник» Толстого совершенно не про это. Тут промежуточный пока еще этап в долгой и очень интересной схеме толстовских отношений с исламом, и прежде всего с Кавказом. Для повести «Казаки» характерен еще некоторый ужас перед Кавказом и понимание, что кавказские традиции, кавказская аскеза, кавказский воинский долг вызывают у русского человека страх и непонимание. Этому противопоставлен добрый дядя Ерошка, который даже бабочку спасает от огня. А в «Кавказском пленнике» эти системы ценностей уже равносильны, и, между прочим, прямого-то конфликта между Жилиным и кавказцами нет. Жилина вообще воспринимают как друга, и больше того, герой способен спастись и выжить в той степени, в которой он примет местную систему ценностей. Он становится почти своим, и более того, многие его качества симпатичны горцам. У него никаких мировоззренческих установок, но у него есть гордость. Помните, как он переводчику велит сказать хозяину: «А ты ему, собаке, скажи, что, если он меня пугать хочет, так ни копейки ж не дам, да и писать не стану. Не боялся, да и не буду бояться вас, собак!» – и намеренно пишет письмо о выкупе так, чтобы оно до матери не дошло. Костылин же податлив, сразу демонстрирует готовность заплатить выкуп. У Жилина умелые руки, он может починить часы, он может починить ружье, он может починить замок – «днем ходит по аулу и рукодельничает». Он сделал Дине куклу и этим фактически спасся. В «Кавказских пленниках» Лермонтова и Пушкина есть некий эротический компонент – ничего этого у Толстого нет. Хотя Дине тринадцать лет и, в принципе, ее по местным законам уже пора выдавать замуж, но она очень инфантильна, она полюбила Жилина за куклу. И что замечательно, у Толстого в его были на маленьком пространстве важно все, даже порядок слов, – Жилин сделал ей куклу с носом, глазами и руками. Нос упоминается в первую очередь – большой горский нос. Эта кукла веселая – в пространстве, почти лишенном юмора. Потом наковырял в яме глины и из глины слепил Дине лошадь и курицу. Вот это художественное начало, которое есть в Жилине, удивительно гармонирует с собственным, пусть аскетическим, но абсолютно сакральным отношением горцев к искусству. Они его полюбили за то, что он умелец и художник.

По мысли Толстого, человек выживает в той степени, в какой он обладает добродетелями горцев, их профессионализмом во владении с оружием, их готовностью к испытаниям. Толстой вовсе не сторонник пользы. Жилин дорог горцам прежде всего, как и Толстому, своей эстетической составляющей. Он легкий. Вот это очень существенная черта толстовской поэтики. Мы Толстого ассоциируем с какой-то тяжестью, с бородой, с пахотой. А между тем как легко, одним касанием, точнейшими деталями сделан «Кавказский пленник», действительно кружево, гравюра. А Костылин тяжелый, и эта сырая тяжесть Толстому неприятна. Толстой любит толстых людей, у него толстые герои всегда хорошие. Это Кутузов, это Пьер Безухов, это круглый Платон Каратаев – все русское доброе и круглое. Но эта толщина должна быть легкой, как толщина Пьера, она должна сочетаться с силой, это не рыхлость, а это физическая сила. Когда Пьер срывает мраморную столешницу и замахивается на Элен, любуясь своей яростью, и ничего не может осмысленного выкрикнуть, кроме торжествующего «Авававава», мы в восторге. И быть толстым, по Толстому, значит прежде всего быть большим, сильным, нужна только легкость, отвратительна тяжесть. А Жилин легкий, его пытаются удержать с помощью тяжести, с помощью колодки, но он умудряется добраться до своих и с этой колодкой. А Костылина уж потом выкупили, «еле живого привезли». Радостные слова, но все-таки ехидные.

«Кавказский пленник» Толстого, повторим, – промежуточная фаза, промежуточная стадия толстовских отношений с Кавказом, компромиссная. Если ты будешь отрицать кавказскую злобу и кавказские архаические традиции, но перенимать лучшее, перенимать кавказскую легкость, гордость, силу, умелость, то это и будет идеалом. У Толстого это синтез, а не противопоставление. К концу своей жизни Толстой пришел к гораздо более мрачному мировоззрению, и не побоюсь сказать, что «Хаджи-Мурат» – это переписанный, подвергшийся ревизии «Кавказский пленник». Бытовые детали сходны, сцена действия, основные физические действия героев, их еда, их одежда, их язык – все сходно. Строй мыслей сходен. Не сходно другое. Главная мысль Толстого в «Хаджи-Мурате» такова: принадлежать к русской имперской бюрократической культуре, культуре Николая Палкина, Николая Павловича, очень плохо. Принадлежать к культуре имама Шамиля с ее такими же жесткими императивными требованиями к человеку очень плохо. Свободен только одиночка Хаджи-Мурат. Единственный достойный человека путь – это выпасть из всех сообществ и с неизбежностью погибнуть, сражаясь со своими, не будучи ни тем, ни этим. И Толстой поздний – это Хаджи-Мурат, как Толстой ранний – это Оленин из «Казаков», а Толстой зрелый – Жилин, который пытается вместить в себя всё.

Я бегло коснусь еще двух произведений под тем же названием. Это рассказ Маканина (правда, у Маканина рассказ называется «Кавказский пленный», чтобы несколько дистанцироваться, и пленный у него кавказец) и стихотворение Льва Лосева. В рассказе Маканина при всех его совершенствах и несовершенствах допущен очень важный поворот темы. Раньше это было столкновение женственной европейской души с мужественным и аскетическим характером Кавказа. Теперь это совсем новая стадия. Это женственный, в каком-то смысле покоренный, пассивный Кавказ. И не случайно там появляется типичный кавказский воин, который не воюет, а торгуется: русский майор продает ему оружие, а тот в ответ провиант, копченое мясо, там, хлеб, сигареты. И вот здесь зарождается замечательная метафора, что это уже не война, а торговля. Это извращение самой идеи войны. И это делает рассказ Маканина, может быть, неточным в деталях, но очень точным в интонациях, очень точным в прогнозах.

Ну а самое объективное и одновременно занятное изложение метафизики «Кавказского пленника» на современном стихотворном материале – это гениальное, на мой взгляд, стихотворение Льва Лосева, которое тоже называется «Кавказский пленник» и которым я считаю правильным закончить, потому что всегда приятно заканчивать стихами. Здесь важно: для Лосева все эти коллизии имеют ту ценность, которая может быть названа всемирной, которая выходит за пределы локального конфликта. Он трактует «Кавказского пленника» как историю о жизни, в которой пленники мы все. Мы все пленены. И никто из нас не может из этого плена освободиться.

На ногах у нас колодки —

в виде бабы, в виде водки,

в виде совести больной,

в виде повести большой.

Правда, нам все-таки остается толстовский императив: оставаться собой и при этом всё уметь, как они. Тогда мы как-нибудь поладим, как поладил Жилин с Диной. Без любви, но с взаимным уважением.

Николай Гоголь

«Тарас Бульба»

Тарас Бульба» – настолько своеобычная повесть Гоголя, что нужны немалые мыслительные усилия, нужна большая концентрация мысли, чтобы о ней говорить.

«Тарас Бульба» входит в цикл «Миргород». Название очень символическое и очень важное. «Миргород» Гоголя – на самом деле Миргород, как сказано в первом эпиграфе, «нарочито невеликий при реке Хороле город», то есть маленький городок. «Хотя в Миргороде пекутся бублики из черного теста, но довольно вкусны» – второй эпиграф, из записок одного путешественника. У Гоголя же Миргород – это образ украинского мира, а «Миргород» – заявка на строительство украинского мира, украинской вселенной.

Гоголь – гениальный писатель, вероятно, самый значительный писатель России второй половины девятнадцатого столетия, невзирая на то, что после него работают такие титаны, как Толстой, Тургенев, Достоевский, Чехов.

У Михаила Бахтина есть такой термин – хронотоп. Он обозначает место действия, сочетание времени и места (хронос – время, топос – место). И вот все главные хронотопы, другими словами, главные локации русского мира заложил Гоголь. Сначала он выдумал Украину. Украинской литературы до этого не было, и все главные темы, картины, герои, мотивы украинской литературы заложены Гоголем. Именно Гоголь постановил, и с тех пор это не отменилось, что главный украинский жанр – это миф, мифопоэтическое произведение, эпос, который к реальности не имеет большого отношения. Собственно, украинского реализма не существует до сих пор. Написать украинский реалистический роман, как показал опыт, невозможно. Либо получается сразу миф (в частности, все производственные романы Павло Загребельного – это была чистая метафизика, чистая сказка), либо получается пародия.

В общем, русский реализм еще можно создать, а украинский не получается никак, это всегда огромная гипербола. Это или героический эпос вроде «Тараса Бульбы», или страшная былина вроде «Страшной мести». То есть Гоголь создал свою версию украинского фольклора, хотя версия эта, конечно, не совсем украинская – гораздо ближе она к немецким романтическим источникам. Можно сказать, Гоголь переписал немецкие фольклорные и гофмановские сюжеты на украинском материале. И «Страшная месть» – это не что иное, как «Эликсиры сатаны» Гофмана, переложенные на Украину, «Заколдованное место» или «Вечер накануне Ивана Купала» – это классические сюжеты немецких романтиков, разработанные в украинском антураже, а Вий – это вообще гном из немецкой сказки.

После «Вечеров на хуторе близ Диканьки» Гоголь начал писать вещи, более приближенные к украинской реальности. Они все равно, конечно, сатирические, гиперболические и неподлинные, но, по крайней мере, уже написаны на современном Гоголю материале. Это «Иван Федорович Шпонька и его тетушка», это «Старосветские помещики» – самый смешной гоголевский текст, над которым и современный читатель не удержится от хохота, это «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Но самый большой до «Мертвых душ» текст Гоголя – это второй вариант «Тараса Бульбы». Второй – потому что первый был набран без авторского наблюдения (автор уехал в Италию), набран с большим количеством ошибок, и, кроме того, Гоголь радикально переписал эту вещь, расширив батальные сцены.

«Тарас Бульба» – это попытка написать всю историю Украины, но задача текста гораздо глубже. И вот здесь мы вступаем в область темнот и догадок. Потому что адекватной интерпретации «Тараса Бульбы» нет до сих пор. Мы не знаем, про что вещь, о чем и для чего она, собственно, написана. Разумеется, в любой школе, особенно сегодня, повторяют волшебные слова «нет уз святее товарищества» и «отчизна есть то, чего ищет душа наша, что милее для нее всего». И в этом смысле Остап – герой, Андри́й – предатель, а Тарас Бульба – носитель лучших традиций боевого гопака. Все это, конечно, очень умилительно, но не имеет никакого отношения к гоголевскому замыслу.

Гоголь – рано созревший человек. «Страшную месть» писал двадцатидвухлетний автор, у которого при этом за плечами уже большой литературный опыт. Гоголь, который младше Пушкина на десять лет, был его достойным и равным, хотя несколько назойливым собеседником. Ведь Хлестаков – это немножко автопортрет, «с Пушкиным на дружеской ноге». Гоголь дал родителям пушкинский адрес, чтобы они ему посылали письма. Пушкин очень смеялся этому детскому тщеславию, но терпел. При этом Гоголь действительно очень неглуп, и сочинять большую вещь, да еще в двух редакциях, ради того чтобы противопоставить родину и панночку, он бы, наверное, не стал.

Тема «Тараса Бульбы» гораздо шире. Это своя версия евангельской истории. Как мы помним, еще Борхес говорил, что в основе каждого народа, каждого фольклора, каждого национального типа лежит три эпоса: эпос о войне, эпос о странствии и эпос о самоубийстве бога, или, скажем шире, эпос о Прометее, о Христе, о боге, который гибнет за людей. Так вот, есть еще один сюжет, без которого народ не существует и без которого эпос не полон. Это сюжет о том, как дети разрушают мир отца, о том, как гибнет ветхозаветный мир. Ветхий Завет – это царство закона, а Новый Завет – это царство милосердия. Он гораздо выше, продвинутее, более advanced, по-современному говоря. И конечно, мир Нового Завета гуманнее, разнообразнее, человек в нем свободнее, нравственного выбора у него больше. Мир Ветхого Завета – это мир детства человечества, когда Бог в нем выступает строгим отцом. А в мире Нового Завета Бог дал человеку свободу. И один из самых устойчивых, один из самых страшных сюжетов мировой литературы – это история о том, как сын разрушает ветхозаветный, жестоковыйный, во многих отношениях страшный мир отца. Это и есть миф о Христе.

Дело в том, что у Христа, трикстера, странника, волшебного учителя, который проповедует и творит чудеса: превращает воду в вино, воскрешает мертвых, исцеляет больных, – очень сложные отношения с отцом. И это одна из основополагающих вещей в мифологии национальной. Христос, конечно, любящий сын, и, конечно, он продолжает дело отца. Но он периодически хочет подправить замысел отца, он обращается к отцу с молитвой в Гефсиманском саду: «Господи, да минует меня чаша сия». Он корректирует учение отца, в частности, то, что получил Моисей, те скрижали, которые были получены во время Нагорной проповеди. «Господи! сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? до семи ли раз?» – спрашивает Христа Петр. «Не говорю тебе: “до семи”, но до семижды семидесяти раз». Христос корректирует мир отца в пользу большей доброты. И вот Гоголь берет сюжет о том, как мир отца разрушается детьми, и дети разложены у него на две ипостаси. Остап – это сила, честь, жестокость, когда нужно; Андрий – это любовь, милосердие. Андрий не из одной похоти к панночке идет. Он же несет, когда идет в осажденный город в первый раз, хлеб для ее умирающей матери. И не только для нее.

Движимый состраданием, он швырнул ему (изголодавшемуся. – Д.Б.) один хлеб, на который тот бросился, подобно бешеной собаке, изгрыз, искусал его и тут же, на улице, в страшных судорогах испустил дух от долгой отвычки принимать пищу.

Андрий остается в Дубно не только потому, что любит панночку, – его милосердие останавливает. Помните, когда приезжают Остап и Андрий, Андрий идет поцеловаться с матерью, а Остап – подраться с отцом.

Тарас Бульба – это человек, для которого характерна ветхозаветная, жестоковыйная жестокость, то, что Алесь Адамович назвал «радость ножа». Его дети совершенно другие. Остап – это носитель закона, идеи закона, преданности, верности, и для него война – это долг, а не радость. А Андрий – носитель любви, милосердия, сострадания, поэтому он гибнет, как гибнет ведь и Христос. Но даже гибелью своей он ветхозаветный мир отца разрушает. И Тарас тоже гибнет, и его мир гибнет, потому что он «последний из могикан». Мир Запорожской Сечи находится на пороге гибели. Пришли новые люди. Люди, которые умнее, честнее, милосерднее.

Скажу больше: почти все великие романы, особенно в России, романы и девятнадцатого, и двадцатого века, – это романы семейного упадка. Романы, в которых гибнет мир родителей и начинается новый мир детей. Мир, в котором родителям чаще всего нет места. Это и «Отцы и дети» Тургенева, и «Будденброки» Томаса Манна, «Братья Лаутензак» Фейхтвангера в Германии, и «Дело Артамоновых» Горького в России.

Буквально копией Гоголя был в послереволюционной России Исаак Бабель. И пьеса Бабеля «Закат», и одноименный его рассказ – это «Тарас Бульба» двадцатого века, абсолютно точный.

Проблема в том, что прошлое никогда не хочет уходить, мертвый хватает живого. И Тарас Бульба пытается продлить свой жестокий мир, мир, стоящий только на насилии, на радости этого насилия. Мы можем, конечно, сказать, что Андрий – предатель. Но проблема в том, что понятие предательства в этом случае – это понятие Тараса Бульбы. Для него предатели те, кто сострадает чужим, чужой стране. А для Гоголя это не так, он Андрию сочувствует не меньше, чем Остапу. Оба они погибают, каждый – за свою правду, но оба встречают смерть героически. Андрий не просит прощения у отца, не просит сохранить ему жизнь, он понимает: он пошел против своих. Но в будущем мире понятие «свой – чужой» не будет определяющим. Там выше этой готтентотской морали будет милосердие. И об этом Гоголь говорит совершенно отчетливо, в мире Гоголя милосердие – великая вещь.

Есть в повести один довольно забавный персонаж – жид Янкель. Почему «жид», понятно – потому что, во-первых, во времена Гоголя евреев иначе не называли, во-вторых, Гоголь сам не большой любитель иудейского племени:

Бедные сыны Израиля, растерявшие всё присутствие своего и без того мелкого духа, прятались в пустых горелочных бочках, в печах и даже заползали под юбки своих жидовок.

Но Янкель – тоже человек из будущего. Он думает не о воинской доблести. Он торговец, он маркитант. Он медиатор, посредник; для него нет своих и чужих. Он именно свой во всех мирах, границы для него проницаемы. Он помогает Тарасу, даже спасает Тараса. Он добрый малый, этот Янкель, но и хитрый, он тоже человек нового мира – мира, в котором господствуют другие стратегии, в котором есть вещи помимо войны: есть торговля, есть хитрость, есть умение подольститься. Это человек гибких, я бы сказал, даже женских стратегий. А мир Тараса обречен прежде всего потому, что это мир ригидный, оцепенелый. Мир жестоколюбия. У него все конструкции предельно строгие. Я уже не говорю о том, что мир Тараса жестокий. Помните, как в Сечи разделываются с запорожцем, убившим товарища?

Тут же, при нем, вырыли яму, опустили туда живого убийцу и сверх него поставили гроб, заключавший тело им убиенного, и потом обоих засыпали землею.

Самый страшный страх Гоголя, оговоренный, кстати, и в известном завещании, – это страх быть похороненным заживо; не зря он эту историю вставляет в повесть. Это попытка работать с собственными тайными страхами. Мир Сечи для Гоголя очень неуютен. Гоголь – книжник. Слабый физически, вечно болевший, любящий больше не войну, а чтение, писание, кулинарию, путешествия. Гоголь, конечно, не персонаж Запорожской Сечи. Для Гоголя любимые герои – сыновья Тараса, один из которых верен своему делу, а другой милосерден к своему противнику.

«Тарас Бульба» – произведение эмоционально очень сложное, оставляющее нас наедине с довольно серьезными вопросами. Да, Тарас Бульба произносит знаменитый свой финальный монолог: «Да разве найдутся на свете такие огни и муки и такая сила, которая пересилила бы русскую силу!» Вот только гибнет эта сила. И гибнет во многом из-за собственных предрассудков.

«Тарас Бульба» – это история об обреченной гибели. У Тараса много прекрасных черт. Это и храбрость, и некоторое остроумие. Способен он и на человеческую жалость, и на безоглядную отцовскую любовь: когда Остап «упал… силою и выкликнул в душевной немощи: – Батько! где ты! слышишь ли ты все это? – Слышу! – раздалось среди всеобщей тишины, и весь миллион народа в одно время вздрогнул». Но при всем при этом Тарас Бульба явно не тот герой, которого Гоголь считает близким. Тарасов мир – это старый, романтически прекрасный, песенный, но гибнущий мир, на смену которому приходят люди вроде Гоголя. Люди, отмеченные милосердием, талантом и творческой способностью. «Тарас Бульба» – это гоголевские похороны мифа.

«Вий» как русская эротическая утопия

Все научные, чрезвычайно сложные, очень многочисленные трактовки «Вия» всегда представлялись мне некоторым колдовством на пустом месте, некоторой ритуальной пляской. Пожалуй, самое экзотическое из того, что я прочел за время подготовки к этой лекции, это версия о том, что Гоголь изображает в своей странной повести борьбу православия с католичеством, и церковь, в окнах которой застревают страшные сущности, – это идеальная католическая церковь с химерами, какой она ему рисовалась. То есть церковь после посещения нечистью и Вием католизируется и тем достигает своего, гоголевского идеала.

Еще более занимательны разнообразные психоаналитические трактовки, которые говорят о тайной ненависти Гоголя к православию и тайном страхе перед ним. И интересна трактовка Андрея Синявского, которая мне представляется наиболее близкой к истине. Она изложена в книге «В тени Гоголя». Это ироническая книга, и особенно пикантно в ней заявление Синявского: «Я многих спрашивал: “Откуда и для чего – «Вий», если Вий едва упомянут?!” – И многие мне возражали резонно: “Ну, просто так”, – отвечали…» Только тот, кто знает, что эссеистически эта книга сочинялась в лагере, поймет всю прелесть упоминания об этих «многих». О Пушкине они рассказали Синявскому немало интересного – о том, например, что Пушкин, чуя свой фарт, всегда носил с собой пару заряженных пистолетов, – но о Гоголе ничего внятного сообщить не смогли.

Гоголевская повесть, как совершенно правильно Синявский замечает, стоит в центре его творчества, ровно в середине: вещь 1835 года, слегка сокращенная и улучшенная в собрании сочинений 1842-го, вещь пограничная. Одним своим ликом, светлым, радостным, юмористическим, она как бы обращена к Киеву, к забавам бурсаков, грамматиков и риторов, к великолепной сцене попойки казаков, во время которой один все время жалуется, что он горький сирота, а другой, утешитель, не в силах удержать голову на плечах, постоянно роняет эту голову на стол, повторяя: «Так уж воля Божия положила. Уже что Бог дал, того не можно переменить». А второй – мрачный, темный, демонический лик повести – обращен к ночной Украине, к страшному хутору, на котором и детей не крестят, и не женятся, потому что церковь стоит в полном запустении, сам вид этого хутора напоминает собою адскую равнину, куда ведет длинный, очень крутой спуск, на котором лошади чудом не перевернули гигантскую брику, и сама эта гигантская брика выглядит адским каким-то транспортом, везущим непосредственно в ад. Помните разговор Хомы с возницей:

…если бы, примером, эту брику нагрузить каким-нибудь товаром – положим, солью или железными клинами: сколько потребовалось бы тогда коней? – Да, – сказал, помолчав, сидевший на облучке козак, – достаточное бы число потребовалось коней.

Осмысленный диалог с этими казаками невозможен: они, даже напившись, все время пытаются допытаться у бурсака, каково там, в бурсе, – образ какой-то нарастающей адской бессмыслицы.

В повести вообще много неясного, что Гоголь предусмотрительно списал на народность этой легенды, на ее такую чистую, непосредственную фольклорность. Не надо в народной сказке объяснять, что делала ведьма в хлеву, куда она положила Хому, что случилось во время его отсутствия с двумя его товарищами, с богословом и ритором. Не нужно объяснять, почему у ведьмы отдельно где-то на выселках тайный хлев для экспериментов, когда она по ночам изображает из себя грозную старуху, а днем является красавицей, – не проще ли красавицей обольщать путника? Абсолютно не прописаны остались таинственные истории предыдущих ее обольщений, скажем, история, когда она псаря Микиту так влюбила в себя, что он «сгорел совсем; сгорел сам собою». Все эти неясности легко устраняются, если мы откажемся от попыток рассматривать «Вия» как религиозное высказывание, метафизическое высказывание, фольклорное даже высказывание, а рассмотрим как историю любви, изложенную в безупречно романтическом духе.

Мы все забываем, что Гоголь – романтик. Разговоры о том, что Гоголь – великий реалист, может быть, еще имели какой-то смысл до набоковского эссе о Гоголе, где Набоков безупречно доказал, что нет ничего более далекого от реальности, чем гоголевский взгляд на вещи. Его постоянные гиперболы, невероятно яркие метафоры, его тягу символизировать все что угодно уж никак не назовешь реализмом.

Гоголь по преимуществу мифотворец, романтик, для которого любовь всегда существует в остром конфликте между реальностью и мифом и реальностью и прелестной гипнотизирующей нас выдумкой. Трагедия заключается в том, что выдумка заканчивается, мы видим реальность, и эта реальность убивает нас. Точнее всего, пожалуй, к этой трактовке подошел Синявский, сказав, что «Вий» – это повесть о зрении, «о страшном искушении и о страшной опасности – взглянуть и увидать», как оживают создания нашей фантазии и наши фантазии порвут нас в клочки, что, собственно, и случилось с Гоголем.

Довольно наивны легенды и о том, что Гоголь был девственником, что он был убежденным некрофилом, которого возбуждала только мертвая красота, вроде той, что, наблюдая за умиранием молодого красавца Виельгорского, он испытывал якобы эротическое возбуждение (о гоголевской некрофилии говорится в книге Кристофера Патни). Конечно, и Гоголь, и Пушкин любят описывать мертвые тела, но не потому, что их к ним тянет, а потому, что это прекрасная фабульная возможность («И до утра всё стучались / Под окном и у ворот»). Тот же Синявский, замечая, что мертвецы Пушкина всегда румяны, всегда вампиричны, всегда жизнерадостны, всегда полны жизни, имеет в виду лишь то, что Пушкин наполняет живой кровью создания своего воображения. Легенда о Гоголе-девственнике пущена Белинским, который в одном из своих писем, достаточно фривольном, пишет: «…до чего доводит и гениального человека онанизм». И тем не менее эта легенда, как и легенда о его посмертном пробуждении, оказалась исключительно живучей, Гоголь этими легендами окружен.

Другое дело, что Гоголь испытывал по отношению к любви тот мучительный комплекс, который многажды в литературе описан и который, пожалуй, наиболее ярко выражен у него в повести об Иване Федоровиче Шпоньке. Это панический страх перед браком. Но Гоголь, в отличие от большинства людей, на этом зацикленных, мог об этом писать, это аутотерапия с помощью литературы. Вполне возможно, и «Женитьба» есть такой акт аутотерапии: жених выпрыгнул в окно, лишь бы только не оставаться наедине с предметом любви.

Страх перед браком у Гоголя имеет и более высокую природу: у Гоголя представление о женщине как существе высшего рода и высшего ряда, как о существе полубожественном не терпит сличения с реальностью. Это катастрофа, крах. Вспомним его знаменитое письмо матери от 24 июля 1829 года, где он говорит, что он влюбился бы, но «она слишком высока для всякого, не только для меня», она слишком совершенна, он боится даже подойти близко – боится быть испепеленным. Гоголь матери никогда не врал. Он по отношению к ней всегда очень честен. Молитва матери, пишет он, имеет особый смысл, сердце матери различит любую ложь, разум матери всегда его оберегает. Поэтому, когда он рассказывает о том, что влюбился, но боится, это вполне вписывается в его психологический портрет. Более того, есть даже подозрение, что объектом его влюбленности была Александра Осиповна Смирнова-Россет, которую он называл «ласточкой Розеттой», с которой состоял в самой интимной, самой доверительной переписке, но и мысли у него не могло быть о том, чтобы к ней приблизиться, потому что она была замужем и утверждала, что никогда не оставит мужа, хотя оставляла всегда спасительный зазор, говоря, что он ей только друг.

Почему я думаю, почему уверен, что Гоголь имел сексуальный опыт, хотя этот вопрос, конечно, десятый? Вспомним полет Хомы Брута на ведьме:

Он чувствовал какое-то томительное, неприятное и вместе сладкое чувство, подступавшее к его сердцу… <…> Он чувствовал бесовски сладкое чувство, он чувствовал какое-то пронзающее, какое-то томительно-страшное наслаждение. Ему часто казалось, как будто сердца уже вовсе не было у него, и он со страхом хватался за него рукою…

Это сильное и полное описание любовного акта, метафорическое, разумеется, поскольку мы имеем дело с романтической прозой, но не узнать тех физиологически абсолютно точных деталей, которые разбросаны по этому тексту, человек, хоть раз проходивший через подобный опыт, не может. В этом суть этой истории и дальнейшее ее развитие. С одной стороны, перед нами романтическая любовь, которая неизбежно ведет к убийству, к гибели своего объекта, любимых убивают все. С другой стороны, самое страшное, что может произойти потом, – материализация этого объекта, это свадьба, это мертвец, приходящий из могилы, вечно романтический сюжет, для того чтобы забрать возлюбленного. Это траверсированная, вывернутая наизнанку история о том, как мертвый жених приходит за своей невестой. Мы помним ее по «Людмиле» и «Светлане» Жуковского, помним по «Леноре» Бюргера, переводившейся многократно. Панночка возвращается за Хомой с тем, чтобы забрать его в свой страшный мир. Почему страшный? Потому что для Гоголя женский мир – это мир хаоса, мир неупорядоченности, мир страстей, которые утаскивают за собой вполне рационального героя. Ведь Хома немного вор, немного врун, добрейшая, в сущности, душа. Больше всего он любит задавать трапака под музыку, выпить, покурить родную люльку. Для него мир хтонический, мир подземный, мир страсти абсолютно закрыт. Вот в этот мир сводящей с ума страсти его и уводит за собой панночка. Вот этого-то больше всего и боялся Гоголь. Боялся, что ясность его рассудка, в чем он не мог сомневаться, поскольку гениальность его бесспорна, ясность мысли, его творческий полет, его творческая сила уйдут в эту страшную бездну, она будет испепелена страстью потому, что страсть для него – это однозначно темное начало.

Разумеется, когда вся нечисть приводит Вия – это тоже достаточно легко трактуемый в психоаналитическом плане фрагмент, потому что что́ такое Вий? История носа, который отправился в странствия отдельно от тела, заставила Набокова говорить о том, что нос и детородный орган в случае Гоголя как-то странно перепутаны местами. Нос – это главная эрогенная зона в гоголевских произведениях, самостоятельно действующий фаллос. И Вий стоит в одном ряду с этим трехбуквенным понятием, что не требует никаких доказательств, потому что от него-то, от его звериной похоти в конце концов и гибнет Хома. Этот Вий стоит в одном ряду со страшным существом Дием (Дивом, богом ночного неба), со страшным Веем, вьюном, который обозначает собой вихрь, со страшным Нием – хозяином подводного царства. Вий – нечто тяжело движущееся, приземистое, страшно сильное, земляное – вот это и есть тот провод, который привязывает героя к аду, тот провод, который привязывает его к ненавидимому миру телесности. Ведь Хома Брут не просто так сделан философом, Хома Брут все-таки во многих отношениях человек, ориентированный на идеальное, при всей своей прагматике. А когда его силком загоняют в гроб страсти, в тесный дом, как трижды подчеркивает Гоголь эту метафору, здесь и коренится его гибель. Потому что страсть всегда могила, а в русской романтической, русской эротической утопии прекрасна только та любовь, которая не приближается к земному, которая не выдерживает сравнения с земным. И именно Гоголь первым задал в «Невском проспекте» этот страшный мотив превращения прекрасной дамы в проститутку, а Блок развил его предельно в своей «Незнакомке» и в своей жизни. Идеальный мир русского мечтателя – это мир, когда все земное отделено от тебя меловым кругом, а ты стоишь в круге своих фантазий безгрешных и прекрасных и не позволяешь мировому хаосу схватить тебя и утащить в свое подземное неёвое, виёвое царство. Это то, чему мы должны изо всех сил сопротивляться.

В поисках второго тома

Чем больше я занимаюсь исследованием литературы девятнадцатого – двадцатого веков, исследованием крайне субъективным, тем лучше я понимаю, что самый большой интерес представляют неоконченные романы. И во главе авторов русских неоконченных шедевров торжественно стоит Гоголь, вероятно, самый умный из русских писателей, хотя это очень редко применяемый к нему эпитет.

Гоголь раздражал современников по двум причинам. Во-первых, он был искренне уверен в своем мессианском предназначении. Он считал себя гением, много об этом говорил, подробно писал, мог утомить кого угодно рассказом о том, как огромна задача, которую он на себя взвалил, и как надо всем за него немедленно начинать молиться, начиная с матери, потому что молитва матери делает чудеса, и кончая Аксаковым. Он чрезвычайно утомителен в своем стремлении учить всех уважать его величие. Белинский над этим издевался открыто: «Замечательно, – пишет, – как умеет он ободрять простых людей, чтобы они не пугались его величия».

Вторая причина для этого раздражения была гораздо весомее. Это единственный в русской истории, во всяком случае в русской литературе, случай адекватной самооценки. Даже Пушкин склонен был недооценивать себя:

Укажет будущий невежда

На мой прославленный портрет

И молвит: то-то был поэт! —

такая легкая самоирония. Адекватно оценивал себя один Гоголь, понимавший, что взвалил на себя титаническую задачу, и эта титаническая задача ему по плечу. Задача была ни много ни мало – выдумать Россию, написать нациеобразующую, нациесозидающую книгу. Книгу, после которой страна бы увидела себя со стороны и осознала свои задачи.

Самое удивительное, что до тридцати пяти примерно лет, до того, как он земную жизнь прошел до половины, Гоголь в этом смысле поражений не знал. Сначала он выдумал Украину, и практически всё после «Вечеров на хуторе близ Диканьки» начало стремительно дорастать до заданного им образца. Народ начинает лихорадочно подлаживаться под него, то есть носить те одежды, которые он написал, говорить теми словечками, которые он выдумал, пахать так, как он придумал пахать, и даже к себе относиться так же, как он предписал, – с легкой насмешкой.

Благополучно выдумав Украину, выдумав украинскую историю, гигантского Тараса, который весит якобы десять пудов (и можно себе представить, как стонала бы под ним лошадь по кличке Черт, будь это правдой); выдумав Запорожскую Сечь, невероятную вольницу, массу грубых и жестоких обычаев (к истории Украины это имеет весьма касательное отношение), – выдумав всё это, Гоголь взялся за задачу чуть более сложную: он попытался выдумать Петербург и преуспел даже здесь. Он грандиозно выдумал в «Петербургских повестях» практически все мифы, на которых так или иначе с тех пор стоит петербургская проза.

Придуманный Петербург состоит из Невского проспекта, вечно обманывающего, вечно блистающего, вечно порочного Невского проспекта, огромных пустых площадей и крошечных домишек Петроградской стороны, в которых ютится Акакий Акакиевич, крошечный, сметаемый снегом на этом огромном пустом пространстве. Ну и, само собой, этот Петербург состоит из мансард, в которых живут сумасшедшие Поприщины.

Так плотно увязать тему Петербурга с темой безумия до Гоголя не отваживался никто. Гоголь придумал, что Петербург сходит с ума, и с этой поры в Петербурге стало модно сходить с ума. Любой петербуржец обязательно назовет вам в своем послужном списке и приступы депрессии, и ночные кошмары, и mania grandiosa, которая так отличает всех петербургских литераторов. Разумеется, мания величия, которая Поприщина мучает, не просто так увязана с его фамилией. Поприщин, которого все попирают, но и Поприщин, которого ожидает великое поприще, как ему кажется.

Это удивительное сочетание униженности и мстительности, униженности и величия для Петербурга крайне характерно – и в этом, пожалуй, самое точное предсказание того, что свершится в Петербурге в начале двадцатого века. Бунт униженных и оскорбленных впервые предсказан Гоголем и навеки впечатан им в петербургскую матрицу.

Но дальше Гоголь поставил себе еще более хитрую задачу. Он попытался выдумать типичный русский уездный город и типичные отношения в нем и его типичных героев. И выдумал. И самое удивительное, что у него опять получилось. И с 1836 года вся русская реальность развивается по законам «Ревизора».

«Ревизор» ни в какой степени не памфлет и не пасквиль. «Ревизор» уже поэма – о том, как все ждут ревизора. Потому что никто не прав, потому что, если каждого ревизовать, если каждому из нас устроить аудит, все мы окажемся наги перед лицом государства. Все окажутся любителями взяток в виде борзых щенков. Все окажутся унтер-офицерскими вдовами, что сама себя высекла. Все окажутся Бобчинским и Добчинским, которые только и хотят, чтобы кто-нибудь знал об их существовании.

Все типы русского уездного города у Гоголя абсолютно пойманы. Два лика России: лик имперский и лик провинциальный, петербургский и местечковый, – уже к тридцати пяти годам замечательно у него отображены. Вся матрица русского существования уже написана.

И вот здесь Гоголь берет на себя величайшую задачу: создать русскую «Одиссею», то есть роман, который бы обрисовал исторический путь всей нации и все ее задачи. Гоголь решил в одиночку написать всю русскую литературу. И у него почти получилось. Но дальше он сошел с ума, как и любой, пытающийся решить эту задачу.

И тут опять придется вспомнить Борхеса и его теорию трех сюжетов мировой литературы: первый сюжет – война, осада города; второй – странствие, возвращение завоевателя; третий, более высокий культурно, – самоубийство Бога или, вернее, самоубийство пророка, который чувствует, что никак иначе он не может подтвердить свою проповедь. Это случай Христа, это случай Платона и Сократа и так далее.

Так вот, русская литература в этом смысле сильно задержалась. С «Илиадой» у нас вообще вышло очень сложно: «Илиаду» написали после «Одиссеи», «Илиаду» написал Лев Николаевич Толстой под названием «Война и мир». И с «Одиссеей» у нас вышел серьезный прокол. «Одиссея» осталась неоконченной именно по той причине, что Одиссею, как это ни странно, оказалось некуда возвращаться. И в этом заключается главная трагедия второго тома «Мертвых душ».

Почему Одиссей, почему «Одиссея» так завладели в это время воображением Гоголя?

В это самое время Василий Андреевич Жуковский как раз занят переводом «Одиссеи», а Гоголь, подобно всем гениям, южнорусским, малорусским гениям особенно, совершенно не выносит ситуации, когда кто-то рядом делает что-то великое, а он рядом с этим просто пассивно присутствует. Ты переводишь «Одиссею» – так я напишу «Одиссею».

Момент негласного соревнования с Жуковским для Гоголя очень силен, хотя Гоголь, может быть, сам не отдает себе в этом отчета. Он пишет Жуковскому огромное письмо о важности, о необходимости перевода «Одиссеи» и своим гениальным филологическим умом докапывается до главного: «Одиссея» – это поэма, главная поэма, описывающая национальный характер. Потому что, когда нация воюет, как в «Илиаде», – это стресс, это все-таки особое состояние нации. А вот когда нация живет, то, как она живет, описано в «Одиссее».

Главные два занятия греков – мореплавание и познание мира. Грек – существо эстетическое. Он познает мир, и любуется миром, и странствует по нему. «Плавать по морю необходимо, жить – не так уж необходимо». Для грека страстная жажда пожирать, покорять, познавать пространство – основа мира.

Именно поэтому главный герой самой пронзительной, самой трогательной греческой поэмы, конечно, Одиссей, воплощающий все лучшие черты национального характера: храбрость, хитрость, силу, верность и, плюс к этому, иррациональную, никак нравственно не постулируемую, необъяснимую тягу к дому. Потому что дом есть та отправная точка в мире, тот центр, то сердце мира, без которого всё не имеет смысла. Вечный странник, грек потому и странствует, что любит возвращаться. Если бы не было счастья возвращения, странствие было бы бессмысленным.

Проницательный критик Валерия Жарова подметила в одном своем эссе: «Илиада» может иметь начало, середину и конец: город осаждают, город не сдается, город пленен, – а вот «Одиссея» конца, как правило, не имеет. Романы, которые построены по принципу «Одиссеи», обречены оставаться незаконченными в силу одной роковой причины, в силу одного фабульного несовпадения: возвращается не тот, кто ушел. «Одиссея» не может закончиться потому, что за время своих странствий Одиссей превратился в другого человека. Для Одиссея нет больше Итаки. Он по-прежнему сохраняет замечательную свою способность натянуть лук и пустить стрелу через двенадцать колец, но это всё, что от него осталось. Сын для него чужой, и он не узнаёт сына («Телемахида» – это уже отдельная поэма). Пенелопа, которая вечно ткет и вечно распускает ковер, – тоже не та Пенелопа, потому что за время странствия Одиссея с ней произошли сложные, страшные, часто необратимые вещи. Мать Одиссея не дождалась, он увидел ее в царстве мертвых. Он не узнаёт острова. Всё другое. Никогда и никуда нельзя вернуться. И это и есть сюжет, который препятствует окончанию любой «Одиссеи».

Как говорил Чехов, в финале может быть два выхода: «герой или женись, или застрелись». Возвращение Одиссея – это промежуточный финал. Иначе почему в Греции семь могил Одиссея, и жители каждой из местностей считают себя истинными хранителями его праха?

В самой страшной, самой горькой сцене «Одиссеи», когда Одиссей спускается в царство мертвых, чтобы узнать о своей дальнейшей судьбе, он вынужден отогнать от корыта с жертвенной кровью собственную мать. Потому что все хотят жертвенной крови напиться, все хотят поговорить, хоть немножко поговорить с живым, получить хоть какую- то плоть, хоть какие-то новости из верхнего мира. Но Одиссей должен сначала выслушать Тиресия. Прорицатель Тиресий – единственный среди живых и мертвых, кто знает будущее. И он, попив из корыта, Одиссею говорит:

Ты вернешься на Итаку, но странствие твое на этом не закончится. Чтобы отблагодарить богов за то, что ты вернулся, ты должен будешь научить другие народы мореплаванию. А для того, чтобы узнать, как найти народ, который не знает мореплавания, ты должен идти с веслом на плече. И когда ты встретишь человека, который спросит: «Э, что за лопату ты несешь?» – когда ты увидишь народ-земледелец, который не знает моря, ты научишь его мореплаванию, ты отучишь его от скучной лопаты и приучишь его к веселому, легкому, звонкому веслу, и начнется новая эра для этого народа.

Дело Одиссея – не просто найти родину; это было бы пошло, примитивно. Дело Одиссея, который уже не может в своем странствии остановиться, – приобщить как можно больше людей к главному смыслу жизни: к странствию и познанию мира. Он должен принести этот смысл другим людям, и тогда его странствие будет закончено и он обретет одну из своих семи могил.

Фабула «Мертвых душ» должна была повторять «Одиссею». Точно, аккуратно, с обязательным пародированием Гоголь всё это проделывает. С одной только разницей: где то весло, которое понесет Чичиков, где тот смысл, который он вынесет из своих похождений? Что должен он открыть другим народам, которые, постораниваясь, дают дорогу его тройке? Перед этим вопросом оказавшись, Гоголь впал в некоторый творческий коллапс.

Что касается веселого, радостного пародийного начала «Мертвых душ», их абсолютно комической завязки, то здесь всё очень точно следует Гомерову замыслу. Параллели отыскиваются легко.

Совершенно очевидно, что начинается всё с сирены. Деревня Маниловка не могла никого особенно заманить своим расположением. Заманивающая сирена, конечно, Манилов. Манилов, у которого книга вечно открыта на одной и той же странице. Манилов, у которого сыновей зовут по-древнегречески. Это русская сирена, сирена русского безделья, мечтательности русского послеобеденного сна. Всё в деревне Маниловка немедленно манит покушать плотно и потом в мечтаниях, в самых идиотских мечтаниях, задремать, не переворачивая вечно четырнадцатую страницу.

Манилов – это типичная русская сирена, скромная, кроткая, семейственная, которая не пожирает путника – аккуратно засасывает: останься там жить, и ты уже никогда не уедешь оттуда.

Совершенно очевидны параллели для Собакевича. Конечно, это Полифем. Пещера циклопа, гигантская мебель циклопа, грубость циклопа. Заметим, как тонко работает Гоголь. Что ему стоило бы сделать Собакевича одноглазым? Но это была бы уже пошлость. Поэтому мы видим перед собой русского циклопа: у него два глаза, но тем не менее он одноглаз во всех остальных отношениях. Он видит только вещный мир, мир идей для него недоступен. Ну а уж третий глаз, видящий что-то иррациональное, даже не может быть им представлен.

Разумеется, здесь есть своя Цирцея, превращающая путников в свиней, – Коробочка. Тема сала и тема хороших свинок, мяса, тема продажи свиней вместо продажи мертвых душ сопровождает Коробочку на протяжении всей поэмы. Ее ограниченный мозг, который уподоблен коробочке, как-то отражает вечно женскую сущность Цирцеи, желающей Одиссея заключить в коробочку-клетку, оставить с собой навеки.

«Истреблю в ноздрях их дыхание их», как мы часто встречаем в разных теологических сочинениях. Ну конечно, это Эол, Эол-Ноздрёв, благодаря которому Чичиков надолго сбивается с пути, как Эол сбивает с пути спутников Одиссея.

Страшный Плюшкин, казалось бы, не имеет прямых аналогов в «Одиссее». В принципе Плюшкин, как совершенно правильно в свое время показал русский психиатр Владимир Чиж, – это попытка Гоголя разобраться с самим собой, с собственными комплексами и страхами, и прежде всего с главной своей проблемой – со скопидомством, с патологической жадностью, в которой он усматривал и некоторую душевную болезнь, в нем заложенную.

Итак, перед нами достаточно полная копия «Одиссеи» с ключевым главным эпизодом. Это упоительнейшая седьмая глава, в которой Чичиков рассматривает списки купленных мертвых душ и с омерзением обнаруживает, что среди мужиков, а он скупает только мужчин, умудрилась-таки затесаться Елизавета Воробей, которую Собакевич еще вписал ему нарочно с твердым знаком, чтобы Чичиков не догадался о ее женской природе.

В этой главе Чичиков начинает представлять себе подробнейшим образом жизнь каждого из этих крестьян:

Пробка Степан, плотник, трезвости примерной. А! вот он, Степан Пробка, вот тот богатырь, что в гвардию годился бы! Чай, все губернии исходил с топором за поясом и сапогами на плечах… – где тебя прибрало? Взмостился ли ты для большого прибытку под церковный купол, а может быть, и на крест потащился и, поскользнувшись оттуда с перекладины, шлепнулся оземь, и только какой-нибудь стоявший возле тебя дядя Михей, почесав рукою в затылке, примолвил: «Эх, Ваня, угораздило тебя!», а сам, подвязавшись веревкой, полез на твое место. Максим Телятников, сапожник. …Учился ты у немца, который кормил вас всех вместе, бил ремнем по спине за неаккуратность и не выпускал на улицу повесничать, и был ты чудо, а не сапожник… А как кончилось твое ученье… давши барину порядочный оброк, завел ты лавчонку… лавчонка твоя запустела, и ты пошел попивать да валяться по улицам, приговаривая: «Нет, плохо на свете! Нет житья русскому человеку: всё немцы мешают».

Эта удивительная черта Чичикова – способность воображением воскресить мертвых – она, конечно, восходит к такому же эпизоду из «Одиссеи»: не случайно среди купленных Чичиковым крестьян появляется Неуважай-Корыто, то самое корыто жертвенной крови, из которого Одиссей поил Тиресия.

Чичиков способен воскрешать мертвых именно потому, что наделен счастливым даром творческого воображения. Мы не вправе повторять за Гоголем «припряжем подлеца», потому что Гоголь иронизирует. В подлеце Чичикове, в его фраке цвета «наваринского дыму с пламенем», в его словечках, округлости, ловкости есть еще и удивительная составляющая, которая называется творческим даром.

Чичиков чувствует людей, перевоплощается в них, умеет с ними разговаривать. Чичиков не просто самый умный из всех этих героев. Он единственный, кто умеет и понимать другого, кто умеет быть другим. И в этой его ролевой неуловимости, в этой его вечной масочности скрыт гоголевский автопортрет, потому что Одиссей для Гоголя – это тот творческий дух, который должен прийти, чтобы мертвые души превратились в живые. И потому Чичиков – катализатор действия, важнейший инструмент превращения этого бессюжетного повествования в сюжет. «Похвалим талантливого предшественника», – пишет Андрей Белый в своей книге «Мастерство Гоголя», ибо до Чичикова в повествовании нет сюжета, до него сюжет – только чередование подробностей. Чичиков придает миру движение, придает интенцию, сюжет, связь. И в этом кроется горячая, глубокая симпатия к нему Гоголя.

Что происходит дальше? Что должно было происходить во втором томе? Существует идея, которую упорно насаждало советское литературоведение, что якобы Гоголь пытался во втором томе изобразить хороших помещиков, а в третьем томе – отличных помещиков, но поскольку отличных помещиков не бывает, то его замысел потерпел поражение. Конечно, объяснять таким образом гоголевскую гениальную неудачу (или, может быть, даже и удачу, скажут многие) чрезвычайно наивно.

Идею, что «Мертвые души» имеют отношение к «Божественной комедии» Данте, впервые высказал Вяземский в комментарии к своей переписке с Гоголем. Но эти произведения роднит только трехчастная структура, совершенно необязательно возводить «Мертвые души» к истории ада, чистилища и рая – хотя бы уже потому, что задача «Мертвых душ» совершенно иная. И задача эта не в том, чтобы описать духовидческое, метафизическое пространство, а в том, чтобы каталогизировать и наиболее полно описать русское пространство совершенно реальное.

Догадка Вяземского – это догадка человека, который с самого начала хочет над Гоголем немного поиздеваться. И вот замечательная его запись о Гоголе: «Трудно же пришлось бы ему ломать свое повествование, чтобы мы увидели чистилище и тем более рай».

Но Гоголь совершенно не собирался ломать свое повествование в этом направлении. Если мы прочтем то, что осталось от второго тома, и попытаемся увидеть в этом любимую советским литературоведением задачу изобразить неплохих помещиков, так увидим, что некоторые из них, например Петух, еще и хуже, чем помещики первого тома.

Невозможно написать реальность, которой еще нет. Давайте вспомним, в каких нечеловечески тяжелых обстоятельствах Гоголь заканчивает второй том «Мертвых душ». Это мрачное семилетие, последнее семилетие Николая I (1848–1855 гг.), жуткая, склизкая и серая реальность, в которой ничего нет, дикая озлобленность друг на друга, слова сказать нельзя. Щедрин за несчастное идиллическое «Запутанное дело» едет в ссылку в Вятку. Достоевский сидит, Тургенев на съезжей (то есть в полицейском участке) пишет «Муму». Белинский умер. Некрасову для того, чтобы чем-то заполнять «Современник», приходится писать два романа: цензурные ножницы свирепствуют.

И в это время Гоголь с зубовным скрежетом, с нечеловеческими трудами дощупывает, дотягивается до того, что будет потом. Ведь в сущности вся история Левина в «Анне Карениной» уже есть в хозяйственных попытках Костанжогло и полной бесполезности этих попыток. Уже всё появление Елены из тургеневского «Накануне» предсказано Уленькой Бетрищевой. Уже Тентетников – один в один сонный Обломов, человек с порывами, у которого нет мотивации, и потому он откладывает всякие хозяйственные заботы и понимает полную бессмысленность любой государственной службы.

А дальше будут главы, где описывается узилище, куда попал Чичиков, где были его беседы с Муразовым, где рассказывалось о земельных аферах этого откупщика, – вот куда дострелила гоголевская невероятная фантазия. Это уже литература более поздняя, это «Обрыв» Гончарова, это «Воскресение» Толстого. Именно в этих главах вся омерзительность русского острога, вся иллюзорность русского перевоспитания должны были увидеться, отсутствие закона как главная российская проблема. Вот докуда дотягивалась могучая фантастика, могучий ум Гоголя.

Но пока не было пищи для этого ума, он и не мог ничего выдумать, и всё ему казалось недостаточно, и ниоткуда он не получал подтверждений своим догадкам. Если бы Гоголь прожил еще три года, неважно, ретроградом он встретил бы эти перемены или революционером, его развитие было бы непредсказуемо. Он вовсе не был обречен на тупик религиозной, мистической, мрачной философии отца Матвея, он должен был развиваться еще куда-то. Мы не знаем, что сталось бы с Гоголем, доживи он до 1855 года, до смерти Николая I, мы знаем одно: «Мертвые души» были бы дописаны.

Но сейчас, в 1852-м, он как рыба, выброшенная на песок, хватает ртом воздух, а воды нет, нет среды, которую можно было бы описать, и великая книга остается недописанной именно потому, что ее продолжения еще нет в жизни. Всё, что есть в России 1852 года, он уже каталогизировал в первом томе, второй том еще не наступил, а жить в творческой паузе еще три года он не может, он к этому не привык.

Что же, собственно, должно происходить во втором, а может быть, гипотетически, и в третьем томе, если бы они были написаны, если бы Гоголь, собравшись с силами, решил как-то закончить историю Чичикова? И вот здесь приходит на ум фраза Михаила Булгакова, который, кажется, один понимал Гоголя по-настоящему. Точнее, два автора: Булгаков и Зощенко, каждый со своей стороны. Зощенко, скорее, с сатирической, Булгаков – с мистической. Но из них можно составить такого коллективного русского Гоголя, Гоголя-2.

Булгаков писал о своей инсценировке «Мертвых душ» Павлу Сергеевичу Попову, ближайшему другу и первому биографу: «Первый мой план: действие происходит в Риме (не делайте больших глаз!)». И вот это, пожалуй, самая глубокая догадка: главным действующим лицом должен был быть Гоголь, пишущий «Мертвые души». Но что-то мне подсказывает, что и Итака Чичикова тоже была расположена где-то там.

Чичикову некуда вернуться: родителей нет, дома нет, перекати-поле. Жениться такой герой не может, да и вообще, как относился Гоголь к спасению через женитьбу, легко видеть в «Иване Федоровиче Шпоньке и его тетушке»:

Он снял шляпу, видит: и в шляпе сидит жена. <…> Полез за платком – и в кармане жена. <…> То вдруг снилось ему, что жена вовсе не человек, а какая-то шерстная материя; что он в Могилеве приходит в лавку к купцу. «Какой прикажете материи? – говорит купец. – Вы возьмите жены, это самая модная материя! очень добротная!» <…> Купец меряет и режет жену. А портной говорит: «Нет, это дурная материя. Из нее никто не шьет сюртуки».

То есть жена – это некая материя, которая окутывает всю жизнь и лишает ее всякого смысла. Конечно, жениться Чичиков не может.

Чичиков может уехать из России, как Одиссей может уйти со своей Итаки. Занятие грека – это странствие, стихия грека – это море. Стихия русского – дорога. Дорога, поиск, встреча, разговор, безвыходное кружение. Но что же можно вынести из всего этого? Тройка несется, но куда и зачем она несется? И вот на этот вопрос может быть только два ответа.

Первый: движение – всё. Мы не знаем своей цели и нам не нужна наша цель, но мы движемся, и наше плавание важнее нашей Итаки. Чичиков – вечный странник, и в этом вечная правда. А есть второй вопрос, вернее, второй вариант ответа, самый лучший, и он, пожалуй, угадывается в том лирическом отступлении «Русь! что же ты хочешь от меня?». Как потом Рогожин в «Идиоте» смотрел на Мышкина, и Мышкин все время чувствовал на себе его взгляд, так Гоголь чувствует этот страшный взгляд России, нацеленный на него, взгляд Вия, и видит в этом взгляде страшную, преследующую его пустоту.

Очень трудно ответить на вопрос: в чем же, собственно, это удивительное русское предназначение? И ответ здесь, пожалуй, может быть только один: нет здесь никакого смысла, нет никакого конца у этого движения, оно само себе цель.

Все другие страны живут со смыслом, и все другие нациеобразующие романы как-то заканчиваются. Закончен «Ругон-Маккары», закончен цикл Бальзака, и был бы закончен, уж точно, если бы Гюго дожил, роман «Отверженные», с которого Толстой брал модель для «Войны и мира». Закончены тем, что произошел какой-то духовный скачок, какая-то эволюция, общество изменилось, герой изменился. А у Гоголя ничего этого не происходит.

Чичиков мог бы понять, пожалуй, только одно: во всей этой великолепной стихии хитрости, подвига, низости, красоты нет никакого смысла. Более того, может быть, Россия для того и существует, чтобы гасить чужие смыслы, чтобы попытаться загубить коммунизм, который иначе погубит мир, чтобы не пропустить никуда фашизм, в том числе свой собственный. Это то огромное пространство, в котором всё утонет и ничто никуда не пройдет. И это тоже функция, это тоже миссия. Потому что жизнь, в которой нет смысла, может быть невыносима внутри, но прекрасна со стороны.

И очень может быть, что в финале романа какой-нибудь западный мыслитель спрашивал бы, наконец, Чичикова: «Да кто вы, собственно, такой и для чего всё?» – а Чичиков только разводил бы руками и смотрел бы на него так же неотрывно и непонятно, как Россия, и остался бы для всего мира такой же прекрасной и вдохновляющей загадкой.

Мне в любом случае кажется, что, если бы «Мертвые души» были закончены, этот роман заканчивался бы не финальной точкой Чичикова странствия, а тем, что Чичиков уезжает дальше, тем, что этот Одиссей понимает: никакого дома у него нет, его дело – вечно странствовать по вечной плоскости, в которой нет и не может быть никакого второго этажа.

Очень возможно, что Гоголь придумал такой финал. Очень возможно, что этот финал его отвратил. Очень может быть, что именно поэтому он решил не писать второго тома, дождавшись, пока в России что-нибудь наконец изменится. Но, как показала история, скорее все гоголи вымрут, чем переменится что-то в этой реальности.

С тех пор русская литература безуспешно пытается написать второй том «Мертвых душ», но для этого надо, чтобы закончился первый.

Николай Некрасов

Воскрешение Некрасова

Кто ей теперь флакон подносит,

Застигнут сценой роковой?

Кто у нее прощенья просит,

Вины не зная за собой?

Кто сам трясется в лихорадке,

Когда она к окну бежит

В преувеличенном припадке

И «ты свободен!» говорит?

Кто боязливо наблюдает,

Сосредоточен и сердит,

Как буйство нервное стихает

И переходит в аппетит?

Кто ночи трудные проводит,

Один, ревнивый и больной,

А утром с ней по лавкам бродит,

Наряд торгуя дорогой?

<…> Кто молча достает рубли,

Спеша скорей покончить муку,

И, увидав себя в трюмо,

В лице твоем читает скуку

И рабства темное клеймо?..[4]

Такой любовной лирики русская поэзия ни до, ни после Некрасова не знала. Лучше всего, вероятно, сказал об этом Кушнер, показав, почему Некрасов и есть наш самый родной поэт.

Слово «нервный» сравнительно поздно

Появилось у нас в словаре

У некрасовской музы нервозной

В петербургском промозглом дворе.

Даже лошадь нервически скоро

В его желчном трехсложнике шла,

Разночинная пылкая ссора

И в любви его темой была.

Крупный счет от модистки, и слезы,

И больной, истерический смех,

Исторически эти неврозы

Объясняются болью за всех,

Переломным сознаньем и бытом.

Эту нервность, и бледность, и пыл,

Что неведомы сильным и сытым,

Позже в женщинах Чехов ценил,

Меж двух зол это зло выбирая,

Если помните… ветер в полях,

Коврин, Таня, в саду дымовая

Горечь, слезы и черный монах.

А теперь и представить не в силах

Ровной жизни и мирной любви.

Что однажды блеснуло в чернилах,

То навеки осталось в крови.

<…> Это жизнь? Между прочим, и это,

И не самое худшее в ней.

Это жизнь, это душное лето,

Это шорох густых тополей,

Это гулкое хлопанье двери,

Это счастья неприбранный вид,

Это, кроме высоких материй,

То, что мучает всех и роднит.

Кушнер лучше всех сумел сформулировать то, что дает нам Некрасов: «Это, кроме высоких материй, то, что мучает всех и роднит». Вот это ощущение родной, но неизбывной, кровной, близкой муки, с которым Некрасов к нам и приходит.

Место Некрасова в русской литературе – до сих пор место довольно двусмысленное и спорное. Трудно найти человека, который бы сегодня, как студенты на похоронах Некрасова, при словах, что он стоит рядом с Пушкиным и Лермонтовым, крикнул бы: «Выше! Выше!» Но я бы уверенно крикнул: «Если не выше, то рядом, очень близко!» Во всяком случае, вся дальнейшая русская поэзия так или иначе пошла от некрасовского корня, даже у таких несхожих авторов, как Блок и Бродский. Бродский просто прямой наш потомок по Некрасову. И прожили они одинаково – пятьдесят шесть лет. И тема любви у них решалась всегда одинаково – как желчная ссора, и противостояние, и нарочитая прозаизация русского стиха. «Любовная песнь Иванова» Бродского не случайно имеет подзаголовок «Подражая Некрасову».

Так вот, Некрасов, который сумел низвести до нашего с вами бытового, разночинного уровня небесную гармонию Пушкина и отчасти Лермонтова, почему-то оценивается сообразно с обидчивым заявлением Тургенева, который в июле 1855-го писал ему:

Стихи твои «К ***» – просто пушкински хороши – я их тотчас на память выучил, —

а в январе 1870-го заявлял:

Я убежден, что любители русской словесности будут еще перечитывать лучшие стихотворения Полонского, когда самое имя г. Некрасова покроется забвением[5].

Но мы видим, как оно покрылось забвением. Имя Полонского не каждый свяжет даже с самым известным его стихотворением, немногие вспомнят, что это ему обязаны мы романсом «Мой костер в тумане светит…». А имя Некрасова продолжает оставаться не просто живее всех живых – оно вызывает бешеные, абсолютно непримиримые споры. Кому-то кажется, что это совершенно не поэзия, чей-то слух попросту оскорблен, иные, прочитав некрасовское стихотворение «Так, служба! сам ты в той войне…», говорят, что более наглой клеветы на русский народ им не встречалось, и это, разумеется, доказывает, что поэзия Некрасова живет и побеждает. Потому что поэзия жива ровно до тех пор, пока она ненавистна.

Вспомним, кстати, и это стихотворение, которое очень любили процитировать в свое время все враги- ненавистники Некрасова.

– Так, служба! сам ты в той войне

Дрался – тебе и книги в руки,

Да дай сказать словцо и мне:

Мы сами делывали штуки.

Крестьянин рассказывает о партизанской войне. Крестьяне, увидав семью французов, бегущих с обозом, «сперва ухлопали мусью», причем без пули, пули не стали тратить – кулаками. Потом жена так убивалась по нем, что и жену из жалости, и ее, милую. Дети бегают, в голос, бедненькие, плачут. «Пришибли бедных поскорей / Да вместе всех и закопали». Чистое убийство из сострадания. Это очень по-некрасовски.

Некрасовская лирика крайне непривычна для любителя поэзии. Некрасов непривычен так же, как Бодлер, как Верлен с их внезапной эстетикой безобразного, которая во французской поэзии мало кем могла быть тогда представлена. Некрасов почти их двойник. Это такие русские «Цветы зла». И многие темы у них совпадают.

Некрасов – это торжество самой невероятной, детской, младенческой сентиментальности – можно ли читать без слез «Плач детей»? – в удивительном сочетании с жесткой, едкой, человеконенавистнической иронией, с ипохондрической желчью петербургского дня. Некрасов – это, как любил говорить Федор Сологуб, «сечь и солить сеченого», то есть мало того, что посечь, но еще и сверху посыпать солью. Это действительно в некрасовской природе.

Почему так происходит? Почему Некрасов низвел на землю небесную гармонию? Проще всего было бы сказать, что таков был его жизненный опыт. Или что это ответ на вопросы времени. Критика социологическая действительно так бы и ответила, и была бы совершенно права.

На самом деле Некрасов с самого начала, со сборника «Мечты и звуки», который он потом добросовестно уничтожил, более всего интересовался темой скандала, смерти, распада, разложения. И это можно было бы возвести к его родословной. Он был сыном нежной, сентиментальной страдалицы-матери, которая сбежала к его отцу-офицеру без родительского благословения. Что касается нравов этого отца-офицера, который, кажется, только к старости примирился с некрасовскими занятиями, с тем, что сын пошел по литературной части, то те, кто бывал в Карабихе, вспомнят рассказываемую там легенду, как крепостные разорили семейный склеп, надели череп Алексея Некрасова на палку и с ним шествовали по деревне. Такова была память о некрасовском папаше. Человеке, который избиениями загнал в гроб жену, который абсолютно не щадил собственных крестьян и который сыну запомнился прежде всего чудовищем. Не зря поэт говорил об отце еще при жизни как о псаре, имея в виду, конечно, не только его безумное увлечение псовой охотой.

Тем не менее Некрасов – полноправный наследник обоих родителей. От них мучительная, детская, нежная сентиментальность, и вместе с тем азарт, и вместе с тем пресловутые карты, и вместе с тем безумная увлеченность охотой, не говоря уже о том, что Некрасов – лучший литературный политик во всей русской истории. Он умел виртуозно дать взятку цензору, причем давал эту взятку не только за картами, но и предлагая лучшие охотничьи угодья. Он десять лет, а потом еще три года в условиях полузапрета вел лучший русский журнал и в 1850-е годы сумел сделать «Современник» не просто популярным и читабельным, но прибыльным. Он первым начал платить литераторам серьезные гонорары. Он умел обойти цензуру и шел ради этого на полное забвение собственных принципов. У всех на памяти несчастный и, слава богу, несохранившийся мадригал Некрасова Муравьеву-вешателю, написанный после покушения Каракозова на Александра, прочитанный на обеде в Английском клубе в 1866 году и стоивший Некрасову репутации.

Когда я вспоминаю об этом злосчастном эпизоде, я с ужасом думаю о чистых руках всех этих обвинителей, которые Некрасову не могли это простить. Вот сидит Герцен за границей – пострадал человек, конечно, в Вятке в ссылке побывал, – но это человек, который свою жизнь и жизнь своих близких сумел превратить в полноценный хаос и ад. Человек, в котором удивительная мания моральной правоты сочеталась с какой-то органической, невероятной нечистоплотностью в личных отношениях. Человек, который свою бурную и страстную жизнь оправдывает во всем, а Некрасову не прощает сомнительных панаевских историй с огарёвским наследством, – Некрасову, который всю вину взял на себя!

После муравьевского мадригала Герцен пишет: «Браво, Некрасов… браво! <…> Признаемся… этого и мы от вас не ждали» – то есть наконец-то мы увидели всю меру низости, подлости и падения г-на Некрасова. И пишет это человек, сидящий в Лондоне, о человеке, который в Петербурге спасает единственный легальный журнал, спасает ценой собственной репутации! И тем не менее иной гражданский борец до сих пор вам скажет, что у Некрасова были ошибки и слабости, а Герцен – белое знамя русского либерализма, ничем не запятнанный и твердо стоящий на своих позициях.

Но проштудировав его биографию, мы не найдем ни одного не только сомнительного, но хотя бы этически двусмысленного поступка. Прочитав хронику его жизни, мы поражаемся тому упорству и той самозабвенной отваге, с которыми он возводил здание русской либеральной печати. Читая его лирику, мы видим перед собой образ одного из самых самомучительных, я бы сказал, самых мазохистских русских литераторов. Некрасов упорно и страстно ненавидит себя, спрашивает с себя, мучается бессонницей и на полях собственных воспоминаний делает пометку об этом самом муравьевском чтении: «Хорошую ночь я тогда провел». Писано это на полях черновика стихотворения:

Зачем меня на части рвете,

Клеймите именем раба?..

Я от костей твоих и плоти,

Остервенелая толпа!

Он всю жизнь первым сам себя терзает и на части рвет. И вот вопрос: за что? Вопрос для Некрасова фундаментальный. И проблема, разумеется, не в тех либеральных заблуждениях, за которые, по словам Ленина, он жестоко сам себя клеймил и называл их исторгнутым у лиры неверным звуком («У лиры звук неверный исторгала / Моя рука…). Ленин, кстати, был недурным литературным критиком. И уж в чем, в чем, а в той литературе, которую любил, он неплохо разбирался. Я думаю, что лучшие статьи о Толстом принадлежат его перу. Понимал он и Некрасова.

Конечно, Некрасов винил себя не за свои либеральные отступления. Я думаю, некрасовское имманентное чувство вины во многих отношениях проистекает оттого, что он на всю жизнь, и очень рано, уязвлен зрелищем чужого страдания. А в этом чужом страдании обязательно должен быть крайний, должен быть виноватый. Вот тот же Кушнер в одном своем недавнем стихотворении говорит:

Никто не виноват,

Что облетает сад,

Что подмерзают лужи,

Что город мрачноват,

А дальше будет хуже.

<…>

Что нам никто не рад

В созвездии Плеяд,

Что, если б мы узнали,

Что кто-то виноват,

Счастливей бы не стали.

Но сознание Некрасова устроено так, что для него должен быть виновный, и этот виновный – он сам. Всякий раз, как он видит страдания, – а зрение его устроено так, что «мерещится мне всюду драма», как сказал он сам, его сознание приковано к боли, – всякий раз ответчиком оказывается он. И тут, конечно, все будут вспоминать замечательное стихотворение «Вчерашний день, часу в шестом…», над которым многие довольно убедительно издевались. Вот, например, довольно точная, по-моему, элегантная пародия некрасовских же времен:

Вчерашний день, часу в шестом,

Зашел я на Сенную;

Там били женщину кнутом,

Крестьянку молодую.

Ни звука из ее груди,

И Музе я сказал: «Гляди!

Пускай она поплачет.

Ей ничего не значит».

Но тем не менее Некрасов был прав, называя свою музу не то что сестрой всякого страдания, а, пожалуй, виновницей всякого страдания.

Равнодушно слушая проклятья

В битве с жизнью гибнущих людей,

Из-за них вы слышите ли, братья,

Тихий плач и жалобы детей?

«В золотую пору малолетства

Всё живое – счастливо живет,

Не трудясь, с ликующего детства

Дань забав и радости берет.

Только нам гулять не довелося

По полям, по нивам золотым:

Целый день на фабриках колеса

Мы вертим – вертим – вертим!

Колесо чугунное вертится,

И гудит, и ветром обдает,

Голова пылает и кружится,

Сердце бьется, всё кругом идет:

Красный нос безжалостной старухи,

Что за нами смотрит сквозь очки,

По стенам гуляющие мухи,

Стены, окна, двери, потолки…

После этого чудовищного перечня – какой тут Диккенс с его работными домами?! Я уж не говорю о том, что сам по себе этот великолепный пятистопный хорей – монотонный, дикий, взрывающийся в конце вот этим:

Если б нас теперь пустили в поле,

Мы в траву попадали бы – спать.

Какие уж там детские игры? Какое веселье? Ну, и финал убийственный:

Там, припав усталой головою

К груди бледной матери своей,

Зарыдав над ней и над собою,

Разорвем на части сердце ей…»

Не станем упоминать о том, что Достоевский именно у Некрасова позаимствовал знаменитый сон Раскольникова о лошади. Второй раз она отзовется у Иннокентия Анненского, прямого потомка Некрасова по той же мазохистской линии:

Опять по тюрьме своей лира,

Дрожа и шатаясь, пошла…

Конечно, вспомним некрасовский мотив и у Маяковского в «Хорошем отношении к лошадям». Этот страшный, мучительный образ загнанной лошади, над которой глумится и сам несчастный мужичонка, пришел из Некрасова, из его самоненависти, порожденной зрелищем чужого страдания.

Вот что еще интересно: почему Некрасов всю жизнь считает себя крайним. Известно, что Белинский признал его как поэта после знаменитого стихотворения «В дороге» («Скучно! скучно!.. Ямщик удалой…») 1844 года, удивительно зрелого для двадцатитрехлетнего автора. Кстати говоря, это была не первая похвала, которую Некрасов услышал от Белинского. Первую услышал он в 1843 году, когда они вместе сели за преферанс. Комплимент был довольно сомнительный: «Вы, Некрасов, нас всех без сапог оставите!» Это, разумеется, было неверно, поскольку именно Некрасов фактически содержал Белинского и его семью в последние годы. Не в последнюю очередь благодаря прекрасному умению вести дела и тонкому коммерческому расчету.

Тем не менее первого литературного комплимента удостоилось именно стихотворение «В дороге». Вот оно-то и поражает нас больше всего сочетанием сострадания и глумления. Некрасов не только предъявляет нам ужасную картину, Некрасов еще действительно «присаливает» сверху и вслед за этим гнусно ухмыляется над произведенным эффектом.

Скучно! скучно!.. Ямщик удалой,

Разгони чем-нибудь мою скуку!

Песню, что ли, приятель, запой

Про рекрутский набор и разлуку…

Но ямщик вместо этого отвечает:

– Самому мне невесело, барин,

Сокрушила злодейка жена…

И рассказывает жуткую историю крестьянской девочки, которую взяли в господский дом, воспитывали вместе с господской дочерью, а потом барин помер, и ее сослали обратно. То ли чем-то наследнику нагрубила, а может быть, как мы догадываемся, не ответила на его домогательства. И вот:

Взвыла девка – крутенько пришло:

Белоручка, вишь ты, белоличка!

<…>

На какой-то патрет все глядит

Да читает какую-то книжку…

Инда страх меня, слышь ты, щемит,

Что погубит она и сынишку:

Учит грамоте, моет, стрижет, —

вещь совершенно недозволительная. И в финале мы, наконец, узнаем о том, что:

…Видит бог, не томил

Я ее безустанной работой…

Одевал и кормил, без пути не бранил,

Уважал, тоись, вот как, с охотой…

А, слышь, бить – так почти не бивал,

Разве только под пьяную руку…

«Ну, довольно, ямщик! Разогнал

Ты мою неотвязную скуку!..»

Вот в этом – еще и усмехнуться под конец – очень много Некрасова. Состояние русского человека, который рыдает, от этого ненавидит себя и в конце усмехается, чтобы было легче терпеть свое бессилие, – эту русскую триаду Некрасов выразил точнее всего.

Многие говорят, что некрасовская муза, пожалуй, грубовата и простонародна. Но ведь простонародна она не потому, что он прибегает к грубому, примитивному средству выражения. На самом деле оркестровка стиха у Некрасова невероятно тонка. В русской литературе – и это при том, что и Блока мы знаем, и Мандельштама знаем, и Пушкина помним и любим, – трудно найти стихотворение, которое было бы мощнее и трагичнее оркестровано, чем «Еду ли ночью по улице темной…» с этим знаменитым, зафиксированным еще Шкловским повтором «ули – но, ули – но».

Еду ли ночью по улице темной,

Бури заслушаюсь в пасмурный день —

Друг беззащитный, больной и бездомный,

Вдруг предо мной промелькнет твоя тень!

Давайте вспомним еще и о том, что, когда Окуджаве понадобилось оркестровать «Путешествие дилетантов», насытить его поэтическими лейтмотивами, главным лейтмотивом этого мучительного романа стало двустишие Некрасова:

Помнишь ли труб заунывные звуки,

Брызги дождя, полусвет, полутьму?

И всякий, разумеется, продолжит это сквозное, несчастное:

Плакал твой сын, и холодные руки

Ты согревала дыханьем ему.

Можно ли себе представить в русской поэзии более совершенные стихи? Не зря Мандельштам в критические минуты своей жизни говорил:

И столько мучительной злости

Таит в себе каждый намек,

Как будто вколачивал гвозди

Некрасова здесь молоток.

Некрасов всегда приходит на помощь русскому поэту, когда он теряет, по Мандельштаму, самое дорогое – сознание своей правоты. Оказывается, из сознания своей неправоты можно делать куда более мощную и пронзительную поэзию. Пресловутые упреки в формальных несовершенствах, в грубости, в определенном схематизме, в пресловутых глагольных рифмах – все это от лукавого, от непонимания чего-то смутного. Так упрекают человека, которого не смеют упрекнуть в глаза, что он жулик или вор, вместо того чтобы сказать, что он просто дурак и скотина. Мы все время ищем эвфемизм.

Так и Некрасова упрекают в примитивизме вместо того, чтобы просто сказать: «Нам очень мешает в его лирике та несколько циничная амбивалентность, которую он позаимствовал от народного сознания. Нам не очень нравится, что у Некрасова нет правых и виноватых. Страдания есть, а причины этого страдания и виновника этого страдания нет». Но не станем же мы говорить, что в поэме «Мороз, Красный нос» – высшем лирическом свершении Некрасова, в гениальном лирическом эпосе, – кто-нибудь виноват? Никто там не виноват, вовсе не крепостная зависимость погубила Фрола, умер он от болезни, семья богатая, зажиточная, как и семья крестьянки в «Кому на Руси жить хорошо».

В «Кому на Руси жить хорошо» есть образ рока, нарисованный с абсолютно фольклорной мощью, – это тот самый Мороз, Красный нос, дедушка, который ходит-похаживает, или поглаживает кого-то, или постукивает, а как он решит – этого никто не знает.

Черная туча, густая-густая,

Прямо над нашей деревней висит,

Прыснет из тучи стрела громовая,

В чей она дом сноровит?

Есть здесь какие-то логические причины? Нет, абсолютно. Мы не можем Некрасову простить этого фольклорного, дохристианского, очень крестьянского отношения к жизни: «Бог дал – Бог и взял». Нет виновного, нет закона, есть судьба и ужас – и ничего кроме. А утешаться можно только соленой народной шуткой, в чем Некрасов тоже был большой мастер.

И вот, пожалуй, самое точное стихотворение о русской судьбе – это гениальная баллада «Выбор», тоже очень фольклорная по своему духу.

Ночка сегодня морозная, ясная.

В горе стоит над рекой

Русская девица, девица красная,

Щупает прорубь ногой.

Тонкий ледок под ногою ломается,

Вот на него набежала вода;

Царь водяной из воды появляется,

Шепчет: «Бросайся, бросайся сюда!

Любо здесь!» Девица, зову покорная,

Вся наклонилась к нему.

«Сердце покинет кручинушка черная,

Только разок обойму,

Прянь!..» И руками к ней длинными тянется…

Синие льды затрещали кругом,

Дрогнула девица! Ждет – не оглянется —

Кто-то шагает, идет прямиком.

«Прянь! Будь царицею царства подводного!..»

Тут подошел воевода Мороз:

«Я тебя, я тебя, вора негодного!

Чуть было девку мою не унес!»

Белый старик с бородою пушистою

На́ воду трижды дохнул,

Прорубь подернулась корочкой льдистою,

Царь водяной подо льдом потонул.

Молвил Мороз: «Не топися, красавица!

Слез не осушишь водой,

Жадная рыба, речная пиявица

Там твой нарушат покой;

Там защекотят тебя водяные,

Раки вопьются в высокую грудь,

Ноги опутают травы речные.

Лучше со мной эту ночку побудь!

К утру я горе твое успокою,

Сладкие грезы его усыпят,

Будешь ты так же пригожа собою,

Только красивее дам я наряд:

В белом венке голова засияет

Завтра, чуть красное солнце взойдет».

Девица берег реки покидает,

К темному лесу идет.

Села на пень у дороги: ласкается

К ней воевода-старик.

Дрогнется – зубы колотят – зевается —

Вот и закрыла глаза… забывается…

Вдруг разбудил ее Лешего крик:

«Девонька! встань ты на резвые ноги,

Долго Морозко тебя протомит.

Спал я и слышал давно: у дороги

Кто-то зубами стучит,

Жалко мне стало. Иди-ка за мною,

Что за охота всю ноченьку ждать!

Да и умрешь – тут не будет покою:

Станут оттаивать, станут качать!

Я заведу тебя в чащу лесную,

Где никому до тебя не дойти,

Выберем, девонька, сосну любую…»

Девица с Лешим решилась идти.

Идут. Навстречу медведь попадается,

Девица вскрикнула – страх обуял.

Хохотом Лешего лес наполняется:

«Смерть не страшна, а медведь испугал!

Экой лесок, что ни дерево – чудо!

Девонька! глянь-ка, какие стволы!

Глянь на вершины – с синицу оттуда

Кажутся спящие летом орлы!

Темень тут вечная, тайна великая,

Солнце сюда не доносит лучей,

Буря взыграет – ревущая, дикая —

Лес не подумает кланяться ей!

Только вершины поропщут тревожно…

Ну, полезай! подсажу осторожно…

Люб тебе, девица, лес вековой!

С каждого дерева броситься можно

Вниз головой!»

Эта баллада не зря называется «Выбор», потому что каждая попытка спасения оборачивается новой гибелью, и это очень по-русски и очень по-некрасовски.

Что же нас в этом утешает? Утешает нас, как ни странно, вот эта самая амбивалентность и умение в какой-то критический момент усмехнуться, посмеяться над этим, перемигнуться перед смертью. И Некрасов ведь не потому так любил народ, что жило в нем народническое убеждение, будто в народе есть какие-то вековые нравственные начала. Некрасов, в отличие от Толстого, с этим народом был по-настоящему близок, он с ним охотиться ходил, он с ним любил выпить, он с ним в беседах проводил много времени – вспомним хоть «Деревенские новости». И когда, измученный болезнью, болезнью мучительной и некрасивой, раком прямой кишки, Некрасов в 1875 году собирался застрелиться от боли, он сказал об этом только егерю, другу своему, который вырвал у него ружье. И после операции Некрасов прожил еще два пусть мучительных, но плодотворных года. То есть были вещи, о которых он только с народом и мог говорить, – не в силу того, что ему было присуще абстрактное народолюбие, а в силу того, что он с этим народом абсолютно совпадал в главном – в презрении к смерти, в этой нравственной амбивалентности, которая позволяет выдержать очень многое, в этой насмешке над горем, в умении смеясь это горе переносить.

Есть у Некрасова и еще одно удивительное, тоже роднящее его с народом чувство. Можно назвать это чувство азартом, можно форсом, но, скорее, вызовом, эпатажем, умением бросить в лицо врагу не просто «железный стих, облитый горечью и злостью», а циническую шутку, умение выпендриться, щегольнуть перед концом. Это есть даже в «Русских женщинах», в гениальной поэме, написанной рыцарски для того, чтобы дать возможность русскому читателю читать недоступные на родине записки Волконской, под прозрачными псевдонимами зашифровав главных героинь, опубликовать русские стихотворные переложения французских текстов, известных только в заграничной публикации. Тысячи людей, не читавших ни воспоминаний Волконской («Бабушкиных записок»), ни воспоминаний Трубецкой, знают их в некрасовской формуле. И вот это останется с нами навсегда:

По-русски меня офицер обругал,

Внизу ожидавший в тревоге,

А сверху мне муж по-французски сказал:

«Увидимся, Маша, – в остроге!»

Чтобы в руднике выразиться этак по-французски – в этом, безусловно, что-то есть. Не зря Юрий Домбровский во время допросов любил ругаться на следователя по-французски и восхищался тем, что следователь ничего не понимает. Этот вызов, этот блеск, этот форс, который есть в русской душе, Некрасову чрезвычайно удавался.

В свое время Нонна Слепакова ставила довольно забавный литературный эксперимент: она зачитывала школьникам, у которых вела в молодости литобъединение, следующее стихотворение:

Ты грустна, ты страдаешь душою:

Верю – здесь не страдать мудрено.

С окружающей нас нищетою

Здесь природа сама заодно.

Бесконечно унылы и жалки

Эти пастбища, нивы, луга,

Эти мокрые, сонные галки,

Что сидят на вершине стога;

Эта кляча с крестьянином пьяным,

Через силу бегущая вскачь

В даль, сокрытую синим туманом,

Это мутное небо… Хоть плачь!

Но не краше и город богатый:

Те же тучи по небу бегут;

Жутко нервам – железной лопатой

Там теперь мостовую скребут.

Начинается всюду работа;

Возвестили пожар с каланчи;

На позорную площадь кого-то

Повезли – там уж ждут палачи.

Проститутка домой на рассвете

Поспешает, покинув постель;

Офицеры в наемной карете

Скачут за город: будет дуэль.

Торгаши просыпаются дружно

И спешат за прилавки засесть:

Целый день им обмеривать нужно,

Чтобы вечером сытно поесть.

Чу! из крепости грянули пушки!

Наводненье столице грозит…

Кто-то умер: на красной подушке

Первой степени Анна лежит.

Дворник вора колотит – попался!

Гонят стадо гусей на убой;

Где-то в верхнем этаже раздался

Выстрел – кто-то покончил с собой…

Хорошая картина, достойная. А главное, сделанная оптимистично и весело. И ни один не мог допустить, что это Некрасов, – все были уверены, что это Блок или Белый или кто-то из поэтов блоковского круга. И действительно, представить себе, что это 1872 год, очень затруднительно.

Я уж не говорю, что допустить, будто «Песня об “орошении”» из поэмы «Современники» написана в 1874 году, а не позавчера, совершенно немыслимо. Комитету орошения выделены деньги. Естественно, герой всю эту субсидию пропил и проел, после чего:

«…При ближайшем наблюденьи, —

Отвечаю в комитет, —

Нахожу, что в орошеньи

В нашем крае – нужды нет,

Труд притом безмерно дорог…» —

Согласились: «Нет нужды!»

А задаток – тысяч сорок —

За посильные труды

Комитет – не без участья

Добрых душ – с меня сложил,

И тогда – слезами счастья

Грудь жены я оросил!..

Добрую службу Некрасову, во всяком случае некрасовской сатире, сослужили удивительные совершенно, неизменные обстоятельства русской жизни, о чем сам Некрасов написал стихотворение, правда, выкинутое из «Современников», может быть, по причине его чрезмерной откровенности. История заключалась в том, что адмирал Попов изобрел судно, которое было устойчиво при любом шторме. Оно имело цилиндрическую форму, поэтому не могло перевернуться, но не могло при этом и плыть – только вращалось на одном месте.

Здравствуй, умная головка,

Ты давно ль из чуждых стран?

Кстати, что твоя «поповка»,

Поплыла ли в океан?

– Плохо, дело не спорится,

Опыт толку не дает,

Все кружится да кружится,

Все кружится – не плывет.

– Это, брат, эмблема века.

Если толком разберешь,

Нет в России человека,

С кем бы не было того ж.

Где-то как-то всем неловко,

Как-то что-то есть грешок…

Мы кружимся, как «поповка»,

А вперед ни на вершок.

Вот это циклическое вращение русской истории по одному и тому же кругу у Некрасова выражено с невероятной лирической силой. И что сюда, казалось бы, добавить?

Маяковский, услышав от Лили Брик кусок из «Юбиляров и триумфаторов», – сам Маяковский был не большой книгочей, как мы знаем, – с ужасом говорил: «Неужели это не я написал?!»

Князь Иван – колосс по брюху,

Руки – род пуховика,

Пьедесталом служит уху

Ожиревшая щека.

Весь Маяковский с его грубой, мясной словесной живописью, с его абсолютно чудовищными картинами взаимного пожирания, с его ожирением всеобщим, которым страдают сытые, идет от Некрасова, воспитан именно им. И кстати, в одной из своих анкет, редких, откровенных, в ответ на вопрос Чуковского об отношении к лирике Некрасова он отвечал: «В детстве очень нравились (лет 9) строчки “Безмятежней аркадской идиллии…” Нравились по непонятности». Но ведь это и есть поэзия – когда красиво и непонятно: «Безмятежней аркадской идиллии закатятся преклонные дни», – волшебный некрасовский звук, звук хриплой трубы, в русской поэзии ни с каким другим не спутаешь.

Под конец пара слов о самом странном эпосе Некрасова – о несчастной задумке «Кому на Руси жить хорошо». Здесь воскрешение Некрасова произошло без моей воли. Один из лучших российских режиссеров, не будем называть имен, запустил телевизионный цикл «Кому на Руси жить хорошо»: герои ездят по стране на машине, выданной спонсором (это единственный способ добыть спонсора), заезжают в разные семьи и расспрашивают, кому жить на Руси хорошо. И все было бы хорошо, и утвердили бы эту заявку, если бы совсем по-некрасовски не обнаружилось, что финала у этой истории нет. Некрасовская поэма осталась незаконченной. Некрасов до последнего дня колебался, чем закончить поэму. Есть официальная версия, что хорошо жить на Руси Грише Добросклонову, о котором сказано исчерпывающе:

Ему судьба готовила

Путь славный, имя громкое

Народного заступника,

Чахотку и Сибирь.

Всякому желаю такого счастья.

Последняя версия, которую Некрасов, уже опьяненный морфием (ему делали обезболивающие уколы постоянно), рассказывал друзьям, сводилась к тому, что жить на Руси хорошо пьяному. Семь мужиков всех обошли и наконец нашли лежащего в канаве мужика, которому было превосходно. Но уже и в ранних главах поэмы, в главе «Счастливые», есть удивительно точный подступ к этому – это история, когда, отчаявшись искать счастливого, эти семь мужиков, «семь временнообязанных / Подтянутой губернии, / Уезда Терпигорева, / Пустопорожней волости» выставили ведро водки: «Пей даром сколько вздумаешь», если сумеешь доказать, что счастлив. (Кстати, удивительная особенность нынешнего школьного поколения. Современный ребенок, который совершенно утратил вкус к восприятию стихов, читает это как рэп, ему очень нравится такой раешник, и поскольку там рифмы нет и выразительные средства просты, он воспринимает эти тексты с большой радостью, ему легко. Вот мы наконец дождались, когда мужик «Белинского и Гоголя с базара понесет».)

Так вот, выставляется ведро водки, и начинается шествие уродов, страшный парад людей, доказывающих, что они счастливы. Один ужасно счастлив, потому что его подрала медведица, но отпустила; другой ужасно счастлив потому, что он поднял невероятную тягость и «снес один по крайности / Четырнадцать пудов!» – это двести с лишним килограммов, надорвал себе нутро, стал «не человек – комар», но тем не менее жив и очень счастлив этим обстоятельством; а вот счастлив лакей, у которого подагра, он ходить не может, но это барская болезнь, он стяжал ее, допивая опивки с барского стола, – короче, масса счастливцев. И под конец к ним подходит еще несчастная согбенная старушка, у которой свое счастье – у нее уродилась репа:

– Такая репа крупная,

Такая репа вкусная!..

– Ты дома выпей, старая!

Той репой закуси! —

говорят ей странники в озлоблении. Все прошли перед ними, и у всех ровно одно счастье: слава богу, не до смерти! И после этого странники в отчаянии со всеми распивают это ведро и становятся абсолютно счастливы. Это очень по-некрасовски.

«Кому на Руси…» – вовсе не сатирическая поэма, это народный эпос. Эпос странствия, русская «Одиссея», поделенная на семерых, потому что в одиночку в России странствовать невозможно. Мало того что не выживешь, но тебе не с кем выпить, не с кем поговорить. Вот и ходят они всемером, эти семь темпераментов в диапазоне от старика Пахома, который все произносит потужившись, до Прова, которому, наоборот, все легко и понятно, такой мегахолерик (психологи-то выделяют четыре темперамента, но в России их семь, вероятно, потому, что страна гораздо более широка в этом смысле и богата). Бродят они и в результате находят одну историю, которая могла бы потянуть на полноценный психологический роман.

Это очень русская история, более чем актуальная для современной России. В главе «Последыш» (из второй части) наши мужики заходят на двор помещика, которому не говорят об отмене крепостного права. Не говорят потому, что если он, Утятин-князь, ужасно собой гордящийся, узнает эту печальную историю, кондратий хватит его сразу же. И «мир решил помалчивать / До смерти старика».

А однажды этот князь, Последыш, объезжает якобы свои владения и видит, что мужик Агап Петров срубил дерево.

Приказ: пред всею вотчиной,

В присутствии помещика,

За дерзость беспримерную

Агапа наказать.

В результате Агапа порют, но порют не по-настоящему:

В конюшню плут (бурмистр. – Д.Б.) преступника

Привел, перед крестьянином

Поставил штоф вина:

«Пей да кричи: помилуйте!

Ой, батюшки! ой, матушки!»

Послушался Агап.

Садится, выпивает, закусывает, не забывает орать, доносится характерный звук порки… А через два дня помирает. Барину ничего, а Агап помер. Вот очень интересный вопрос: почему?

Агап, который благополучно перенес все ужасы крепостного права, помер после его отмены, ненадолго вернувшись в это состояние. Свободному человеку в рабство возвращаться нельзя, это для него смертельно. И вот это самый точный и самый важный для всех нас некрасовский прогноз, особенно когда мы слышим разговоры о том, что раскачиваем лодку.

Не одну такую историю выслушали странники. Вот рассказ Ионушки «О двух великих грешниках» из главы «Странники и богомольцы». Это идущий на обочине текста сюжет о Кудеяре-атамане. Это легенда, которая широко представлена на Востоке, и в России много разных ее версий.

Было двенадцать разбойников,

Был Кудеяр-атаман.

Много разбойники пролили

Крови честных христиан…

Здесь очень важен христианский мотив; еще важнее, что эту легенду, часто подаваемую как исламскую, Некрасов пытается привязать именно к православному контексту. Начиная свой рассказ, Ионушка говорит:

Господу Богу помолимся,

Древнюю быль возвестим,

Мне в Соловках ее сказывал

Инок, отец Питирим.

Это наше родное и очень православное. Кудеяр-атаман впал в покаяние, убил полюбовницу – пусть не мешает каяться, разогнал всех своих подельников и стал подвергать себя очень утонченному истязанию: ему явился «в молитвенном бдении некий угодник» и сказал, что тем же огромным ножом, которым разбойничал, он должен срезать огромное дерево – дуб.

Что с великаном поделает

Хилый, больной человек?

Нужны тут силы железные,

Нужен не старческий век!

И вот пытается Кудеяр это дерево срубить своим ножом, ничего не получается. А мимо едет помещик, который, услышав его трогательную историю, реагирует следующим образом:

Жить надо, старче, по-моему:

Сколько холопов гублю,

Мучу, пытаю и вешаю,

А поглядел бы, как сплю!

Услышав это радостное заявление, забывший обо всем Кудеяр-атаман, уже старый схимник, бросается на помещика, всаживает нож ему в сердце, и в ту же секунду, естественно:

Рухнуло древо громадное,

Эхо весь лес потрясло.

Как только он убил одну гадину, тут же простились ему все остальные грехи. «Господу Богу помолимся: / Милуй нас, темных рабов!» – заканчивается эта легенда. Это тоже очень православное и очень русское понимание происходящего. Достоевский, читавший Некрасова очень внимательно, может быть, сам того не замечая, перенес ситуацию в разговор Ивана и Алёши о барине, который затравил собаками на глазах у матери ее мальчика. Но мы прекрасно понимаем, что сама по себе эта история восходит к Кудеяру-атаману.

Так вот, Некрасов ушел из жизни с удивительно точным пониманием того, что терпеть иногда хуже, чем восстать. Что терпеть – подлей. Что каких бы оправданий мы ни придумывали для своего рабского положения, рухнуть это страшное дерево может только при одном условии. Не обязательно при условии убийства, не обязательно при условии бунта, но при условии того, что кому-то вдруг возьмет и надоест это сносить.

И я думаю, что из всей русской литературы Некрасов больше всего потрудился над тем, чтобы нам это надоело.

Иван Тургенев

Самый непрочитанный классик

Про него довольно жестко говорит, если мне память не изменяет, Туробоев в романе Горького «Жизнь Клима Самгина»: «Толстого читают, Достоевского читают, а Тургенева прочитывают из уважения к русской литературе». Тургенев оказался в русской прозе в положении единственного европейца. Пушкин в свое время говорил: «Правительство все еще единственный европеец в России», – но если в отношении правительства это сомнительно, то в отношении Тургенева, к сожалению, верно. Он оказался в позиции благовоспитанного мальчика, который пришел сказать какую-то свою правду в компанию очень талантливых и очень плохо воспитанных детей, причем небогатых, разновозрастных, шумливых. И конечно, оказался ими оттеснен. Но только в нашей среде, родной, российской, тогда как в Европе современники были от Тургенева в восторге. Флобер ставил его значительно выше Толстого, которого упрекнул в одном из писем в том, что тот слишком повторяется и слишком философствует. Мопассан считал Тургенева не только изобретателем слова «нигилизм», но и, безусловно, первым из европейских мастеров саспенса; один из устных рассказов Тургенева лег в основу мопассановской новеллы «Страх», а из «Муму» сделана «Мадемуазель Кокотка» – увы, сильно испорченная в мопассановском пересказе.

Европа Тургенева ценила. Из Тургенева в Европе выросли многие, вышли, как из гоголевской «Шинели». Европейский идеологический роман, каким мы знаем его, – короткий, насыщенный диалогами, лишенный однозначной позиции (как романы Гюисманса, например, или Жоржа Дюамеля, или Андре Жида, а Гончаров в раздражении писал даже о «тургеневско-флоберовском» жанре), – вырос вовсе не из толстовской традиции, а вырос из Тургенева. Тургенев популярен в Англии, его любит Германия – он как-то принят у воспитанных людей, для нас же с вами он подозрительно благовоспитан. Не говоря уже о том, что о морали тургеневского романа мы, как правило, не можем судить однозначно. Знаменитая двойственность тургеневской позиции, выбор между человеком сильным, но жестоким и человеком рефлексирующим, умным, но бесполезным наиболее наглядно обозначены в его саморазоблачительной статье «Гамлет и Дон Кихот», где все симпатии автора формально на стороне Дон Кихота, а любовь – на стороне Гамлета.

В «Накануне» симпатии автора на стороне доброго, бесполезного, никем не любимого Шубина, а удача, и любимая девушка, и русская публика, и Николай Александрович Добролюбов – на стороне болгарина Инсарова, который у сегодняшнего читателя решительно никаких чувств не вызывает, кроме тоски и недоумения. А прав оказывается в итоге один Увар Иванович, который на все вопросы, поиграв перстами, устремляет в отдаление свой загадочный взор. Так вот, этот загадочный взор и остался нам от Тургенева.

Время Тургенева типологически похоже на наше; с 1849 года примерно по 1855-й российская литературная жизнь замерла. Некрасов вспоминает, что ему нечем было заполнять «Современник», и с тоски пришлось начать писать вместе с Панаевой огромный роман «Три страны света». Несчастный Каютин, чтобы добыть свою Полиньку, на протяжении девяти номеров «Современника» путешествует по всей России, и это дает автору шанс описать массу увлекательных вещей – от охоты на моржей до отравления конкурента, но настоящая литература в этот момент мертва. Единственное живое произведение – «Муму». А живое оно потому, что носит глубоко автобиографический характер.

За что Герасим утопил Муму – вопрос спорный, но за что посадили Тургенева, мы помним очень хорошо – за статью-некролог памяти Николая Гоголя, опубликованную в «Московских ведомостях», где Тургенев осмелился намекнуть, что преждевременная кончина писателя имеет некоторую связь с внешними обстоятельствами его жизни, в частности, с политикой. Разумеется, это не могло сойти автору с рук. И самый пугливый, самый осторожный, самый послушный автор в русской литературе, который маменьку всю жизнь боялся ослушаться, который во время пожара на пароходе, чтоб его спасли, кричал: «Спасите меня, я единственный сын у матери!», – этот робкий человек умудрился сесть. Правда, Достоевский пострадал больше, он за чтение письма Белинского к Гоголю чуть было не получил сначала расстрел, который потом заменили на каторгу. С Тургеневым как-то обошлось, он получил только месяц ареста. Тогда он и написал «Муму».

Этот довольно простой, довольно очевидный рассказ долго не понимался критикой, слишком долго интерпретировался как история, направленная против крепостничества. Что Тургенев, и все порядочные люди, и все европейцы не любили крепостничества, – нет сомнений. Ради этого не стоило бы ни писать рассказ, ни топить собаку. Главная коллизия в творчестве Тургенева заключается в том, что для любого делания, для любого подвига, для любого духовного роста или радикального перелома нужно прежде всего убить в себе то, что наиболее ценно, что не совсем точно, конечно, описывается словом «душа».

«Отцы и дети» – самый популярный из тургеневских романов и, наверное, тоже самый непонятый, помимо разве что «Дыма». «Отцы и дети», затасканные, затисканные советским литературоведением, советской критикой, были восторженно восприняты сумасшедшим молодым человеком по фамилии Писарев, который на тот момент сидел в Петропавловской крепости за статью «О брошюре Шедо-Ферроти». Брошюра была действительно сильная, статья и того сильнее: она заканчивалась словами, что российское самодержавие и его представители все давно мертвы, остается только сбросить их в яму и забросать грязью их смердящие трупы. И после писаревской статьи «Реалисты» «Отцы и дети» стали числиться романом о том, что в России народился новый социальный тип, и вся задача автора в романе – этот социальный тип манифестировать.

Невозможно быть дальше от замысла тургеневского романа. Тургенев – писатель очень нерациональный, очень противящийся рациональному подходу. Может быть, поэтому ему всегда так давалась природа. Толстой с ненавистью говорил: «Одно, в чем он такой мастер, что руки опускаются писать после него, – это пейзажи».

Действительно, иррациональную силу природы – или бурной, или, наоборот, покойной, внушающей какие-то идиллические чувства, – Тургенев чувствует лучше всего.

А вот идеи в его изображении ужасно плоские. Инсаров борется за какую-то абстрактную свободу далекого народа, за независимость болгар, к чему сам Тургенев относится достаточно отстраненно. Идеи Базарова крайне размыты, он чистый разрушитель: одна из его позитивных идей состоит в том, что лягушек надо резать, а другая в том, что Пушкина не надо читать. Но это никак не тянет на позитивную программу, пока Тургенев в предпоследнем и, наверное, лучшем романе не пишет открытым текстом, что всё – дым, дым и дым. Никаких идей нет. Никаких нет убеждений. Есть разные психологические склады, а идеологии не существует в принципе.

Базаров, конечно, не идеологический герой, и роман, конечно, не об этом. Но некоторый ключ к себе роман дает, если мы рассмотрим судьбы его героев. Но сперва надо сказать о пяти особенностях тургеневского романа, которые чрезвычайно просты и очень редки в русской литературе.

Первое: тургеневский роман короткий, и это отличает его от гигантских надиктованных романов Достоевского со всегда слышащейся авторской сиповатой речью или от эпопей Толстого, нарочито корявых, неправильных, асимметричных.

Второе: тургеневский роман не предполагает – в отличие от романа Достоевского, знаменитого своей полифонией, – однозначной авторской интерпретации: в нем слышен хор голосов и нет единого авторского голоса.

Третье: тургеневский роман бессюжетен. Это самая, пожалуй, занятная его особенность, потому что, если мы начнем пересказывать «Отцов и детей», я уж не говорю про «Дым», не говорю про «Новь», в которой вообще мало чего происходит, мы поразимся тому, до какой степени эти вещи необязательны, случайны, пристеганы друг к другу на живую нитку.

Четвертая вещь, чрезвычайно важная: любой тургеневский роман актуален, он по-газетному прочно привязан к своему контексту, и герои действительно в нем говорят о том, что происходит. Объяснить эту особенность очень просто. В это время молодая русская литература борется за нового читателя – этот читатель пришел. Но как сделать, чтобы Базаров, ничего не читающий в принципе, прочел роман про себя? И Тургенев привязывает текст к идеологии. То, о чем говорят вокруг, то, что действительно носится в воздухе, – это тема любого тургеневского романа. Разумеется, это не главная тема, но это та привязка, которая заставляла читателя-современника глотать и «Отцов…», и «Дым», и «Рудина». Потому что и Рудин, в конце концов, говорит о том, о чем думают в это время очень многие.

И пятая, финальная, не менее важная особенность – всякий тургеневский роман автобиографичен. В нем пусть и в искаженном виде, но всегда узнаваемо изложены те коллизии, те глубокие внутренние борения, которые в этот момент владеют Тургеневым. И это позволяет нам понять, кто же протагонист в «Отцах и детях», кто тот главный герой, вокруг которого все вертится. Протагонист Тургенева, герой, в котором мы можем его узнать, – это человек слабый, романтический, сентиментальный. Человек, который всю жизнь завидует людям действия и комплексует перед ними. Человек добрый, утонченный, отчасти эгоистичный, как сам Тургенев, но при этом беззаветно любящий искусство и свое ремесло, да к тому же сильно переживающий из-за того, что у него есть незаконный ребенок от крепостной крестьянки. Это тургеневская автобиографическая коллизия.

Тургенев аккуратно спрятан в Николая Петровича Кирсанова, потому что и его собственная незаконная дочь от крестьянки долгое время, как «терпеливая умница», как ласточка в чужом гнезде, как сказано в одном стихотворении в прозе, жила в чужом доме. И этот вечный грех у Тургенева всегда на совести. И уж конечно, ситуация, в которой именно Николаю Петровичу достается в романе все хорошее, тоже подстроена Тургеневым не без тайного умысла. Ведь единственный моральный победитель в романе – это Николай Петрович. Павел Петрович уехал за границу, он абсолютно выжжен. Базаров умер от пореза пальца. Аркадий Николаевич «в галки попал», выгодно женился, хотя и по любви, но по любви глупой, без приключений, без какого-то интереса. Одинцова, одна из любимых тургеневских героинь, замужем без любви, – но они с мужем «живут в большом ладу друг с другом и доживутся, пожалуй, до счастья… пожалуй, до любви». Один Николай Петрович получает в свое распоряжение Фенечку, Митеньку, прекрасное село, в котором все идет не как надо (Базаров говорит: «Местечко-то неказисто»), а тем не менее эта нерациональность и есть залог жизни.

Почему же Николай Петрович – главный и любимый герой этого странного романа? И о чем, собственно, написан этот роман – главный предшественник русского идейного романа вроде «Бесов», вроде «Что делать?»? Я полагаю, причина, которая заставила Тургенева писать эту книгу, была для 1859–1861 годов, когда роман пишется и печатается, достаточно актуальна.

Тогда еще не было понятно, насколько эта русская матрица точно самовоспроизводится. Сейчас уже очевидно: русский исторический цикл устроен так, что примерно раз в поколение колесо проворачивается на четверть. И в процессе этого поворота образуется та самая коллизия, о которой впервые сказал Лермонтов, – очень любимый, кстати, Тургеневым и герой его прекрасного мемуарного очерка:

И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,

Потомок оскорбит язвительным стихом,

Насмешкой горькою обманутого сына

Над промотавшимся отцом.

Коллизия отцов и детей впервые обозначена здесь. Все русские отцы обречены вступать в жесточайший идейный спор со своими русскими детьми. Не бывает так, чтобы осуществлялась преемственность, всегда щелкает это колесо. И тот факт, что каждый отец с каждым сыном оказываются даже не в противофазе, а вот под этим страшным девяностоградусным углом без элементарного взаимопонимания, для всей русской литературы стал абсолютно очевиден только с того момента, как Тургенев написал об этом роман. Потому что весь пафос, весь смысл этого романа сводится к одному: господа, если вы не научитесь путем элементарной, старомодной, сентиментальной человечности преодолевать неизбежные разломы русской матрицы, вы обречены лежать на тихом кладбище, и лопух из вас будет расти. Вы обречены исторически. Базаров гибнет не от пореза пальца. Писарев, прочитавши «Дым», в частном письме Тургеневу пишет: «Куда вы девали Базарова?.. Неужели вы думаете, что первый и последний Базаров умер в 1859 году от пореза пальца?» Ну, разумеется, он умер не от пореза – он умер оттого, что не вписался в жизнь, что у него нет навыков вписываться в жизнь, вставлять себя, вглаживать, каким-то образом врастать. «Мне мечталась, – говорит Тургенев, – фигура сумрачная, дикая, большая, до половины выросшая из почвы, сильная, злобная, честная – и все-таки обреченная на гибель». Почему обреченная на гибель? Да потому, что, слишком грубая и слишком здоровая, она не умеет жить с людьми.

Именно поэтому Маяковский всю жизнь мечтал сыграть Базарова, а Мейерхольд всю жизнь мечтал поставить фильм с Маяковским в этой роли – из-за того же самого неумения вписаться в пресловутый исторический процесс. Все базаровы могли бы повторить: «…какими Голиафами я зачат – / такой большой / и такой ненужный?». Но проблема в том, что Базаров зачат не голиафами, проблема в том, что он зачат бывшим полковым лекарем, получившим жалованное дворянство, и простой старушкой, которая ничего, кроме борща, вообще не умеет. «Кого-то она будет кормить теперь своим удивительным борщом?» – говорит Базаров перед смертью.

Но если человек делает из себя сознательного сверхчеловека, – а именно таков тренд эпохи, – ему и с родителями не о чем поговорить, и с любимой не получается. Вот тут мы начинаем понимать математически точную и очень хорошо просчитанную – с такой, я бы сказал, европейской четкостью – структуру этого романа. События нанизаны ведь по очень простому принципу. Базаров не умеет вести себя в гостях, не умеет нормально разговаривать за столом. Не умеет вести себя с более глупыми и слабыми, но какими-никакими, а единомышленниками. Они, конечно, описаны противными. И Ситников отвратителен: его побили, а он в газете намекнул, что побивший его – трус (достойный, конечно, поступок). Отвратительна и дура Кукшина, которая копирует поведение российских идейных девушек: эстетично курит, говорит глупости, бравирует – если она некрасива, ей надо чем-то брать. Она «современная девушка», она увлекается феминизмом, все феминистки ведут себя ровно так же, все идейные русские девушки ведут себя абсолютно одинаково – вот здесь кукшинская матрица поймана безусловно. Но при этом надо и с ними уметь как-то разговаривать, а не только давить их авторитетом и вытирать о них ноги, причем питаясь в их доме, как делает Базаров. Базаров не умеет ладить и с другом; единственное, что он может ему сказать: «О друг мой, Аркадий Николаевич! Об одном прошу тебя: не говори красиво!» А что такого сказал Аркадий Николаевич? Восхитился природой, больше ничего.

Базаров не любит и не умеет ладить с искусством, с которым тоже надо как-то выстраивать отношения. Пушкин? «Помилуй, у него на каждой странице: на бой, на бой! за честь России!» Чего у Пушкина нет и близко, разве что в «Клеветникам России».

С возлюбленной у Базарова вообще получается типично подростковая ситуация, когда он сначала ей грубит на каждом шагу, говорит о ней: «Этакое богатое тело! Хоть сейчас в анатомический театр!» – а перед смертью просит: «Дуньте на умирающую лампаду, и пусть она погаснет…» Он ведет себя как Холден Колфилд, который может либо рыдать над своей высокой духовной утонченностью, либо посылать всех стандартным таким грубым факом. А третьего у него нет. Но если Холден Колфилд, по крайней мере, герой с четкой авторской позицией, то относительно Базарова мы абсолютно не понимаем, как себя с ним вести.

Мы очень любим этого парня с бугристым черепом, с его бакенбардами песочного цвета, с его густым и крепким духом заматерелого табаку, с его огромными красными ладонями, с его умением резать лягушек, с его фразой, обращенной к деревенскому мальчишке: «Мы с тобой те же лягушки», – и, наконец, с замечательным умозаключением: «Ну, будет мужик этот жить в беленой избе, а из меня лопух будет расти…» Он нам по-настоящему симпатичен, и Тургенев сознательно делает его симпатичным с помощью массы тонких приемов – и тем не менее мы понимаем, что это фигура обреченная. Почему? Жалости нет, сострадания нет, нет терпимости к людям.

Обратим внимание: все положительные герои Тургенева – во всяком случае, любимые герои Тургенева, – стоит им приняться за какое-то дело, кроме праздного досуга, становятся чудовищно, непоправимо смешны. Достаточно вспомнить эпизод из «Нови», когда Нежданов идет в народ со своими проповедями. Народ над ним потешается. Его затащили в кабак, напоили, и он начинает нести такую чушь, что Марианна и Маркелов, другие позитивные герои «Нови», начинают нам казаться кем-то вроде апостолов веры, потому что на фоне несчастного протагониста они хотя бы знают, зачем жить.

Все тургеневские герои, которые пытаются действовать, должны прежде удавить в себе Муму, а сделать этого они категорически не могут. Поэтому и Литвинов, герой «Дыма», так долго, так мучительно пытается избавиться от любви, а потом понимает, что выше любви никакой ценности не будет, и возвращается к Татьяне. Поэтому и Базаров гибнет, поэтому гибнет Рудин, причем гибнет на чужих баррикадах. Об этих мучающихся рефлексией героях, как Лаврецкий из «Дворянского гнезда» (я уж не говорю про героя «Аси»: девушка бросается ему на шею, а он начинает размышлять, а что из этого будет), Чернышевский и пишет статью «Русский человек на rendez-vous».

Но давайте представим, что герой воспользовался доверчивостью и невинностью влюбленной девушки. Может ли он заслуживать хоть какого-то почтения, хоть какого-то уважения? С точки зрения русского революционера – да, он правильно воспользовался революционной ситуацией. Но с точки зрения любого нормального человека моральная правота – на стороне тургеневского героя. Тургеневский герой не готов променять душу на успех. И более того, герой бездеятельный, герой, который не совершает поступка в решительный момент, Тургеневу глубоко симпатичен. Почему же это так? Может быть, именно потому же, почему Окуджаве, как справедливо когда-то писал Владимир Новиков, не надо было воевать, чтобы написать свою военную литературу:

Совесть, благородство и достоинство —

вот оно, святое наше воинство…

«Это воинство сможет и остановить войны, и открыть новые перспективы перед Россией третьего тысячелетия».

Самая прагматичная стратегия – это в кирсановском Марьине играть на виолончели. Успешно только то, что непрагматично. Прекрасно только то, что бесполезно. Вот почему Тургенев так ненавидит статьи Добролюбова о себе, настолько ненавидит, что рвет с «Современником», – ненавидит потому, что из его романов пытаются сделать молоток для забивания гвоздей, в них пытаются увидеть прагматику – в произведениях, в общем, достаточно чистого искусства. Прекрасная смешная бесполезность, наивная бесполезность, виолончель для pater familias – вот то, что, по Тургеневу, дает человеку право жить и дает ему моральную победу. Не буду напоминать и о том, что пресловутая скрипка становится главным инструментом завоевания женщины и, следовательно, завоевания мира в гениальной новелле Тургенева «Песнь торжествующей любви». Конечно, это простая вариация на тему чистого искусства, но если мы вспомним этот рассказ, вспомним одну из самых жутких сцен в русской литературе, когда герой, вернувшийся из таинственного странствия, Муций, с закрытыми глазами повторяет: «Друг проснулся, недруг спит – / Ястреб курочку когтит! / Помогай!» – мы поймем, что это не такое простое сочинение. И в нем заложен не только присущий Тургеневу саспенс, тихий, мягкий ужас, но и в первую голову мысль о могучей, победительной силе бесполезной и бессмысленной скрипочки. Вот, может быть, именно поэтому Тургенева так сильно недолюбливали радикалы, пытавшиеся приспособить его к советским нуждам, – «Отцов и детей» они брали, а все остальное отметали.

Как известно, высшим триумфом Достоевского, пиком литературной и человеческой его карьеры было выступление при открытии памятника Пушкину. Тогда именно Достоевский получил от поклонниц лавровый венок, который он возложил к памятнику, Достоевский был героем дня, речь Достоевского вошла в анналы. И лишь очень немногие – как Глеб Успенский, писавший газетный отчет об этом событии, – сообщили, что на следующий день, перечитав речь Достоевского и не имевшую никакого успеха речь Тургенева, поняли, что речь Достоевского, так всех заводящая, была совершенно бессодержательна, тогда как речь Тургенева содержала в себе ряд ценных и прекрасных логичных мыслей.

Все комплименты, которые сделаны Достоевским Пушкину, сделаны русскому национальному духу, не говоря уже о том, что манера Достоевского, его хриплая, безумная, гипнотическая речь действует на публику замечательно. Поэтому речь Тургенева, сказанная нормальным голосом нормального человека, и не произвела столь сильного впечатления. А о чем говорит Тургенев? Он говорит о гармонии и соразмерности, о прелести точной формы, о дисциплине. О том, что нам еще до национального мессианства расти и расти, потому что гений есть самовоспитание. Говорит о пушкинской гармоничности как о неотъемлемой черте личности, о том, что Пушкин – это школа, что Пушкин – это опыт, который нам еще только предстоит понять и повторить. Это нелестно, некомплиментарно, тяжело, но Тургенев, ничего не говорящий нам прямо, требующий думать, требующий выискивать скрытые смыслы, аллюзии, композиционные намеки, – этот Тургенев есть лучшая школа для души. А то, что он не занимается вопросами о том, хорошо ли убивать старух, или хорошо ли по-долоховски брать у друга деньги и спать с его женой, – так он потому этим не занимается, что эти вопросы для него ясны. Все, над чем билась тогда молодая русская литература, представлялось ему, человеку воспитанному, понятным, скучным, слишком очевидным, чтобы разбирать эти вопросы. И потому большинство мистических сюжетов Тургенева разворачивается вокруг вещей действительно важных. Не вокруг старика-сладострастника и четырех его сыновей, а вокруг, например, девушки, которая после смерти умудряется влюбить в себя робкого юношу («Клара Милич»). Потому что интересны на самом деле только робкие, тонкие и трудновыразимые вещи.

Про что «Муму»

«Муму», книга с огромной традицией, породившая, точнее, эту традицию, страшно популярная на Западе, очень известная в России, – вещь с загадкой, с трещинкой. Она кажется чрезвычайно простой, очевидной, но благодаря сложному философскому и отчасти, страшно сказать, эротическому подтексту, до сих пор вызывает довольно лютые споры.

Тургенев, как самый деликатный, как самый воспитанный из русских классиков, охотно соглашался с взаимно исключающими трактовками. Старший Аксаков пишет ему: «Как уловили вы дух русского народа, ведь он такой же молчаливый великан, который еще скажет свое слово». «Как вы верно поняли идею моей повести!» – пишет ему в ответ Тургенев. Другие говорят, что в произведении этом опоэтизирована покорность русского народа, который всегда следует своему долгу и никогда не станет поднимать руку на господ, а, скорее, уничтожит самое дорогое. И с этой трактовкой скрепя сердце соглашается Тургенев. Третьи пишут, что вещь эта является протестом против крепостничества, и с этой трактовкой Тургенев соглашается охотно.

На деле к крепостничеству «Муму» имеет самое касательное отношение. Это одно из важнейших сочинений русской литературы, но точного жанрового определения у него нет. Тургенев сам называет его то повестью, то рассказом. В общем, это рассказ, конечно.

В этом сочинении Тургенев впервые, поскольку прозу к тому моменту он пишет всего-то четыре года, подходит к главному конфликту своего творчества. Тому, который для него так навсегда и остался неразрешимым.

«Муму» – единственный текст русской литературы (если не считать довольно посредственного романа Некрасова и Панаевой «Три страны света»), который остался нам от мрачного николаевского семилетия.

В 1852 году умирает Гоголь, что было, конечно, недопустимым преступлением против государства. Тургенев позволяет себе неслыханную дерзость – откликается на смерть Гоголя, кумира своего, про которого он позже написал мемуарный очерк, в котором замечательно о Гоголе сказано: «“Какое ты умное, и странное, и больное существо!” – невольно думалось, глядя на него». За это он получает сначала месяц ареста на съезжей – сегодня назвали бы «в следственном изоляторе», потом ссылку в родное Спасское-Лутовиново. В Петербурге на съезжей он и пишет «Муму».

Появилась «Муму» в мартовском выпуске «Современника», заняла 25 страниц, с девятой по тридцать четвертую, открывает собою номер, становится сенсацией этого третьего номера, больше там ничего особенного и нету. Тогда почему вещь, написанная с февраля по март 1852 года, впервые печатается в 1854-м, через два года без месяца?

Ответ очевиден. Тургенев сам спрашивает всех своих знакомых, в том числе Петра Андреевича Вяземского, не следует ли ему теперь «с годик помолчать». Но Вяземский говорит: нет, ничего страшного, печататься можно, главное не писать того, чего не нужно. Тургенев пытается пристроить «Муму» к Аксаковым в «Московский сборник», который должен выйти в 1853 году. Но запрещается даже сама идея сборника, а уж «Муму» вылетает оттуда еще на стадии собирания текстов, потому что в ней «описываются обстоятельства» – это цензурное заключение, – которые «могут дать повод к недовольству существующими порядками». И хотя в основе «Муму» лежит абсолютно реальная история – история, бывшая в усадьбе родной тургеневской матери, – и большинство персонажей имеют реальных прототипов, и в реальности дворника звали Андрей, тем не менее властям она представляется безумной крамолой. Можете представить, какова стала степень ужесточения цензуры и степень ужесточения нравов, если в 1845–1846 году совершенно спокойно печатается некрасовский альманах «Физиология Петербурга», начинается натуральная школа, печатаются «Бедные люди» Достоевского, а теперь нельзя публиковать невиннейшую на их фоне тишайшую «Муму», в которой всего-то пострадала от крепостничества собака.

Больше никто не погиб, но есть, есть в этой вещи что-то такое, что вызывает стойкое недовольство. Больше того, когда в 1854 году она появляется в «Современнике», цензор Бекетов, который только благодаря этому событию и остался в русской литературе, получает серьезное замечание, потому что высшая инстанция, чиновник Главного управления цензуры Н. Родзянко, усмотрел крамолу. Сначала Бекетову делают выговор, требуют, чтобы он строже относился к представляемым статьям, потом выговор прилетает и некрасовскому «Современнику»: «Нельзя печатать статьи, которые могут дать повод к разговору о тиранстве». «Муму» приравнивается к публицистике. И даже спустя два года, в 1856 году, – уже умер Николай, уже будут возвращать декабристов, уже началась «александровская оттепель», – а вопрос о публикации «Муму» в составе тургеневского двухтомника вызывает серьезную полемику. Три месяца, примерно с апреля по июль 1856 года, тянется это дело, затем разрешают печатать сборник, в состав которого входит «Муму». Произведение, которое содержит бесхитростную историю, входит в русскую историю, обдирая себе бока.

История Муму и крепостного Андрея, который служил у Варвары Петровны, матери Тургенева, была запротоколирована дважды в сохранившихся документах, хранящихся в тургеневском музее; упомянута в них и красная рубаха, которую пошили дворнику, взятому из деревни. Кроме того, он несколько раз упоминается в кондуите, который Варвара Петровна вела регулярно, «Проступки моих людей», «Проступки моей дворни», – кстати, достаточно интересный литературный документ, ясно, в кого у Тургенева литературный талант. Вот запись о совершенно реальном Капитоне, с которого абсолютно один в один списан персонаж: «Так от него разило, что пришлось от него отвернуться, но говорить ему ничего не стала, потому что лень было повторять».

Что же изменил Тургенев в истории реального Андрея?

Андрей, который внешне у Тургенева абсолютная копия Герасима, внутренне всем отличался. Он не сбежал, он до самой смерти служил своей барыне. Но как без финала «Шинели» история несчастливого приобретения и потери была бы заурядным бытовым анекдотом, так и «Муму» без ухода Герасима не содержала бы в себе ничего интересного. Это был бы «еще один, – как написал тогда Дружинин, – народный анекдот из народной жизни. Печальный анекдот, вызывающий, – как он пишет, – очень неприятные чувства». Вообще все критики чистого искусства, например Борис Алмазов, пародист, обремененный семьей из четырнадцати детей, об этом же писал: «Ну что вот наши писатели пытаются превратить литературу в политическую экономию, рассказывают нам истории, которые свидетельствуют скорее об ужасных порядках, а не о литературных достижениях и поисках?» Всё чистое искусство: Боткин, Дружинин – все отозвались о «Муму» скептически: прекрасно обработанный анекдот, вызывающий печальные чувства. Никто решительно, кроме западного читателя, который к Тургеневу был всегда гораздо более чуток, не обратил внимания на главную коллизию. И только в двадцатом веке, когда повесть попала в школьную программу, дети стали задавать прекрасный в своей наивности вопрос: «А почему же Герасим не взял с собой Муму?» Почему он сначала накормил собаку, потом утопил собаку, потом вернулся в свою каморку, взял свои вещи (видимо, идея бегства созревает в нем не вдруг) и после этого сделал за ночь тридцать пять верст от Москвы? Помните этот гениальный симфонический предфинал (настоящий-то финал после), когда Герасим, широко загребая ногами, поднимая пыль, не слыша «чуткого ночного шушуканья деревьев», идет все дальше и дальше от дома барыни? Так вопрос «Зачем Герасим утопил Муму?» становится главным вопросом русской литературы. Во всяком случае, главным вопросом тургеневского творчества.

«Муму» – произведение с загадкой, потому что рационального ответа на главный вопрос не существует, а иррациональный объяснен у Тургенева в следующем его сочинении, в «Накануне». Это самый его революционный по форме роман, в котором страдания, мысли, движения главных героев, Инсарова и Елены Стаховой, даны через второстепенных персонажей. Весь роман в рефлексах, в отражениях. Разговаривают между собой три человека, три персонажа, три русских общества: художник-либерал Шубин, тяжеловесный тугодум-мыслитель Берсенев и безмолвствующий народ – Увар Иванович, который на протяжении всего романа произносит всего три слова. Он обычно, когда с ним разговаривают, только играет перстами и загадочно смотрит. Но когда его спрашивает Шубин: «Увар Иванович, когда же будут у нас настоящие люди?» – Увар Иванович тяжело, сквозь одышку, произносит: «Дай срок, будут». Вот это типично народный ответ. Народ безмолвствует либо верит в иррациональное счастье.

Безмолвие Герасима того же рода: дай срок, и он будет свободен. Только для освобождения, для ухода от барыни надо убить в себе Муму.

Что такое Муму в понимании Тургенева? Это душа, и надо сказать, что в его охотничьей практике эта мысль не новая. Собака охотника – это и есть его душа, бессловесная, но нюхом чувствующая. Без души невозможно ничего написать, без собаки невозможно учуять какую-то идею – вот об этом, собственно, история. И пик сюжета «Муму», первый пик, чего никто, к сожалению, пока не отметил, а ведь это очень важно, – когда у Герасима заводится собака.

Большинство школьников почему-то думают, что это произошло в самом начале. Шел Герасим вдоль Крымского брода, увидел там щенка испанской породы, то есть спаниеля. Ирина Щедрина, замечательный кинолог, провела целое исследование, какой породы была Муму. Это кавалер-кинг-чарльз-спаниель. Тонкая, довольно редкая порода, и топят ее потому, что она не в масть породы. Там есть четыре окраса, а у нее пятый, у нее неправильный окрас, белый с черными пятнами, для этой породы нехарактерный, почему ее и топят. Но вещь начинается не со спасения Муму.

Первая кульминация повести: Герасим теряет любимую женщину. Ему нравится прачка Татьяна. Мало того, что Татьяна, что очень важно для Тургенева, давно перестала быть красавицей, ей двадцать семь – двадцать восемь лет, она загублена непосильной работой, в ней настолько отсутствует воля, что, когда управляющий ей говорит, что барыня хочет выдать ее замуж за Капитона, она отвечает только:

«Слушаю-с». – «Одна беда… ведь этот глухарь-то, Гараська, он ведь за тобой ухаживает. <…> А ведь он убьет тебя, пожалуй, медведь этакой…» – «Убьет, Гаврила Андреич, беспременно убьет», —

в этом у Татьяны нет и малейшего сомнения, но мысль о протесте не зарождается ни на секунду. И вот эту самую Татьяну, которой Герасим дарит то бублик, то ленту, выдают замуж. Причем приходится прибегнуть к хитрости, чтобы Герасим никого не убил. Татьяну вынуждают притвориться пьяной, а от страха она еще и идет как пьяная, после чего Герасим ее брезгливо оставляет. Целые сутки он тужит в своей каморке:

…сидя на кровати, приложив к щеке руку, тихо, мерно и только изредка мыча – пел, то есть покачивался, закрывал глаза и встряхивал головой, как ямщики или бурлаки, когда они затягивают свои заунывные песни.

Мычал заунывные песни – но потом он смирился (очень тургеневская мысль), провожает любимую женщину, потому что Капитона высылают в деревню уже за полное пьянство, дарит на прощанье платок, который купил ей за год до того, и идет рядом с ее телегой до Крымского брода. Вот тут у него и зарождается душа. Вот тут появляется Муму.

Мы знаем, что душа есть не у всех. Что душа бессмертна, хотя «душа бессмертна» – это тавтология, потому что душа – это то, что в нас бессмертно. Проблема в том, что эта бессмертная душа зарождается в человеке в момент поэтического потрясения, когда он потерял любимую, смирился с этим. И на ласковом примиряющем летнем закате (Тургенев – мастер на такие пейзажи) Герасим видит, как тонет, уже почти погрузившись худеньким и дрожащим тельцем в илистую жижу у берега, щенок. Собака, которой едва-едва три недели. Новорожденная, что очень важно, душа, которая не умеет еще есть, не умеет еще пить и которой Герасим приносит молоко и тычет ее носом, и она начинает лакать молоко у него на глазах. И он начинает страстно любить Муму. Вот почему душа – это собака.

Муму – очень деликатная собака. Никто никогда не слышал, чтобы она лаяла, а если тоненький голосок раздается на дороге, значит пришел чужак. Она и на барыню оскалилась из-за исключительного своего чутья, почуяв, какая это кислая злая старуха. И даже когда в последний раз Герасим накрошил ей в щи хлеба и мяса, она очень деликатно ест, не испачкав мордочку. Муму – это деликатная душа великана. Крошечная душа огромного Герасима. Вот на этом контрасте все построено. Сводная сестра Тургенева Варвара Николаевна Житова вспоминала: когда прототип Герасима, Андрей, брал ее на руки, она чувствовала себя как в повозке, как в экипаже.

Действительно, этот огромный сильный глухонемой великан чутьем своим всегда догадывается, что о ком говорят. Помните, когда издеваются над Татьяной, он, не читая по губам, не слыша, догадался, что ее мучают? Этот Герасим, который не обладает никакими средствами контакта с миром, наделен тончайшей, невероятно чуткой, понимающей душой. И эту душу надо убить, чтобы стать свободным. Для того чтобы уйти, надо уничтожить в себе Муму.

И еще один существенный подтекст, без которого разговор об этой вещи был бы неполон. Мы упоминали уже, что, восхищенный рассказом Тургенева, Мопассан переписал «Муму» – у него рассказ называется «Мадемуазель Кокотка».

Французская душа лишена той страшной нервозности, деликатности, метаний, сомнений, что русская, она гораздо определеннее, вербальнее, законопослушнее. И потому кучер Франсуа не глухонемой, собака не щенок. Собака описана по-мопассановски жестко, натуралистично: худая, почти скелет, обвислая шкура, дряблые, морщинистые сосцы волочатся по земле. Поскольку кучера никто не любит, ему и странно, и как-то трогательно жалко, что нашлось живое существо, которое за ним бежит, не отстает; он привел ее домой, раскормил, она стала быстрая, гладкая и довольная. Дальше с собакой происходят поразительные вещи.

Оказывается, Кокотка обладает невероятной сексуальной привлекательностью, к ней начинают сбегаться все окрестные собаки – и приличные домашние, и окрестные бездомные псы. И когда из-под носа у кухарки гигантская бездомная псина утаскивает индейку с трюфелями, встает вопрос об уничтожении собаки.

Мопассан тоже использует предфинал, промежуточный ход, вторую кульминацию: Кокотку тоже свели со двора, но она вернулась. Она возвращается отовсюду: гони ее в дверь, она в окно. Тут уж хозяин требует утопить Кокотку, или он уволит кучера. Франсуа только с пятой попытки удается привязать камень к ее роскошному красному ошейнику, гордости своей, и утопить ее.

Франсуа долго грустит, болеет, выздоравливает. Едет с семьей хозяина в деревню, чуть ли не в Нормандию, чуть ли не за сто верст от тех мест. И когда идет купаться на реку, которая там довольно мелка и илиста, видит плывущий собачий труп. Сначала Франсуа издевается: «Эх, жаль, мясцо не больно свежее, зато много…» А потом по ошейнику узнаёт чудовищно раздувшуюся мадемуазель Кокотку. Она нашла хозяина после своей смерти. Это приводит его в такой ужас, что он голый бежит по берегу, кричит: «Мадемуазель Кокотка! Мадемуазель Кокотка!», а затем попадает в сумасшедший дом.

В чем принципиальная разница между рассказами Тургенева и Мопассана? Во-первых, очень мягкий, очень богато оркестрованный тургеневский рассказ ничего общего не имеет с очень жестко написанной новеллой Мопассана, в которой, как всегда у этого автора, безумие, секс и смерть соседствуют в гротескных трагикомических формах; особенно выразительно описан процесс беспрерывной собачьей свадьбы.

Во-вторых, произведена точная и тонкая подмена смысла. Для Тургенева человека человеком делает сентиментальность, нежность, слабость сильного; если душа для Тургенева – это момент слабости, то для Мопассана душа – момент разнузданности. Душа борется со смертью по-разному. В России она борется сентиментальностью, нежностью, лаской; для Мопассана единственный способ обмануть смерть – это секс. Потому что это единственный момент, когда мы о смерти забываем.

В «Муму» эротический подтекст действительно есть. Обнаружил его не так давно российский критик православно-почвенной ориентации, большой специалист по Платонову Виктор Чалмаев, который называет поступок Герасима «гордым, полным мучительной скорби и достоинства». «Это величие Разина, покорившегося ропоту своих собратьев, но не позволившего тронуть беззащитную – и совсем не добычу! – персидскую княжну никому!» Конечно, аналогия с утоплением княжны никогда не могла бы прийти в голову читателю «Муму», и тем не менее она возникает. Оказывается, Стенька Разин утопил княжну не потому, что Эрос и Танатос так чудесно сошлись, а потому что «нет уз святее товарищества», я не позволю себе «наутро бабой стать». Вот здесь возникает удивительное, странная славянофильская садомазохистская интенция: для того чтобы быть настоящим мужчиной, надо убить женщину. Или, во всяком случае, убить то, что делает тебя чуть более личностью и чуть менее элементом этой толпы.

Мысль о том, что в поступке Герасима есть некое величие, высказывалась славянофилами задолго до критики «Москвитянина», высказывалась задолго до чалмаевской статьи. При первом же появлении «Муму» отдельные авторы писали: он верен долгу, он утопил Муму, а уж только потом он ушел; это, конечно, не очень хорошо, но чаша переполнилась, довольно, – подобное, например, в письме Аксакова Тургеневу (октябрь 1862 года):

Это олицетворение русского народа, его страшной силы и непостижимой кротости, его удаления к себе и в себя, его молчания на все запросы, его нравственных, честных побуждений…

Вот то, что поступок Герасима у патриотически ориентированной публики будет вызывать восторг, – это и есть самое поразительное, в этом есть какая-то тайная эротическая идея, которая проясняется в отношениях мужчины и женщины. Тургеневская женщина всегда ищет сильного мужчину. И чем он проще, чем он сильнее, чем он, если угодно, глухонемее, тем это для нее притягательнее. Все мягкие, все робкие, все душевные тургеневские герои, будь то Литвинов из «Дыма», будь то герои из «Нови», будь то, скажем, Николай Петрович, вызывают у современников резкое осуждение. И женщины, как правило, не могут простить им слабости, мягкости и выбирают решительных и бескомпромиссных – Одинцова ведь полюбила Базарова. Весь вопрос в том, что человек не сводится к грубости, хамству, решимости. И в этой вечной дихотомии мы видим главный тургеневский разлад. Он обожает решительных девушек, героинь его лучших стихотворений в прозе, Юлию Вревскую, например, или героиню «Порога»: «Дура! – проскрежетал кто-то сзади. – Святая! – принеслось откуда-то в ответ». Он их любит, но они вызывают у него подспудный ужас, душа его не с ними, а с Лизой Калитиной из «Дворянского гнезда». Он понимает, что они мраморные, что на них ничто не оставляет следа. Они неживые. Они ищут, в ком раствориться. Помните последнее письмо Елены? Страшный документ.

Вчера скончался Дмитрий. Всё кончено для меня. <…> Я его схороню, и что со мной будет, не знаю! <…> Я пойду в сестры милосердия; буду ходить за больными, ранеными. Я не знаю, что со мною будет, но я и после смерти Д. останусь верна его памяти, делу всей его жизни. <…> Я приведена на край бездны и должна упасть.

И она исчезает после этого, буквально исчезает. Это страшное пророчество Тургенева, что бывает с женщиной, полюбившей борца. И, страшно сказать, все эти решительные девушки – будущие чеховские душечки, которые совершенно исчезают как личность. Это и есть тот неявный подтекст «Муму», который смутно ощущали уже современники Тургенева.

Многое в «Муму» мы не поймем, если не вспомним рассказ Тургенева «Собака» (1864), которому меньше всего повезло. «Собака» – рассказ, который рифмуется с «Муму» и подводит некоторые итоги тургеневской жизни в литературе. Именно этот рассказ вызвал эпиграмму поэта и переводчика Петра Вейнберга, напечатанную в «Будильнике» (апрель 1866 года):

Я прочитал твою «Собаку»,

И с этих пор

В моем мозгу скребется что-то,

Как твой Трезор.

Скребется днем, скребется ночью,

Не отстает

И очень странные вопросы

Мне задает:

«Что значит русский литератор?

Зачем, зачем

По большей части он кончает

Чёрт знает чем?»

Наверное, действительно – черт знает чем. Но как раз этот мистический рассказ дает нам определенное представление о человеческой и эстетической стратегии Тургенева. В чем там, собственно, история?

Калужский помещик Порфирий Капитоныч, охотник, тихий малый, вернулся из гостей, разделся, лег и только задул свечу, как у него под кроватью завозилась собака. Собаки в доме никакой нет. Он со свечой лезет под кровать. Пусто. А собака возится, чешет что-то там, скребет когтями, хлопает ушами, фыркает…

Порфирий Капитоныч приглашает к себе переночевать друга-помещика. Та же история. Тогда герой обращается к старику-раскольнику, тот отправляет его в Белев к некоему Прохорычу, тоже из раскольников, и этот Прохорыч («Всё лицо с кулачок, бородка клином, и губы ввалились: старый человек») говорит: «Это кто-то вам предупреждение посылает. Это кто-то о душе вашей заботится. Вам надо собаку завести». Герой покупает на базаре легавого щенка, везет к себе, называет Трезором, держит, кормит, вырастает красавица собака.

А дальше в окрестностях завелась бешеная собака. И одна из страшнейших сцен (вот в чем еще Тургенев мастер – в тихом саспенсе, мрачном триллере, не зря он так популярен в Европе, там тоже любят мягкий ужас) – когда герой, не в силах пошевелиться, смотрит в упор на огромного рыжего зверя: «…вижу только страшные белые клыки перед самым носом, красный язык, весь в пене». Тут откуда ни возьмись Трезор налетает, «да как пиявка тому-то, зверю-то, в горло! Тот захрипел, заскрежетал, отшатнулся…»

Израненного Трезора герой везет домой, ночь душная, он укладывается спать в сенном сарае – и опять прибегает бешеная собака, и опять Трезор спасает хозяина, «пасть с пастью так и вцепились оба», но гибнет в этой схватке: «Лежит мой бедный Трезорушко мертвый, с перерванным горлом – а той-то, проклятой, и след простыл». Только на следующий день ее застрелил гарнизонный солдат.

Интерпретация довольно очевидна. То, что нам кажется пустым предрассудком, синдромом навязчивых состояний, глупостью, страхом, детским суеверием, пережитком, – это на самом деле глубочайшая наша связь с реальностью, тайное предупреждение. Не нужно отбрасывать эту иррациональную тонкость, не нужно отбрасывать, казалось бы, пустое, казалось бы, глупое, бессмысленное суеверие – в какой-то момент оно спасет жизнь. Мы не знаем, о чем нас предупреждают. Не бойтесь ваших наваждений, прислушивайтесь к вашим наваждениям. Человек, избавившийся от них, обречен на то, чтобы превратиться в абсолютно пустую оболочку. И бешеная собака – довольно простая, наглядная символика, просто она тонко упрятана. Ведь от чего нас спасает страх? От чего спасает нас предрассудок? От безоглядного, страшного базаровского буйства натуры. Это та цепь, та веревка, которая нас удерживает, – бессмысленные, в общем, ограничения, на которых и держится весь Тургенев. Уверен, что Тургенев ничего подобного в виду не имел, а хотел сочинить красивую европейскую безделку. Но именно в таких вещах проговариваешься откровеннее всего. И это последняя вариация на тему Муму.

Тот, у кого есть Муму, может быть в жизни уязвим, но он, по крайней мере, застрахован от ужасов безумия. Он застрахован от того, что погубило Мопассана. Потому что, пока есть у тебя Муму, есть волшебное чутье, жалость, нежность, привязанность, сентиментальность, назовите как угодно, – пока это есть, ты не превратишься в чудовище с больными глазами.

«Отцы и дети»

Мы говорили уже, до какой степени сложный, символический, как бы подвешенный на тысячах ниток оказывается мир тургеневской прозы. В ней ничего не происходит просто так, в ней значима каждая деталь, и, что очень важно для Тургенева, в ней присутствует фабульная занимательность. Хотя событий в ней минимум, читатель все время включен в ожидание. Это касается и «Отцов и детей». Во всем романе два события: дуэль с Павлом Петровичем и смерть Базарова, – а читательский интерес не угасает, поддерживается от страницы к странице.

Русская литература, как известно, вообще социально ангажирована и очень сильно привязана к общественным движениям. В русской литературе важно время и контекст написания. 1859 год – время действия романа «Отцы и дети», написан он в 1861 году. Что в это время происходит в России – скажем, вплоть до года 1864-го? Масштабные реформы, которые потом получили название либеральных, хотя, конечно, к либерализму они имеют весьма косвенное отношение. Это прежде всего реформа управления и реформа, которая получила название земской, – местное самоуправление. Толстой в «Анне Карениной» жестоко над ней поиздевался, применив хитрый прием – по сравнению с тем, что Китти предстоит родить, все представляется ничтожным: и дискуссии, и реформы, и земство, и все разговоры об этом. И вот на фоне этих реформ в этот период Тургенев пишет «Отцов и детей».

В романе три главные темы.

Первая тема – появление новых людей. Разумеется, нового человека Базарова в первую очередь. Можем ли мы назвать новым человеком Аркадия Кирсанова? Нет, конечно. Он подражает Базарову во всем. А в чем заключается принципиальная новизна Базарова, чем он отличается от прочих персонажей романа? Он фактически разночинец, он дворянин по отцу, отец у него – жалованный дворянин. «Мой дед землю пахал», – гордо говорит Базаров. Он человек низкого происхождения. Обратите внимание: Базаров никогда не протянет руки первым. Только когда Николай Петрович подает ему руку, он с некоторым промедлением протягивает свою и пожимает. Почему? Потому что, видимо, слишком часто наталкивался он на барский снобизм, прошел через многие серьезные унижения. И учеба дается ему не слишком легко, потому что и денег мало, и жесточайшая самодисциплина, и самовоспитание. Базаров с его длинным балахоном с кистями, с его грубыми большими красными руками, с его дешевым табачищем – персонаж, который сам себя сделал. Персонаж, еще небывалый в русской литературе.

Есть еще как бы два новых человека, которые в отличие от Базарова стопроцентно фальшивы: Ситников и Кукшина. Ситников – трус, это можно понять уже по его тонкому, визгливому смеху и по газетной заметке, в которой он намекнул на трусость противника. Кукшина – пошлая бабенка, от которой Базаров взял то, что было ему нужно, а именно вылакал три бутылки шампанского с большим удовольствием и, понимая, что от него ждут только гадостей, с удовольствием их говорит.

Вторая тема – это фальшь и поверхностность русского реформаторства. И для того, чтобы эту тему в роман ввести, Тургенев заставляет Аркадия и Базарова ехать в город и там общаться сначала с Матвеем Ильичом Колязиным, сановником из Петербурга, который приехал разбираться с художествами местного губернатора. Этот сановник «из молодых», ему едва сорок, но он обожает унижать нижестоящих, относится к ним с презрением и, когда хочет это подчеркнуть, делает вид, что не слышит обращенного к нему вопроса и двадцать раз переспрашивает: «Что такое? Что вы говорите?» При нем продолжаются те же поборы, при нем процветает тот же самый председатель казенной палаты, который с особо сладким выражением говорит: «Каждая пчелочка с каждого цветочка берет взяточку».

И третья тема романа, которая представляется мне самой сложной, самой неочевидной и вместе с тем самой глубокой.

Уже на первых страницах, в первых абзацах романа мы узнаём, что в губернии намечаются большие перемены, что в ней идут реформы. Братья Кирсановы – люди из 1840-х годов, а люди 1840-х с людьми 1850-х не ладят прежде всего потому, что время, как говорил Левин, переломилось.

Русский цикл, цикл русского развития, состоит из четырех стадий: революция, заморозок, оттепель, застой. И каждые двадцать пять лет отцы и дети оказываются в перпендикуляре. Каждые двадцать пять лет они не понимают друг друга – сравните романтическое, идеалистическое поколение 1840-х годов Грановского с одной стороны – и Петрашевского с другой, поколение Белинского, поколение русских идеалистов, младших Аксаковых и так далее. Поколение гегельянцев, которые верят в схему истории по Гегелю, поколение людей, которые верят, что эпоха определяется не материальными предпосылками, а Zeitgeist’ом, духом времени. А потом резко происходит вот этот слом, и появляются люди 1850–1860-х годов – материалисты, реалисты, как они себя называют, люди прагматической пользы, верящие только в эмпирику, в то, что можно потрогать, верящие, что любовь детерминирована биологически и нужна только для размножения, что искусство совершенно бесполезно. Как говорит Павел Петрович, «прежде были гегелисты, а теперь нигилисты», как пишет Алексей Константинович Толстой:

Иль то матерьялисты, —

Невеста вновь спросила, —

У коих трубочисты

Суть выше Рафаила?

А в 1881 году все опять щелкнуло, и появились новые люди, появились суровые государственники, люди Александра III, люди эпохи Константиновского дворца. В конце 1890-х щелкнуло опять, и появилось новое революционное поколение. И поскольку в России этот круг, цикл неизменен, и поскольку каждое поколение родителей оказывается в идеологическом противостоянии с поколением детей, нужно появившиеся трещины заливать какими-то человеческими чувствами, заливать эти трещины в фундаменте жизни с соблюдением элементарных человеческих конвенций.

Ведь почему гибнет Базаров? Потому что он этих конвенций не соблюдает. Помните, он говорит о матери: «Я слышу, как она вздыхает за стеной, а выйдешь к ней – и сказать ей нечего». В этом и суть: Базарову нечего сказать. Он не умеет ладить с отцом, он издевается над ним.

– Диоскуры, Диоскуры! – повторял Василий Иванович.

– Однако полно, отец, не нежничай.

Он не умеет ладить ни с Павлом Петровичем – втягивается в дискуссию с ним, он не умеет ладить с добрейшим Николаем Петровичем, даже другу он говорит:

Ах, Аркадий! сделай одолжение, поссоримся раз хорошенько – до положения риз, до истребления.

У него большие проблемы с непосредственным чувством. «…Не смотри на меня, – говорит он Аркадию, – всякого человека лицо глупо, когда он спит». Он говорит о Павле Петровиче: глупец, «всю свою жизнь поставил на карту женской любви», – а что делает сам? Одинцова – молодая вдова, ей двадцать восемь лет, Базаров – молодой, сильный мужчина, что называется, самец. А он боится привязаться, панически боится живого чувства. Вместо того чтобы объясниться с Одинцовой, «он отправлялся в лес и ходил по нем большими шагами, ломая попадавшиеся ветки и браня вполголоса и ее и себя».

Так что же от человека требуется?

У Достоевского «махочкие черточки» – у Тургенева значимы все слова, у Тургенева все компактно написано, чистая мускулатура, жира нет. Помните бред Базарова?

Я нужен России… Нет, видно, не нужен. Да и кто нужен? Сапожник нужен, портной нужен, мясник… мясо продает… мясник… постойте, я путаюсь… Тут есть лес… —

говорит он вдруг. Что означает этот лес? Это тот лес, то поле, которое всех перемелет и сожрет. Собственно, лесом роман и заканчивается, заканчивается сценой природы, которая шепчет «о вечном примирении и о жизни бесконечной». Любовь, забота, конвенции, ритуалы, простые семейные радости Николая Петровича с его Фенечкой, с его Митенькой, с его виолончелью и бестолковым хозяйством – вот то единственное, что позволяет нам цементировать перманентно ломающийся мир.

И вот еще один важный тургеневский символ (Тургенев же никогда прямо не говорит): почему пуста жизнь Павла Петровича? Что мы знаем про княгиню Р. – женщину, которая сломала ему жизнь? У нее приступы то безудержной любви к нему, то брезгливости и равнодушия, то она грешит, то она кается. Она не очень умна, но страшно обаятельна, то весела бесконечно, то мрачна и капризна. Он подарил ей кольцо, перстень с вырезанным на нем сфинксом. Она спросила: «Что это – сфинкс?» – «Да, и этот сфинкс – вы». Она туманными своими глазами на него посмотрела и сказала: «Знаете ли, что это очень лестно?» Умирая, она отправляет Павлу Петровичу это кольцо со сфинксом. Сфинкс был перечеркнут крестом, и она просила передать ему, что крест и есть разгадка.

Почему ее зовут княгиня Р.? Это Россия! Которая то любила Павла Петровича, то отвергала. Это вечный образ тургеневской женщины. Это красавица Полозова (полоз – змея) – вот образ России по Тургеневу. Красивая и вместе с тем безобразная, страшная, жестокая, неотразимо влекущая. Вот другой, более привлекательный образ России – это Ирина в «Дыме». Но никто никогда не может понять, кто ей нужен, чего она хочет. И она сама не знает. И поэтому единственное, что нам остается, – это заботиться о тех, кто вокруг нас. Умение жить с людьми, по Тургеневу, и есть наше спасение. Ничем, кроме человечности, мы трещину между отцами и детьми не зальем. И именно поэтому в «Отцах и детях» так страшен образ равнодушной природы, которую только люди вольны наделить душой и смыслом.

Иван Гончаров

Русский психоделический роман

Безусловно, место Ивана Александровича Гончарова в русской литературе чрезвычайно своеобразно. Он не с этими и не с теми. У нас есть писатели «рассказывающие», излагающие сюжет достаточно схематично, есть писатели «показывающие», а он – из какой- то совершенно особой породы писателей, «вводящих в состояние». Гончаров никогда не рассказывает историю, не погрузив перед этим читателя в своеобразный транс. И для погружения в этот транс у него есть много приемов.

Нам с легкой руки самого Гончарова, писателя очень убедительного, умеющего создавать чрезвычайно точные и запоминающиеся автопортреты, он запомнился почему-то одиноким, бесконечно депрессивным неудачником, всех писателей подозревающим в том, что они у него воруют сюжеты, – больше всех, конечно, Тургенева. Но Тургенев написал роман «Дворянское гнездо» во второй половине 1850-х годов, а «обокраденный» (как казалось Гончарову) «Обрыв» вышел только в 1869 году. Двадцать лет – с 1849 года – Гончаров носился с этим романом, который до этого еще придумывал.

Он запомнился нам как флегматичный, медленно и натужно пишущий, никогда не знавший женской любви, никогда этим чувством не интересовавшийся государственный чиновник: сначала переводчик при отделе внешней торговли, потом – личный секретарь адмирала Путятина, благодаря чему совершил путешествие на фрегате «Паллада», затем – цензор, сильно насоливший журналу «Современник» и особенно журналу «Дело», то есть всем «прогрессистам». Страшный автопортрет содержится в последнем письме, написанном буквально за две недели до рокового воспаления легких, – увидел себя вылезающим из ванны в зеркале: красные глаза, дряблое тело, отвратительная разрушающаяся личность, мерзкая старость.

Создать более отталкивающий образ самого себя, чем это удалось Гончарову, – задача в русской литературе, до сих пор не превзойденная. Остается только понять, зачем ему это было нужно, потому что в действительности этот натужно пишущий флегматик был одним из самых остроумных экспериментаторов своей эпохи, человеком необычайно быстрого ума, блистательным собеседником, неотразимым любовником со страшным количеством нигде не отраженных связей. Александра Бруштейн в книге «Дорога уходит в даль» с гордостью упоминала, что единственным достоинством чудовищной руководительницы гимназии по кличке Жаба было то, что в молодости у нее был длительный роман с Гончаровым. Сколько еще этих длительных романов с Гончаровым разбросано по таинственным архивам, по личным перепискам, мы знать не можем, но, во всяком случае, из «Обрыва» ясно, что этот человек в чувственной любви понимал больше, чем Тургенев. И хотя самая часто упоминаемая у Гончарова деталь – это «высокий чистый лоб», он тут же с радостью скатывается на «пышные плечи», на «выдающиеся груди». Одна та сцена из «Обрыва» – замечательная по силе, – где Райский теряет дар речи, борясь с собой, чтобы не начать тискать Марфиньку в беседке, выдает в авторе незаурядного и опытного знатока женской натуры. Это уже не говоря о том, что медлительный и флегматичный, якобы натужно пишущий традиционалист Гончаров был родоначальником русского символистского романа. На нем закончилась скучная усадебная реалистическая проза и началась проза не имеющая абсолютно никаких контактов с реальностью. Он выдумывает ситуации, которых не может быть, заставляет читателя поверить в эти ситуации, пронизывает повествование тонкими и сложными символами.

Отталкивающий образ Гончарова не имеет ничего общего с бесконечно сложным, очень чутким к любым явлениям общественной жизни человеком, который написал романы «Обломов» и «Обрыв». Роман «Обыкновенная история» я не считаю, это была ученическая попытка, хотя и очень талантливая, но все же не поднимающаяся над общим уровнем «мертвой» литературы 1840-х годов.

Иное дело – «Обломов»; с этим романом по-настоящему интересная история. Писать его Гончаров начал сразу после «Обыкновенной истории», примерно в 1845 году. В 1848-м написан и напечатан рассказ «Сон Обломова», из которого следует, что весь скелет романа автору ясен. Но в 1852-м он вдруг чувствует полную неспособность продолжать книгу. Такое с ним бывало – Гончаров, сколько бы ни позиционировал себя как человека, далекого от новых веяний и вообще от общественной жизни, от этих веяний зависел всеми фибрами души, как и его учитель Гоголь, который попросту не пережил 1852 года, умер, задыхаясь в безвоздушном пространстве мрачного николаевского семилетия.

У Гончарова к началу 1850 года была готова треть романа или чуть больше. Дальше не пошло – невозможно писать в стране, где ничего не происходит. Чтобы что-то произошло, нужно как-то прожить, проскрипеть, продышать на песке эти оставшиеся пять лет, после которых император Николай Павлович то ли покончит с собой, то ли простудится после Крымской войны. Как их прожить, не понимает никто, ведь никто в это время ничего не пишет. Русская литература к началу 1950-х годов то ли замолкает, то ли благополучно исчезает.

В этих условиях Гончарова спас фрегат «Паллада». Гончаров совершает кругосветное путешествие, во многом вернувшее ему жизнь. Правда, Александр Адабашьян, изучавший эти обстоятельства перед совместным с Никитой Михалковым написанием сценария к фильму «Несколько дней из жизни Обломова», говорил, что львиную долю времени писатель проводил в каюте. Судя по тому, как он описывает сказочные острова, где ему довелось побывать, большая часть впечатлений получена им из матросских баек.

Вернувшись почти через три года, – он еще долго добирался из Владивостока в Петербург, проехав, таким образом, по суше через всю Россию, – он наконец смог сдвинуть роман с мертвой точки и в общих чертах дотащил его до финала к 1857 году. В 1859 году роман начинается печататься у Краевского в журнале «Отечественные записки», потому что Гончарову страшно не нравится литература критического реализма, он никогда бы не отдал свое произведение в «Современник». Интересно, что Некрасов при своей широкой душе простил ему те явные нападки, которые в романе содержатся. Более того, Добролюбов написал восторженную статью «Что такое обломовщина?» для «Современника». С тех пор считается, что роман Гончарова – это роман о страшной русской апатии, о русском типе, который хотел бы, конечно, в силу своей талантливости послужить отечеству, но не может развернуться из-за ужасных социальных условий.

На самом деле Гончаров взялся за роман с единственной целью: разобраться со своим личным неврозом, разобраться с собственными душевными проблемами, а часто – с собственными душевными болезнями. Гончаров разбирается с собственным роковым недугом, точнее, с психическим заболеванием. Можно назвать его маниакальным синдромом, когда припадки лихорадочной деятельности чередуются с такими же долгими периодами непобедимой апатии. Но получилось у него, как всегда получается у русских писателей: желая решить проблему, они начинают эту проблему любить. Более того, писатель начинает существование проблемы подсознательно оправдывать, и в итоге получается, что так и надо. Твоя болезнь есть норма, а все остальное отвратительно.

Когда Тургенев говорил о Гончарове, он совершенно справедливо указывал на то, что роман «Обломов» – это, конечно, роман не о спячке одного человека. Это роман о спячке общества, о тяжелом, мучительном состоянии, когда все общество понимает, что ему нельзя так долго лежать на диване, надо как-то встать. Из деревни пишут, что все плохо, Захар распустился, постоянно приходят гости и требуют участия. Но мы продолжаем лежать – может быть, потому, что такое лежание называем стабильностью. А возможно, потому, что все равно ничего не можем сделать. Да и политическая обстановка не располагает. И продолжается этот душный, жирный сон разума, который ведет, как в романе, к ожирению сердца. Продолжается это мучительное состояние между сном и бодрствованием. Состояние, которое мы испытываем, когда собираемся в школу: понимаем, что надо вставать, но говорим себе – «еще десять минут». И вот за это время, за эти последние сладкие десять минут под теплым одеялом, когда вокруг сгущается жестокий холодный мир, мы можем пережить все, о чем написаны пятьсот страниц «Обломова». Это и есть наш главный опыт: мотивация заставить себя встать – всегда главное, что есть в человеке.

В «Обломове» такой мотивации нет. Но, описывая такое состояние общества, этот паралич, затянувшийся сон, в котором деградирует все абсолютно, вплоть до обоев, Гончаров вдруг неожиданно, к концу примерно второй трети романа, приходит не просто к оправданию такого состояния, но к мысли о том, что так, может быть, и надо, что, возможно, это идеал.

Мы все помним, что произошло в «Сне Обломова», который является квинтэссенцией всей книги. На плетень, ограждавший владения Обломова от прочей территории, упало дерево, но плетень как-то уцелел. А когда его попытались починить, плетень рухнул весь. Было крыльцо, которое двадцать лет шаталось. Его починили, и оно сразу рухнуло, уже безнадежно. Был диван, весь перетянутый, из которого торчал жесткий конский волос. Во время очередной попытки его перетянуть он весь трагически треснул и развалился. То есть любая попытка улучшить, спасти, модернизировать, привнести инновации в Обломовку заканчивается тем, что Обломовка, рассчитанная на крайне медленное существование, трещит по швам и в итоге падает. Единственный способ ее сохранить – это ничего в ней не менять.

Больше того, когда Гончаров начинает в финале описывать разговор Ольги Ильинской со Штольцем, она говорит:

– Я люблю его не по-прежнему, но есть что-то, что я люблю в нем, чему я, кажется, осталась верна и не изменюсь, как иные…

– За то, что в нем дороже всякого ума: честное, верное сердце! – подхватывает Штольц. – …В душе его всегда будет чисто, светло, честно… Это хрустальная, прозрачная душа.

Здесь стоит сделать отступление. Роман полон символов, но от классицизма он взял одну черту, которая потом спокойно перешла в русский символизм в целом, – это говорящие фамилии. Штольц – гордость, Тарантьев – тарантул и при этом тарахтит. А Ольга потому и Ильинская, что принадлежит Илье Ильичу, хочет она того или нет. Уже давно Обломов с толстой, полнотелой Пшеницыной, а Ольга, даже будучи замужем за Штольцем, остается Ильинской и любит Илью, в чем и признаётся.

Понятно, что, если бы Обломов начал работать, как Штольц, или служить, как его несчастные сослуживцы, периодически его навещающие, душа его погибла бы, не сохранилась. А так, путешествуя во времени на своем диване, пересекая на нем бурные, ревущие 1850-е, Илья Ильич совершенно спокойно сохраняет и детскую чистоту, и физическую и нравственную силу – мы помним оплеуху Тарантьеву. Последний был так потрясен тем, что «это» встало с дивана и ударило его! Если бы стена заговорила, он не так бы удивился.

Да и в принципе, когда Гончаров спрашивает себя о том, что делают остальные, то приходит к выводу: если бы Обломов служил, от этого никому не стало бы лучше. Вот приходит к нему его бывший сослуживец Судьбинский – тоже явно значащая фамилия, поскольку вся карьера делается благодаря судьбе, случаю.

– Ну, что нового у вас? – спросил Обломов. (Ясно, что разговор писался уже в 1856–1857 годах. – Д.Б.)

– Да много кое-чего: в письмах отменили писать «покорнейший слуга», пишут «примите уверение»; формулярных списков по два экземпляра не велено представлять. У нас прибавляют три стола и двух чиновников особых поручений. Нашу комиссию закрыли… Много!

Абсолютно прямым текстом будет сказано в «Обрыве»: все эти люди служат только потому, что надо же чем-нибудь занять такую уйму бесполезных людей.

Еще одно: Обломов, лежа на диване, не участвует ни в каких общественных движениях, значит, не совершает и не говорит тех пошлостей, которыми в это время дышат буквально все. Вот приходит к нему литератор Пенкин – раз Пенкин, то поверхностный, плавающий по верху, – и говорит: слушайте, какое сейчас журнальное движение, какая в стране свобода! «…Готовится великолепная, можно сказать, поэма: “Любовь взяточника к падшей женщине”», в которой «…слышится то Дант… (подразумевается Данте Алигьери. – Д.Б.), то Шекспир…»

Конечно, это прямой камень в некрасовский огород. И Некрасов спокойно это глотает, потому что и не такого он наслушался, например, от Герцена, который его всю жизнь попрекал.

Здесь важно, что для Гончарова общественные движения не имеют никакой силы, а силу имеет вот этот человек, который, не вставая с дивана, единственный изо всех остается самим собой. Какая дикая, какая фантастическая дерзость даже на фоне довольно наглой русской литературы – написать роман, в котором на первых двухстах страницах (из пятисот) герой не встает с дивана! Каким Джойсом надо быть, чтобы себе такое представить? Я уже не говорю о поистине невероятной дерзости, которую Гончаров позволяет себе в последнем романе: главная героиня Вера, вокруг которой всё крутится, появляется практически в конце второй части. О ней кое-кто кое-что говорит, но по сути дела мы совсем ничего не знаем о героине. Зато когда она появляется, наш нервный шок таков, что мы начинаем сразу следить только за ней, а обо всей предыдущей части книги говорим так: это много, водянисто, зачем все это. Мы не понимаем, что это грандиозная оттяжка, которая нужна для того, чтобы рогатка врезала со всей силы. В этом плане Гончаров, конечно, настоящий экспериментатор, настоящий фокусник.

Если говорить о психоделическом очаровании романов Гончарова, то в «Обломове» есть очень наглядный прием, который наиболее проясняется все в том же «Сне Обломова». Говорят, что Гончаров очень многословен, – так ведь и Пушкин многословен, когда откровенно забалтывает читателя в четвертой главе «Евгения Онегина». Забалтывает для того, чтобы выстрелили пятая и шестая главы, – такой стиль, вольный стерновский «поток сознания», свободный разговор с читателем, его раскрепощение. А Гончаров Пушкина любил больше всех. И вот как раз в «Обломове» применен достаточно забавный прием, когда многословие работает не то чтобы на усыпление читателя – читатель входит в такое состояние, когда перестает обращать внимание на отдельные слова. На него как бы наплывает поток, и читатель глотает все что угодно – любую ложь, любую условность.

Вот «Сон Обломова» – в него входят несколько вступительных абзацев. Что же снится Обломову, какая местность? Это не горы – бог с ними совсем, в горах все враждебно человеку, их острые скалы могут нас порвать, только птицы там летают. Нет, он не видит гор – зачем нам горы? Может быть, он видит море? Нет, он не видит море. Зачем нам море – оно всегда бушует, романтически буйствует, там нет места человеку. Может быть, ему снится лес? Нет, не снится.

Практически вся эта тирада, которой открывается «Сон Обломова», похожа на такое: «Ваши пальцы теплеют, ваши ноги тяжелеют, вы лежите на открытой лужайке, вас обвевает теплый ветер…» И после этого громовой голос кричит: «Вам нельзя водку! Водку нельзя!»

Дело здесь в том, что если человека не ввести в гипнотический транс, то он не поверит.

Великие современники Гончарова – Толстой, Достоевский и другие – стараются как могут описывать предмет, чтобы было интересно. Гончаров понимает, что он не самый лучший портретист и не самый сильный пейзажист. Но когда читатель уже не может сопротивляться, когда он полузасыпает-полубодрствует, он, что называется, все съест. В результате он верит, что главным событием в Обломовке было то, что там однажды нашли бродягу в канаве. За двадцать лет ничего не смогло перешибить этого происшествия, до сих пор все вспоминают этого бродягу. Удивительное место Обломовка: крепостная деревня, где никто не трудится и все живут в удивительной гармонии. Единственный человек, который что-то делает, – няня: она натягивает Илюше чулочки, он брыкается, и оба хохочут.

Этот сказочный, ласковый, упоительный мир абсолютно недостоверен. Как недостоверно и то, что Обломов, пролежав на диване столько времени (безо всяких пролежней, разумеется), сохраняет удивительную ясность ума, доброту и чистоту, потому что деградация такого человека необратима.

А мы верим в то, что Обломов хорош, и даже в то, что Обломов красив. Потому что, когда мы читаем описание Штольца, у которого нет ни грамма жира, одни только мускулы, мы обращаем внимание на его зеленоватые глаза и вспоминаем, что зеленые глаза всегда бывают у дьявола. Да и вообще этот деятельный человек нам очень не нравится. Он слишком много действует и является для нас как бы живым укором. А если лежать, как Обломов, то, возможно, ничего плохого и не случится, потому что недеяние – высшая русская добродетель.

Вот именно вводя читателя в этот психоделический транс, страшно забалтывая все проблемы, особенно на тех ста страницах, что в середине романа (ведь там страницами идут повторяющиеся рассуждения), забалтывая душевную жизнь Ольги, ее мучительный выбор между Обломовым и Штольцем, Гончаров добивается своей цели. Конечно, это не цель заполнить объем романа. Это то самое забалтывание, после которого читатель верит, что женщина, страстно любящая одного, может по расчету выйти замуж за его друга, потому что не остается никаких других вариантов. Вся Россия сделает тот же самый выбор, и выберет Штольца, и, вероятно, ошибется.

Больше того, мы верим, что Обломов может полюбить Пшеницыну, свою квартирную хозяйку. Сама фамилия Пшеницыной отсылает к еде. Посмотрите, что ест Обломов до своего превращения в своеобразную пшеницынскую содержанку мужского пола. Он ест виноград, заказывает белое мясо, случаются у него на столе трюфеля. Короче, он пытается как-то европеизировать собственное меню. А поселившись у Пшеницыной, он видит, как белая, пухлая, обнаженная рука вносит капающий маслом пирог с требухой. И в эту требуху герой немедленно проваливается, потому что требуха, внутренности – это чрево мира, это то, что поглощает его. И в этих кишках он в конце концов тонет, потому что пирог с требухой – это и есть, по Гончарову, удивительная русская сущность – добрая, слегка, конечно, пованивающая и поглощающая без остатка. В этой толстой, всепоглощающей доброте Обломов со своим ожирением сердца в финале и растворяется.

Но в душе мы понимаем, что лучше быть с Пшеницыной, чем стать таким, как Штольц. Разве мы верим, что Штольц на самом деле сделал блестящую карьеру? Да ничего подобного! Штольц с помощью блата разруливает, как говорят нынешние школьники, проблему Обломова. А почему Штольц сумел это сделать? Помните «братца», брата Пшеницыной, Ивана Матвеевича Мухоярова, что вместе с Тарантьевым пытался провернуть аферу и лишить Обломова его состояния? Вот этого «братца» вызывает к себе генерал, орет и топает ногами. Потому что этот генерал – знакомый Штольца. «Они с генералом друг другу ты говорят, вот как мы с тобой», – говорит Мухояров. Ведь в романе нет ни слова о том, как и чем Штольц заработал деньги. Потому что честный художник Гончаров прекрасно понимает, что деньги не зарабатываются, во всяком случае в России. Простите, лучше лежать на диване с Пшеницыной или на худой конец одному.

Вот эта глубочайшая мысль о том, что любая деятельность только множит зло, а обломовщина – это воздержание от зла, подтверждается в романе тем же самым разговором с Пенкиным. Обломов, неожиданно воодушевляясь, он же любит литературу, привстает на диване и страстно произносит:

Где же человечность-то? <…> Протяните руку падшему человеку, чтоб поднять его, или горько плачьте над ним, если он гибнет, а не глумитесь. <…> Человека, человека давайте мне! – говорил Обломов. – Любите его… <…> в этом негодном сосуде присутствовало высшее начало; <…> он испорченный человек, но все человек же, то есть вы сами. <…> А как вы извергнете из круга человечества, из лона природы, из милосердия Божия? – почти крикнул он с пылающими глазами.

В этих словах – все отношение Гончарова к социальному реализму, которого в романе и близко нет, а есть символистская, многословная, эпическая поэма о главной черте русского характера, вполне амбивалентной и далеко не отвратительной.

Но если Добролюбов называл «Обломова» «знамением времени», то «Обрыв» вызвал критику резко отрицательную и в «Отечественных записках», и в журнале «Дело». «Обрыв» – роман недооценённый, словно провалившийся в какую-то щель. Если бы «Обрыв» был хотя бы на треть короче, получился бы живой, мобильный, увлекательный русский роман уже о совершенно другом душевном недуге.

Гончарова можно до известной степени назвать русским Золя. У них общее, очень распространенное для девятнадцатого века убеждение, что социальная жизнь общества во многом определяется умственными заболеваниями его членов, что жизнь человека на девяносто процентов определяется его душевным состоянием. Гончаров также убежден: жизнь, биография, карьера всякого человека зависит напрямую от его душевного здоровья. Точнее, от той мании или фобии, которой он страдает. Главная фобия, вернее, болезнь Обломова – это панический страх перед внешним миром, он все время говорит: «Не подходите, не подходите: вы с холода!» У него панический страх перед любым действием, страсть укрыться в халате. Этот халат становится для него неким замещением родительской утробы, оболочкой, в которую он завернут.

У Райского другая болезнь, которая, кстати, впоследствии была внесена официально в реестр психических болезней; считается, что она связана с органическими изменениями лобной доли. У него полное отсутствие способности сосредоточиться на чем-либо, то, что сейчас называют синдромом дефицита внимания или гиперактивностью. Ему, в отличие от Обломова, свойственна активность патологическая, он пробует себя во всех сферах жизни. Он, будучи юнкером, рисует, романы пишет, пытается служить, влюбляется в каждую женщину и к каждой немедленно охладевает. Его взгляд ни на чем не способен остановиться, этот человек ничем не может долго заниматься. Фамилия его тоже весьма значима – наверное, это и есть счастливое, райское состояние. При первых признаках скуки он, как райская птица, перепархивает на следующий кустик.

Интересно, что вся композиция романа построена в точном соответствии с этим заболеванием. В «Обломове» текст абсолютно неподвижен, так же, как и неподвижен герой, – он лежит, а вокруг него вращается вселенная, к нему приходят гости, а сам он не делает ничего. «Обрыв», напротив, построен как абсолютно хаотичное перебегание взгляда с черты на черту: за что зацепился, то и пошло. Райский перебирает свои бумаги, находит там повесть под названием «Наташа» – тут же вашему вниманию предлагается вставная новелла о том, как он любил Наташу и довел ее до чахотки. Вот он посмотрел на Марину, крепостную девку, – тут же рассказ о том, как Марина выходила замуж, как бил ее муж Савелий. Вот он заходит к своему приятелю Козлову – сразу следует лирическое отступление о Древней Греции, поскольку Козлов преподает античные языки. Роман похож на типичную современную сетевую паутину, в которой нет практически никакого горизонтального или вертикального движения, нет никакого действия, а бесконечное, произвольное блуждание взгляда с предмета на предмет при невозможности на чем-то остановиться. Я убежден, что Гончаров сознательно выстраивал роман именно в парадигме мышления Райского, такого мышления, которое никогда и ни в чем не видит центра, оси.

При этом весьма странно, что в этом хаотически построенном и довольно рыхлом романе есть очень конкретная и четкая образная структура. Есть три прекрасных образа России, которые, складываясь воедино, – как три отражения в трюмо.

Любопытно, что каждому из этих образов соответствует свой психоделический прием. Когда показывается бабушка, мы постоянно слышим ее речь и видим ее только через эту речь. В этой речи всё хорошо и правильно, она замечательная, энергичная старуха. Мы наблюдаем, как она долго рассуждает на каждую тему. Например, она говорит о том, что никогда нельзя употреблять слово «непременно», потому что судьба уже стоит рядом, прислушивается и сделает так, что ты своего слова не сдержишь. Раз сказала, два сказала, повторила, привела иллюстрацию, пословицу, пошла по второму кругу, и мы понимаем, что это забалтывание какого-то страшного внутреннего беспокойства, отчаяния, беды. А думает она, что имение рассыпается, она стареет, а на смену прийти некому, – эти мысли постоянно ее точат. Это первая ипостась России.

Второй образ – Марфинька, троюродная сестра Райского. Здесь уже идет чистое НЛП, говоря современным языком. Это прелестнейший образ. Она настолько пасторальна и наивна, что не понимает, что происходит с Райским в беседке. И при всей своей прелести Марфинька почему-то вызывает у нас скрытую неприязнь и подозрение: что-то в ней не так. И только потом, при тщательном перечитывании, мы замечаем, что примерно раз на абзац напоминается, что она толстая, «склонная к полноте». И нам начинает казаться, что она толстая прежде всего в духовном отношении. Марфинька совершенно непрошибаема. Она из той породы людей, о которых говорят: щебечет, щебечет, щебечет… гадина! Мы до какого-то момента ее любим и даже готовы признать, что это один из образов, ипостасей России. Но ипостась эта очень идиллическая, притом очень глупая и, главное, какая-то совершенно глухая ко всему. Она ужасно добрая – она помогает тем, у кого корова пала, всегда оделяет детей орехами и прочими гостинцами, всегда жёны, избиваемые своими мужьями, ищут у нее заступничества. Но даже этим она нас подсознательно раздражает: уж такая она хорошая, столько в ней доброты! А мы понимаем, что эта доброта ей недорого стоит. И когда она посещает мать, у которой ребенок умер, возвращается с заплаканными глазами, мы думаем: ах, какая ты чувствительная и как ты сама себя за это уважаешь. Всё очарование Марфиньки – это очарование пустоты, причем толстой, плотской пустоты.

Наконец, третий лик России – демонический. Это Вера. Здесь Гончаров, который в приемах очень разнообразен, прибегает к самому любимому своему приему. Опять то же психоделическое забалтывание в описании Веры, когда следуют целых три абзаца, повествующие, что она «не то, не другое и не третье». Не было в ней той красоты, что в Марфиньке, той стройности, что в бабушке, не было… не было… а что же в ней было? И мы, сами того не замечая, готовы принять Веру за верх совершенства. Хотя у нее белое, болезненное лицо, проступают синие жилки на висках, тяжелые волосы, бархатный взгляд – единственное, что есть в ней хорошего, – бархатный, потому что ресницы длинные и свет в глаза как бы не проникает. Еще подбородок часто дрожит от сдерживаемого смеха. В остальном – худая, резкая, демоничная и в этом демонизме очень провинциальная. Тем не менее еще пара-тройка страниц, потом десяток страниц, и двадцать страниц, на которых ничего конкретного не говорится, всё только забалтывается, – и мы уже начинаем верить, что в Вере что-то есть.

А потом, когда она начинает восприниматься через зрение Марка Волохова, нигилиста, в нее влюбленного, мы, пожалуй, начинаем понимать и то, что есть в ней и ум, и независимость резких суждений. Хотя на самом деле она обычная провинциальная девушка, ровным счетом ничего не понимающая в людях и влюбляющаяся – вот это самое страшное! – только в цинизм, в жестокость, в духовную пустоту. В символическом романе Гончарова абсолютно точно предсказан главный русский обрыв, тот самый обрыв, на котором Вера отдается Марку Волохову. Мы-то, честно говоря, давно уже привыкли любить Райского. Почему? Да потому, что мы, хотя и не ассоциируем Райского с автором, – хотя Гончаров гораздо умнее, духовно богаче и пишет лучше, – но герою его сочувствуем, потому что это человек потерянного поколения. Того поколения, которое попало между александровскими реформами, уже сворачиваемыми, и затем провалилось в мрачное пятнадцатилетие следующего царя. Поколения, которое обманулось воздухом оттепели, – и обманулось, как выяснилось, навсегда и никогда уже ни в чем себя не нашло. Поэтому ни на чем и не может остановиться, Вера правильно говорит, что через два года она ему надоела бы, но при этом он все-таки не злодей. А вот Марк Волохов – это полноценное зло. Даже не Базаров с его трогательной натурой, а именно пустота, которая знает, что она пустота. Цинизм абсолютный, полное нежелание ни думать, ни работать. Но сам он, как помним, очень крепок, «отлит из стали», как несколько раз повторяет Гончаров. Стальной, страшный цинизм, которому все и достанется. Он в результате и обольстит Веру – на том самом обрыве возьмет то, что не досталось другому.

Вера достается подонку. И вся страна достанется им же, замечает Гончаров, и так будет, покамест каждый не наведет порядок в себе. Но вот этот порядок в себе не желает наводиться. И там впроброс – Гончаров это очень умеет – среди многословия проскальзывает одна замечательная деталь: запущенный сад, где «шла кучка лип, хотела было образовать аллею, да вдруг ушла в лес и братски перепуталась с ельником, березняком. И вдруг все кончалось обрывом…»

Это абсолютно точная формула. Вечное русское «авось да небось, как-нибудь», оно обязательно выведет к обрыву, которым все кончится. И этот обрыв – общий для всех, кто не желает взять себя в руки. Но взять себя в руки невозможно: то вечно на что-нибудь отвлекаешься, то слишком сильно манит диван. Собственно, на этой трагедии и построено все гончаровское творчество, сага о том, как люди делают все что угодно, кроме того, что надо.

В творчестве Гончарова не так много позитивного и утешительного смысла. Но этот писатель четко показал нам всем, чем заканчивается «Обломов», – а заканчивается он «Обрывом». Может быть, это и хорошо, что мы сохраняем свою душу, лежа на диване, но тогда мы должны помнить, что на этом обрыве обязательно что-нибудь произойдет. Надо помнить, что наше межеумочное, полусонное, «как бы авось» существование, на мужицких ли рублях, на нефтяной ли игле, не вечно. И закончится оно обрывистым падением. Падением с обрыва. Над которым стоит глупенькая Марфинька и говорит: «Ой, страсть какая!»

Думаю, что за одну эту символистскую констатацию можно простить Гончарову все его длинноты.

Михаил Салтыков-Щедрин

Самый неприятный человек

Русский классик Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин более всего пострадал от марксистского литературоведения, которое или замалчивало, или извратило этого, в сущности, глубоко религиозного писателя. Из него сделали памфлетиста, причем памфлетиста третьеразрядного; от всего его наследия более или менее актуальными и входящими в повседневный круг чтения остались только сказки и в некоторой степени «Господа Головлевы» – может быть, самое эффектное, но далеко не самое удачное его произведение. Впрочем, ведь и сам Салтыков-Щедрин искренне полагал, что его сочинения не переживут тех «пестрых», как он выражался, времен, – так он обозначил 1880-е годы, тем более не переживут 1890-е, до которых он не дожил, но которые предвидел, – эпоху так называемой пореформенной реакции.

Я полагаю, если бы он представлял себе всю меру истинной актуальности своего наследия, творчество его было бы куда более желчным и пугающе саркастическим. Сам он незадолго до смерти сказал одному из своих ближайших друзей, Алексею Унковскому: «Не то жаль, что умрешь, а то, что после смерти помнить будут одни анекдоты». Эти слова оказались пророческими.

Из всех русских классиков Салтыков-Щедрин был, вероятно, самым неприятным человеком. Пожалуй, в этом смысле он может конкурировать только с Некрасовым. Но у Салтыкова-Щедрина не было даже тех развлечений, какие были у Некрасова. Салтыков-Щедрин никогда не охотился, ненавидел карты, называл их пустой тратой времени, был всю жизнь верен жене – единственной своей Лизе, из-за которой насмерть поссорился с матерью, и любил жену до такой степени, что совершенно не предполагал, что в семье могут быть еще и дети; это казалось ему каким-то странным отвлекающим моментом. По воспоминаниям того же Унковского, когда после пятнадцати лет брака Лизонька забеременела, Михаил Евграфович пришел в абсолютное неистовство, не понимая, как такое возможно. Вбежал к ближайшему приятелю, топнул ногой, крикнул: «Моя жена беременна!» – и выбежал в полном негодовании.

Это был человек, который действительно весь ушел в литературу, который, помимо литературы и некоторых попыток государственнической деятельности, не занимался ничем. Фигура вырисовывается довольно трагическая. Особенно если вспомнить, что Некрасов в 1875 году, зная, что смертельно болен, назвал его своим единственным другом и завещал ему, по сути дела, всю русскую литературу – «Отечественные записки»; правда, после этого они недолго просуществовали. Некрасов одного его видел своим преемником. А ведь после первой встречи писал Тургеневу:

Видел Салтыкова – пренеприятный, пренеблаговоспитанный, грубый господин с трубным голосом, кажется, страшно самовлюбленный.

Представить себе самовлюбленного Салтыкова очень трудно, потому что он, кажется, с одинаковой страстью ненавидел и всё вокруг, и себя самого. Но не потому, что таков был его нрав, а потому, что он исходил из весьма строгих и чистых представлений об идеале и все вокруг этот идеал оскорбляло.

Как все дети властных матерей, он рос мальчиком необычайно нежным и сентиментальным. Матушка его, Ольга Михайловна, очень напоминала Арину Петровну Головлеву, пожалуй, это наиболее точный ее портрет. Более точный даже, чем в «Пошехонской старине», где воспоминания несчастного Никанора Затрапезного, лирического alter ego Салтыкова-Щедрина, уже сильно смягчены старостью, легким флером ностальгии.

А вот в «Господах Головлевых» написан довольно подробный портрет Ольги Михайловны. Это была женщина, удивительным образом сочетавшая ум, феноменальную память, силу, бесстрашие и совершенную безжалостность. Единственный, кто вызывал у нее некоторое подобие христианских чувств (помимо, может быть, сына Дмитрия, который проявлял некоторые склонности к хозяйствованию), единственной ее отдушиной был, конечно, Миша. О муже я и не говорю – мужа вообще в доме никто всерьез не принимал, он все больше молился, и его mania religiosa, видимо, передалась Михаилу Евграфовичу. Шести лет он впервые сам начал читать и прочел Евангелие и вспоминал об этом позднее как о времени неслыханного восторга, выразившегося, как он пишет, в жалении всего и вся.

Представить, что человек, написавший циничнейшие русские памфлеты, безнадежнейшие русские сатиры, мучительно рыдал от жалости ко всем и в зрелые годы, тоже сложно. Но если вспомнить сказку «Пропала совесть», если вспомнить «Рождественскую сказку», странную сказку о том, как мальчик умирает после проповеди о правде, потому что сердце его переполнено восторгом и он не может этого вместить, – мы поймем и этого, другого Щедрина. Мы увидим в нем самое главное, что в нем было, – его религиозные чувства.

Искандер однажды очень точно сказал, что религиозность не зависит ни от морали, ни от добра, ни от чего. Религиозность – это как музыкальный слух: она либо есть, либо ее нет. Вот у Щедрина было безусловно религиозное мировоззрение. Думаю, по двум причинам. Во-первых, потому что оно эсхатологично. Оно исходит из постоянного ощущения расплаты. А во-вторых, потому, что он мерит людей по идеалу. Он всех судит очень жестко, но себя – первого. Вот на этих двух основаниях я его отношу к религиозной традиции гораздо более уверенно, чем Льва нашего Николаевича, который незадолго до смерти написал: «Или Бога нет, или всё – Бог». Для Михаила Евграфовича такого вопроса не было.

Салтыков-Щедрин не был славянофилом и не был западником; его отрицание русской действительности базируется не на западнических, и не на либеральных, и не на каких-либо других прозаических началах – оно стоит на глубочайшем религиозном отвращении к мирскому, на глубочайшем, страстно воспринятом идеализме, причем не немецкого, ненавистного ему, а французского толка.

Он в детстве начинал со стихов, и вообразить Салтыкова-Щедрина, пишущего стихи… И тем не менее Миша Салтыков, воспитанник Царскосельского лицея, искренне готовил себя к пушкинской поэтической карьере. Надо сказать, он был очень привязчив к дому и в лицей ехать страшно не хотел; первые два года учился в Московском пансионе, но учился слишком хорошо и в две открывшиеся вакансии попал вместе с приятелем – его перевели в Царскосельский лицей. Там он и сочинял элегии и оды, частично опубликованные, вошедшие в его собрания, не такие плохие, но бесконечно унылые, страшно меланхолические. Этот оскорбленный, отторгнутый от дома несчастный ребенок, который страдает в холодном Петербурге, и в Царскосельском лицее, вообразив себя поэтом, пишет стихи о русских равнинах, покрытых снегом, о песнях колокольчика, о любви ямщика, и все это дышит невероятным идеализмом, невероятной нежностью ко всем этим пространствам.

После выпуска он сразу же получил место в военном министерстве, ненавидел эту работу, она никогда не могла представиться ему исполненной смысла, он никак не мог понять, зачем он должен это делать.

Он страстно увлекся в то время Фурье, ему казалось, что именно французские социалисты лучше объясняют мир. Потому что в германских нет любви к миру, а во Франции как-то оно плодороднее, говаривал он. Был он близок и с Петрашевским – слава богу, не слишком близок. И тем не менее в 1848 году, когда в России неожиданно настал чудовищный, бессмысленный заморозок, Михаил Салтыков оказался одной из первых его жертв.

Он всего-то напечатал две повести. Первая называлась «Противоречия» – обычная повесть в письмах о любви кроткой девочки Тани к ищущему персонажу Нагибину, который правды добивается и не может ее найти. И главное противоречие в повести сформулировано очень точно: люди-то все кругом хорошие – почему же жизнь такая чудовищная?!

Вторая вещь, в которой уже чувствуется Щедрин, называется «Запутанное дело» и по фабуле своей предвосхищает сказку о мальчике, который умер от разрыва сердца. Главный герой Иван Самойлович Мичулин болезненно и остро воспринимает окружающий мир: то, что кругом вранье, то, что «нужный человек» (очень точно, кстати, списанный с гоголевского «значительного лица» из «Шинели») орет на просителей, то, что в нищете прозябают прекрасные люди, а отвратительные – «люди сытые, которые едут теперь в каретах, которые сидят себе покойно в театрах или просто дома один на один с нежною подругою», и эти противоречия всеми воспринимаются как норма. А Мичулин был человек столь трогательный и чистый, что, даже когда отец ему говорил: «Будь ласков с старшими, невысокомерен с подчиненными, не прекословь, не спорь, смиряйся – и будешь ты вознесен премного, ибо ласковое теля две матки сосет», – он, разрыдавшись, убегает, потому что это было ему невыносимо. И вот этот трогательный и чистый взял да и помер – в этом, собственно, и заключается все запутанное дело. Более того, доктор, стоя над ним, в ответ на вопрос робкого Мичулина: «Что ж, умереть, что ли, надобно?» – спокойно отвечает: «Да уж это будьте покойны! умрете, непременно умрете!» И вид у этого доктора такой, как будто его отвлекли от какого-то жизненно важного дела, хотя его жизненным делом как раз и является лечить больного.

Напечатано это было в тех самых «Отечественных записках». Ничего крамольного это сочинение в себе не содержало. Но в 1848 году, испугавшись французской заразы, Николай Павлович решил заморозить Россию окончательно. И Салтыкова, который всего-то написал две повести обличительного направления, выслали в Вятку, и не преуспевающим чиновником военного ведомства, а несчастным письмоводителем, составителем годовых отчетов. Ему приходилось обрабатывать, перерабатывать, перелопачивать десятки и сотни никому не нужных справок, отправлять все это в Петербург на отчет и после этого еще выезжать с инспекцией в окрестности Вятки. Большую часть года, примерно восемь месяцев из двенадцати, проводил он в этих бессмысленных и бесконечных разъездах по отвратительным российским дорогам, – и под каким-нибудь Уржумом уж какая-нибудь ось обязательно ломалась. Да и к городу подъезд затруднен. Город весь изрыт, весь пересечен какими-то огромными оврагами, почему в «Губернских очерках» и назван Крутогорском.

Ссылка в Вятку, в чем, наверное, главная и страшная ирония со стороны Николая Павловича, была бессрочной, и все Салтыковым ежегодно подаваемые жалобы, все его несчастные и униженные мольбы о том, чтобы ему разрешили пусть не Петербург, пусть не Москву, но хотя бы что-нибудь поближе, – все это безусловно и немедленно заворачивалось. Вот здесь бюрократическая машина срабатывала очень быстро. Он мгновенно получал отрицательный ответ.

Семь лет продолжалась эта пытка. Семь лет, с его двадцати двух до двадцати девяти, провел он в уездных, губернских, русских местах. Насмотрелся на них. Прекрасно понимал всю меру идиотизма этой жизни. И изобретенный им протагонист надворный советник Щедрин, под каковым псевдонимом Михаил Евграфович Салтыков с тех пор и писал, поняв, что под псевдонимом оно надежнее, этот самый персонаж из «Губернских очерков» занимается в книге главным образом одним – он ездит и ноет. Сохранились письма матушки, которая пишет: «Мишенька стал что-то не по-хорошему брюзглив». Если бы она представила себе реальность, в которой Мишенька находился, думаю, она бы простила его брюзжание.

И только в 1855-м, когда Николай Павлович наконец приказал долго жить, к огромному облегчению мыслящей России, для Салтыкова-Щедрина забрезжил свет, забрезжила надежда. Очень скоро было пущено словцо «оттепель», которое придумал не Илья Эренбург, а Федор Иванович Тютчев, и не в 1953 году, а в 1855-м.

Случилась оттепель. Салтыков-Щедрин был немедленно прощен, возвращен в литературу и поощрен к литературным занятиям – и «Губернские очерки» немедленно же были напечатаны. По правде сказать, это далеко не лучшие его сочинения. Как скучно было жить, пока он их писал, как скучно было их писать, так скучно их и читать. Достаточно одного рассказа – любого – для того, чтобы понять, какова была тогдашняя губернская жизнь.

Вскоре после возвращения Салтыков-Щедрин задумывает главное свое произведение. Собственно, относительно главного произведения мнения расходятся. Кто-то, безусловно, назовет «Головлевых», кто-то – «Современную идиллию», которую многие, в том числе Ленин, считали лучшей панорамой русской жизни – всей, от деловой до светской, от крестьянской до чиновной. Но мы склонны думать, что его основное произведение – это все-таки «История одного города», книга очень странного жанра.

Получилось с ней вот как. Салтыков-Щедрин в 1857 году, познакомившись с Некрасовым и сильно не понравившись ему, тем не менее привлек его сердце тем, что вовремя сдавал заказанные материалы, – это для «Современника» была большая редкость. В результате Салтыков-Щедрин был приглашен в «Современник» писать ежемесячные обозрения под названием «Наша современная жизнь» и писал их вполне успешно. Но современная жизнь ему надоела очень быстро. И он решил писать ее в некоем метафорическом виде.

Он выдумал город Глупов, стоящий на берегах реки Глуповицы, и принялся в пародийной форме изображать сначала Глупов дореформенный, а потом, после 1861 года, Глупов пореформенный. Эта метафора ему настолько понравилась, что постепенно, отвлекшись от основных своих журнальных занятий, он в течение полугода написал замечательный этот текст – «История одного города». Текст, который не имеет жанрового обозначения.

В интересной работе киевского филолога Михаила Назаренко «Мифопоэтика М. Е. Салтыкова-Щедрина» делается попытка рассмотреть «Историю одного города» как эпос, как мениппею в бахтинской терминологии, как пародийный, сатирический эпос, восходящий к фольклору и в основе своей не такой уж юмористический – скорее серьезный, скорее гротескный.

Я рискнул бы сказать, что «История одного города» – это такая русская «Илиада» и «Одиссея» в одном флаконе, поскольку нацию делают две эпических поэмы: поэма о войне и поэма о странствиях. У Щедрина они сошлись в одном тексте. Салтыков-Щедрин полагал, что он пишет пародию на «Историю государства Российского» Карамзина. Вышел у него великий трагический эпос о русской судьбе, который приложим решительно ко всему, что в России происходит.

Более того, если мы внимательно прочтем «Сто лет одиночества» Маркеса, мы увидим, что Маркес в свое время внимательно читал Щедрина. «Сто лет одиночества» являют собою не что иное, как латиноамериканский парафраз всей щедринской эпопеи о городе Глупове. «История прекратила течение свое» – вспомните этот гениальный щедринский финал и сравните его с Маркесовым «ибо тем родам, которые обречены на сто лет одиночества, не суждено появиться на земле дважды». Мы увидим все те же события: пожар, эпидемию, смену властей, восстание, попытки самоуправления, – и все это изложено у Щедрина задолго до Маркеса тем же маркесовским слогом, нарочито нейтральным, часто ироническим, подчеркивающим катастрофический масштаб всего происходящего. Отсюда и огромный разрыв между первой главой «Истории одного города», абсолютно иронической, издевательской, содержащей великолепный перечень градоначальников, и его страшным финалом, тем катастрофическим, эсхатологическим ужасом, который веет над последней фразой Угрюм-Бурчеева: «Оно пришло!» Что «ОНО» – не расшифровывается. История прекратила течение свое. Пришла на Россию последняя гибель.

А начинается все очень невинно, начинается с прелестного перечня градоначальников, один из которых, например, личными усилиями увеличил население Глупова почти вдвое, оставил полезное по сему предмету руководство, умер от истощения сил, другой оказался с фаршированной головой, третий по рассмотрении оказался девицею.

Когда мы сегодня перечитываем биографию Грустилова, или Угрюм-Бурчеева, или Брудастого, Органчика, который знал две фразы – «разорю» и «не потерплю», а впоследствии, сломавшись, мог говорить уже только «пплю», мы обнаруживаем поразительную вещь: Салтыков-Щедрин в этой книге изложил всю абсолютно типологию русской власти. В России не может появиться президент, или царь, или премьер, который бы не вписывался в эту парадигму. Как Менделеев одновременно со Щедриным создал свою периодическую таблицу, так Щедрин начертил периодическую таблицу всех русских политических элементов, всех элементов русской жизни.

Вспомним сцену пожара из «Истории одного города». Пожалуй, эта сцена переломная в романе – будем называть это романом вслед за многими исследователями. Переломная, потому что здесь кончается весь юмор. Тот самый юмор, который так взбесил Писарева. Он просто ничего не понял в книге и написал о ней статью «Цветы невинного юмора», полагая, что Щедрин просто зубоскалит. А это метафизическое, религиозное произведение. И на это зубов Писарева не хватило, он на этом обломался, потому что всякой метафизики был лишен от рождения.

Что же случилось? Люди отправляются ко всенощной, «улицы наполнились пестрыми толпами народа». И вдруг гром, молния, загорелась Пушкарская слобода. Здесь и случается перелом: человек стоит перед картиной своего рухнувшего мира…

…и начинает сознавать, что вот это и есть тот самый конец всего, о котором ему когда-то смутно грезилось и ожидание которого, незаметно для него самого, проходит через всю его жизнь. Что остается тут делать? что можно еще предпринять? Можно только сказать себе, что прошлое кончилось и что предстоит начать нечто новое, нечто такое, от чего охотно бы оборонился, но чего невозможно избыть, потому что оно придет само собою и назовется завтрашним днем.

И вот в этом абсолютно точная формула всех русских реформ. Они пришли не тогда, когда они назрели, а тогда, когда так уже больше нельзя. И происходят не потому, что кто-то их запланировал, кто-то их грамотно провел, а просто потому, что рухнул дом, в котором жили. Вот это поразительное предвидение, составляющее стержень «Истории одного города».

«История одного города», вообще говоря, очень эсхатологическое произведение. Ведь глуповцы с самого начала живут в предчувствии того, что на них эта последняя гибель прилетит. И она неизбежно на них прилетает, потому что они делают для этого все возможное с самого начала. И потом таинственным образом возрождаются. Потому что ничего другого на этом месте произойти не может.

Окончательный конец истории – я думаю, что эта антиутопия еще не сбылась над нами, – наступает после Угрюм-Бурчеева. Почему же? Потому что Угрюм-Бурчеев – это первый глуповский градоначальник, в котором не остается ничего человеческого. Он лишен главного – в нем начисто отсутствует сострадание. Прежние градоначальники были идиоты, но в них было хоть что-то; даже Органчик мог сломаться, а Угрюм-Бурчеев сломаться не может, потому что его любимое занятие – это маршировать во дворе, самому себе подавать команды и самого себя пороть шпицрутенами. Даже ночью дух Угрюм-Бурчеева витает над городом, следя, чтобы не было противоправительственных снов. Вот это гораздо страшнее, чем «Проект: о введении единомыслия в России», привидевшийся в то же время Козьме Пруткову. Это эсхатологическая фигура, фигура космического масштаба. И когда Щедрин писал «Историю одного города», он сам по-настоящему изумился тому, что из невинной шутки у него получилось мрачноватое пророчество.

Тут надо сделать лирическое отступление.

Одно время литература была не главным занятием Салтыкова-Щедрина. Представьте себе, этот человек абсолютно искренне купился на то, что в России возможны великие преобразования. И пока правая его рука писала «Историю одного города», левая совершенно искренне пыталась управлять государством. Поскольку он пострадал при прежнем режиме, ему в порядке компенсации предложена была та же чиновничья работа, но в гораздо более приличных местах – вице-губернатором Тверской губернии. И он начал там преобразования. А когда друзья его, такие, как тот же Некрасов, скептически покачали головами, он написал очерк «Каплуны» (1862), который настолько отвратил Чернышевского, что не был даже напечатан. Зато сейчас читать этот очерк одно удовольствие. Это написано об интеллигенции. Каплуны – это интеллигенция. Каплуны бывают двух родов: каплуны довольные и каплуны угрюмые. Довольные каплуны считают, что весь мир создан для того, чтобы они загаживали птичник, считают, что все у них замечательно, – это средний класс, офисные клерки, офисный планктон, на современном языке. А есть каплуны недовольные, угрюмые, – это несогласные. Всех каплунов объединяет одно: они много ругаются и ничего не делают.

Был в творчестве Щедрина период, несчастный период, примерно семилетний, с 1857-го по 1864 год, – у него все шло семеркой, – когда он был искренне убежден, что надо что-нибудь делать, надо делать дело. И в пореформенной России, где «все переворотилось и только укладывается», Салтыков-Щедрин купил имение в Витенёво – и разорился в считанные месяцы. Хотя он искренне полагал, что должен показать всему миру пример свободного хозяйствования.

Вот это последнее разочарование Щедрина было по- настоящему страшным. Потому что, поняв наконец, что он говорит с народом на принципиально разных языках и никогда не договорится, он стал тем желчным Щедриным, которого мы помним по «Сказкам». Разумеется, один мужик может прокормить двух генералов, как в лучшей его сказке и говорится, но мысль о том, чтобы обустроить собственную жизнь, этому мужику не придет в голову никогда.

Вот здесь я должен, пожалуй, покаяться. Как известно, незнание предшественника не освобождает от ответственности. Когда я писал «ЖД», я думал, что теория о захваченной стране выдумана мною. Но оказалось – не мною. Следовало бы внимательнее прочесть переписку Щедрина со славянофилами. Как ни странно, первым эту идею высказал замечательный славянофил Павлов. Он писал Щедрину:

Вот написали бы вы книжку о том, что у нас страна захваченная и что все эти чиновники, которые на нас пришли, все четырнадцать классов, – это не свои, это оккупанты. И ведут они себя здесь как оккупанты. И страна наша, по сути, никогда, с петровских времен, не жила по своему закону. Это Петр оккупировал Россию, чтобы заставить ее жить и развиваться на западный образец.

Насчет западного образца можно спорить, насчет того, оккупировал ли Петр, можно спорить тем более, – при Иване Грозном все это уже было. Но нельзя не признать одного: Россия – захваченная страна. И вот об этой захваченной стране Щедрин пишет в последующих своих текстах.

И в «Современной идиллии», и в «Благонамеренных речах», и в «Господах Молчалиных» проводится страшная мысль о жизни в захваченном государстве (термин «варяги» появляется уже у него); эта жизнь ужасна не только тем, что она развращает захватчиков, она ужасна тем, что развращает захваченных. Вот это тот ужас, который позднего Щедрина переполняет.

О том, чем он болел, в русской историографии нет сколь-нибудь конкретного ответа. Щедрин жаловался на болезни начиная с пятилетнего возраста. И он действительно был болен. Просто, как большинство людей, живущих духом, живущих мозгом, он, по всей видимости, сильнее зависел от умственной своей жизни, чем обычные наши сограждане. Он воспринимал свою душевную боль как физическую. Это можно сказать и о Блоке. Вот о Толстом нельзя. Потому что толстовская жизнь, наоборот, была всегда невероятно физиологична. И поэтому Софья Андреевна Толстая с горечью жаловалась в дневнике: «Левочка совсем не верит, что может быть тоска. Он полагает, что это всегда от желудка».

Но если Толстой был физиологичен, то Щедрин был в телесной своей жизни невероятно духовен. Его постоянная боль за Россию была именно физической. Все помнят единственные сохранившиеся поздние фотографии, эти страшные белые глаза на узком лице, жуткие, выкаченные, как будто его распирает изнутри отчаяние, пронзительный этот взгляд, от которого не спрячешься. Все эти хвори разрывали его на части, заставляли беспрерывно обращаться к лекарям. И один из его друзей, врач Николай Андреевич Белоголовый, записал:

Пожалуй, он действительно болен. У него нет ни одного здорового органа. Но чем он болен – сказать решительно невозможно. Есть эмфизема от долгого курения и порок сердца врожденный. И, собственно, все.

Но Салтыков-Щедрин ведь жаловался на совершенно другое. Он жаловался, что каждое движение причиняет ему боль. Жаловался на припадки ипохондрии. На разлад в семье. На клевету литераторов, которые не желали прочесть его глубоко и понять. А аллегории его всегда встречали категорический отпор. Всем казалось, что это слишком зашифровано и недостаточно храбро.

А шифров-то особых там и нет. Все очень понятно. Как, например, в диалоге «Торжествующая свинья, или Разговор свиньи с правдою». Свинья, которая находится в хлеву, и шкура ее лоснится от хлевной жидкости, устраивает Правде допрос:

Свинья (кобенится): Правда ли, сказывают, на небе-де солнышко светит?

Правда: Правда, свинья.

Свинья: Так ли, полно? Никаких я солнцев, живучи в хлеву, словно не видывала?

Правда: Это оттого, свинья, что когда природа создавала тебя, то, создаваючи, приговаривала: не видать тебе, свинья, солнца красного!

Свинья: Ой ли? (Авторитетно.) А по-моему, так все эти солнцы – одно лжеучение… ась?

Правда безмолвствует и сконфуженно поправляет лохмотья. В публике раздаются голоса: правда твоя, свинья! лжеучения! лжеучения!

Свинья (продолжает кобениться): Правда ли, будто в газетах печатают: свобода-де есть драгоценнейшее достояние человеческих обществ?

Правда: Правда, свинья.

Свинья: А по-моему, так и без того у нас свободы по горло. Вот я безотлучно в хлеву живу – и горюшка мало! Что мне! Хочу – рылом в корыто уткнусь, хочу – в навозе кувыркаюсь… какой еще свободы нужно!

И кончается этот разговор так:

Свинья: Нечего мне «свиньей»-то в рыло тыкать. Знаю я и сама, что свинья. Я – Свинья, а ты – Правда… (Хрюканье свиньи звучит иронией.) А ну-тко, свинья, погложи-ка правду! (Начинает чавкать. К публике.) Любо, что ли, молодцы?

Правда корчится от боли. Публика приходит в неистовство. Слышится со всех сторон: Любо! Нажимай, свинья, нажимай! Гложи ее! чавкай! Ишь ведь, распостылая, еще разговаривать вздумала!

Что это за аллегория? Речь, конечно, не о царизме. Свинья, корень зла в которой Щедрин так успешно обнаружил, – это те самые девяносто процентов населения, у которых нет возможности поднять голову, нет возможности взглянуть в небо и увидеть солнышко. Это не мещанин, это не обыватель даже. Это – норма. Это мы, если угодно. Это все, кроме тех, у кого хватает еще кое- какой силы «решительно и неожиданно для самой себя» прошептать: «Корень зла… В тебе, свинья». Это страшная аллегория, исполненная самоненависти, а вовсе не упреков окружающим.

И эта-то самоненависть Щедрина и сожрала. В момент работы над последним и, может быть, самым важным его сочинением, которое называлось «Забытые слова» (1889). Сам он объяснял замысел очень просто: сейчас много слов, которые никто уже и не помнит. Никто не помнит, что такое «совесть». Никто не помнит, что такое «жертва». И уж вовсе никто не помнит Бога. И это была попытка хоть как-то напомнить слова, а потом – как знать – и мысли. А потом – как знать – и поступки. За этой работой смерть его и застала. Но умер он не от одной из бесчисленных своих хворей – умер он от апоплексического удара, от инсульта, и, к счастью, без мучений. Единственное, в чем ему повезло. Удар случился накануне. После этого сутки он прожил без сознания. И умер.

Самое удивительное, что современники этой смерти почти не заметили.

Пожалуй, только Куприн в «Исполинах» воскресил его и понял. В истории Куприна пьяный учитель гимназии по предмету русской грамматики и литературы господин Костыка рассматривает портреты Пушкина, Гоголя, Некрасова и начинает выставлять им оценки. Пушкину, например: «Стишки писали острые против вельмож? Нуль с двумя. А дуэль? А злоба? За нехристианские чувства – единица». А учитель гимназии – фигура из «Губернских очерков» самого Салтыкова-Щедрина, и все будущие гимназические безумцы, и будущий Передонов из «Мелкого беса» Федора Сологуба – все уже в «Губернских очерках» представлены. И вдруг учитель Куприна замечает чей-то направленный на него из-за угла пронзительный страшный взгляд. И ему чудится, что уста на одном портрете разомкнулись и произнесли такое слово, которого он не мог бы себе вообразить в устах ни одного из русских классиков. И после этого утром, проснувшись в ужасе, он берет портрет Салтыкова-Щедрина и уносит его в самый укромный уголок квартиры, «и повесил там великого сатирика на веки вечные, к общему смеху и поруганию». Потому что ему под этим взглядом страшно.

И вот мне думается, что каким бы жестоким, каким бы экспансивным и импульсивным, каким бы зачастую несправедливым к себе и к нам ни был Салтыков-Щедрин, то, что под его взглядом страшно, – это хорошо. Потому что есть у нас основания для больной совести или нет, а все-таки иметь больную совесть лучше, чем иметь спокойную. Каковы бы ни были иллюзии этого человека, каковы бы ни были его перехлесты, каковы бы ни были его желчные временами обобщения относительно братьев-литераторов, он нам завещал главное – ему было от всего невыносимо. И это настолько лучше, чем лоснящаяся свинья, что, пожалуй, стоит иногда перечитывать этот довольно тяжелый, довольно печальный и, в общем, великий массив из двадцати коричневых томов.

Федор Достоевский

«Преступление и наказание»

Почему Достоевский – самый популярный на Западе русский писатель? Об этом говорят и тиражи, и количество исследований, и количество ежегодных конференций. И даже когда на Западе издают, скажем, «Записки из подполья» с портретом Гаршина на обложке – это все равно феномен любви к Достоевскому. Достоевский – самый экранизируемый на Западе, самый любимый на Западе, самый тиражный русский писатель, хотя Толстой предельно близко к нему подошел. Они идут ноздря в ноздрю, но это случилось сейчас. А на протяжении всего двадцатого века Достоевский – главная икона мировой литературы. Почему?

Потому что Достоевский – самый западный из русских писателей, хотя его называют и славянофилом, и главным патриотом, и даже – я назвал бы, и не без оснований, – первым поэтом русского фашизма. Достоевский по форме своих текстов, по жанровой их природе, по структуре наиболее понятен Западу.

В прозе своей он подражает прежде всего трем авторам, на которых воспитан. В огромной степени это Диккенс, и, если мы читаем, например, «Униженные и оскорбленные» или «Неточку Незванову», мы всё время обращаем внимание на диккенсовские и бальзаковские ноты в его текстах. Собственно, его первая литературная работа – это полный перевод романа Бальзака «Евгения Гранде», выполненный на заказ, но одновременно для того, чтобы немножко набить руку. И действительно, сочетание сентиментальности и насмешки, которое есть и у Бальзака, и у Диккенса, очень достоевское, очень на него повлияло. Достоевский воспитан западной прозой в гораздо большей степени, чем русской. А кем, собственно, в русской прозе тогда было воспитываться? Через искушение Гоголем Достоевский уже прошел, даже написал на Гоголя две довольно жестокие пародии: одна в «Бедных людях», другая, как установил Юрий Тынянов, в «Селе Степанчикове», где жесточайшим образом пародируются гоголевские «Выбранные места из переписки с друзьями». Третий писатель, капитально повлиявший на Достоевского, – Эжен Сю, автор «Парижских тайн», который был в большой моде в то время в Петербурге и который своим романом-фельетоном «Агасфер» заложил основы русского остросюжетного романа. Романы Сю очень длинные, рассчитанные на годовую публикацию в газете, чрезвычайно многословные, но увлекательные – этого не отнимешь.

Достоевский – писатель очень западный. Западный в смысле быстрого развертывания интриги, минимума пейзажей при максимуме диалогов. Ну и конечно, как всякий западный писатель, имеющий в виду массового читателя, Достоевский предпочитает острый сюжет.

Обратите внимание, пересказать «Войну и мир» сюжетно довольно сложно, пересказать Тургенева невозможно: два студента ездят в гости, вот и весь сюжет «Отцов и детей». У Достоевского сюжет всегда чрезвычайно крепкий. Большая часть его сочинений – это детективы. Детектив и «Преступление и наказание», хотя детектив своеобразный. Детектив, безусловно, «Идиот»; правда, в нем речь идет не о раскрытии преступления, а о его подготовке, но это еще увлекательнее.

Есть три главных мотива всякого западного детектива: раскрытие убийства, тайна рождения (незаконнорожденность) и роковая страсть, роковая связь, приводящая к взаимному уничтожению любовников. Все эти приметы мы находим у Достоевского даже в несколько избыточном количестве. Правда, детектив Достоевского странный, вывернутый наизнанку. Более того, «Преступление и наказание» ломает и стандартную фабульную схему детектива. Их девять всего – Достоевский предлагает десятую: уже в конце первой части читателю абсолютно точно известно, кто убил, кого убил, где, зачем. И на протяжении пяти частей нам приходится отвечать на совершенно недетективный вопрос: «И что теперь? И что дальше?» Причем вопрос этот обычно не задается. Потому что сюжетная техника Достоевского настолько филигранна, что он постоянно обманывает читателя, играет с ним достаточно жестоко.

Вот Порфирий Петрович обещает Раскольникову, если тот признается, добиться за явку с повинной мягкого срока: «…пришел к вам с открытым и прямым предложением – учинить явку с повинною. Это вам будет бесчисленно выгоднее…» А если не признается – посадит, потому что на него у Порфирия Петровича есть улика: «Черточку такую имею. Черточку-то эту я и тогда ведь нашел-с; послал господь!» Что это за «махочкая черточка», он Раскольникову не говорит. И Раскольников получает восемь лет, что, в общем, сравнительно мягкий срок за тройное убийство, потому что Лизавета была еще и беременна.

Вопрос: какая у Порфирия есть «махочкая черточка»? Достоевский читателю этого не говорит, но внимательный читатель это знает. У Порфирия есть виновник – Николка, который хочет пострадать. У него есть мотив Николки, у него есть его признание, но видимо, у него есть кое-какая улика, которая ставит виновность Николки под вопрос и указывает на Раскольникова. Что же это за гипотетическая улика?

У нас нет никаких указаний на то, сколько реально украдено, потому что Раскольников не успел воспользоваться украденным. Значит, у нас есть свидетель, который слышал признание Раскольникова Соне. Порфирий со Свидригайловым еще не говорил, но Порфирий знает две вещи: что Раскольников ходил к Соне и долго сидел у нее и, по всей вероятности, признавался или о чем-то говорил, что может пролить свет на убийство; Порфирий знает совершенно точно, что в соседней комнате живет Свидригайлов, что он во время разговора Раскольникова с Соней там находился, мог слышать этот разговор и, скорее всего, слышал. Вот вам пример виртуозной техники Достоевского.

Что происходит в следующей главе? «Махочкая черточка» стреляется. Вот это придумано очень хорошо! Когда Раскольников приходит признаваться, у Порфирия нет ничего, ни одного аргумента, ни одной улики на него. Это чистый жест свободной воли Раскольникова; даже если гипотетически предположить, что Свидригайлов захотел бы дать показания, не факт, что дал бы: он влюблен в сестру Раскольникова, он не из тех людей, что доносят, мы ведь не знаем точно, он ли убил свою жену, или она умерла сама. Сюжетная техника Достоевского, когда он еще владеет всеми своими способностями, выдает в нем выдающегося мастера детектива.

А вот теперь – в чем особенность этого странного детектива? В детективе интересно не тогда, когда автор ищет убийцу, потому что он убийцу знает. Интересно, когда автор ищет Бога. И подавляющее большинство детективов имеют метафизическую, религиозную подоплеку, потому что в огромной степени детектив – это отражение нашей с вами детективной работы по постоянному поиску смысла. Когда человек ищет Бога, он ищет следы, он ищет отпечатки пальцев, условно говоря, Творца на том, что Творец сотворил. Один видит эти отпечатки, а другой говорит: да нет, это клякса, это само получилось. Так вот, самое интересное у Достоевского – это момент поиска Бога в его детективном повествовании. В этом тексте автор ставит вопрос, и разгадка этого вопроса приходит с совершенно неожиданной стороны.

Вопрос поставлен Достоевским так: почему нельзя убивать старуху? Ответом на этот вопрос он и наполняет весь роман.

Сразу скажем: логического ответа на этот вопрос не существует. Убить старуху хочется, она очень противная. Посмотрите, в каком тоне она разговаривает с Раскольниковым, посмотрите, как она в кулаке держит околоток, как унижает Лизавету. Алена Ивановна – отвратительное существо, тоже прореха на человечестве. Убить старуху не только хочется, убить старуху нужно – всё вокруг Раскольникова подталкивает его к этому. Вот сидит Мармеладов, дочь Мармеладова идет на панель, дети могут в будущем и вовсе быть согнаны с квартиры и замерзнуть под забором, сам Мармеладов попал под лошадь… В том мире, который построил Достоевский, лучшее, что можно сделать, – убить старуху.

Убить старуху логически, экономически и даже гуманистически целесообразно. С точки зрения закона, как мы видим, к тому, чтобы убить старуху, препятствий не существует. Есть Николка, Свидригайлов застрелился, дактилоскопия еще не изобретена, она проявится только в 1880-е годы. У Порфирия же какой способ расследования? Он подсылает к Раскольникову мещанина, чтобы тот давил на его психику. Какой следователь так работает? Это эффектно, конечно, – а если попадется упорный человек, который на мещанина не поведется? Факты надо искать, а фактами Порфирий не занимается совершенно, он психолог.

Нравственные законы тоже разрешают это убийство, и ужас в том, что Раскольников-то и руководствовался нравственными побуждениями, убивая старуху. Ему жаль Мармеладовых. Если старухины деньги отдать им, это будет нормальное нравственное перераспределение капитала. И тем не менее старуху убивать нельзя. По каким же соображениям?

Вопрос поставлен в гуманистической, логической, рациональной плоскости. А ответ на него дается в другой плоскости.

Убивать старуху нельзя по самым странным соображениям, приходящим совсем не с той стороны, откуда мы их ждали. Убивать старуху нельзя по соображениям биологическим. Потому что это преступление Раскольникова раздавило. Достоевский – действительно маньяк, человек, наделенный большой изобразительной силой, но направляющий свое писательское зрение на то, от чего принято в ужасе отворачиваться. Более натуралистической сцены, чем убийство старухи, в русской литературе нет. Но когда мы читаем у Достоевского эту сцену, мы не можем ощутить некоторого садистического наслаждения, с которым автор демонстрирует нам эти свои способности. Склизкий снурок, «кровь хлынула, как из опрокинутого стакана», Лизавета с детским плачущим выражением заслоняется от топора…

Достоевский испытывает от всего этого даже некоторое наслаждение, потому эта сфера жизни работает на его мысль. Ему нужно, чтобы убийство было максимально омерзительно и чтобы вместо духовного освобождения, о котором мечтает Раскольников («перешагнуть» и стать выше), ему открылась бездна. И это очень важно. Вместо того, чтобы стать Наполеоном, стать духовно свободным, Раскольников раздавлен. Он превращается «в тварь дрожащую» окончательно. До этого Раскольников красавец, «он был замечательно хорош собою, с прекрасными темными глазами, темно-рус, ростом выше среднего, тонок и строен» – постоянно подчеркивается слово «тонкий» в его облике. А взял и превратился в крысу, дрожит, пугается любого звука, постоянно кошмары его преследуют.

Вот уж где Достоевский мастер, так это в описании кошмаров. Самый лучший – это сон Раскольникова, и мы до последнего момента не понимаем, что это сон. У Достоевского всегда очень интересен этот поворот винта, ключик, переход, когда мы догадываемся, что это кошмар. Помните, Раскольников приходит опять на место убийства старухи в ее чистую каморку с портретами девушек и птиц на стенах и вдруг видит в окне болезненно красный месяц. И что он думает, глядя на этот месяц? Бредовая мысль, которая может прийти только во сне! «Это от месяца такая тишина, – подумал Раскольников, – он, верно, теперь загадку загадывает». А дальше он идет в соседнюю комнату, а там сидит старуха. Он замахивается на нее, она поднимает лицо и начинает мелко хихикать. Это то, чего не ждешь. Если бы она сказала: «Ты самый убивец и есть!» – это была бы пошлятина, а она над ним хохочет. Почему она хохочет? Потому что: вот что у тебя получилось, Родя! Ты думал, что ты меня убьешь и будешь Наполеон, а ты гнида!

Жанр романа из детективного переходит в метафизический там, где Раскольников раздавлен. Где вместо детектива, вместо убийцы перед нами преступивший. Не просто преступник, а человек, преступивший через свою человеческую природу. Вопрос задан в плане логическом, а ответ дается в плане биологическом.

И вот здесь главная загадка, мотив, который присутствует в романе Достоевского постоянно. Когда Гоголь описывает Петербург – это блеск, роскошь, Невский проспект, огромные пространства площадей. Петербург Достоевского – это мир переулков, закоулков, хотя это исторический центр города: Сенная площадь, Кокушкин мост, это грязь, запустение, нищета и прежде всего запах. Постоянно сгущающаяся вонь. Весь мир Раскольникова – это мир, в котором убийство есть норма. Потому что это мир грязи, омерзения, где все наводит человека на мысль о преступлении, о грехе, о том, что необходимо немедленно что-то сделать, как-то разрушить этот ужас. Даже когда Раскольников входит в распивочную – ну, казалось бы, какое прекрасное место распивочная! – чтобы выпить стакан холодного пива (действие начинается летом, жара страшная, духота), Достоевский и такую прекрасную вещь, как стакан пива, может описать с отвращением. А почему? Потому что там отвратительно пахнет: там лежат куски рыбы, черные сухари, соленые огурцы, и все это очень дурно пахло. Пахнет от Мармеладова, пахнет в каморке Мармеладова, от всех воняет. И даже Лужин, прекрасно одетый и надушившийся, имеет бакенбарды в виде двух котлет, и от него тут же начинает пахнуть котлетами. Достоевский – мастер на такие вещи. Весь роман пронизан дурным, отвратительным запахом. Поэтому преступление Раскольникова в некотором смысле обоснованно. Потому что в этом мире, в этой страшной художественной гнилой ткани ничего другого, кроме убийства, нельзя сделать.

И в этом лежит корень самой страшной мысли Достоевского, самого страшного его заблуждения: что Бог виднее всего из бездны, Бог открывается тому, кто преступил. А преступили в романе двое, два главных героя. Раскольников и Соня. И потому только Соне Раскольников может признаться. Она накрывает его голову своим зеленым драдедамовым платком? Священник во время исповеди покрывает епитрахилью голову кающегося. Драдедамовый платок проститутки выступает в этой функции, это жест принятия исповеди.

Набоков, как многие душевно здоровые люди, писал, что нет в мировой литературе более дурновкусной сцены, чем совместное чтение проституткой и убийцей сцены воскрешения Лазаря. Это и правда плохо. И это гениально написано, потому что это работает. Если рассмотреть эту сцену без призмы стиля Достоевского, без его гипербол, рассмотреть ее отдельно, это потолок дурновкусия – или, наоборот, какая-то бездна. Бог открывается в бездне – вечная любимая идея Достоевского. Счастье покупается страданием. Для того чтобы найти Бога, Соня должна стать проституткой, а Раскольников должен убить. Для Достоевского убийца и блудница, два преступника, – любимые герои Евангелия. И эта идея потом в русской литературе стала очень популярна. С легкой руки Достоевского в русской литературе и пошла эта тенденция: когда глубина падения определяет высоту веры. Угол падения становится парадоксальным образом равен углу отражения – Раскольников на каторге открыл Бога.

«Вам <…> давно уже воздух переменить надо. <…> Станьте солнцем! – говорит Порфирий Петрович тройному убийце. – Станьте солнцем, вас все и увидят!» Какое солнце из Раскольникова? Но с этого момента в русской литературе начинаются две страшные тенденции. Одна – оправдание преступлений, потому что преступник глубже, он отверг этот мир, он преступил, ему открылся Бог. И вторая – оправдание блуда. После Достоевского вся русская литература не просто начинает обожествлять проституток, но видит в них еще и жертвенное начало. И этот мотив присутствует и в «Двенадцати» у Блока, где Катька-проститутка становится символом вечной женственности, и в «Докторе Живаго», где Магдалина выступает единственной избранницей Христа: «Слишком многим руки для объятья / Ты раскинешь по концам креста». Обожествление преступления после Достоевского становится законом, страдание – единственной школой жизни. Вот это и есть мораль Достоевского, которую он противопоставляет подлой мещанской морали.

Это мораль подпольная, мораль героя «Записок из подполья», который говорит, что никогда человек не будет действовать в соответствии с разумом, потому что психика иррациональна, желания иррациональны, и этот экстаз падения и есть главный ужас романа Достоевского.

Эта самая глубокая, самая неочевидная тема романа появилась подспудно, без всякой авторской воли. И тут надо вспомнить знаменитый сон Раскольникова, когда ему снится лошадь. Раскольников, видимо, прочел некрасовское стихотворение «До сумерек» из цикла «О погоде», а Достоевский уж точно его читал. Стихотворение 1864 года, роман – 1865-го.

Под жестокой рукой человека

Чуть жива, безобразно тоща,

Надрывается лошадь-калека,

Непосильную ношу влача.

Вот она зашаталась и стала.

«Ну!» – погонщик полено схватил

(Показалось кнута ему мало) —

И уж бил ее, бил ее, бил!..

По народной этимологии лошадь – это ложь. Лошадь постоянно, сквозной линией проходит через роман. Что говорит о себе Катерина Ивановна? Заездили клячу, надорвалась. Под лошадь попал Мармеладов. Во сне Раскольникова, в отличие от Некрасова, у которого лошадь таки пошла, лошадь забили. У Достоевского эта лошадь еще и гибнет. Вот эта лошадь, надрывающаяся, страшная, – это лейтмотив жизни по Достоевскому. И эта ложь, одна огромная страшная ложь, вдохновляет его мыслью о том, что всё в мире – одна избитая заезженная кляча.

У Достоевского очень специфическое зрение. Он прекрасно видит страдания и умеет писать страдания. Но счастье он писать не умеет. В мире Достоевского мы не видим просвета. Он увидел бесовщину русской революции, но не увидел ее святости. Достоевский не видит, не рожден видеть, органически не может увидеть хорошего, чистого, здорового человека. И поэтому единственный путь к Богу, который открыт его героям, – это путь через преступление, потому что из бездны, из колодца, как он думает, видны звезды.

Конечно, Достоевский – писатель исключительного таланта. Но в силу болезненности, в силу некоторой извращенности своего мировосприятия, в силу трагизма своей биографии, изувеченной каторгой и ссылкой, в силу несчастий, на него посыпавшихся, – а отчасти иногда даже кажется, что он их искал, – он как художник тяжело и трагически болен. В художественных же своих произведениях он поэт безумия, иррациональности и насилия. Обожествить свою болезнь очень легко, преодолеть ее очень трудно. И в этом смысле, пожалуй, единственное по-настоящему ценное, что есть в романе «Преступление и наказание», – это описание больного раздавленного сознания. Это вторая и третья части. Это то, что происходит с Раскольниковым, который пытается пережить катастрофу убийства. Позднее это описано во сне о трихинах, микробах, которые проникают в мозг человека и заставляют думать его, что прав он один, а все остальные неправы. Но ведь этот сон бьет и по самому автору, потому что авторитарный стиль письма Достоевского, его нетерпимость к оппонентам, страшная злоба, переполняющая его язвительность, – это отчасти все в том сне о трихинах зафиксировано. Достоевский сам один из тех, кого он описал как больных. И поэтому с таким облегчением мы обращаемся к здоровым людям – к душевному здоровью Толстого и к душевному изяществу Тургенева.

Про что «Братья Карамазовы»

Николай Добролюбов в статье «Забитые люди», подводя некоторый итог предыдущей деятельности Достоевского, которую он, впрочем, застал лишь краем, говорит о том, что ничего собственно своего Достоевский в литературу не принес. Но это писано задолго до «Братьев Карамазовых» и уж тем более задолго до всемирного признания Достоевского праотцом Ницше, родителем европейского экзистенциализма и т. д.

Достоевский действительно принес в литературу не так много нового, но то новое, что он привнес, случилось уже после Добролюбова. Он принес идею подполья. Это гений подполья. Что такое «подполье», сформулировать трудно. Что такое карамазовщина – еще сложнее, потому что это явление у Достоевского описано еще весьма половинчато. Первый роман, и без того огромный, он считал лишь подступом к главному роману своей жизни, где, уж конечно, ответил бы на все вопросы. Соответственно, «Карамазовы» и сам феномен подполья, который в «Карамазовых» наиболее полно воплотился, до сих пор каким-то образом в России не определен. Мы все понимаем, что «подполье» – это что-то очень русское, что карамазовщина – это, может быть, предельное и наиболее адекватное выражение России в мировой литературе. Но в чем заключается эта карамазовщина, эта вековечная подлость, этот рак души, мы никак сформулировать не можем. Но этот рак души, который сделал Россию на короткое время раковой опухолью мира, распространяющейся довольно быстро, – это в Достоевском нашло свою квинтэссенцию. Как все русские писатели, он сначала открыл феномен подполья, а потом этот феномен полюбил, и стал его отчаянно защищать, и увидел в нем истинно русскую душу.

Строго говоря, «Карамазовы» являют собой пример титанической борьбы большого, действительно большого писателя. Во-первых, со своей душевной болезнью, во-вторых, со своей неумолимой творческой деградацией, которая очень заметна в «Карамазовых». Но главным образом это его титаническая душевная борьба с карамазовщиной как таковой. Роман, который задуман как опыт апологии, апологетики этой карамазовской России, превращается в акт расправы над ней, и за это Достоевскому большое спасибо.

В свое время литературный критик Константин Кедров выступил с догадкой о том, что Карамазовы – это, в сущности, Черномазовы, и так именно и следует читать эту фамилию. Мы понимаем, что Кара-Мурза – это «черный мурза», Кара-Даг – это черный горный массив, «черная гора». Соответственно, и Карамазовы – это не что иное, как Черномазовы в их предельном варианте. Что это за черномазость, что это за грязь, о которой идет речь? Кстати говоря, и город, в котором происходит действие, называется Скотопригоньевском. И здесь одна из прекрасных находок Достоевского – ведь название города мы узнаём в последней, четвертой части, ближе к ее концу, когда Алёша Карамазов приходит к госпоже Хохлаковой. Там, читая газетную заметку, написанную подлецом Ракитиным, он – и вместе с ним мы – впервые узнаем: «Город наш называется Скотопригоньевском». Дальше автор в скобках замечает: «Раньше я это название утаивал».

Так вот, «Черномазовы в Скотопригоньевске» и есть та метафора России, с которой Достоевский выходит к читателю в 1880 году, – выходит в финале, в высшей точке своей литературной деятельности.

Что же черномазого в Карамазовых, в чем же их особенность? К сожалению, единственный человек, который худо ли, бедно ли выражает смысл романа (Достоевский хорошо усвоил урок этой амбивалентности – когда заветная мысль отдается отрицательному герою), – это Ипполит Кириллович, прокурор, который в своей финальной речи, непосредственно перед тем, как адвокат Фетюкович начнет отмазывать Диму Карамазова, произносит свой приговор: «Карамазовы – это Россия. Россия здесь сказалась, мы ее, матушку, здесь чувствуем».

Что объединяет всех Карамазовых – это вопрос изумительный. Что общего у этой адской семейки, у этой «боевой пятерки», которая включает в себя папашу Федора Павловича?

Дмитрий Федорович – старший сын от первого брака с Аделаидой Миусовой, Иван и Алёша – младшие дети; и условно называемый в одной из работ «брат Павел» Павел Смердяков – дитя Федора Павловича от Лизаветы Смердящей. Вот она, бодрая карамазовская семейка. Карамазовы избыточны каждый в выражении собственной черты. Карамазовщина – это разврат: разврат похоти в Федоре Павловиче, разврат интеллектуальный в Иване Федоровиче, разврат лакейства в Смердякове, разврат страстей – не обязательно эротических – в Дмитрии Федоровиче и, надо сказать, разврат святости в Алёше, как это ни ужасно звучит. Алёша призван был у Достоевского стать цареубийцей. Во всяком случае, такова версия Игоря Волгина, а Волгин опирается на свидетельства критика Николая Страхова, и в самом романе много аргументов, указывающих на это.

Очень важно, что действие романа начинается в 1868 году, как предупреждает автор, «за тринадцать лет до главных событий». Достоевский умер, чуть не дожив до исполнения своего главного пророчества, чуть не дожив до первомартовского покушения, убийства Александра II, Достоевскому до марта 1881 года оставалось полтора месяца. То, что Алёша должен был пойти в террор, достаточно ясно вытекает из самой природы этого героя, который, жертвуя собой, непрерывно должен доказывать ложность всякого рода концепций. Но Достоевский не то чтобы не увидел святости новых борцов, той святости, которую увидел, например, Тургенев в «Пороге». Он увидел ее, но он в нее не поверил.

Напомню известный разговор его с Сувориным.

Представьте себе, – говорил он, – что мы с вами стоим у окон магазина Дациаро и смотрим картины. Около нас стоит человек, который притворяется, что смотрит. Он чего-то ждет и все оглядывается. Вдруг поспешно подходит к нему другой человек и говорит: «Сейчас Зимний дворец будет взорван. Я завел машину». Мы это слышим. <…> Как бы мы с вами поступили? Пошли ли бы мы в Зимний дворец предупредить о взрыве или обратились ли к полиции, к городовому, чтоб он арестовал этих людей? Вы пошли бы?

– Нет, не пошел бы…

– И я бы не пошел. Почему? Ведь это ужас. Это – преступление.

Почему они бы не пошли в полицию? По всей вероятности, потому, что донести в русской системе ценностей – еще хуже, чем взорвать. Но душа Достоевского в ужасе отшатывается от террора. Вместо того чтобы увидеть в этих людях своих мальчиков, своих героев, своих новых святых, он видит в них одну только низость. И, видимо, для того, чтобы на себе явить эту низость, рожден Алёша. Главная задача этого героя не случайно должна была отразиться в романе под условным названием «Житие великого грешника». Как из величайшей свободы должно было получиться, по Шигалёву, угнетение, – и шигалёвщина вся из этого вышла в «Бесах», – так из святости Алёши должен был получиться величайший грех. Это превращение святого в убийцу составляло гипотетический сюжет второго тома «Карамазовых».

В чем же главная проблема карамазовщины? Она не только в отсутствии душевной дисциплины, не только в отсутствии сдержанности, не только в отсутствии «стержня». Главная проблема карамазовщины в том, что люди подполья любуются подпольем и восхищаются им. Подпольность – это данность, подпольность – это звериная природа человека. Это его низость, это его желание (как в главной книге Достоевского, в «Записках из подполья») унизить и унизиться, это желание сделать больно последнему из последних: поглумиться над проституткой, насладиться своей властью над бесприданницей, – вспомним, как бранил Карамазов вторую жену, как бранил герой «Кроткой» ростовщик свою «кроткую». Вот это наслаждение унижением, садомазохизм убийцы, гнусность, которая возводится в перл создания, извлечение сока из унижения, – вот это и есть «подполье». Ведь плохи не страсти Карамазовых сами по себе. Ужас в том, что Карамазовы находят в этом наслаждение, что Карамазовы не просто так воспринимают свои пороки, а возводят свои пороки в перл создания. Вот в этой карамазовщине действительно есть российская природа: «Да, мы такие, но именно поэтому мы лучше всех, мы грязнее всех, мы можем сделать хуже всех, на нас не действует никакая мораль». «Да, мы такие, и что?» – вот что такое карамазовщина. Федор Павлович ведь не просто подлец. Это такой бесконечно униженный и бесконечно опошленный старший Верховенский. Да и вообще в этом романе сошлись все герои Достоевского. Катерину Ивановну даже не пришлось переименовывать, она так и явилась из «Преступления и наказания» – благородная женщина замужем за буйным пьяницей. Соответственно, Грушенька – вылитая Настасья Филипповна, только несколько толще – видимо, чтобы отличаться. И глаза у нее серые, а не черные, и «есть такой один изгиб тела, он и на ножке у ней отразился, даже в пальчике-мизинчике на левой ножке». Алёша – это князь Мышкин. Черты Ивана Карамазова есть в Ставрогине и Раскольникове. Отличает их только одно – карамазовщина. Прежние герои Достоевского своими душевными болезнями тяготились, кроме, конечно, человека из подполья. А Карамазовы ими наслаждаются. И это главное пророчество о судьбе России в двадцатом веке: вместо того чтобы тяготиться собой, чтобы попытаться избыть собственный позор, она стала наслаждаться им, она стала находить в нем самый сладкий сок. Вот это, собственно говоря, и есть карамазовщина: «подполье», которое гордится своей подпольностью, – то, что гениально предугадал Гоголь во втором томе «Мертвых душ».

Федор Павлович в этом смысле самый откровенный герой. Вероятно, художественно лучшая сцена в романе – «Сладострастники», тот самый разговор, где он советует дедушкам не пренебрегать «мовешками» (дурнушками) и «вьельфильками» (старыми девами), потому что и в этом есть особый сок – чтобы унизить и такое бесконечно униженное существо. Федор Павлович по отвратительности своей вполне равняется Алене Ивановне, старухе-процентщице из «Преступления и наказания»: убить его очень хочется. И по нему совершенно ясно, что он убит будет, потому что он напрашивается на это каждым мешочком под глазами, каждой дряблой складочкой на отвратительной своей роже. И этой омерзительности в романе противопоставлен не только и не просто старец Зосима, но идеал государства-церкви. Вот это, пожалуй, самое страшное, что в «Братьях Карамазовых» есть. Если в массе своей вся Россия состоит из братьев Карамазовых, у которых даже святость их становится предлогом для страшных испытаний; если Россия состоит из утонченного разврата, интеллектуального мазохизма, бурных страстей Дмитрия; если она состоит из истерик Катерины Ивановны и Грушеньки; если она состоит из совершенно беспримесной подлости Ракитина, – то что же можно противопоставить этому? Конечно, монастырь. И предельное, абсолютное неверие Достоевского в человеческую природу, увы, в этом романе достигает апогея.

Чем можно спастись? Спастись можно государством, которое являло бы собой некоторый монастырский идеал. Но философ Константин Леонтьев, к чьей идее церковного государства Достоевский уже подходит вплотную, критиковал Достоевского за то, что у него слишком много гуманизма, за то, что его христианство слишком «розовое». Там, где господствуют Карамазовы, там, где господствует карамазовщина, единственным ответом, единственным спасением может быть обожествленная вертикаль и то самое «антихристово», по выражению Мережковского, царство, которое в конце концов и построилось в России. По Мережковскому, ничего более антихристианского, чем государственная церковь, не может быть. А Достоевский в эту государственную церковь поверил.

И здесь в романе начинается самое интересное – начинается внутренняя борьба автора с самим собой. Казалось бы, с одной стороны, все хорошо. Есть у нас старец Зосима, один из самых обаятельных церковных персонажей в русской литературе, да и в мировой, пожалуй. Человек, который действительно может соперничать в смысле обаяния только с героем Достоевского же Тихоном из «Бесов». Есть очаровательный Алёша. Есть дух монастыря. Но тут появляется в романе пуант, то главное, что Достоевский считал высшим своим достижением, – появляется легенда «Великий инквизитор». Это, пожалуй, самый интересный текст, когда-либо Достоевским написанный, гениальная глава, и касается она борьбы Достоевского со своим главным демоном. Удивительным образом Достоевский – человек подпольный, человек, в высшей степени любящий насмешничество, издевательства, – не удержался и здесь. Будучи в это время идейным соратником, духовным сторонником Победоносцева, не удержался и изобразил его в Великом инквизиторе. Великий инквизитор портретно необычайно точен: высокий, сухой, бледный, пергаментный старик, который на запрете, на диктате, на насилии над свободной природой христианства построил не просто карьеру, а построил жизнь, построил на этом храм своей веры. Автор «Московских сборников» Победоносцев явлен здесь с чудовищной наглядностью. Тот самый Победоносцев, который однажды на вопрос: «А как же общественное мнение?» – просто длинно сплюнул на пол, «пустил слюну», как вспоминают об этом. Сходство с Великим инквизитором разительное, сходство прежде всего в том, что и Великий инквизитор построил веру на запрете:

Мы исправили подвиг Твой и основали его на ЧУДЕ, ТАЙНЕ и АВТОРИТЕТЕ. И люди обрадовались, что их вновь повели как стадо… О, мы убедим их, что они тогда только и станут свободными, когда откажутся от свободы своей для нас и нам покорятся.

Этот идеал государства-церкви рассыпается в пыль под ударами Достоевского, потому что выясняется, что христианство никак не мирится с огосударствлением, никак не укладывается в прокрустову эту схему. Христос, который в конце главы целует Великого инквизитора, пожалуй, единственная уступка Достоевского тому «розовому» христианству, которое так не нравилось Константину Леонтьеву. Конечно, это слишком «розовый» выход, и правильный ответ дает Алёша, когда Иван спрашивает его, что надо сделать с помещиком, который затравил мальчика собаками. «Расстрелять», – отвечает Алёша. «Так вот какой у тебя бесенок в сердечке сидит!» – говорит ему Иван. Но это не бесенок, это вполне христианский ответ. Великий инквизитор получил бы гораздо более жесткую реакцию на свои слова, примерно ту же, какую получила, если помните, бесплодная смоковница: «Я жажду и алчу, а ты – пустоцвет, / И встреча с тобой безотрадней гранита…»

Сам вопрос о Великом инквизиторе поставлен в романе, в значительной степени дезавуирует его концепцию. И тогда напрашивается главный вопрос. Ну хорошо, государство-церковь не может нас спасти от карамазовщины. А что же может спасти? И вот самый страшный ответ на этот вопрос в романе тоже дан.

В романе, собственно говоря, два жанра и два события. «Братья Карамазовы» – это роман в жанре суда, роман в жанре судилища, один из первых европейских романов этого плана, где речи прокурора и адвоката занимают непропорционально большое место, восьмую часть – половину финальной четвертой части. Это чудовищно много, но это необходимо: в романе идет суд над Карамазовыми и над Россией.

Второй аспект романа – это тема мистического вторжения в бытовое. Мистическое в роман вторгается очевидно. Люди вызвали-таки дьявола, и дьявол, черт, который является Ивану Федоровичу, – первый в череде европейских чертей, которые являлись соблазнять героев. Самый известный из этих чертей – дьявол в «Докторе Фаустусе» Томаса Манна – почти буквально списан с карамазовского черта, на нем даже клетчатые штаны вместо хвоста.

«Карамазовы» – это история о том, как Россия сумела вызвать беса, потому что ни в чем не знала края. И вот именно за это ее судят теперь. Самое удивительное и самое интересное в романе – что по всем параметрам на суде побеждает Фетюкович, побеждает адвокат. Мало того что его речь встречается невероятными аплодисментами – во всем городе не верят в виновность Мити, а верят в виновность Смердякова, который вдобавок еще и повесился, у которого и деньги нашлись и который совершенно очевидно мог быть убийцей. Тем не менее к каторге приговаривают Митю. «Мужички наши за себя постояли» – присяжные Мите не поверили. В этом главный вывод Достоевского: карамазовщина обречена, потому что народ, присяжные, не поверили в нее, отвернулись от нее. И хотим мы того или нет, но это у Достоевского прогноз довольно оптимистический, потому что вне его теоретической воли его художническая воля оказалась сильнее, правее, теоретическое построение романа вступило в противодействие с художественной идеей. «Карамазовщина», которая кажется русской душой, на деле оказывается чем-то чужеродным. И то, что «мужички» не поверили Мите, – тоже очень важное пророчество: народный здравый смысл инстинктивно отвергает карамазовщину. Карамазовщина сама себе могила.

Мне бы хотелось поговорить еще немного напоследок об одной довольно важной черте романа – о том, что персонифицирует собою Смердяков. Что же такое Павел Федорович Смердяков, которого многие с легкой руки Александра Эткинда считают хлыстом, хлыстовцем? Смердяков персонифицирует в романе одно из самых страшных зол для Достоевского. Он воплощает собою лакейство. Это лакейство есть и в чёрте. Иван Карамазов говорит чёрту, что он прежде всего лакей. В чем выражается лакейство Смердякова? Дело даже не в том, что Смердяков – чудовищный пошляк, исполнитель песни:

Царская корона —

Была бы моя милая здорова.

Господи, поми-и-илуй

Ее и меня.

Лакейство Смердякова заключается в том, что он не способен принять Божий мир в целом, у него к миру серьезные претензии. В нем нет веры, в нем нет даже желания веры. Страстная жажда веры есть в неверующем Дмитрии. Есть она и в Иване. Про Алёшу нечего и говорить. Даже Федора Павловича Бог как-то мучает, не зря же он поехал в монастырь, не зря там скандалил. А для Смердякова эта проблема разрешена. Смердяков с его скопческим личиком (а может, он и есть скопец?), Смердяков, который куаферские песенки поет под гитару (гитара у него с бантом), – этот Смердяков, вечно больной, вечно половинчатый, желтолицый, лакей именно потому, что мысль о Боге его не посещает вовсе. Он не может допустить, что существует некий высший интерес. Он говорит: «Пытали бы меня, допустим, враги христианства. Я ведь в сердце бы своем не отрекся бы от Христа, а сказать им я мог бы что угодно». Смердяков не просто абсолютный конформист. Смердяков – лакей именно потому, что он не в состоянии воспринять ни поэтическую составляющую Божьего мира, ни философскую. Для него этого просто нет. Это лакей в самом примитивном смысле, приспособленец к жизни. И это лакейство становится для Достоевского самым страшным злом. Ведь Федора Павловича убить все могли, но убил-то Смердяков, и признался Смердяков. Потому что Смердяков – лакей, который поверил в ужасную мысль Ивана, что все позволено. Смердяков, для которого отсутствие Бога есть разрешение на всё, индульгенция на всё, и есть настоящий, самый грозный убийца. Какая ни есть плохая, развратная карамазовская Россия, но Смердяков хуже. Потому что их разврат все-таки от муки о Боге, а Смердякову эта мука незнакома. И никакого сострадания к нему Достоевский не испытывает.

Под самый занавес мне бы хотелось сказать вот о какой странной, парадоксальной стороне таланта Достоевского. Для Достоевского совершенно нет эстетики. Когда мы читаем «Братьев Карамазовых», нас поражает, что в этом романе есть замечательная идеология, есть мощные рассуждения, но нет пейзажа, нет портрета, нет атмосферы, нет той музыкальной составляющей, которая свидетельствует о Боге. Все герои Достоевского ищут Бога, не видя, что вот же он! Если у Толстого в «Войне и мире» Бог говорит из каждого куста, как он говорил когда-то с Моисеем из горящего куста, Бог вещает из отрадненского дуба, Бог все время через природу осуществляется, то у Достоевского этого музыкального смысла совершенно нет. Нет любви к прекрасной женщине – есть любовь к издерганной проститутке, которая никак о Боге не свидетельствует. У Достоевского женщина либо одухотворена и уродлива, как Сонечка Мармеладова, либо чудовищно, неукротимо развратна, как Настасья Филипповна или Грушенька, и, чтобы ее удовлетворить, ее можно только убить, как замечает Василий Розанов. Герои Достоевского все время ищут Бога в долгих занудных разговорах, как правильно пишет Моэм, в долгих, полночных, неряшливых русских разговорах, а у самих дома не метено и не чищено. Герои Достоевского ищут Бога только потому, что в упор не видят его. «Братья Карамазовы» – это роман о страшной метафизической слепоте. Ведь даже в рассказах отца Зосимы о своей жизни мы слышим какую-то страшную фальшь. В Степане Касатском («Отец Сергий») больше Бога, чем во всех рассуждениях старца Зосимы. Потому что Бог – это еще и физическое ощущение прекрасной гармонии мира, его божественной слитности, его музыкальной цельности. Этого герои Достоевского лишены начисто, как будто какой-то медведь наступил им на все органы слуха, нюха, зрения, осязания. Они спорят о Боге, вместо того чтобы раз в жизни почувствовать его. Большинство героев Достоевского, как и их автор, отличаются той же метафизической глухотой, пытаются постичь Бога либо через болезнь, как князь Мышкин, либо через эпилептический припадок, после которого приходит внезапное озарение. Для Достоевского поиск Бога – это «падучая». И «Братья Карамазовы» – это роман о людях, которые пытаются совершить максимум гнусностей, чтобы открыть в этом Бога. А Бог в этом не открывается. Бог сияет где-то гораздо выше. Он открывается не искавшим его. Не таким больным детям, как Лиза Хохлакова, а здоровым детям, которым на страницы Достоевского вход заказан. Не таким искателям Бога, как Алёша, хотя Алёша и милый человек, но таким, как Пашенька в «Отце Сергии».

Увидеть божественную составляющую мира Достоевскому не дано. «Моя вера прошла через горнило таких сомнений», – говорит он. Все его герои пытаются свое сладострастие подверстать под поиски Бога. А Бога искать не надо, Бог просто есть.

Кто убил Федора Палыча?

Эта лекция – попытка ответить на роковой вопрос «Кто все-таки убил Федора Павловича Карамазова?». И не только потому, что прямого ответа на этот вопрос роман не дает. Вернее, дает, но это не совсем тот ответ, который устраивает читателя Достоевского.

У меня есть сильное подозрение, что эта книга из всех сочинений Достоевского наименее универсальна, – в силу разных причин, но прежде всего в силу той, что она не закончена. Не закончена же она, видимо, потому, что Достоевский впервые в жизни столкнулся с жанром, который, по сути, он же и изобрел, он же и ввел в литературу, – с жанром романа-наваждения. Романа, который, по справедливому замечанию Пастернака, годами носится перед взглядом своего создателя в виде разрозненных частей, и никогда нельзя закончить эту книгу, никогда нельзя написать ее вполне.

Самый талантливый последователь Достоевского и самый прямой его ученик Леонид Максимович Леонов в таком жанре написал, вероятно, лучшую свою книгу «Пирамида», которая мучительно похожа на роман Достоевского «Братья Карамазовы» по тому же признаку: в романе-наваждении (в чем и заключается его отличительная черта) действуют не герои, не сколько- нибудь привычные нам очеловеченные персонажи, а навязчивые авторские фантомы, с которыми он никак не может разобраться. Они вступают не в те естественные возможные между героями отношения, которые мы привыкли воспринимать в литературе, а в те болезненные, нужные автору искусственные отношения, которые как-то помогают обнажить идею книги. Они произносят не те слова, к которым привык автор и к которым привык читатель. Они говорят о вещах, которые никому, кроме них, непонятны. Но именно сам пафос авторской попытки вырваться за пределы этого наваждения, сама жажда стряхнуть морок дурного сна каким-то образом передается читателю и иногда помогает ему освободиться.

Удивительная особенность «Братьев Карамазовых» как раз и заключается в том, что в них сошлись в очень странной, не всегда логичной связи все наиболее часто преследующие Достоевского мании и образы. Они заплелись в довольно произвольный и довольно простой сюжет драмы поручика Ильинского, который сидел с Достоевским на каторге, который якобы убил отца, отсидел десять лет, а потом выяснилось, что он не убивал никого, потому что сознался настоящий преступник. Вот эта драма Ильинского, драма погибшей жизни, десять лет, потраченных ни на что, уже изложенная в «Записках из мертвого дома», оказалась сюжетным костяком, довольно хрупким, который выдерживает на себе всю огромную, развесистую массу мучающих Достоевского проблем. И частично благодаря Достоевскому, а частично вопреки его писательскому мастерству получился роман-монстр, роман-уродец – и при этом прекрасный в своем роде роман, потому что это наиболее полное выражение идеи наваждения. Получился роман, который имеет касательное отношение к собственно детективной драме, разворачивающейся внутри, и потому этой детективной драме придается масштаб события мистического и вселенского. В результате все описанное в романе предстает пророчеством о будущем России, пророчеством довольно прямым и довольно ясным.

Для меня совершенно очевидно, что «Братья Карамазовы» – это роман о России, породивший четыре типа детей или, если угодно, новых людей: человек, живущий страстями, – Дмитрий; человек, живущий умом, причем умом прежде всего этическим, – Иван (ведь протест Ивана носит этический характер, он не согласен оправдать Бога за страдания мира, а не по каким-то там разумным причинам); человек, априори принявший Бога, – Алёша Карамазов, чьи мытарства, по выражению Игоря Волгина, еще впереди и должны осуществляться во втором томе романа; человек-лакей – Смердяков. И вот главный парадокс романа, главная сюжетная особенность в том и заключается, что убить Россию с равной вероятностью могли святость, интеллект, страсти, а убило лакейство. Эта проблема лакейства, проблема Смердякова, и есть центральная проблема романа.

Мы можем сколько угодно говорить о том, что глубины романа неисчерпаемы. Они действительно неисчерпаемы, в роман вложено больше, чем он может выдержать, каждый вычитывает оттуда свое, но, если мы попробуем рассмотреть роман именно под этим углом: что есть лакейство в понимании Достоевского, – тогда многое встанет на свои места. И Смердяков, который и так предстает центральной фигурой романа, многое для нас прояснит в нашем настоящем.

Роман Достоевского, безусловно, являет собою не столько хронику одного мало кому интересного убийства в мало кому интересном городе Скотопригоньевске, другими словами, в Старой Руссе. Никакого скотского подтекста тут нет – название идет от лошадиного базара в Старой Руссе, которого Достоевский был завсегдатаем и любителем. Просто пригоняют скот, просто им торгуют. И тем не менее название города, в котором слышится и «гон», и «вонь», и «гонор», и «принуждение», – все это на уровне семантики выдает некоторое отношение к месту действия.

В этот город причудливым образом, как ранее в место действия «Бесов», спустилась какая-то русская мистика. Луч упал на этот город. Вот точно так же во время русской революции непонятно было, что происходит. Ведь мы не видим убийства Федора Павловича, этот момент от нас целомудренно скрыт, что и дает нам основания разнообразно спекулировать на эту тему. Есть множество работ, в которых доказывается, что убил все-таки Дмитрий. Дмитрий с пестиком в кармане приходит, ударяет Григория, вызывает отца, камера переезжает… Дальнейшего мы не видим, знаем остальное только из рассказа Смердякова, который, кстати, довольно точно корреспондирует с предыдущей темой Достоевского из «Преступления и наказания»: несколько ударов по темени, со второго удара череп проломлен (на физиологические подробности автор никогда не скупился), кровь хлынула, Смердяков весь измазался в крови, подхватил три тысячи и был таков. Мы только со слов Смердякова узнаём, что он убил, а Смердяков – человек с болезненной фантазией. Иван же абсолютно убежден, что убил он, Иван. Алёша приходит к нему со словами: «Не ты убил», – но тем не менее жесточайшим образом казнит и Ивана, и Дмитрия, и себя – и мы понимаем, что решение почти всех театральных постановок по «Братьям», где на скамье подсудимых оказывались все четверо, сделалось общим местом. Федора Павловича убили все.

Между тем в чем главный парадокс романа? В том, что Федора Павловича убила некая персонифицированная сила. Случилось мистическое событие, на которое опустилась тайна. Нам неважно, кто убил, – Федора Павловича убило прямое попущение, чье-то и всеобщее. Все знали, что его могут убить, все знали, что он ходит под смертью, сам он это знал. И никто не принял никаких мер, у всех опустились руки, единственно верный слуга Григорий пытался этому помешать – и случилось то, чего все ожидали. Грешник поплатился за свои грехи. Удивлявший развратом всех старик «с длинными и мясистыми мешочками под маленькими его глазами», с профилем римского патриция, отвратительный, как всегда у Достоевского жертва убийства, – убит.

Совершилась некая Божья воля, как это ни ужасно, некое Божье распоряжение. Кто конкретно это сделал, для Достоевского не столь уже важно. Сюжет романа не в том, что в город пришла чума убийства, не то, что в городе пролилась кровь, а в том, что в реальность ворвался мистический колорит. И вот здесь в романе и начинается та мистика, которая с самого начала в нем неявно присутствует. Сначала как святость Зосимы: хотя и пошел от умершего старца «тлетворный дух», он был чудотворцем. Мы знаем, что он исцелил Лизу, мы знаем, что он фактически читал мысли. А затем появляется самая интересная, на мой взгляд, фигура в романе после Смердякова – чёрт.

Это приятный джентльмен, который предстает в виде пошляка, относительно которого ни Иван Федорович, ни Федор Михайлович, ни читатель Федора Михайловича не знают точно, является ли он плодом больного воображения Ивана или реальным лицом. Обратите внимание, что в главах, где фантазия и техника Достоевского не изменили ему, где он еще во всеоружии, где болезнь еще не подточила его титанический дар, там он по-прежнему верен любимому приему – когда ситуация все время балансирует на грани. Мы помним «махочкую черточку» из «Преступления и наказания». Так и в «Братьях Карамазовых» появляется этот любимый, почти шахматный этюд Достоевского, где истина все время балансирует – чёрт собеседник Ивана или не чёрт? С одной стороны, за то, что он чёрт и объективно существующее нечто, говорят детали, которые бы никогда Ивану в голову не пришли. У гостя другая речь, другие фантазии, он бесконечно пошлее и вместе с тем гораздо остроумнее Ивана. «Я сатана, и ничто человеческое мне не чуждо» – шутка, которая вызывает восхищение у самого Ивана. «Это мне никогда в голову не приходило», – говорит он. А тем не менее гость рассказывает Ивану притчу о квадрильоне километров, которую сам Иван сочинил в семнадцатилетнем возрасте, и никто ее не знал, кроме его товарища Коровина. Вот, пожалуйста, и гадайте – реальное гость лицо или нереальное?

При этом реальность его подчеркивается двумя вещами, и тут уж речь идет о прямой реальности. Иван разговаривает со Смердяковым, а Смердяков говорит: «Никакого тут призрака нет-с, кроме нас обоих-с, да еще некоторого третьего», – и это вовсе не есть кошмар Ивана Федоровича, а вполне реальное лицо. Более того, когда к Ивану приходит Алёша, он говорит то же, что и гость. «У тебя расстроены нервы, – заметил джентльмен». «Говоришь в болезни, в бреду, себя мучая!» – говорит Алёша, отчего Иван еще более уверился в реальности чёрта: «Ты от него узнал!» Вот гениальный прием Достоевского, когда мы не знаем до конца, был чёрт или не было чёрта, было ли убийство или не было убийства, а что-то такое страшное влетело и убило. И то, что мистика высшего порядка, ворвавшаяся в повседневную, нудную мистику Скотопригоньевска, для Достоевского абсолютно реальна и продумана до мелочей, ясно из рассказа знаменитого чёрта о том, как он попал на землю:

…я был еще бог знает где, и, чтобы попасть к вам на землю, предстояло еще перелететь пространство… конечно, это один только миг, но ведь и луч света от солнца идет целых восемь минут, а тут, представь, во фраке и в открытом жилете. <…> а ведь в пространствах-то этих, в эфире-то <…> ведь это такой мороз… то есть какое мороз – это уж и морозом назвать нельзя, можешь представить: сто пятьдесят градусов ниже нуля! <…> да тут только палец, я думаю, приложить к топору, и его как не бывало, если бы… только там мог случиться топор…

Дальше Достоевский задает чёрту абсолютно самокритичный и, я думаю, самопародийный вопрос: а что было бы с топором, попади он в космическое пространство, – на что чёрт отвечает вполне по-достоевски:

Что станется в пространстве с топором? Quelle idée! Если куда попадет подальше, то примется, я думаю, летать вокруг Земли, сам не зная зачем, в виде спутника.

То есть, в сущности, самая страшная, самая жестокая пародия на все романы Достоевского – это топор, попавший в простор религиозного умозрения. Тот самый топор, который попал в роман из «Преступления и наказания».

Удивительная буквальность фигуры чёрта, простудившегося в космическом холоде, лишний раз наводит нас на мысль, что в «Братьях Карамазовых» действуют не только земные силы. И именно этим объясняется поразительная несбалансированность романа, его некоторая нежизнеспособность, неправдоподобность, огромное количество монологов, несовпадений героев с собственным возрастом – в общем, вся та нехудожественность, которая так поражает нас в русской революции, например. Не могло быть, но было. Нечеловеческое вторглось в скотопригоньевскую реальность, поэтому любые эстетические претензии к роману – а их хватает – стоит снять, вероятно, сразу.

Теперь разберем наконец тот единственный вопрос, вопрос роковой, – кто же, собственно, главный виновник гибели Федора Павловича. Есть в романе довольно симптоматичное указание Ивана Федоровича в разговоре с чёртом на то, что чёрт – лакей. Иван называет его лакеем постоянно. Что же, собственно, он имеет в виду? О каком лакействе идет речь?

Поздний Гоголь, у которого Достоевский учился прямо и, наверное, наиболее прямым продолжателем которого был, оставил нам в одном из писем удивительное свидетельство о чёрте. Письма эти были опубликованы почти сразу, хотя в «Выбранные места из переписки с друзьями» не попали. «Если вам явится чёрт, спорить с ним не следует. Прежде всего скажите ему, что он дурак, потому что он и есть прежде всего дурак», – потому что спорить с дураком невозможно – дурак в споре всегда прав! Вот эта удивительная мысль, которая Достоевскому передается сразу же.

Почему чёрт – дурак? Почему чёрт – лакей? Вопрос, на который мы не сможем найти ответа, если не вспомним автокомментарии Достоевского к «Братьям Карамазовым», которые рассыпаны по письмам, по черновикам, по планам. Много раз разным собеседникам в письмах он говорит: «Случай Ивана – это случай совести без Бога». Есть совесть, которая пытается оправдать мир, пытается отыскать ключ к нему, пытается найти его план, пытается найти ему рациональное осмысление, – не получается никаким образом. Мир неразумен и жесток. Если бы речь шла только о слезинке невинно замученного ребенка – но она идет о повседневном, имманентно присущем миру бессмысленном страдании! Достоевский может понять, оправдать и даже приветствовать страдание, в котором выковывается человек, в которое он сам себя вверг, – но бессмысленное, невероятное зло!.. Вот этот кошмар совести, лишенной смысла, и есть кошмар Ивана.

Иван пытается рационалистическим образом объяснить мир, и чёрт, который является ему, – это чёрт софистики, чёрт материалистического объяснения. Это никоим образом не противник Бога, это не антидвойник Бога – это альтернатива Богу, то есть мир без него. Кстати говоря, чёрт говорит удивительную вещь, предвосхищающую знаменитый аргумент Михаила Булгакова. Помните, Воланд говорит: «Если есть Сатана, то, стало быть, есть и Бог». Ничего подобного, говорит чёрт Достоевского. Очень может быть, что чёрт-то есть, а никакого Бога-то и нет! И эта страшная мысль, которая посещает Ивана, объясняет нам, что же понимает Достоевский под чёртом, дураком или лакеем. Чёрт, дурак или лакей, этот страшный двойник Ивана, эта страшная тень Смердякова, которая ему является, – это попытка безбожного казуистического рационалистического мышления, которое умствует, но не видит, умствует, но не чувствует и не понимает. Это мышление без Христа.

И вот здесь, наконец, находит свое место в романе вроде бы пришитая к нему на живую нитку легенда «Великий инквизитор», которая совершенно непонятно зачем в этой книге. Она не имеет прямого отношения к проблематике «Братьев Карамазовых», а между тем оказывается ключевой.

Достоевский на многочисленные вопросы Страхова, Каткова всегда отвечал: «Легенда направлена против папства, против католичества, против попыток управлять верой и рационально понимать ее». Инквизиция, папство, католичество, лакейство – всё это для Достоевского синонимы. Всё это попытки безбожного понимания, безбожного умствования, христианство без Христа. Это и есть та самая страшная для России участь, которая в конечном счете ее убьет. Это и есть лакейство ума.

Почему, собственно, это лакейство? Вероятно, потому, что оно не приемлет мира в целом, что оно не может помыслить его на равных, оно не слышит мира, а только умствует вокруг него. Вот Смердяков, удивительная фигура. Смердяков воспитан слугой Григорием, который увлекается хлыстовством. Смердяков имеет черты скопца: гладкое личико, отсутствие интереса к женскому полу, жидкие волосенки, высокий, фистулой, голос, крайняя опрятность, любовь к рыбе и нелюбовь к мясу. Есть много работ, где из скопчества выводится философия Смердякова. Как бы то ни было, Смердяков – безусловный сектант, и сектантство его проистекает из униженности в быту, из попытки найти возвышение в некоторой альтернативе мира. Этот поиск альтернативы он сам собой и осуществляет.

Он убивает Федора Павловича не потому, что ему нужны три тысячи, – он их в конце концов и отдает. Убивает он Федора Павловича из вполне понятной и естественной мести, именно потому, что убить Федора Павловича для Смердякова логично. Он убивает его не просто как отца, который сделал его лакеем, он убивает его как первопричину своего бытия. Не случайно он говорит: «Если бы кто-то оставил меня в утробе и не дал бы мне родиться, я был бы очень благодарен-с». Он ненавидит собственную жизнь и мстит непосредственному виновнику этой жизни, убивает за то, что Федор Павлович его породил. И вот здесь абсолютно точное пророчество о судьбе всего Скотопригоньевска, о судьбе той России, которая стала карамазовской.

Россию убьет не святость, не интеллект и даже не страсть – ее убьет страшная рациональность мысли, которая не приемлет Бога и предъявляет ему перечень обид. Мысли, которая в подполье наслаждается собственным унижением. Ведь Смердяков – прямой наследник Видоплясова из «Села Степанчикова», который несет в себе все черты лакейства: подпольное наслаждение и витиеватый рациональный причудливый ум. Вспомним оправдание предательства, когда Смердяков говорит:

…никакого опять-таки, по-моему, не было бы греха и в том, если б и отказаться при этой случайности от Христова примерно имени и от собственного крещения своего, чтобы спасти тем самым свою жизнь для добрых дел, коими в течение лет и искупить малодушие.

То есть если меня заставят принять чужую веру – почему бы не принять, если в сердце я останусь православным? И жизнь спасу, и, глядишь, еще поживу на пользу. Вот эта знаменитая рациональность, которая для Достоевского тождественна инквизиции и иезуитству, эта попытка софистикой заменить живого Бога – она-то и есть на самом деле смерть. Это новый догматизм, который насаждается вместо христианства.

Это тоже извод карамазовщины. Но Россию убьет именно этот извод карамазовщины. Ни Иван, ни Алёша, ни даже Дмитрий не опасны. Опасен Смердяков. А если мы вспомним происхождение Смердякова, который зародился от юродивой и сладострастника, – это сладострастие юродства, наслаждение унижением, это та черта, которая в конечном счете окажется для русского сознания смертельной.

Достоевский с негодованием писал: «Меня называют поэтом подполья. Дураки – это высшая моя заслуга». Действительно, он первым описал это подполье, но не следует думать, что он это подполье любил. Он делал все для того, чтобы вытащить это сладострастное смакование низости наружу. «Сладострастники» – ключевая глава романа, в которой именно сладострастие оказывается главным в карамазовской натуре. Но ничего нет страшней и ничего нет гибельнее, чем сладострастное смакование низости, – черта, которая очень присуща и Федору Павловичу Карамазову, и Павлу Федоровичу Смердякову, тем более что Павел Федорович – зеркальное отражение Федора Павловича. Не случайно у них и имена-то одинаковые, как не случайно, что Смердяков – самое убедительное зеркало Карамазова. Может быть, самый русский персонаж. И это самое русское Россию в конечном итоге и угробило.

Остается, конечно, роковой вопрос: что имеет в виду Достоевский, вводя фамилию Карамазовы? Что она, собственно, означает? Страшное, карамазовское поднимается! Карамазовское, которое есть и в Алёше, и в Дмитрии, и особенно в Иване, а уж Федор Павлович является его средоточием. Конечно, речь идет не о сладострастии в буквальном смысле. Речь идет о некоторой черноземности, черномазности, почвенности, иными словами, о какой-то неокультуренной бескрайности, той самой дикости проявлений в обе стороны, о пресловутом «Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил». Сколько бы мы ни делали из Достоевского почвенника, которого хотели в нем видеть разных времен славянофилы, мы вынуждены споткнуться о другую его цитату: «Никто более славянофилов не любит идеальную Европу – Европу культуры, Европу закона. Если славянофилы ненавидят Европу, то то́, чем она стала». Карамазовщина – это беспредельная дикость, это неумение стать собой, понять себя, соблюсти себя, это душевная болезнь. То, что всегда приписывали к заслугам Достоевского, на самом деле он в себе ненавидит, потому что идеал Достоевского – это душевное здоровье.

И может быть, именно поэтому единственной альтернативой карамазовскому миру становится десятая книга романа «Мальчики». Не зря Достоевский все время говорит о том, что пишет роман о детях, собирает письма от воспитателей, собирает сведения о педагогике, больше всего интересуется в это время воспитанием собственных детей. В общем, дети в романе – главное. Почему? Потому что в них карамазовщины нет. Потому что они еще не доросли до этой неокультуренной, все принимающей бесформенной дикости, потому что для них слова еще имеют вес, потому что они, как Коля Красоткин, еще испытывают себя и видят правду, потому что для них есть простые вещи, такие как сострадание к бедному Илюшечке и его несчастному отцу. Они пока еще могут заплакать над Жучкой. Их детская жестокость пока еще бессознательна, в ней нет смакования. Почему Достоевский идет к детям? Потому что взрослые закидают тебя камнями. Потому что взрослые уже безнадежны. Взрослым ты уже не нужен, а воспитать новое поколение детей еще возможно. Это похоже на историю крысолова, который в городе Гамельне никем не был услышан и увел за собой детей.

Вот Алёша – такая же модель, такой же крысолов, который идет к детям, потому что дети здоровы. Мы не знаем точно, куда их поведет Алёша Карамазов, – второй том романа не написан. В мальчиках еще осталась надежда и чистота, и им, может быть, еще удастся внушить тот идеал, который исповедует Алёша.

Но что же это за идеал? На чем остановился Достоевский в своем долгом сорокалетнем литературном пути (сорокалетием этого пути ознаменовалось окончание «Карамазовых»)? Мы помним одну из записей Достоевского: «Меня называют фанатиком веры, но не знают, через какое горнило отрицаний и сомнений эта вера прошла».

И действительно, по текстам Достоевского мы видим, что вера его прошла через невероятные искусы и соблазны. Он прекрасно знает по себе, что верить абсурдно и, более того, что никаких рациональных оснований у веры быть не может. Вера Достоевского пришла от противного. Он показал, в какой распад, в какую антропологическую катастрофу превращается без веры и без смысла большинство его героев. Испытав на собственном опыте кошмар совести без веры, он останавливается на фигуре Христа, которая для него удивительным образом отдельна от мира, отдельна от Бога-Отца, отдельна от всех явных и непобедимых страданий мира. Она искупает эти страдания, но она ни в коем случае не отвечает за них. Для Достоевского Христос – фигура в каком-то смысле гностическая, нисколько не отвечающая за кошмар и уродства, которые существуют в нашем мире. Он не отвечает за них потому, что ничего не может с ними сделать. Он показывает, как жить с сознанием этого, вбирая в себя это, принимая это на каком-то музыкальном уровне, преодолевая это, если угодно. И при этом, что самое удивительное, мы никогда не найдем у Достоевского попыток богооправдания. Просто это так, и надо это принять. Кто не может этого принять – тот лакей. Вывод ужасен, но, если вдуматься, это единственное, что остается. Потому что альтернативой всегда становится чёрт, являющийся Ивану Федоровичу, – пошляк и казуист, который непременно будет так или иначе оправдывать собственное подлое существование.

Не понимать, не думать, не сплетать хитрых оправданий, а принять мир и пытаться вынести на себе этот крест со всеми его ужасами. Пытаться его спасать, каков он есть, – вот это музыкальное чувство мира странным образом роднит «Братьев Карамазовых» с Толстым. Только у Толстого в «Казаках» кто счастлив, тот и прав, а у Достоевского, пожалуй, кто несчастлив, тот и прав. А тот, кто думает, – и у Толстого, и у Достоевского – неправ в любом случае. Поверить, принять и пытаться сделать лучше – вот та единственная правда, которая остается. А попытки каким-то образом рассудить и как-то себя – и для себя – оправдать неизбежно ведут к интеллектуальному лакейству. Попытки исправить казуистикой, без Бога приведут не к чему иному, как к убийству Федора Павловича. А Федор Павлович нам еще дорог – в конце концов, мы все в нем живем.

Ну и последнее соображение, которое мне кажется самым оптимистичным.

Последней книгой, которую читал Лев Толстой перед своим уходом, были «Братья Карамазовы». И они остались недочитанными на втором томе. А ведь во втором томе было бы самое для Толстого приятное.

Помните, когда чёрт говорит Ивану?

…Иногда видит человек такие художественные сны, такую сложную и реальную действительность, такие события или даже целый мир событий, связанный такою интригой, с такими неожиданными подробностями… что, клянусь тебе, Лев Толстой не сочинит.

То есть Лев Толстой – некий абсолютный идеал романиста. Я думаю, что вот это и завещано нам двумя величайшими, очень несхожими, но схожими в главном титанами русской литературы. Если мы не научимся принимать мир в его целом, оправдывать его общую непостижимую музыкальную сущность и не научимся тому жизнепринятию, которое в конечном итоге позволяет все вместить, мы так и проживем чертями и лакеями. А если научимся, из нас, может быть, получится Алёша Карамазов – страдающий мальчик, который несет на себе тяжкий крест русской жизни как таковой.

Завещание Достоевского

Поговорим о книге, о которой написано сравнительно немного. Поговорим о «Подростке», о романе, который на фоне знаменитого пятикнижия Достоевского представляется и самой слабой книгой, и книгой недостаточно читаемой. Погрузимся в роман, которому не повезло, откроем в нем какие-то неведомые смыслы и путем хитрых парадоксов докажем, что это великое произведение.

Когда Некрасов, весь кипя счастьем, притащил Салтыкову-Щедрину первую порцию рукописи, – Салтыков-Щедрин прочел первые двести страниц, и его единственный вопрос был: что же нам теперь делать?

Даже и Некрасов, умудрившийся привлечь Достоевского к сотрудничеству в «Отечественных записках» и заплативший ему небывалый прежде гонорар, гонорар поистине катковский, – даже Некрасов вынужден был долго выдумывать форму комплимента, который нужно было бы о «Подростке» сказать. И наконец, прекрасно зная натуру Достоевского, Некрасов, некогда его открывший, пожимая руку автору «Подростка», сказал глубокомысленно: «Федор Михайлович, очень может быть, что книга плохая, но, к примеру, у Тургенева с Толстым всё одно и то же, а у вас всякий раз плохо, да по-другому». Потом долго пытался поправиться, но Достоевский эти слова запомнил.

Прижизненная критика сопровождала Достоевского как некий рок. Сам Достоевский писал жене, уже в 1875 году, сразу после публикации романа, что роман безнадежно испорчен, репутация безнадежно испорчена, и что делать – непонятно.

Потребовались многие годы, чтобы начались попытки реабилитации «Подростка». Потребовался телефильм Евгения Ташкова с Андреем Ташковым в главной роли, хотя он еще больше запутал дело, потому что к концу восьмой серии никто уже не помнил, что происходило в четвертой. Да и вдумчивый читатель легко заметит, что сам Достоевский путался в перипетиях этой книги. Иногда путал отчества и имена даже любимых героев, а второстепенных и подавно. А главное – завершая этот роман, был вынужден написать к нему фактически авторское послесловие. Послесловие, в котором устами одного из первых читателей исповеди Аркадия Долгорукого делаются все необходимые выводы. Иначе, видит бог, самый проницательный читатель ни в чем бы не разобрался.

Но дальше нам приходится поставить перед собой поистине роковой вопрос: если великий писатель зачем-то пишет плохой роман, то, наверное, зачем-нибудь ему это нужно. Наверное, в этом есть какая-то особая великая задача.

Кстати говоря, Достоевский достаточно недвусмысленно отвечает на этот вопрос в очень хорошем эпилоге своего плохого романа:

Работа неблагодарная и без красивых форм. Да и типы эти, во всяком случае, – еще дело текущее, а потому и не могут быть художественно законченными. Возможны важные ошибки, возможны преувеличения, недосмотры. Во всяком случае, предстояло бы слишком много угадывать. Но что делать, однако ж, писателю, не желающему писать лишь в одном историческом роде и одержимому тоской по текущему? Угадывать и… ошибаться.

Но такие «Записки», как ваши, могли бы, кажется мне, послужить материалом для будущего художественного произведения, для будущей картины – беспорядочной, но уже прошедшей эпохи. <…> Уцелеют по крайней мере хотя некоторые верные черты, чтоб угадать по ним, что могло таиться в душе иного подростка тогдашнего смутного времени, – дознание, не совсем ничтожное, ибо из подростков созидаются поколения…

И здесь его пророчество – как все его пророчества, впрочем, – абсолютно точно сбылось.

Из романа «Подросток» получился величайший роман прошлого века «Над пропастью во ржи». Сам тип героя, манера изложения, вся эта, как выражается Сэлинджер, «давидкопперфилдовская муть» – всё это, безусловно, от Достоевского. Герой-повествователь всей южной американской прозы, подросток, от лица которого Трумен Капоте написал «Другие голоса, другие комнаты», а Харпер Ли – «Убить пересмешника», – оттуда же, потому что американская литература помешана на Достоевском с самого начала двадцатого века.

Все подростковые исповеди, все романы о том, как молодой человек входит в общество, пытается утвердиться, лелеет свои заветные ротшильдовские идеи, – всё это в двадцатом веке воплотилось в прекрасные художественные формы. И Достоевский, который первым открыл художественный хаос, громоздящийся в голове подростка, безусловно, стал великим учителем всей детской и подростковой литературы, а отчасти и советской молодой прозы. Потому что так называемый озлобленный молодой герой Василия Аксёнова или Анатолия Гладилина – это тоже внутренний хаос подростка Аркадия Долгорукого, это его радикализм, его страсть к женщине и ненависть к женщине, его комплексы, его мучительное желание обрести отца – как, скажем, в позднем Нагибине, в его воспоминаниях об отце, – и страшное разочарование в этом отце. Всё это стало серьезной и великой литературой, поэтому к «Подростку» мы должны относиться как к предшественнику великого направления.

Вот два возможных ответа на хаос времени. С одной стороны – абсолютная стройность, абсолютная простроенность художественного мира: «…в “Анне Карениной” я люблю мысль семейную» – и страстный призыв к порядку и семейственности у Толстого. С другой стороны – запечатленный Достоевским мучительный семейный хаос. И кто сделал больше для борьбы с этим хаосом, мы однозначно не ответим. Потому что, может, и нужно было поднести к лицу русского общества то страшное зеркало, которое поднес к нему Достоевский в «Подростке». В романе, где страшная непредсказуемость поведения героев, абсолютная алогичность всех их мотивировок, их чудовищное негодяйство, три сумасшествия и четыре самоубийства, – всё это вместе создает абсолютное ощущение страны, вошедшей в мировоззренческий тупик. Этот постоянный хаос противоречий типичен для страны, которая попыталась было откуда-то вырваться и шлепнулась на прежнее место в полуразобранном состоянии. Все знают знаменитую левинскую констатацию: «У нас теперь… всё это переворотилось и только укладывается». Так вот, «Анна Каренина» – о том, как укладывается, а «Подросток» – о том, как переворотилось.

«Подросток» очень точно отражает состояние русского общества 1874–1875 годов. Реформы захлебнулись все. Не состоялся прорыв в Европу, не состоялось полноценное возвращение в Азию. Уже к 1865 году – после закрытия «Современника», гражданской казни Чернышевского, после многочисленных и катастрофических разочарований народа в собственных вождях, после 1863 года, когда в результате польского восстания возник истерический кратковременный патриотический подъем, – люди стоят не просто на распутье, они находятся в состоянии абсолютной мировоззренческой катастрофы. И тогда традиционно русская ситуация – «насмешка горькая обманутого сына над промотавшимся отцом» – превращается в тотальную насмешку всех над всеми. Отцы, такие дожившие Николаи Петровичи Кирсановы, язвительно говорят своим остепенившимся Аркадиям: «Ну и где же твои либеральные иллюзии? Где же твои убеждения?»

Страна находится на повороте к чудовищно реакционной эпохе. Эпохе, когда она не воевала – но она и не жила. Эпохе 1881–1894 годов, когда «Европа может подождать, пока русский царь удит рыбу». Когда у России всего два союзника – армия и флот. Когда страна оказывается не просто в изоляции, а превращается в страну-изгоя.

Вот об этом состоянии совершенно точно говорится в эпилоге романа – и это единственная часть, в которой хоть что-нибудь понятно.

…Важнее для меня именно законченность форм и хоть какой-нибудь да порядок, и уже не предписанный, а самими наконец-то выжитый. Боже, да у нас именно важнее всего хоть какой-нибудь, да свой, наконец, порядок! В том заключалась надежда и, так сказать, отдых: хоть что-нибудь, наконец, построенное, а не вечная эта ломка, не летающие повсюду щепки, не мусор и сор, из которых вот уже двести лет все ничего не выходит.

Дальше герой говорит:

Не обвините в славянофильстве; это – я лишь так, от мизантропии, ибо тяжело на сердце! Ныне, с недавнего времени, происходит у нас нечто совсем обратное изображенному выше.

Тут страшный поворот, который происходит в это время в Достоевском. Достоевский – великий художник, который на наших глазах проделывает абсолютно гибельный, чудовищный путь. Художник, который начал пусть не социальным протестом, но, по крайней мере, криком о том, что так больше нельзя. И он на наших глазах приходит к тому, что говорит: нет, нет, так только и можно. И вообще, лучшее, что с нами будет, – это выжитый нами порядок.

Но поздний Достоевский – это не только отрицание себя раннего, это не только страшные слова о том, что государь Николай I все правильно сделал с петрашевцами в 1848 году и только благодаря этому он, Достоевский, спасся от безверия, от бесчестия и так далее. Достоевский последних лет – это яростное отрицание собственных надежд. Это поворот не просто к реакции, а к реакции, пожалуй, даже несколько садомазохистской.

И вот здесь происходит самое интересное, о чем мне и хотелось бы сказать. Ведь что такое «Подросток»? Это «Село Степанчиково», переписанное двадцать лет спустя. Есть Ростанёв – в «Подростке» он называется Версилов. Ростанёв влюблен в Настеньку, Версилов влюблен в Ахмакову. И тут появляется герой-резонер, который ему мешает.

Эволюция героя-резонера – самое интересное, на мой взгляд, что есть в Достоевском. В «Селе Степанчикове» это страшный Фома Опискин, странник («Я знаю Русь, и Русь меня знает»), вечный приживал с его духовными поучениями и притчами, из которого истекает постоянно духовный гной. В «Подростке» этот тип резонера – Макар Долгорукий, который тоже по всякому вопросу имеет свое мнение. Странник из народа, у которого Андрей Петрович Версилов увел молодую жену Софью Андреевну, мать Аркадия, на коленях умолял Макара простить их, и он простил, а сам теперь ходит странником по Руси, иногда в доме Версилова проводит неделю и разражается очередным потоком духовных поучений – и все его слушают, потому что все перед ним виноваты. И монологи, которые произносит Макар, производят довольно странное и двойственное впечатление. Вот Макар произносит зачем-то довольно странное, довольно долгое вставное повествование о жутком купце Максиме, который из мести разорил своего соперника, до нищеты довел его вдову с пятью детьми (тут Достоевский начинает очень профессионально мучить читателя: детишки были в салопчиках да в сапожках, а потом уже бегали босиком). Четверых унесла простуда, а последнего мальчика купец Максим взял к себе и мучил и истязал, порол его, довел до того, что тот побежал топиться. И вот сейчас вы убедитесь, какой чудовищный хаос мысли являет собой «Подросток». Тут ему навстречу идет генеральша с дочерью и несет в корзине ежика. Сирота увидел ежика и очень умилился, но тут появился преследовавший его купец, и он так испугался, что тут же бросился в воду, немедленно утонул, его уже не откачали. Купец же заказал в его память огромную картину, на которой – это непременное условие – изображался бы и ежик. При этом еще ангелы должны встречать утопшего-усопшего. Художник возражает: «Как же его могут встречать ангелы, ведь произошло по сути дела самоубийство?» Тогда купец говорит: пусть тогда огромный луч низвергается на него. И такое впечатление производит на Максима эта картина, что он приходит к матери несчастного ребенка, делает ей предложение и говорит, что если господь простит, то подарит им еще одного ребенка. Она принимает это предложение после очень долгих колебаний, становится его женой, полюбляет своего мучителя. У них родится ребенок, этот ребенок вскоре умирает, после чего купец уходит странствовать и странствует до сих пор, каждые полгода посылая своей семье по письму о том, где он находится.

После того как всё это изложишь, возникает ощущение, что это писал человек в состоянии полного душевного расстройства. Мало того, что в этой истории нет никакой логики и никакой художественной связи, никакого смысла, – поверить в нее невозможно. Но в потоке прозы Достоевского, в потоке этой хаотической лихорадки, да еще пересказанной голосом Макара, во все это как-то начинаешь верить. И остаются у тебя в памяти две картины. Дети, которые еще в салопчиках и в сапожках протягивают ручки к мучителю. И остается ежик. Это гениальный пример художественной практики Достоевского. Когда нет ни смысла, ни логики, никакой художественной связи – а есть безумно яркие картины, которые врезались тебе в память, и ты рыдаешь от этого – и над ежиком, и над детьми, и над салопчиками.

Почувствовав приближение смерти, Макар напоминает Версилову его обещание жениться на Софье Андреевне и в знак благословения завещает ей икону. Но Версилов к этому моменту любит другую женщину. Он любит молодую, красивую, очаровательную собою Катерину Николаевну Ахмакову. Правда, она его не любит – если бы любила, это был бы уже не поздний Достоевский, это было бы «Село Степанчиково», – она, будучи здоровым человеком, Версилова отвергает. Тем не менее, может быть, все бы у них получилось – но здесь же святой образ оставлен и есть завещание резонера. И в роковой момент Андрей Петрович Версилов хватает этот образ, ударяет о печку, и икона раскалывается на две половинки.

Представить себе, что человек, воспитанный в православной традиции, разбил бы образ, оставленный святым странником, невозможно. Но когда это делает Версилов, мы в это верим, потому что нам это важно не в смысле достоверности или недостоверности, нам это важно в смысле диагноза. А то, что образ Божий в нем расколот надвое, – это для нас действительно очень принципиальный момент.

Ведь что пытается сделать этот странник, резонер, положительный и благородный Фома Опискин образца 1875 года? Он пытается сложить воедино расколотую душу Версилова, пытается свести в одно эти два образа, абсолютно взаимоисключающие. И ему это почти удается, но Версилов всегда в критический момент начинает подмигивать, рвать с собственным положительным образом. Даже когда он в конце концов после всех перипетий все-таки собирается жениться на Софье Андреевне, с восхищением слушает духовные песни и держит пост, то потом говорит: нет, не могу – и в тот же день к столу подают ростбиф. Это удивительный персонаж, в котором ни на секунду не прекращается внутренний раскол.

История расколотой души – это история 1870-х годов, это абсолютно тогда происходящее, очень точно пойманный Достоевским момент. Никогда в истории русская вера не подвергалась таким испытаниям, как в 1870-е годы. Нет большего испытания для веры, чем духовный кризис целого народа, которому померещилась свобода, и он опять от этой свободы отрекся. По сути дела, случилось еще одно отречение от Христа в пользу государства. Случился тот страшный духовный раскол, о котором «Подросток» и написан.

Что же можно было бы этому расколу противопоставить? И вот здесь Достоевский предлагает нам очень нестандартный выход.

Я не стал бы идеализировать Аркадия Долгорукого. Он из тех сладострастных героев Достоевского, которые при виде женщины краснеют, бледнеют, плюются, впадают в истерику, говорят чудовищные гадости, потом заявляют: «Знаете ли вы, что я вас очень люблю». То есть похоть ими крутит, вертит и заставляет совершать чудовищные поступки. При этом он убежденный женоненавистник, конечно. Потому что как же можно любить предмет, заставляющий тебя столько всякой ерунды проделывать. К тому же он кристально честен – абсолютно. Самое употребительное его слово в романе – «подлый». Ему всё кажется подлым. Он тоже сочетает в себе всё несочетаемое, но ему простительно. Он подросток. Он человек, пока еще не сформировавший ни единого мнения. Он очень прям, очень честен. Правда, эта честность сочетается у него с зашитым в подкладку письмом, с помощью которого он намерен всех шантажировать. Но он потому их и шантажирует, что это для него единственный путь добиться хоть какой-то правды, честного поведения. Он не разбирается в людях, он дружит с негодяем, настоящим уже шантажистом Ламбертом, но при этом искренне пытается в каждом увидеть лучшее. У него есть, пожалуй, только одна черта, одна идея, которая может быть противопоставлена этому русскому хаосу.

Идея, вокруг которой так много мучается Аркаша, – это и есть идея спасения. Идея великая, которая поможет вытащить Россию из русского хаоса.

Аркаша Долгорукий прекрасно понимает, что его идея ни современным, ни будущим читателем воспринята быть не может. Поэтому он на протяжении первых двухсот страниц романа повторяет: «У меня есть идея, но я вам ее не скажу». «Нет, скажу». «Нет, не скажу». «Нет, сейчас скажу». «Нет, впрочем, погожу».

Идея же эта заключается в том, что надо иметь много денег, тогда ты будешь свободным, независимым человеком и сможешь вести себя прилично. Идея Аркаши Долгорукого заключается в том, чтобы стать Ротшильдом. И даже после всего, что случилось с ним в этом романе, он не отказывается от этой идеи. Да, моя идея приобрела новое направление, говорит он. Возможно, я окончу университет. Но идея моя – она со мной. И может быть, эта идея еще как-нибудь…

Идея Ротшильда, идея честного обогащения, – это идея из некрасовских «Современников», стихотворения о нарождающемся русском капитализме по сравнению с американским:

Грош у новейших господ

Выше стыда и закона;

Нынче тоскует лишь тот,

Кто не украл миллиона.

<…>

Что ни попало – тащат,

«Наш идеал, – говорят, —

Заатлантический брат:

Бог его – тоже ведь доллар!..»

Правда! но разница в том:

Бог его – доллар, добытый трудом,

А не украденный доллар!

Идея, вокруг которой Аркаша Долгорукий построил свой странный внутренний мир, идея, которую он блестяще реализовывает на первых же страницах романа, – эта идея кажется мне некоторым выходом из русского хаоса.

Я не верю – как не верил и сам Достоевский – в государство-церковь. Вера Достоевского – в другом. Она в русских мальчиках. Мальчиках, которые станут хозяевами своей судьбы. Может быть, они сумеют стать Ротшильдами. Это не обязательно означает, что у них денег будет много. Это означает, что они будут самостоятельными. Наконец-то независимыми.

Вся трагедия героев Достоевского происходит от голимой нищеты, вся жестокость его страшного мира, все зверство этого мира – убийства, самоубийства, истерики, изнасилования, внебрачные дети – все это происходит на фоне чудовищной нищеты.

Некрасовская тема «честных денег», денег как спасения, как крови, которая приливает к здоровому органу, чрезвычайно важна и для Достоевского. Поэтому единственная, по-моему, альтернатива тому страшному хаосу, который сопровождает Версилова, который сопровождает в первые годы жизни Аркашу Долгорукого, – каким-то образом накопить денег и вырваться на поверхность из этого зловонного болота, а оттуда уже благотворительностью елико возможно всех спасать. Конечно, ради этого не стоит убивать Федора Павловича, но, если есть возможность честно сэкономить (обратите внимание: Аркадий Долгорукий ходит только пешком, чтобы сэкономить на извозчике), может быть, что-то из этого и получится.

Есть в начале романа замечательный эпизод. На распродаже имущества Аркадий купил старый семейный альбом за два рубля пять копеек, а продал за десять. Покупатель говорит:

– А согласитесь, что это нечестно! Два рубля и десять, – а?

– Почему нечестно? Рынок!

– Какой тут рынок? (Он сердился.)

– Где спрос, там и рынок; не спроси вы, – за сорок копеек не продал бы.

Идея сработала! К тому же у Долгорукого появился повод сравнить себя с Ротшильдом и услышать от возмущенного покупателя, который все же отдал ему десять рублей: «Так вы Ротшильд, что ли?» Это звучит как комплимент, как признание.

Очень может быть, что предуказанный Достоевским путь – через путь одиночества, через путь финансовой независимости – так или иначе может нас привести к выходу из страшного мира «Подростка». Эта независимость может из подростка сделать не мальчика, но мужа.

И пусть нас не утешает, пусть не обольщаемся мы тем, что в конце концов Андрей Петрович женился на Софье Андреевне. Как мы знаем, Толстой, женатый на Софье Андреевне, в итоге ушел из семьи. Ушел, потому что невозможно больше противопоставлять утлый мир семьи хаосу, бушующему вокруг. Этот хаос сдавливает ее, она трещит по швам. И толстовская семья тому самое ясное подтверждение.

Если мы хотим остаться людьми и жить по-человечески – мы должны определиться религиозно, политически, мировоззренчески. Без этого верхнего этажа не будет ничего. Будет ад «Подростка». И то, что Достоевский этот ад поставил перед нашими глазами, есть его великая заслуга, есть его великая жертва художника. Потому что, написав плохой роман о плохой жизни, он добился большего, чем самый совершенный автор, написавший самую совершенную книгу.

Лев Толстой

«Война и мир»

Есть довольно распространенная точка зрения, что «Войну и мир» нельзя читать в подростковом возрасте. А вот Толстой давал читать эту книгу своим детям. Одна из первых записей 1880 года в дневнике Тани, старшей дочери Толстых: «Прошлую неделю очень мало училась, все читала “Войну и мир”, нынче только кончила». Ей было пятнадцать лет.

«Война и мир» – один из самых сложных и в то же время один из самых рациональных по конструкции русских романов. Именно поэтому говорить о нем просто. О «Войне и мире» можно рассказать за час. Единственная проблема – книгу все равно придется читать. Потому что мы рассмотрим ее скелет, а по скелету о внешности нельзя сказать почти ничего.

Сперва разберемся с названием – «Война и мир».

Функция союза «и» бывает не только соединительной, но и противительной. Названий, где он употребляется в противительной функции, противопоставляющих названий, можно вспомнить сколько угодно – например, «Отцы и дети». А вот чтобы союз «и» был соединительным, соединял в названии героя и его атрибут, – таких названий почему-то практически нет.

Довольно долго бытовала точка зрения, что в романе Толстого «Война и мир» имеются в виду не война и мирное время, а война и общество. Чем эта точка зрения была опровергнута? Тем, что «мiр» – слово, которое означает общество, писалось во времена Толстого через i – «и десятеричное». То есть у Толстого война и просто мир, обычный мир.

В чем же парадокс названия «Война и мир»? Толстой перепробовал три варианта названия. Сначала книга – по крайней мере, ее опубликованная первая часть – называлась «1805 год». Потом она получила совершенно чудовищное название «Всё хорошо, что хорошо кончается». Тогда в романе оставались живы и князь Андрей, и Петя Ростов. Потом неожиданно, где-то в 1866 году, появляется третий и окончательный вариант названия – «Война и мир».

Почему в конце концов Толстой на нем остановился? А потому, что в романе Толстого описывается способ поведения наций. Способ поведения нации во время войны, отличный от ее модуса вивенди во время мира. В состоянии экстремума, в состоянии предельного напряжения нации, стресса нации, как сказали бы мы сегодня, способ поведения, способ выстраивания отношений между людьми совсем другой.

Мы не раз говорили, что всякое общество, всякая нация, всякая, скажем шире, культура имеет в своем основании два ключевых текста – поэмы «Илиада» и «Одиссея».

Русская «Илиада» – «Война и мир» – описывает нам тот способ поведения нации, который обеспечивает ей победу в войне. И здесь что интересно. Практически все русские военные эпосы написаны о поражении. Даже эпические произведения о Великой Отечественной войне в основном написаны о событиях 1941 года или 1942-го, в крайнем случае о Сталинграде. О годах тяжелых поражений или о победах, давшихся такой кровью, что они уже и не воспринимаются как победы.

И два главных русских текста о войне – «Слово о полку Игореве» и «Война и мир» – написаны фактически о поражении. Потому что главный парадокс войны 1812 года, о чем так талантливо говорит наш современный историк Евгений Понасенков, в том, что это фактически поражение. Наполеон достиг всех поставленных перед собой целей. Он ни одной битвы не проиграл, он по всем военным параметрам выиграл и Бородинское сражение. У военного теоретика Карла фон Клаузевица в книге «1812 год» читаем: Бородино могло быть поражением для французов в каком угодно отношении, но не в чисто военном. Потому что в военном отношении главный показатель, во-первых, территория, а она осталась за французами, во-вторых, соотношение погибших. При наступлении оно должно быть три к одному, а при Бородине было один к одному. Получается, что оборонявшиеся потеряли столько же, сколько и нападавшие. Это с точки зрения военной абсолютный абсурд. И главное, результат сражения – все-таки была сдана Москва. Наполеон вошел в древнюю русскую столицу.

Толстой пытается ответить на главный вопрос: почему полное военное поражение русских обернулось русской победой, крахом и гибелью наполеоновской армии и, в конце концов, поражением Наполеона в масштабах Европы? Ответ на этот вопрос дается в третьем томе: на французскую армию впервые была наложена рука сильнейшего духом противника. Это духовная победа.

По Толстому, русская победа никогда не выражается в количественных показателях. Побеждает всегда тот, кто готов больше поставить на карту. Кто готов больше отдать, большим пожертвовать. Помните, капитан Тимохин говорит, что солдаты идут на Бородинскую битву в чистых белых рубахах. То есть уже как на смерть. Они действуют как будто после смерти, потому что вопрос о сохранении жизни не стоит.

Для того чтобы этот роман понять, придется нарисовать довольно простую схему. Я полагаю, что, когда Толстой думал о композиции своих романов, он глубоко и фундированно эту композицию структурировал. Но если это случайно получилось – тем лучше, потому что настолько четкой кристаллической решетки нет ни в одном русском романе. И тогда получается, действительно, что эту книгу писал сам бог. Ведь кристалл никто не создает. Кристалл получается сам, но, когда мы смотрим на его идеально правильные грани, представить невозможно, что такое получается само. Так и в «Войне и мире» – получилось само.

В посредственном романе, как правило, один слой, в хорошем – два, в замечательном – три, в гениальном – четыре. И вот эти четыре слоя «Войны и мира» мы сейчас с вами нарисуем.

Первый, самый очевидный, на котором происходят все главные события романа, – это слой жизни русского дворянства. Это Ростовы, это Болконские, это другие персонажи, богатые или небогатые, средней руки, но в любом случае это аристократия. В наброске к предисловию, который недавно в реконструкции издательства «Захаров» вышел, – это первый вариант «Войны и мира», вариант промежуточный и очень плохой, слабый, – сказано, что автора этой книги никогда не интересовала жизнь простых людей, его интересует жизнь аристократов. Впоследствии Толстой пересмотрел свою позицию и стал говорить, что в «Войне и мире» он любил «мысль народную». Но ведь и Наташа Ростова – народ, вспомните сцену у дядюшки: «Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала, – эта графинечка, воспитанная эмигранткой-француженкой, – этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые pas de châle давно бы должны были вытеснить? Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, неизучаемые, русские». Вспомните, как она отдает подводу раненым. Но так или иначе, первый слой романа – это русская умеренно богатая аристократия.

Второй слой, на котором разворачивается действие, – это слой преимущественно высоких, высокопоставленных главных исторических персонажей. Это императоры, государственные чиновники вроде Ростопчина, это крупный дипломат Билибин, это Сперанский – высший слой российской и европейской аристократии.

Третий слой, достаточно очевидный, – это народ. Та самая «мысль народная». Не зря говорил Ленин, неплохой литературный критик, что «до этого графа подлинного мужика в литературе не было». Мужика описывали или свысока, или, наоборот, преклоняясь перед ним, как народники. А Толстой – как равный или, скажем иначе, как бог в своей вселенной. Для него, как для ветхозаветного бога, во вселенной романа все равны.

Ну и четвертый слой, который всегда определяется по-разному. Это слой метафизический – религиозная или природная тема в романе. У Толстого Бог говорит через природу. Кто-то вспомнит небо Аустерлица, кто-то вспомнит облака, которые плывут над князем Андреем, но самый знаменитый пейзажный эпизод – разумеется, отрадненский дуб.

Теперь четыре главных линии романа – видите, как четко всё получается.

Первая линия – конечно, Ростовы. Вторая – само собой, Болконские. Третья – линия Долохова. Четвертая – линия Пьера Безухова. И вот как на разных уровнях романа прослеживаются одни и те же коллизии.

Коллизия Ростовых. Кто соответствует Ростовым из известных исторических деятелей того времени? Конечно, человек с созвучной фамилией – Ростопчин. Ростопчин, в отличие от Ростовых, человек неискренний, довольно фальшивый. Но он по-своему добрый, наивный, семейственный, при этом глуповатый. В Ростовых воплощен дух Москвы – Москвы нечиновной, интимной, наивной, не очень богатой или, во всяком случае, не очень аристократичной. И вот Ростов, старый граф, очень похож на Ростопчина. Хотя, конечно, Ростов никогда не отдал бы Верещагина, обвиненного в том, что он перевел и распространял письма Наполеона, на растерзание толпы. Есть, кстати, еще вариант написания фамилии как Растопчин – он тоже верный.

Болконские. Кто соответствует им на высшем уровне государственного управления? Конечно, Александр I. Император Александр, сказавший «При мне всё будет, как при бабушке». Александр принадлежит к тому же екатерининскому веку, что и истинный аристократ старый князь Болконский.

Долохов. Бретёр, убийца – и его соответствие Наполеон, разумеется.

Безухову, естественно, соответствует тоже толстый Кутузов.

Ключевая сцена романа – дуэль Долохова с Безуховым. Это прямое отражение дуэли Наполеона с Кутузовым. Вся военная победа, вся военная машина, весь военный гений на стороне Наполеона. Кутузов – старый, толстый, неуклюжий. Его победа кажется невозможной, никаких великих достижений за последнее время у него не было. Его любит армия – вот и всё.

Дуэль Пьера с Долоховым еще и потому так страшно выглядит, что Пьер «до сих пор не держал в руках пистолета, в чем он не хотел сознаться». Пьер – прекрасная дуэльная мишень, не попасть в Пьера невозможно. Он большой. А не попасть в Долохова – запросто. Он худой. И тем не менее Долохов по Пьеру промахивается, а Пьер попадает. И Долохов начинает – вот что отвратительно – рыдать по горбатой сестренке и бедной маменьке – как все бандиты, он очень сентиментален и очень любит маму. Все убийцы любят поплакать. Помните, как Наполеон перед сражением, когда по его воле на смерть идут сотни тысяч человек, любуется портретом сынка, «которого все почему-то называли королем Рима», Roi de Rome. «Глаза его отуманились».

Вот так же Долохов насквозь фальшив. Долохов, который расстреливает пленных, который с особым наслаждением и вкусом говорит «Готов» – про убитого Петю Ростова. Долохов – фигура максимально отвратительная, это реплика Толстого в дискуссии о сверхчеловеке. Это, конечно, классический недочеловек. А сверхчеловек – это Пьер. Вот оно, отражение главного конфликта романа.

На народном уровне все понятно. Кто соответствует Ростовым – тема Ростовых ведь тема домашняя. Кто самый домашний человек на войне? Конечно же, простой артиллерийский капитан, который даже доложить выбегает в носках, потому что перед этим снял сапоги. Капитан, который не расстается с трубочкой, и ему кажется, что в другом лесу, откуда по нему стреляют, тоже находится огромный великан с трубочкой, стоит и курит, и из его трубочки вылетают клубы дыма.

Это капитан Тушин – ростовская, уютная, домашняя тема Толстого на войне. Тушин – классический человек из народа. Помните, как он говорит заступившемуся за него князю Андрею: «Вот спасибо, выручил, голубчик».

Почему под Шёнграбеном Тушин не отступил – от храбрости большой? Да нет! Просто так увлекся, что не обратил внимания на отступление. Ему очень нравится на своей батарее, у него исчезает страх. Он делает свою военную работу с истинно крестьянским спокойствием. И капитан Тимохин фактически такой же скромный чернорабочий войны. Тот, который говорит знаменитую фразу «Всем народом навалиться хотят».

Кто соответствует Долохову на народном уровне? Это герой, который любит воевать и лучше всех воюет, но его почему-то никто не любит и самую грязную работу поручают ему. Человек войны – Тихон Щербатый.

Наконец, герой, который воплощает собою тему Кутузова и Пьера на уровне народа. Пьер и Кутузов дают нам П и К, у Толстого все рассчитано. Это Платон Каратаев.

Платон Каратаев – главный герой четвертого тома. Когда Толстой пишет четвертый том, он пребывает примерно в том состоянии, в котором пребывает русская армия после войны. Одержана огромная победа, принесены огромные жертвы, и действие уже происходит на каком-то иррациональном, небесном уровне. Писатель чувствовал себя, как мать, родившая великана. Роженица, родившая великана, – образ из Набокова.

Парадокс в том, что всё, связанное с Платоном Каратаевым, – это уже почти небесная тема в романе. И тема странная.

Помните, пленный Пьер слышит, как позади пристрелили Платона, как взвизгнула его собачка. И Пьер не оборачивается – почему? Потому что для Пьера в этот момент внешнее неважно, оно не существует. Пьер в этот момент – уже душа, которая полностью порвала все внешние оболочки. Ведь еще раньше был эпизод, самый мощный, наверное, в четвертом томе, когда Пьер хотел поговорить с пленными русскими солдатами, а французский солдат его не пустил. И Пьер, заросший, небритый, грязный, огромный Пьер, начинает вдруг исступленно хохотать. Солдат думает, что он сошёл с ума. А что кричит Пьер? «Не пустил меня солдат. Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня. Кого, меня? Меня? Меня – мою бессмертную душу!» После этого, на этом уровне восприятия действительности уже не важно, жив Каратаев или нет. Он уже в этот момент для Пьера бессмертен.

Не менее интересно в романе сопоставление героев четырем стихиям. У Толстого есть два любимых числа – это четыре и семь. Потому что произведение этих чисел – 28 – для него особенно важно. Помните, чем занимается Пьер в горящей Москве? Он подсчитывает, не дает ли словосочетание «император Наполеон», если взять числовые значения букв, в сумме число 666 – число зверя, особое число, под которым скрывается имя зверя Апокалипсиса. Почему число 28 важно для Толстого? Он родился в 1828 году 28 августа. И он всегда старательно приурочивал роды своих детей к 28 августа и страшно досадовал, если Софья Андреевна опаздывала или, наоборот, торопилась. 28 для него – важное число.

Почему семь? Это сакральное число во многих религиях, но для Толстого важно было, что за семь лет все клетки человеческого организма обновляются полностью. Это как бы цикл человеческой жизни, и в своей жизни он замечал везде семерку.

А четыре? Четыре тома «Войны и мира», которых было сначала три, потом он предполагал пять, но в итоге настоял на четверке. И в романе у него четыре стихии: огонь, вода, воздух и земля.

Огонь соответствует Долохову и Наполеону. Кто враждует с огнем и в итоге гасит огонь? Вода. Это стихия Пьера и Кутузова. Сон Пьера после Бородинского сражения – шар из капель. Ему представляется, что каждая капля старается слиться с другими, чтобы полнее отражать Бога. И он слышит, как его старик-учитель ему говорит: «Вот жизнь». И как продолжение этого сна – другой сон: «Самое трудное (продолжал во сне думать или слышать Пьер) состоит в том, чтобы уметь соединять в душе своей значение всего». И говорит сам себе: «Нет, не соединить. <…> Да, сопрягать надо, сопрягать надо!» Но почему ему это слышится? Потому что за окном звучит: «Запрягать надо, пора запрягать», – всегда соблюдена реальность, очень хорошо простроена.

Болконский – это воздух, конечно. Стихия воздуха – голубоватые, серые цвета, воздушные здания из иголочек, которые воздвигаются на груди князя Андрея. И самая потрясающая сцена – это небо, которое он видит, голубое небо и бегущие по нему облака. И еще серо-голубые глаза императора Александра.

Болконский вообще воздушная стихия, он человек, в земле не укорененный, мечтательный. И точно так же государственные преобразования Сперанского не базируются на земле, они не органичны. Князь Андрей какое-то время работает в комиссии Сперанского, но это не земная, не органическая, не рождающая стихия. Смерть князя Андрея неизбежна.

Земля, рождающая стихия – это, конечно, Ростовы. Когда Наташа со своими пеленками выбегает к Пьеру, мужская часть читателей негодует. Потому что мы привыкли к Наташе с острыми ключицами, Наташе – красавице, с сухими черными блестящими глазами. К Наташе, в которую влюбился князь Андрей и которую соблазнил Курагин, но которая досталась Пьеру – просто потому, что землю надо поливать.

Но вот женщины говорят: нет, все правильно. Наташа рожающая, Наташа, рождающая новый мир, – это не романтично, но правильно. И то, что она не досталась князю Андрею, тоже верно. Потому что он бы не знал, что с ней делать. Он бы с ней заскучал, она же «не удостаивает быть умной», и она бы, скорее всего, сбежала к очередному Анатолю.

Так выглядит кристаллическая структура этого романа, довольно простого, если вдуматься, но фантастически сложно организованного, если посмотреть на все мясо, которое на этот скелет накручено.

Напоследок поговорим вот о чем. «Война и мир» по жанру своему имеет совершенно четкий музыкальный аналог, и это очевидно. Толстой вообще пишет для умного читателя. Он привык, что умный читатель романа внимательно отслеживает намеки, брошенные в тексте.

Помните сцену, когда Петя Ростов в четвертом томе, накануне смерти, угостив всех изюмом, купленным у нового маркитанта («я привык что-нибудь сладкое»), засыпает и слышит музыку, которая складывается из звука точимой шашки, из капель, из похрустывания сена, которое едят лошади… Что же это за музыка?

Толстой описывает одну и ту же музыкальную тему, повторяющуюся в бесконечном разнообразии видов. В музыке это фуга: одна тема варьируется разным числом голосов, от двух до четырех. Четыре – это максимум. В любом случае фуга – это обозначение жанра, который мы находим у Толстого.

Что же является темой толстовской фуги? Подойти к ключевому ответу на этот вопрос позволяет другой: чем в основном занимаются герои романа, в чем их главное занятие, что они все делают?

Они умирают. Это их главное занятие. Умирает Петя, умирает Андрей, умирает Кутузов, умирают солдаты в огромном количестве. Умирает в самом начале романа Пьеров отец, умирает Анатоль Курагин (мы можем об этом догадаться: ему отрезали ногу, и вряд ли он выживет после этого).

Главная тема романа – смерть, как ни ужасно это звучит. И главное, что должен делать герой, чтобы победить, – это перестать о ней, о смерти, думать.

Поэтому главный подготовительный текст «Войны и мира» – это рассказ Толстого «Три смерти». Роман «Война и мир» без этого рассказа понимать невозможно. Можно сказать, что это отдельно изложенная тема фуги, – а потом на эти двадцать страниц написана гигантская четырехголосная фуга «Войны и мира».

Что же это за рассказ? В этом рассказе умирает барыня – еще не старая, но состарившаяся от болезней женщина, – когда-то молодая, красивая, очаровательная женщина. Она умирает, и нет ее вины в том, что она требует, чтобы весь мир сосредоточился вокруг нее, вокруг ее болезни. Она постоянно напоминает о своих страданиях, она живет только мыслью о смерти. Это смерть, в которой умирающая ничуть не виновата, но это не та смерть, которую одобряет Толстой.

Вторая смерть в рассказе – смерть тяжело больного мужика, крестьянина. Он умирает тихо, смиренно, но испытывает постоянный страх.

В финале рассказа умирает дерево. Оно вообще не чувствует, что умирает, просто понимает своим странным, неформулируемым умом, что когда оно упадет, то остальным достанется еще больше воздуха и света. Поэтому свою смерть принимает как естественную часть биологии.

Для человека главное – забыть о своих границах и, следовательно, забыть о смерти. Избавление от эго – так выглядит рецепт победы по Толстому. Помните, капли во сне Пьера – они тоже стараются утратить границы, они хотят слиться с другими каплями. Так и человек – как только утратит свои границы и сольется с другими, забыв о смерти, перестав думать о ней, он обретет совершенство. Вот именно смерть, правильная смерть как исчезновение границ, как переход через них – это и есть главная тема «Войны и мира». И та скрытая теплота патриотизма, о которой говорит Толстой, – это то ощущение, которое возникает у людей, забывших о своей человеческой ограниченности. Общество стремится перейти в состояние плазмы. Войти в то состояние, о котором написана «Война и мир», – когда все делают общее дело и поглощены общей опасностью. При этом совершенно не важны смешные крайности, как у Жюли Карагиной, которая пытается освоить русский язык и пишет: «Мы в Москве все восторжены через энтузиазм к нашему обожаемому». То есть это бывает и смешно, и глупо, но это – состояние выхода из себя, а выход из себя и есть на самом деле выход за границы смерти.

Вот об этом – о том, чтобы забыть себя, – и написана «Война и мир». Во время мира у нас другой модус выживания. Во время мира можно хитрить, интриговать, влюбляться, изменять. Мир – это одна логика, а война – другая. И вот об этой второй логике, которая противопоставляется первой, и написано в романе все самое главное.

«Анна Каренина» как политический роман

Сто сорок лет тому назад, примерно в мае-июне 1873 года, Толстой начинает всем своим друзьям радостно рассказывать о том, что у него совершенно готов роман из современной жизни. Вот он открыл Пушкина «Гости съезжались на дачу…», вот за две недели всё придумал. Три месяца, и роман будет готов.

Три месяца растянулись на пять лет. Получилась в результате самая сложная, самая глубокая, самая неоднозначная и, во всяком случае, самая недопонятая, я думаю, толстовская книга, после которой Достоевский, с присущим ему абсолютным эстетическим чутьем, назвал Толстого Богом искусства. Достоевский – прекрасный писатель, плохо пишущий, причем вполне намеренно, именно из этой бездны, именно со своего второго полюса высоко оценил художественное совершенство романа Толстого.

В самом деле, «Анна Каренина» – это не просто роман, в котором Толстой любит «мысль семейную», как нас приучили, а роман, в котором Толстой любит мысль эстетическую прежде всего, роман, ориентированный на невероятное совершенство.

И особенно больно Толстому было слушать реплики недопонимающих собеседников, которые говорили: «Сделали бы вы два романа – “Анна Каренина” и “Константин Левин”, как это было бы прекрасно». На что Толстой раздраженно и с полным сознанием своей правоты отвечал: «Я горжусь, напротив, архитектурой – своды сведены так, что нельзя и заметить, где замо́к».

Действительно, роман тончайшим образом запараллелен, строго продуман, роман с принципиальной установкой на совершенство, на то, чтобы мы долго, пристально читали его, постепенно осознавая всё то, что автор хочет нам сказать.

Снова повторю любимую свою мысль, что посредственная книга развивается на одном уровне, неплохая – на двух, хорошая – на трех, великая – на четырех.

В «Анне Карениной» есть три достаточно неочевидных плана. Первый план – это, собственно, история Анны Карениной. Второй план – это история Левина и всего с ним связанного в романе; сюда же входит и чрезвычайно важная, не менее важная, чем в «Войне и мире», народная тема. И есть третий план, для нас сегодня совершенно закрытый. Вот в этом-то и прелесть, что мы можем читать и перечитывать Толстого, открывая в нем новое. Это план политический.

Как совершенно правильно писал Евгений Замятин, говоря об Алексее Ремизове, «Мы все тянем последние соки из крошечной коробочки, крошечного горшка с надписью “русская культура”, как бедное комнатное растение». И мне захотелось поговорить об «Анне Карениной» как о политическом романе именно потому, что остальное сказано. Приходится искать те углы зрения, которых не было. И вот этот угол зрения – «Анна Каренина» как политический роман – мне представляется сегодня самым интересным, потому что Толстой, говоря о современности, не мог обойти того, что происходит в пореформенной России.

Действие романа и примерное время работы над ним совпадают: это начало – первая половина 1873 года. Действие романа доведено до 1877 года, до Русско-турецкой, до Балканской войны, когда неожиданно в обществе происходит последний при жизни Александра II всплеск любви к нему и патриотического единения. Удивительным образом на этой точке, на острие этой иглы Россия зависла в божественном равновесии. 1877 год, Плевна и Шипка – это последний крупный успех империи. Потом пошла череда катастроф как внутренних, так и внешних, и, в общем, всё покатилось под уклон. А в 1873–1875 годах страна находится в лучшей своей форме, она еще не вовсе отказалась от реформ, хотя уже прошла через несколько реакций.

Есть интересные воспоминания врача, который лечил однажды Толстого. Тот спросил его: «Сколько вам лет?» Врач ответил: «Сорок восемь». Толстой посмотрел на него почти со злобой или, по крайней мере, с откровенной завистью и сказал: «Лучшее было мое время». И действительно, сорок восемь лет – это возраст, когда в 1875 году Толстой фактически заканчивает «Анну Каренину». К 1877 году, когда, по его словам, она надоела ему как горькая редька, он дописывает две последние части.

Сергей Соловьев, которого я высоко ценю и как режиссера, и, что гораздо реже бывает, как мыслителя, сказал об «Анне Карениной»: «Это первый русский роман Серебряного века». В каком-то смысле это действительно первый русский символистский роман, поскольку это единственная книга Толстого, в которой такую принципиальную роль играют скрытые лейтмотивы. «Анна Каренина» – это попытка написать образцовую книгу, а в образцовой книге, по выражению Набокова, дороже всего скрытое, подспудное щебетание той или иной темы. И ведь на самом деле не только же героиня делает толстовский роман романом Серебряного века, не только морфий, который губит героиню, – прежде всего техника этого романа задала впоследствии всю парадигму русской прозы, да отчасти и поэзии начала двадцатого века.

Скрытые символы, символизм, который только позже, через Мережковского, войдет как термин в русскую культуру, уже у Толстого присутствуют в полной мере.

Первый лейтмотив – железная дорога, которая возникает как тонкое щебетание темы в самом начале, когда в Москву приезжает Анна, и заканчивается, когда Сережа играет в железную дорогу, – невыносимая, уже не просто совершенная, какая-то сверхсовершенная сцена, когда Сережа оторван от Анны, и растет другим и будет чужим. Стива приходит с ним повидаться, а Сережа с увлечением рассказывает ему, что они в гимназии играют в железную дорогу, и вся штука в том, если ты кондуктор, чтобы стоять на этой скамье, когда тебя несут другие, и не упасть.

Вот эта железная дорога пронизывает всю художественную ткань романа. Возникает она как страшное предвестие в сцене гибели станционного рабочего, раздавленного поездом, как страшный сон Анны и Вронского, который снится им обоим одновременно, про мужика, который приговаривает, что железо надо мять, толочь, жечь, и приговаривает почему-то по-французски.

Но это, конечно, не единственный в романе лейтмотив. Сложная система символов его задана в самом начале, когда Стива и Левин выбирают обед.

В сущности, все мотивы романа заданы в меню этого обеда: устрицы, из-за которых чуть было не меняется весь план, как вы помните. Устрицы, которые всегда имеют эротические коннотации и в европейской культуре, и в мировой. Затем, разумеется, рыба тюрбо, соус бомарше, а это совершенно неприемлемое сочетание. Рыба тюрбо – это крупная, сильная рыба, и едят ее с прозрачными соусами почти без вкуса. А здесь татарин предлагает им жирный соус бомарше – вот вам крупная рыба Левин в жирном, непристойном, неприличном для него соусе столицы. Потом возникает пулярка с эстрагоном. Пулярка всегда символ жертвы и страсти, эстрагон тоже символ страстной любви. И наконец, под занавес возникает салат маседуан, македонский салат, отсылающий нас к теме балканского финала Вронского. То есть в одном обеде задан весь будущий сюжет.

Но, разумеется, политический план романа на символистском уровне заключается не в обеде, и даже не совсем в железной дороге. Знаменитая фраза Левина о том, что «у нас теперь… всё это переворотилось и только укладывается», становится в романе не просто камертоном. Дело в том, что пореформенный роман – это еще и роман о том, как Россия попыталась свернуть со своего рокового пути и опять угодила под поезд той же самой железной дороги, потому что никуда свернуть нельзя.

В символистском, откровенно символистском романе Пастернака «Доктор Живаго» абсолютно четкая система символов. Лара – это Россия, Живаго – это дух нации, поэт, влюбленный в нее, а Комаровский – это пошлость нации и государство, которому Россия всегда в результате и достается после короткого периода обладания ею во время революции, когда поэт держит ее в руках и не может удержать. Абсолютно так же выстроена символистская система в «Анне Карениной».

Анна несет в себе черты России, как понимал ее Толстой. Каренин – это та власть, которая не может с ней справиться и ее теряет, и вся эта ситуация ведет к катастрофе. А Левин – это попытка соскочить с поезда.

Нельзя понять символистский план «Анны Карениной», если не проследить за эволюцией замысла. Виктор Шкловский довольно подробно расписал все его этапы. Есть интересная весьма статья Эдуарда Григорьевича Бабаева на эту тему. Бабаев, учитель наш, любимый преподаватель журфака, говорил: «Пушкин придумал понятие “свободного романа”, и “Анна Каренина” – такой же свободный по-пушкински роман, который всё в себя вбирает».

Да простит меня тень Бабаева, но «Анна Каренина» – роман не свободный в том смысле, в каком не свободна, например, Пятая симфония Бетховена. Для человека, который ничего не понимает, это хаос звуков. Но для человека, который более-менее знает нотную грамоту, это сложнейшее, тончайшее переплетение лейтмотивов. Точно так же и «Анна Каренина» – роман про то, как претворяется русская реальность в абсолютное техническое совершенство, роман про игру лейтмотивов, за что Набоков и ставил его выше «Войны и мира».

Это роман не свободный в высшем смысле. Не свободный потому, что строжайше и тончайше организован. И эволюция этого замысла представляет известный интерес, потому что никакое совершенство не рождается на свет совершенством.

Толстому мечталась повесть из жизни светской женщины, и эта светская женщина первоначально, как совершенно справедливо Шкловский замечает, имеет все черты вульгарности: у нее короткий, почти вздернутый нос, низкий, широкий лоб, как у всех тургеневских, кстати, отрицательных героинь, начиная с Полозовой. У Тургенева если девушка хорошая, то она обязательно брюнетка, и у нее узкое лицо, а если плохая, то у нее широкий лоб, как у Полозовой, вздернутый, мясистый нос, и она по-мещански вместо «хорошо» говорит «хершоо».

Анна Каренина имеет все черты тургеневской мещанки: короткий нос, вздернутый, широкий и низкий лоб, необычайно густые волосы, и кроме того, она толстая. «Она была бы уродлива, если бы еще чуть была толще» – так в черновиках толстовских, которые написаны еще с той великолепной, голой, грубой прямотой, с которой он стал писать беловики только в 1890-е годы, уже не заботясь ни о какой отделке. Алексей Николаевич Толстой об этом говорит: «Позднего Толстого читаешь, задыхаешься, так все густо. Он два эпитета ляпнул, мне уже душно, мне уже все понятно. Нет третий, чтобы уж совсем меня добить».

Вот с такой же наготой и с такой плотностью страшной написаны только его черновики к «Анне». Она вульгарно ведет себя, она берет жемчужины в рот, когда у нее надето жемчужное ожерелье. Она приземиста, в ней нет пленительной легкости и грации, а есть лихорадочная быстрота в движениях. С мужем Анны совсем не интересно. Ведь в чем особенность манеры Толстого? Он очень любит кинуть в один ряд не синонимичные, а, наоборот, взаимно отталкивающие эпитеты, взаимно отталкивающиеся. Вот и в характеристике Каренина набросано несколько подряд таких вот жирных, ляпающих эпитетов; как Ван Гог отважно бросает мазки на холст, так и здесь: «Жирное, бледное несмелое, улыбающееся, неловкое лицо». «Доброе лицо» часто повторяется в первых черновиках о Каренине. Он пухлый, он белый, он неумелый, он неловкий в свете, неловкий почти как Левин впоследствии. И, в общем, Каренин – очень недурной человек, у которого есть вот эта вульгарная жена. Хорошая, может быть, вынужденная любить, желающая любить, – потому что ничего другого не имеет.

Получается история, которую экранизировал Соловьев, история о добром человеке – теоретике, неумехе в жизни, государственнике, добром государственнике, старательном, который действительно умеет хоть Апокалипсис сделать ясным, но который при этом абсолютно беспомощен перед женской похотью и страстью. И когда из Анны начинает вылезать эта похоть, когда она «не я» (как называется вторая глава соловьевской экранизации), когда из нее начинает вылезать это «не я», он бессилен перед этой иррациональной силой жизни.

Кстати, это вполне соответствует мироощущению Толстого году этак в 1873-м. Толстой ведь не родился антигосударственником; как мы помним из предисловия к «Войне и миру», слава богу ненапечатанного, из предисловия чернового, Толстой выше всего ценит аристократию, он не понимает, как можно любить простой народ, в жизни которого нет великих событий, а любит людей великих, людей, которые принадлежат к высшему обществу.

И Толстой довольно долго сохранял свои аристократические привычки. Вересаев в главе «Лев Толстой» своих «Литературных воспоминаний» пишет:

…тульский либеральный земец Г. <…> рассказывал про свою беседу в Туле с одним подгородным мужиком из соседней с Ясною Поляною деревни. «Видывали вы Толстого?» – «Как же, сколько раз». – «Ну, что он, каков?» – «Ничего. Сурьезный такой старик. Встренешься с ним на дороге, поговорит с тобою, а потом руку этак вытянет ладошкой вперед: “Отойди от меня, я – граф!”»

Это в нем всегда сидело. Но сидело и другое.

Революционная перемена во взглядах Толстого относится году эдак к 1882-му.

Конечно, некоторые пролегомены, подготовка к этому духовному перелому идут довольно интенсивно на протяжении 1870-х годов, хотя Толстой, как всякий гений, не отдает себе в этом отчета. Ясно, однако, что верить в добрые намерения русских государственников он перестает. Он понимает: всё, чем занят Каренин, – на самом деле одни умствования, одна пустота, головное, а головное Толстой не любит. Тогда-то Каренин (собственно, в 1874 году) и получает свою фамилию. У Толстого несколько было вариантов, а в результате Толстой, который в это время читает Гомера, учит греческий, берет «кареон» – «голову» и дает эту фамилию Каренину. Головной человек.

Все превращения, все реформы, все лихорадочные преобразования в это время в России – головные. Каренин занимается вообще-то полезными делами: он решает вопрос о переселенцах, вопрос, который в конечном итоге пришлось в 1907–1909 годах решить Столыпину. Вопрос о том, чтобы переселять крестьян из одних губерний, относительно заселенных, на другие, неблагоустроенные, но тучные, носится в воздухе, после отмены крепостного права это, может быть, самая масштабная реформа из того, что затевалось при Александре II.

Вот только не получается. Не получается потому, что всё, что бы ни делал Каренин, руководствуется головой, разумом, рассуждением. Не знанием жизни, не пониманием – страхом перед ней. И в ходе работы над романом симпатии автора, в том числе политические, кардинальным образом меняются: с доброго, хорошего, рассудительного правительственного чиновника, который так неловко улыбается, которому так неловко рядом с этой женщиной, Толстой переносит все свои симпатии на эту вчера вульгарную, а теперь прелестную, неотразимую Анну, на эту живую жизнь, потому что на стороне жизни всегда все толстовские симпатии. И когда мы читаем Толстого, мы понимаем, что хороший, головной, честный Каренин – машина. Не человек, а машина. И злая машина, когда рассердится.

Абсолютно точно Анна о нем говорит: «Я слыхала, что женщины любят людей даже за их пороки, но я ненавижу его за его добродетели». И мы вместе с ней не любим ни его добрую улыбку, ни его большие глаза, ни его тонкий голос, которым он острит при встрече с женой, не любим его уши. Не любим потому, что он воплощение государственности, а мотивы русской государственности подлые. Подлые не потому, что они всегда репрессивные, а потому, что фальшивые, духа России они не понимают, а самое главное, они ее не любят. Они ужасно гордятся тем, что она им досталась, но любить ее они не могут, и поэтому она выскальзывает у них из рук.

Обратите внимание на тончайшую, точнейшую параллель: служебная карьера Алексея Александровича кончилась после того, как от него ушла жена. Вроде бы ничего не переменилось, он не стал глупее, его доклады в Государственном совете не стали ошибочными, но не пошла дальше карьера. Жизнь ушла от человека, и можно на него уже смотреть с легким недоумением: «Что это ты тут делаешь? Если от тебя ушла жена, думаешь ли ты спасти после этого Отечество? Да ты с собой-то разберись».

Мы понимаем, что уход Анны от Каренина – это и есть уход жизни, и как бы мы ни относились к этой простой, грубой параллели, но от Александра II в это время тоже уходит жизнь, уходит понимание жизни, уходит народная любовь. Прекрасный, добрый, до некоторой степени даже прекраснодушный царь, вспомните Коржавина: «Шутка ль! Ради баловства / Самый добрый царь убит».

Добрый, но мы понимаем, во что он вверг страну. До того довел, что самого убили, разорвали в клочки, а полицейские, не зная, что ответить на вопрос мимо идущей старушки «Кого убили?», отвечают машинально: «Ступай себе. Кого надо, того и убили».

«Анна Каренина» – это роман не только о том, как жизнь ушла из рук власти, как власть упустила в очередной раз ветер, уже было дувший в ее паруса; это роман о том, как перемены закончились ничем, и более того, катастрофой. Потому что нет окончательной решительности, нет окончательной решимости на эти перемены, нет окончательной готовности начать другую жизнь, и в общем-то, нечем, не с чем ее начинать. И Вронскому, и Анне нечем жить после того, как они делают свой решительный шаг.

И здесь Толстой оказался пророчески прав не только психологически, но и политически. Уйти-то Анна от Каренина ушла – вопрос в том, что она не пришла никуда, и прийти ей некуда, и она начинает глушить себя морфием, она начинает лихорадочно искать какие-то варианты другой деятельности, вплоть до сочинения детских повестей, – и ничего. Потому что она рождена любить, и это прекрасно, и она постоянно подчеркивает это: «Я должна любить», но вот думать она не умеет. Не может она думать, не может она представить другого наполнения жизни, кроме любви.

И Толстой с горечью – а он любит ее ужасно, он полюбил ее, пока писал роман, полюбил почти чувственно, и это чувствуется, когда мы можем от левинских дел несколько отойти и вернуться к Анне, – с тоской и страшным разочарованием говорит, что единственным содержанием ее жизни стали мысли о любви, а поскольку это были всегда мысли о Вронском, то начались мысли о его женщинах. Ни о чем, кроме ревности к Вронскому, Анна думать не может. И в результате она приходит не просто к страшнейшему опустошению, она приходит к жизнеотрицанию.

Ведь первый внутренний монолог в мировой литературе, за сорок лет до всякого «Улисса», первый потрясающий внутренний монолог, в который вплетается множество разнообразных мыслей, – это последний монолог, внутренний монолог Анны перед самоубийством, когда она едет по городу и смотрит на людей, которые собираются куда-то за город с собакой, и говорит: «И собака, которую вы везете с собой, не поможет вам. От себя не уйдете».

И вот эта невозможность сбежать от себя, от своей матрицы, от своей судьбы, от своей железной дороги, – вот это и есть последний вывод, к которому приходит Толстой. От Каренина-то мы уйдем. Не дают нам развода, так мы сбежим. Не дают нам устраивать сверху революцию, так мы ее снизу устроим. Потом-то что мы делать будем?

Альтернативой всему этому ужасу, последней обреченной попытке сбежать от железной дороги, выглядит мир Левина.

Мир Левина – это не попытка противопоставить высоконравственного человека человеку безнравственному. Эпиграф в этом смысле расставляет все оценки: «Мне отмщение, и Аз воздам». «А ты не лезь», – читается в подтексте.

Ведь Толстой обоих героев подводит к самоубийству. В конце романа Левин ищет веревку, чтобы повеситься, и не ходит к реке, чтобы не утопиться, и прячет от себя ружье. Он так правильно жил, и жену любил, и представить невозможно, чтобы Левин ей изменил, а Анна неправильно жила – но приходят к одному и тому же. И Толстой тем самым ненавязчиво проводит любимую свою мысль: «Не судите. Не вашего это ума дело. Господь разберется, кто прав, а в жизни все неправы. Вот он воздаст, а вы не смейте». Так, по-моему, и следует воспринимать эпиграф, потому что только Бог знает, кто правильно жил, Левин или Анна.

И честно говоря, когда я дочитываю роман, я всякий раз не уверен в том, что путь Левина – это правильный путь. Всё у него получилось, а жить ему не хочется тем не менее, и в результате он отделывается в конце простейшим и скучнейшим паллиативом:

Так же буду сердиться на Ивана-кучера… но жизнь моя теперь… имеет несомненный смысл добра, который я властен вложить в нее.

Левин вообще не из тех героев, которые находят ответы. Он вечно мучим вопросами, поэтому сказать, что он прав, мы не можем. Прав он только в одном – вот в этой символической системе романа. Он не ездит по этой железной дороге, он не общается с этим светом, он не живет по этим правилам, он презирает все, что делает правительство, он пишет собственные сочинения. Он не понимает, как можно всерьез умиляться земству (это очень, кстати, чеховское в нем), потому что все земские деятели абсолютно уверены: вот сейчас мы настроим аптечных пунктов, и настанет у нас благолепие. Потому что все эти благотворители, все эти земские деятели, да и брат Левина писатель Сергей Кознышев, самолюбуются, самоуважаются. И поэтому Левин принципиально отделен и от этой страны, и от этого государства. У него, у Левина, есть своя утопия.

«Левин всегда чувствовал несправедливость своего избытка в сравнении с бедностью народа», – пишет Толстой, на что Стива Облонский говорит: ну что ты мучаешься, если тебя так тяготит, раздай свой избыток; а если не можешь раздать, то и не мешай мне спать. И это очень правильный подход. Но Левин действительно надеется, что выстроит что-то такое, что и мужики будут счастливы, и сам он будет косить, и хозяйство у него будет правильно поставлено, и жизнь его будет покоиться на прочных семейных основаниях. Это утопия отдельного существования по отдельным правилам, утопия Толстого.

Толстой не пытался перестраивать страну. Он прекрасно понимает, что страна так же иррациональна, как женщина. Добиваться ее любви на основании своих добродетелей так же напрасно, как Левину добиваться внимания Кити в первой части. «Я за этим приехал… что… быть моею женой!» – «Этого не может быть…» Это не могло быть иначе. Добиваться любви невозможно. Но возможно выстроить свою утопию, свою Ясную Поляну, и в этой Ясной Поляне жить по своим человеческим правилам.

Это очень чувствуется в Левине, о чем бы он ни заговорил, с братом ли Сергеем, с другим ли братом – бедным больным Николаем, который все мечтает о каких-то коммунах, артелях, у него даже в углу комнаты лежат какие-то железные брусья, обвязанные веревками, «матерьял для нашей артели», – а сам не верит ни в артели, ни в коммуны, ни в земство, о котором так много думает брат Сергей. Но и Сергей Кознышев сделан таким полу- импотентом, человеком несостоятельным; вспомним сцену объяснения с Варенькой, когда он собирается сделать ей предложение, а вместо этого вдруг говорит: «Какая же разница между белым и березовым?» Так и земские деятели с Россией: пытаются как-то договориться, но всегда боятся. Потому земство и закончилось благополучно очень быстро.

А в чем же все-таки правота Левина, который верит, что построит частную утопию внутри российской антиутопии? И Толстой ужасно хочет, чтобы у него получилось, Толстой иногда, как Ноздрев любимую шашку, так подталкивает какие-то удачи к Левину. И у Левина таки получается. У него более или менее идет хозяйство, он обеспечивает семью, он даже дает Стиве советы. Замечательна сцена, когда Стива Облонский приезжает торговать лес купцу Рябинину. Тоже, кстати, очень важный политический аспект романа: после всех купцов Островского, властных и самодуристых, у Толстого появляется первый в русской литературе настоящий новый капиталист. Появляется Рябинин – купец уже совершенно нового типа, про которого правильно абсолютно говорит Левин: «А вот зато его дети будут учиться за границей», – и учатся. Появляется не просто купчик, не просто воротила – появляется опасный хитрован, умник, у которого при внешней простоте (длиннополый сюртук, калоши поверх сапог, просторечье: «по нынешнему времю», «уступить хоть малость») немедленно делается абсолютно хищное лицо, сквозь которое проступают совершенно ястребиные черты, если выгодная покупка уплывает.

Вот это купечество представляется Толстому едва ли не большей опасностью, чем головной Каренин. Это чистый хищник, и то, что Левин противостоит этому новому, принципиально неаристократическому, быдловатому капиталу, тоже для Толстого очень важно. Левин для него тем и дорог, что успешно выдерживает противостояние с напирающим на него внешним миром. Мир Левина – это ареал здоровья, небольшой такой анклав душевного здоровья, ясности и мира, который есть в России. И не случайно с ним чувствует облегчение перед смертью в последние недели Николай. Не случайно стихийные бедствия избегают левинскую усадьбу: во время грозы молния ударяет в дуб, но Кити, няня и маленький Митя, укрывшиеся под старой липой, целы.

Толстой верит в индивидуальную утопию, он в этой индивидуальной утопии живет, когда сочиняет роман. Это не обмануло Софью Андреевну, которая сказала Толстому фразу, обидевшую его больше всей критики на «Анну Каренину»: «Лёвочка, ты – Левин, но плюс талант. Левин – нестерпимый человек». Толстому было обидно, что Левин не производит впечатления альтернативы Анне Карениной.

А причина в том, что левинская утопия – политическая, индивидуальная – неосуществима. Нельзя жить в России и не то чтобы быть независимым от нее – быть независимым можно, – но нельзя жить в России по личным правилам. Рано или поздно тебя догонят те больные, ужасные правила, которые придумывают умные и честные Каренины, не понимающие жизни. А все твои попытки избавиться от этих правил будут достаточно быстро и достаточно жестоко заканчиваться железной дорогой. Железная дорога есть железная дорога – страшный круг российского предначертания, который повторяется из века в век.

В чем выход? Выход в том, чтобы написать роман «Анна Каренина». Ничего другого приличному человеку в России не дано.

Александр Островский

«Гроза»

Пожалуй, нагляднее всего проследить эволюцию русской литературы, стремительную эволюцию, можно по драматургии. Сто лет прошло между пьесой Капниста «Ябеда» и пьесой Чехова «Вишневый сад». Путь, который у остальных стран мира занял как минимум четыреста лет, от классицизма до модерна, более того, от классицизма до абсурда, в России занял сто пять. Феноменальная скорость. 1798 год – «Ябеда», 1903 – «Вишневый сад». Чтобы как-то понять скорость развития русской литературы, представьте, что князь Вяземский Петр Андреевич, который был восемью годами старше Пушкина, умер, когда Ленину было девять лет. Одна человеческая жизнь вместила практически весь «золотой век» русской литературы. Но высший взлет русской прозы и драматургии – это период царствования Александра II.

Александровские реформы, и в целом «александровская оттепель», наступившая после смерти Николая I, вызвала этот феноменальный взлет не только в литературе. В музыке это Мусоргский, русский Вагнер, создатель русской оперной традиции, Балакирев, Римский-Корсаков, Бородин, Кюи – «Могучая кучка»; из последних представителей этой плеяды – Чайковский. И в русской науке это время колоссального взлета: самое фундаментальное открытие девятнадцатого века в области естественных наук сделано в России – это периодическая таблица Менделеева. А еще это время взлета и русской публицистики, и русской философии, и русского журнального дела. И это время расцвета русского театра.

Исторически так сложилось, что драматургов в России много не было. С чем это связано, трудно сказать. Вероятно, с тем, что драматический род искусства не предполагает рефлексии. Он предполагает скорее непонятные, спонтанные для зрителя реакции.

Почему тот или иной сюжет обрабатывается в виде пьесы, а не в виде повести? И ключевой вопрос: почему «Гроза» – пьеса, а не роман? И что делает ее именно пьесой, почему историю Катерины Островский решил обработать в драматическом духе? Ведь история страдающей женщины в чуждой среде, женщины, которая бунтует против этой среды, отражена в русской культуре не раз и не два.

Сюжет «Грозы» очень похож на сюжет «Леди Макбет Мценского уезда» Лескова, только Катерина Островского кончает с собой, а Катерина Лескова, Катерина Измайлова, покончила со всеми вокруг: вместе с любовником отравила сначала свекра, потом мужа, потом несчастного мальчика, племянника и наследника мужа. Тем не менее «Леди Макбет Мценского уезда» написана прозой, а Островский обращается к драме. Почему?

Пьесу делает пьесой именно главный механизм сценического действия. Что, собственно, придает ей сценичность? Амбивалентность главной героини. Когда мы читаем побуждения Катерины Измайловой, ее мысли, ход подготовки к убийству, это эффектная, почти шекспировская ситуация, – но она дана изнутри. Мы понимаем, почему героиня так себя ведет. А вот Катерина Кабанова для нас загадка, поэтому историю Катерины можно сыграть двумя разными способами. И в русском театральном деле именно эти два способа обычно и сталкиваются, когда речь идет о «Грозе».

Есть сравнительно недавняя постановка Генриетты Яновской в Московском театре юного зрителя, где Катерина – истеричка, женщина глупая, а Кабаниха – это основа дома, основа семьи. Помните, как госпожа Простакова из фонвизинского «Недоросля» говорила: «То бранюсь, то дерусь; тем и дом держится». Есть версия, изложенная Писаревым в его статье «Мотивы русской драмы», где он разделал Катерину под орех. Статья, в которой содержание «Грозы» изложено самым мерзким, самым неуважительным образом. Вообще говоря, когда Писарев излагает чужие сюжеты, он это делает так же насмешливо, как, скажем, Лев Толстой пересказывал «Короля Лира» в статье «О Шекспире и о драме». После этого пересказа «Лир» на вас прежнего впечатления никогда не произведет.

А вот как рассказывает о «Грозе» Писарев:

Во всех поступках и ощущениях Катерины заметна прежде всего резкая несоразмерность между причинами и следствиями. Каждое внешнее впечатление потрясает весь ее организм; самое ничтожное событие, самый пустой разговор производят в ее мыслях, чувствах и поступках целые перевороты. Кабаниха ворчит, Катерина от этого изнывает; Борис Григорьевич бросает нежные взгляды, Катерина влюбляется; Варвара говорит мимоходом несколько слов о Борисе, Катерина заранее считает себя погибшею женщиною, хотя она до тех пор даже не разговаривала с своим будущим любовником; Тихон отлучается из дома на несколько дней, Катерина падает перед ним на колени и хочет, чтобы он взял с нее страшную клятву в супружеской верности. <…> Окончательная катастрофа, самоубийство, точно так же происходит экспромтом. <…> Является Борис; происходит нежное свидание. Борис говорит: «Еду». Катерина спрашивает: «Куда едешь?» – Ей отвечают: «Далеко, Катя, в Сибирь». – «Возьми меня с собой отсюда!» – «Нельзя мне, Катя». После этого разговор становится уже менее интересным и переходит в обмен взаимных нежностей. Потом, когда Катерина остается одна, она спрашивает себя: «Куда теперь? домой идти?» и отвечает: «Нет, мне что домой, что в могилу – все равно». Потом слово «могила» наводит ее на новый ряд мыслей, и она начинает рассматривать могилу с чисто эстетической точки зрения, с которой, впрочем, людям до сих пор удавалось смотреть только на чужие могилы. «В могиле, – говорит, – лучше… Под деревцом могилушка… как хорошо!.. Солнышко ее греет, дождичком ее мочит…» Это поэтическое описание могилы совершенно очаровывает Катерину, и она объявляет, что «об жизни и думать не хочется». <…> Таким образом делается прыжок в Волгу, и драма оканчивается.

Но есть более традиционное прочтение, добролюбовское, при котором, дословно говорит Добролюбов, «самый сильный протест вырывается из самой слабой груди». Протестует именно женщина, потому что все остальные притерпелись. Писарев спрашивает: «Почему она не может переносить то, что переносится спокойно миллионами русских семейств?» А вот потому и не может, что не желает притерпеваться и приспосабливаться. Это тип героини, которая не хочет мириться с окружающей гнусностью. Гнусность эта двух родов. Одна – это колоссальное невежество, чудовищное. Помните стенные росписи старинной постройки, руины, где между гуляющими находятся толкователи, которые говорят: «А это Литовское разорение. Битва! видишь? Как наши с Литвой бились». – «Что ж это такое Литва?» – «Так она Литва и есть». – «А говорят, братец ты мой, она на нас с неба упала». Помните странницу Феклушу, которая рассказывает про людей с песьими головами, рассказывает примерно то, что можно услышать в большинстве русских провинциальных городов. Но главная гнусность города Калинова заключается в том, что это город конформистов. Город людей, которые спокойно мирятся и с таким Диким, и с такой Кабанихой, и с этим дремучим невежеством, с этим диким домашним насилием. Потому что единственный способ воспитания жены – это немножко побить ее. И потому Катерина предстает прежде всего человеком, не желающим принимать эту действительность, не желающим с ней уживаться, а не истеричкой, которая от нечего делать, от ничтожных выводов производит грандиозные действия, которая во всем видит трагедию.

Другое дело, что у нее нет никаких возможностей для борьбы. Единственное, что она может сделать, – это покончить с собой. Перед нами драма, где внутренняя жизнь героини выражается только в ее монологах, хотя монологи ее и крайне непоследовательны. И потому перед нами драма, которая дает возможность двоякой трактовки. Для одних это пьеса о крахе русского семейного уклада, который был хотя и жесток, но крепок. Для других это пьеса о чудовищном невежестве и зверстве, которая заканчивается благодаря новым молодым, может быть, недостаточно самостоятельным, но уж по крайней мере смелым и искренним людям, которые не желают этого терпеть. Драматическая форма, дающая эту рогатку, эту развилку, возможность двух различных подходов, – это и есть существенное завоевание Островского.

Но что делает пьесу по-настоящему сценичной и что превращает ее в один из хитов русской сцены («Гроза» по числу постановок едва ли не лидер у Островского)? Это, конечно, идея грозы, которая вынесена в название.

Есть две знаменитые русские пьесы – и обе про расплату. Одна называется «Гроза», вторая, написанная раньше, – «Ревизор». И «Ревизор», и «Гроза» – о людях, которые живут в ожидании расплаты. Вот приедет ревизор и все расставит по местам. Скоро произойдет гроза, которую мы давно заслужили своим безобразным поведением. Мы все живем в ожидании, что наша такая прочная, такая крепкая жизнь, наши семейные устои, наш невежественный и тупой городничий, наш очень похожий на него Дикой, вся эта самоупоенная темная телесная купеческая сонная жизнь провинциального города – вся она под очистительной грозой погибнет. Потому что мы давно живем так, что заслужили и ревизора, и грозу. Мы надеемся, что как-нибудь пронесет. А вот нет. Вдруг нашелся человек, которому не захотелось терпеть, и это Катерина.

Есть в «Грозе» еще один носитель светлого начала, человек, которому достается произнести финальную реплику: «Тело ее здесь, возьмите его; а душа теперь не ваша: она теперь перед судией, который милосерднее вас!» Образ Кулигина восходит к Кулибину – главному российскому изобретателю-самоучке, легендарному персонажу, создателю знаменитых часов, подаренных Екатерине. Очень неслучайно, что Кулигин напевает Ломоносова: «Ночною темнотою покрылись небеса, / Все люди для покою закрыли уж глаза». Он – носитель вот этого разумного, дилетантского, конечно, самоуческого, но тем не менее доброго и гуманного начала. Но почему Кулигина нельзя назвать «лучом света в темном царстве»? Да потому, что он примиряется с окружающим. Он страшно боится Дикого. Просит у него денег на эксперименты, но, когда не получает ничего, да еще когда Дикой орет на него, он в панике бежит от него. А уж возражать?..

Дикой, в общем-то, беззлобный персонаж, он орет, он ворчит, он алкоголик, но, по большому счету, он не злодей. Во всяком случае, несознательный злодей. А вот Кабаниха – лицемерная, фарисейская, плетущая паутину своих словес плесень. Самое отвратительное, что она занимается публичной благотворительностью. Помните, Феклушка говорит: «…многие люди, вот хоть бы вас взять, добродетелями, как цветами, украшаются». А на самом деле «Ханжа, сударь! Нищих оделяет, а домашних заела совсем», – говорит Кулигин. Кабаниха – хитрое и страшное явление.

Но кто действительно основа темного царства – это Феклуша. Темное мировоззрение, картина мира темного царства выражена больше всего в словах Феклуши. Островский замечательно дозирует в своих пьесах коммерческое, фарсовое и трагедию. У него в любой самой драматичной пьесе есть эпизоды поразительно смешные. И вот вам, пожалуйста, чистая трагикомедия:

Феклуша: Милая девушка, все-то ты за работой! Что делаешь, милая?

Глаша: Хозяина в дорогу собираю.

Феклуша: Аль едет куда свет наш?

Глаша: Едет.

Феклуша: На́долго, милая, едет?

Глаша: Нет, не на́долго.

Феклуша: Ну, скатертью ему дорога! А что, хозяйка-то станет выть аль нет?

Глаша: Уж не знаю, как тебе сказать.

Феклуша: Да она у вас воет когда?

Глаша: Не слыхать что-то.

Феклуша: Уж больно я люблю, милая девушка, слушать, коли кто хорошо воет-то!

Пожалуй, это могло бы быть эпиграфом ко всей «Грозе».

Глаша: А ты, Феклуша, далеко ходила?

Феклуша: Нет, милая. Я, по своей немощи, далеко не ходила; а слыхать – много слыхала. Говорят, такие страны есть, милая девушка, где и царей-то нет православных, а салтаны землей правят. В одной земле сидит на троне салтан Махнут турецкий, а в другой – салтан Махнут персидский; и суд творят они, милая девушка, надо всеми людьми, и что ни судят они, всё неправильно. И не могут они, милая, ни одного дела рассудить праведно, такой уж им предел положен. У нас закон праведный, а у них, милая, неправедный; что по нашему закону так выходит, а по ихнему все напротив. И все судьи у них, в ихних странах, тоже все неправедные; так им, милая девушка, и в просьбах пишут: «Суди меня, судья неправедный!» А то есть еще земля, где все люди с песьими головами.

Глаша: Отчего ж так, с песьими?

Феклуша: За неверность.

И это 1859 год! И это Центральная Россия. Поволжский город, где бешеными темпами развивается пресловутый русский капитализм. Главным человеком становится купец, русское купечество. В основе своей старообрядческое, очень приверженное старозаветным ценностям и страшно любящее крепкую семью. И вот в этом довольно страшном, довольно тесном, довольно темном приволжском мире появляется человек, который, пусть даже со всей своей истерикой, пусть даже совсем легкомысленный, пусть даже со всей готовностью стремительно менять решения и настроения, но который все-таки не желает в этом мире жить. Молния ударяет в это болото. И вот это и есть для Островского любимый сюжет, любимая тема.

В своей драматургии Островский продолжает оставаться именно амбивалентным, по-разному понимаемым, по-разному задающим координаты, это и обеспечивает объем образа. Еще более наглядная в этом смысле, еще более амбивалентная пьеса, абсолютный хит всех провинциальных театров, «Бесприданница». Идеальная роль Ларисы, потрясающая роль, замечательный Паратов, очень яркий и характерный Карандышев. Тут вам и Робинзон, тут вам и Огудалова-старшая. Великолепное решение.

Но ведь и Ларису можно сыграть совершенно по-разному. Да, Лариса, с одной стороны, трогательная, красивая, чувствующая, талантливая девушка, которую мать хочет подороже продать. А с другой стороны, Лариса – жестокая, расчетливая, наглая баба, которая издевается над своим женихом, которая бежит с красавцем Паратовым, и, если бы Паратов на ней женился, растоптала бы Карандышева без всякого сожаления. Вот это и есть талант и гений Островского, который в драматургии следует ее главному закону: он оставляет театру и зрителю абсолютную свободу трактовки. Общей он оставляет только рамку ситуации – ощущение катастрофической расплаты, которую мы все давно заслужили.

Пора, наверное, сказать о том, чем и как заслужил Островский звание главного русского драматурга. Он, как всякий драматург, держится на нескольких не очень сложных, как правило (потому что театр – искусство грубое), нескольких довольно простых и наглядных ноу-хау.

Островский – это русский автор, который взял классические шекспировские коллизии и бухнул их в эту опару, квашню русской купеческой жизни. Почти все сюжеты Островского по природе своей, по напряжению, по драматургии – шекспировские. Мать нашла потерянного сына – «Без вины виноватые». Любящий убивает любимую – «Бесприданница». Молодой человек втирался ко всем в доверие, подло притворялся и был разоблачен. Трагический сюжет – а вот вам комедия «На всякого мудреца довольно простоты». И, кстати говоря, большинство пьес Островского, кроме самых известных – «Лес», «Бесприданница», «Гроза», – называются по пословицам. И это лишний раз подчеркивает их национальный, местный и немного дурацкий характер.

Конечно, «Колумб Замоскворечья», как его называли славянофилы, немножко сильно сказано. Скажем: «Шекспир Замоскворечья». И «Гроза» – по сути шекспировская драма: любовь, измена, самоубийство. Но это драма плюхнута с размаху в русскую реальность, и возникает очень интересный трагифарсовый эффект. Потому что пьеса Островского – это именно трагифарс. Такого жанра, как «Гроза», еще в мировой литературе не было. Это, с одной стороны, действительно трагедия, с другой – грубейший фарс. И вот на этом стыке очень многое удерживается.

Русская литература девятнадцатого века, да и двадцатого, – это литература о сильных женщинах и слабых мужчинах. Первым это заметил, первым определил Чернышевский в не раз упоминаемой нами статье «Русский человек на rendez-vous».

Почему в русской литературе женщина всегда сильнее? Помните, Митрофану в «Недоросли» снится сон:

Митрофан: Лишь стану засыпать, то и вижу, будто ты, матушка, изволишь бить батюшку.

Простаков (в сторону): Ну, беда моя! Сон в руку!

Митрофан (разнежась): Так мне и жаль стало.

Г-жа Простакова (с досадою): Кого, Митрофанушка?

Митрофан: Тебя, матушка: ты так устала, колотя батюшку.

Вообще-то в Библии сказано «жена да убоится мужа своего». И тем не менее правление домом у Лариных принадлежит старухе Лариной, а —

Смиренный грешник, Дмитрий Ларин,

Господний раб и бригадир,

Под камнем сим вкушает мир.

Традиционно каковы женские права в России? Никаких совершенно. В социальной, в карьерной лестнице у женщины нет никаких шансов. И это единственное, что дает ей силу. Ей не нужно гнуть спину, ей не нужно проявлять конформизм, ей не нужно вписываться в социальную иерархию. Мужчина живет под социальным прежде всего гнетом. Он боится сильного, боится начальника. Он постоянно в этой пирамиде. Женщина находится вне нее. Совершенно прав Добролюбов: «Из крайнего бесправия проистекает крайняя свобода». Женщина в России побеждает, потому что ей нечего терять. И это, кстати, одна из причин, что в русское революционное движение, в этот перевернутый мир идет женщина. Это Вера Фигнер, это Софья Перовская, это Вера Засулич, это Геся Гельфман. Это тургеневские героини, такие как Марианна в романе «Новь». Это женщины, которые создали русскую революцию. И они часто были решительнее и последовательнее мужчин. На эшафоте народовольцы все подали друг другу руки, в том числе и предателю. И только Софья Перовская перед казнью отказалась простить предателя.

Школу мужского рабства, пирамиду рабства замечательно иллюстрирует классический рассказ Чехова «Толстый и тонкий». Вот вам встроенность в иерархию. И это с другом детства. А что уж делается на службе, это вам и «Шинель», и сухово-кобылинская драматическая трилогия «Свадьба Кречинского», «Смерть Тарелкина» и «Дело». Это люди, которые абсолютно лишены личного «я». А женщина его не лишена. Ей ничего нельзя, но и терять нечего. Это и дает ей силы на протест, пусть даже расплатой за это будет смерть.

Антон Чехов

Чехов как антидепрессант

Занимает меня у Чехова один культурологический парадокс, который когда-то сформулировала замечательный критик филолог Елена Иваницкая.

Парадокс этот в следующем. Мы уже привыкли к тому, что Чехова называют, с легкой руки его современников, главным образом «певцом сумерек». Как повторяли почти все пишущие о Чехове советские литературоведы, Чехов – это мир тяжелых, скучных людей, что проза его адекватно описывается собственным его железным, припечатывающим определением «скучная история», что драмы Чехова невозможно уже смотреть, потому что их бесконечно много, и, в общем, даже и читать-то его бывает скучно.

Парадокс же заключается в том, что в минуту депрессии, в минуту сильной душевной тоски мы потянемся к Чехову, и он нас утешит. И в какой-то момент мы испытаем горячую, кровную благодарность ему, потому что каким-то непостижимым путем он нас из этого состояния вытащил – со своими героями, скучными перечнями отвратительных вещей, четко подобранными, всегда уничтожающими деталями, безвыходностью, с надеждой, обещанной в конце, с замечательной фразой из «Дамы с собачкой»:

И обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное и трудное только еще начинается.

Как ни странно, это нам поможет, мы встанем и пойдем жить дальше.

Самое простое объяснение заключалось бы в том, что Чехов демонстрирует нам отсутствие других сценариев в жизни. Чехов спокойно говорит нам, что других сценариев не существует, что у всех то же самое. И более того, может быть хуже.

Но к счастью, число людей, способных утешаться зрелищем чужого несчастья, пренебрежимо мало. Видимо, парадокс Чехова заключается в другом.

Парадокс этот заключается в том, что рядом с трагическими и смешными положениями, в которые у него поставлены люди, рядом с его постоянной смешанной интонацией жалости и раздражения, когда всех так жалко, что убил бы, рядом с этим поставлен очень мощный источник света, которого мы не видим, но только благодаря этому источнику Чехова возможно читать и утешаться. Мы сознаем, что рядом с этими людьми ходит человек, совершенный во всех отношениях, и его глазами мы видим мир таким.

Чехов, вероятно, самая гармоничная фигура в русской литературе. И не случайно Толстой, который не был замечен в особой любви к коллегам, сравнивал его то с Пушкиным, то с Шопеном и всегда относился к нему с неизменной нежностью. Он мог себе позволить, когда Чехов в 1901 году навещал его в Гаспре и наклонился поцеловать, сказать ему: «А все-таки пьес ваших я терпеть не могу. Шекспир скверно писал, а вы еще хуже!» И Чехов мог на это не обидеться, потому что это была любовь равных, теология равных.

И я думаю, что в этом смысле рядом с Чеховым поставить некого, все остальные перед ним дети. Роскошно и разносторонне одаренный, феноменально трудоспособный, великолепно воспитавший себя, скрытный, никогда ни на что не жалующийся, идеально здоровый до тридцати пяти лет, что большая редкость для русского литератора, сильный, выносливый, памятливый, с изумительным чутьем на ритм прозы, на деталь. При этом красота, при этом успех у всех, начиная с женщин и кончая любой средой, в которую он попада́л, все тут же ему всё торопились рассказать о себе. Вот это идеальная чеховская светоносность, фактически его почти идеальность человеческая, она-то и дает нам надежду. Именно благодаря ей, именно на контрасте с ней видим мы тот ужасный мир, который Чехов нам демонстрирует.

Больше того, на правах этого идеального, этого нового человека он со всей прямотой дает нам полное и страшное подтверждение того, о чем мы давно догадались. Но он единственный, кто проговаривает это вслух. Эта прелестная чеховская манера проговаривать все вслух, собственно, и создает комический эффект.

Чеховский юмор – это не юмор слов, это не юмор повествовательных приемов, словечек, подмеченных трагических ситуаций и т. д. Это юмор онтологический, юмор бытийственный (Чехов не зря называется родоначальником абсурда), когда всё смешно просто потому, что смешно. И это мы чувствуем очень отчетливо. И как раз удивительные чеховские комические эффекты, чеховские комические ситуации возникают оттого, что приходит здоровый, сильный, полновесный человек и показывает нам, что, в сущности, происходит, и называет вещи своими именами.

Пожалуй, наиболее наглядный пример этого содержится в чеховском раннем, многими уже и забытом рассказе 1882 года «Который из трех?» с подзаголовком «Старая, но вечно новая история», в котором происходит простейшая и часто встречающаяся у Чехова ситуация: молодая, хорошенькая, со всем пылом юности описанная очаровательная девушка признается в склонности сначала одному, в надежде, что он возьмет ее замуж. А он некрасивый, у него узкий низкий лоб, вздернутый нос, редкая бороденка, которую он постоянно чешет, а когда надоедает ему чесать бороденку, он начинает чесать свое такое же уродливое жабо. Он признается ей в любви в лучших выражениях канцеляриста. Но она ему говорит: «Я должна подумать. Дайте мне два дня, и я отвечу на ваши чувства, дорогой Иван Гаврилович».

После этого она бежит через парк в беседку, где ждет ее маленький, толстый, потный немец с угреватым лицом, зато барон, бросается на шею этому барону.

Она: Ну что ж, как? Когда… свадьба?

Он: Ведь ты не выйдешь за бедного человека? Зачем же ты заставляешь меня жениться на бедной?

Она: Ты гадок! <…> Если я в тот вечер и поддалась тебе, то только потому, что <…> ты барон и богач!

Получив от него полный отказ, она бежит через улицу к тому, кого действительно любит. Это молодая красивая «первая скрипка» – красавец, атлетически сложенный, собирается спать. Она стучит к нему в окошко, кричит: «Я гадкая, противная, нехорошая… Я такая, которую нужно презирать, ненавидеть, бить…» – убегает домой и пишет Иван Гавриловичу письмо с согласием, после чего следует фраза, которая, собственно, и делает рассказ смешным:

И ровно в полночь дорогое пуховое одеяло, с вышивками и вензелями, уже грело спящее, изредка вздрагивающее тело молодой, хорошенькой, развратной гадины.

Одной этой гадины было бы уже довольно для комического эффекта, но для того, чтобы эффект был еще полновеснее, Иван Гаврилович в восторге читал письмо, а рядом сидели притихшие его родители, боявшиеся слово вставить, и только приговаривали: «Советника дочь, да и красавица. Одна только беда: фамилия у нее немецкая! Подумают люди, что ты на немке женился…»

Но прелесть, конечно, не в этом. Прелесть еще и в том, что тот мир пошлости, который Чехов нам рисует, удивительно совпадает с нашими собственными ощущениями, да и сами мы, в общем, пошловатые люди, что прекрасно сознаем. Чехов, пожалуй, единственный человек, кто вычленил, выцепил эту пошлость и приблизил ее к нашим глазам. Только благодаря Чехову мы понимаем, что такое пошлость в принципе. Над этим термином думала вся мировая словесность, пытаясь объяснить, что же вкладывают русские в это таинственное слово. Оно практически никогда не переводится дословно. Слово «пошлость» мы нигде больше не найдем. Замечательно перевел его Набоков – posh last, то есть жажда блеска, жажда шика.

Синявский сказал, что пошлость омерзительна как попытка воспарить без достаточных на то оснований, но это опять-таки еще не весь охват явления. Видимо, в основе пошлости лежит наше недоверие к субъекту действия, мы не верим, что этот человек может произносить эти слова.

И вот эта генеральная «поэтика недоверия», как определил впоследствии Александр Жолковский творческий метод Зощенко, она в Чехове явлена с какой-то исчерпывающей полнотой. Нет ничего пошлого в том, чтобы сказать: «Я люблю вас, Наденька» (рассказ «Шуточка»). Нет опять-таки ничего пошлого в том, чтобы сказать: «Лошади кушают овес и сено» («Учитель словесности») или «Малороссийский язык своей мягкостью и звучностью напоминает древнегреческий» («Человек в футляре»). Но те, кто это говорят, не вызывают ни малейшего доверия к своим словам.

Поэтика Чехова, если ее распространить до предела, выражалась бы очень просто: если ты такой умный, то почему ты такой гнусный? Практически все герои Чехова говорят и делают вещи, несопоставимые ни с их образом жизни, ни с их интеллектом, ни с их статусом. Мы им не верим.

Пошлость – это радикальное несоответствие между словом и поступком, между словом и фигурой говорящего. И вот именно от этого тяжелое гнетущее ощущение пошлости, которое исходит от всех решительно чеховских героев. И если мы вспомним, кто и что говорит у Чехова, то, конечно, на ум первым делом придет великая сцена из «Дома с мезонином», когда Белокуров долго жалуется на то, что его душит пессимизм. И наконец герой рассказа, пожалуй, один из очень немногих чеховских прямых узнаваемых автопортретов, с раздражением, потому что Белокуров все никак не уходит, а герою спать хочется, говорит: «Дело не в оптимизме или пессимизме, а в том, что у девяноста девяти из ста нет ума». Белокуров подумал, что это относится к нему, и ушел. И, в общем, правильно подумал.

Надо сказать, что и сам по себе типаж Белокурова относится к числу замечательных чеховских персонажей, которым очень часто, очень ошибочно приписываются авторские мысли. Ну, например, все зацитировали совершенно идиотскую фразу Белокурова о том, что воспитанный человек – это не тот, кто не пролил соуса, а тот, кто этого не заметил. Это чудовищная глупость. Воспитанный человек именно тот, кто не пролил соус прежде всего. Но этот соус навеки прилип к Белокурову, и навеки он этим соусом помечен. Вспомним его, вспомним соус, ему уже от этого никогда не отмыться.

Достаточно сложный вопрос о том, как обстоит дело у Чехова с моралью. Я думаю, что сам Чехов и тексты его достаточно полно описываются замечательной формулой Хармса в одном из дневников: «Я не люблю доброты, сострадания, азарта, морали, но я люблю восторг, ужас, надежду, самоуничижение».

Что касается морали, то мораль выдумали скучные люди, которые не чувствуют правил жизни. И они выдумали ее себе для того, чтобы говорить о ней вслух и чтобы укорять ею окружающих. И, собственно говоря, всё отношение Чехова к морали замечательно сформулировано в одном из двух стихотворений, которые он написал за свою жизнь, в басне с моралью:

Шли однажды через мостик

Жирные китайцы,

Впереди их, задрав хвостик,

Поспешали зайцы.

Тут китайцы закричали:

«Стой! Лови их! Ах, ах, ах!»

Зайцы выше хвост задрали

И попрятались в кустах.

Мораль сей басенки ясна:

Кто хочет зайцев кушать,

Тот, ежедневно встав от сна,

Папашу должен слушать.

Вот это полная картина отношений человека Чехова к морали. В общем, нельзя сказать, чтобы кто-нибудь из его героев, любимых им героев, – слово «положительный» к ним неприменимо, они именно отрицательные, потому что дух отрицания переполняет их, – никто из этих героев не действует сообразно морали. Все они действуют сообразно тому странному, иррациональному в высшей степени, трудноописуемому музыкальному чувству, которое многие по ошибке принимают за религиозное.

Но чеховское понятие религиозности скорее эстетическое, нежели этическое, скорее связанное с понятием красоты, чем с понятием правды или морали. Вот это чувство в каждом его тексте неощутимо, а иногда и очень ощутимо присутствует. И только благодаря ему мы, может быть, и ощущаем это чтение как лекарственное, как спасительное.

В работе Александра Чудакова «Поэтика Чехова» проводится одна мысль. Мысль эта заключается в том, что в прежних текстах деталь была функциональна, она служит конкретной художественной задаче. А вот у Чехова иерархия деталей нарушена. И вообще, мир Чехова – это мир с нарушенной иерархией важного и второстепенного.

Чеховская деталь нецентробежна, как замечательно называет это Чудаков. Она не работает на исходный стержневой замысел. Да, собственно, и замысла очень часто нет. Есть передача состояния, а нет навязчивого забивания этих деталей, как гвоздей, когда деталь стоит посреди текста и кричит: «Обрати на меня внимание, я деталь!»

Когда в рассказе «Дома» мальчик-сирота рисует огромного солдата рядом с домом, отец спрашивает, а почему, собственно, такой солдат большой, почему он больше дома, мальчик отвечает: «Если ты нарисуешь солдата маленьким, то у него не будет видно глаз». Это никак не работает на рассказ. Это просто показывает нам, что это бедный мальчик, которому интересно все, включая дурацкого солдата. А рассказ-то про другое. Но тем не менее вот эти как бы неработающие, как бы центростремительные чеховские детали играют величайшую и важнейшую роль. Они намекают нам на другую иерархию, на другой мир, в котором другое важно. Наличие рядом этой другой системы ценностей, отдаленный намек на нее, – вот это-то и будит в нас шлейф таинственной, непонятной поэтической печали, которая остается после каждого чеховского рассказа.

В «Архиерее» совершенно непонятно, почему умирающий архиерей вспоминает слепую нищую с гитарой, которая сидела под его окнами и пела о любви, «и он, слушая ее, почему-то всякий раз думал о прошлом». Но мы можем догадываться, что, может быть, это и есть жизнь, которая всегда увечная и которой ничего не надо. А может быть, это единственное светлое воспоминание в его жизни. А может быть, это та краска, которая создает в рассказе щемящую, невыносимую, слезную ноту о прощании с жизнью. Мы только понимаем, что, если бы не было этой старухи, в рассказе не было бы религиозного чувства. А религиозное чувство, по Чехову, это и есть «Господи, как хорошо и как непонятно».

Сейчас буквально навязывают студентам изучение рассказа «Студент». Навязывают по единственной причине: очень хочется современным толкователям, которые еще гораздо дальше от Чехова, чем советские с их навязчивой социологизацией, – очень хочется, чтобы Чехов был православным. У них никак это не получается, потому что есть замечательное письмо Михаилу Осиповичу Меньшикову от 28 января 1900 года, где Чехов говорит о Толстом: «…я человек неверующий, но из всех вер считаю наиболее близкой и подходящей для себя именно его веру». Есть замечательная чеховская цитата о том, что между «верю» и «не верю» пролегает огромное поле, а не крошечная развилка («Между “есть Бог” и “нет Бога” лежит целое громадное поле, которое проходит с большим трудом истинный мудрец»). И если уж говорить о религиозном чувстве у Чехова, то это не вера в бородатого Бога и тем более не вера в вечные нравственные начала в человеке. Это вера в то, что мир никогда не может уйти от высшего музыкального закона. Он не подчинен ни логическому, ни социальному, ни нравственному. А музыкальному он подчинен. Эстетическому он подчинен.

И поэтому студент Великопольский, в чьей фамилии так много любви к огромным пустым пространствам (а Чехов обожает пространство, он ненавидит дом, ненавидит запертость в четырех стенах), этот студент чувствует такой же простор и во времени, как в окружающей его бесконечной ночи. Он чувствует, что ночь, в которую Петр предал Христа, была такая же ночь, точно такая же холодная ночь с узкой, страшной ледяной зарей, и что все жизни в одном, все жизни в этом одном потоке. Вот это всеобъемлющее чувство можно назвать религиозным. И, как ни ужасно это звучит, – как бесконечно мала религиозность по сравнению с неохватностью этого чувства.

В одном хорошем эссе одного молодого критика Алисы Абитовой есть замечательные слова: «Труднее всего сказать слова “я тебя люблю”, “прости меня” и “помоги мне”». Подумавши, мы понимаем, что это и есть три модели, три фразы, обращаемые нами обычно к Богу. Но, в сущности, чеховская религиозность – это всё, что за и поверх этих «прости», «спаси», «люблю тебя». Поверх этих простых и прагматических просьб. Чеховская религиозность – это то, что бывает поверх обычного обращения к Богу или поверх обычного атеизма. То, что словами, как правило, не выражается.

И здесь приходится вспомнить, вероятно, два самых религиозных произведения Чехова, в которых эта религиозность, если уж употреблять это слово, так откровенна.

Первое – это, конечно, чеховский Иона в «Тоске». Пророк во чреве китовом, погружённый в тоску, в страшное чрево мира, в котором никому, кроме лошади, ничего нельзя рассказать о том, что сын помер, что жизнь глуха и безнадежна, что холод страшный кругом. Никому ничего нельзя сказать.

И вторая вещь, еще более откровенная, – письмо, в котором Ванька Жуков обращает свою молитву на деревню дедушке. Бог – это и есть дедушка на деревне, тот идеальный мир, которого не бывает, где возле печки ходит Вьюн и вертит хвостом. И ничего нельзя получить в ответ, потому что это письмо всегда обращено на деревню.

В Ковчег птенец,

не возвратившись, доказует то, что

вся вера есть не более, чем почта

в один конец, —

как сформулировал Бродский сто лет спустя. Это ощущение письма, отправляемого на деревню дедушке, и есть, наверное, самый точный образ молитвы, который можно себе представить. Это и есть то музыкальное чувство мира, когда ты не просишь ни о чем конкретном, когда ты не можешь ни о чем попросить, потому что, по большому счету, все безнадежно, нельзя ничем конкретным этого исправить. А просить можно только об одном: «Милый дедушка, забери меня отсюда». И мы можем не сомневаться, что уж эта-то просьба будет услышана.

И еще, пожалуй, один из самых печальных чеховских парадоксов: у Чехова отсутствует начисто тема дома. Есть рассказ «Дома», где рисует солдата мальчик, растущий без матери, с несчастным, не знающим, что с ним делать, отцом. Есть рассказ «Дом с мезонином». А больше нет ничего. Дом отсутствует. Дом – всегда плен, всегда ужас. Достаточно вспомнить страшные дома, которые строит отец героя, архитектор, в «Моей жизни».

«Моя жизнь» – последняя попытка расчета с толстовством, с идеями обращения. Толстой хотел написать второй том «Воскресения», и Чехов всегда говорил и Меньшикову об этом писал, что это гениальная повесть (он называл «Воскресение» повестью), но плохо законченная. Уходить в Евангелие, говорил Чехов, – это все равно что делить арестантов на разряды: вот их делят на двенадцать, а почему не на пять? Если ты ссылаешься на Евангелие, сначала докажи, что оно истинно, почему надо ему верить. А если ты не можешь этого доказать, то любая попытка уйти от ответа рассматривается как просто апелляция к старшему. На самом деле это не выход.

Сам Толстой чувствовал недостаточность, половинчатость своего финала, потому и мечтал написать второй том «Воскресения». Он и в 1903 году об этом мечтал, и в 1907-м, и в 1910-м перед уходом мечтает написать второй том «Коневской повести» (первоначальное название «Воскресения»). Но писать ее не было прямой необходимости, потому что Чехов уже написал «Мою жизнь» – историю человека, который решил опроститься, школы строить, крыши красить, и что из этого получилось, какой ад, какое недоверие к себе, какое убийство лучших чувств.

Но в «Моей жизни» есть еще проходной персонаж, который появляется периодически для того, чтобы подчеркнуть общую бездарность существования, и исчезает потом. Это отец главного героя, единственный архитектор в городе, изрекающий пошлости: «Взгляни на небо! <…> Как ничтожен человек в сравнении со вселенной!» – и говорит это так, как будто очень радуется своей ничтожности. «Что это за бездарный человек!» – тут же добавляет любящий сын. Потому что этот человек производит бесконечно отвратительные дома, к чему в городе уже привыкли и называют это его стилем. Начинает он с того, что планирует залу, гостиную, а дальше к ним начинает пристраивать другие постройки. Единого замысла у него нет, и в результате все построенные им дома – жалкие, низкие, косые коридорчики, в которых невозможно существовать.

Лучшего портрета любого русского мировоззрения, любой русской философской системы в то время и придумать нельзя, потому что «архитектор» по Чехову, вообще «дом» по Чехову – это образ жизни, некая жизнеобразующая стратегия. И вся эта жизнеобразующая стратегия всегда строится вокруг одной маленькой мысли, довольно убогой, а к ней прилепляются разные адаптивные пристройки, которые позволяют ей как-то зацепиться за реальность. А сам герой живет вообще в хозяйственной постройке – в сарае, потому что жить в этих домах не позволяют ему ни социальные, ни нравственные чувства

Вот эта ненависть к дому – это ненависть к образу жизни и к тем отношениям, которые люди построили для себя. Там находиться невозможно. Именно поэтому единственный образ мира, который Чехова притягивает всегда, – степь. Степь, бесконечная, описанная в изумительной «Степи», в которой ничего не происходит и тем не менее постоянно интересно. Собственно, «Степь» и манифестировала приход гениального, гигантского писателя. Именно после нее Григорович сказал, что все они, современные беллетристы, недостойны целовать след блохи, которая укусит Чехова. Вполне чеховское, кстати, определение. После «Степи» стал ясен истинный масштаб Чехова.

Чехова постоянно тянет не просто вон из дома. Помните, в «Случае из практики» ординатор Королев приезжает вместо профессора в дом на фабрику и говорит: «Кажется, ни за что не остался бы тут жить… <…> Как в остроге». Вот этот дом как образ убогой, лживой, низкопотолочной, сплющенной жизни у Чехова доминирует везде.

Всегда на простор, всегда вон из любых отношений. Может быть, именно поэтому Чехову присуща и такая понятная нам всем, такая родная для нас всех ненависть к семье. Мы знаем, что Чехов любит собственную семью. Любит Павла Егоровича, с бесконечной нежностью цитирует его дневник: «Пиона расцвелась». Любит мать, с которой ему по-базаровски не о чем говорить. Любит сестру, которую никак не может выдать замуж. И вместе с тем он постоянно, как это подчеркивает Чуковский, пытается назвать полон дом гостей. Но мы-то понимаем: это от невозможности быть со своими, от страшного желания хоть как-то, хоть кем-то разбавить семью. Чехов в семье почти всегда страдает, жалуется на головную боль и уходит из-за стола, потому что ни с кем говорить не может. А чтобы писать, пытается сбежать в продуваемый всеми ветрами мелиховский флигель.

Этот семейный быт, этот футляр, в который человек у Чехова замкнут, – предмет самой большой его ненависти. Семью надо переосмысливать радикально. Может быть, поэтому так неудачна была собственная его семья, когда, уступая, наконец, то ли требованиям собственных привычек, то ли требованиям окружающих, он женится, и женится так неудачно, что это очевидно для всех. Горький с привычной своей грубостью – а он, человек сентиментальный, был очень груб в частных разговорах – сказал, что чеховское «Их штербе», последние его слова, вероятнее всего, означали лишь «стерва», обращенное к жене. И как это ни ужасно звучит, но это тоже вполне чеховская шутка.

Так вот, чеховская ненависть к футляру и есть его ненависть к дому. Ненависть к любым устоявшимся формам жизни, к тем формам жизни, которые больше невозможны. Всё это надо порвать, упразднить, уничтожить. Всё, что имеет свой raison d’être – смысл, причину быть, осмысленное назначение, – всё это мерзко, всего этого больше быть не должно. Я думаю, он был бо́льшим ненавистником устоявшегося порядка вещей, чем Ницше, потому что для Чехова человек исчерпан. И все мы чувствуем эту исчерпанность человека. Вот еще почему Чехов нас так утешает.

Мы все чувствуем, что должны прыгнуть на следующую эволюционную ступень. И, как замечательно сказал Аверинцев: «Двадцатый век скомпрометировал ответы, но не снял вопросы». Мы прекрасно понимаем, что ни фашизм, ни коммунизм, ни любая другая утопия нам не заменит этой рутины. Но это не значит, что эта рутина правильная и что она должна продолжаться. Мы понимаем, что ходить по этому кругу больше невозможно, что человек должен, обязан сделать решительный рывок, иначе его уделом на всю жизнь останется «крыжовник».

Хотя что в крыжовнике дурного? Ведь это все-таки хоть уголок своей уютной жизни, хоть какой-то клок, вырванный у государства, куда можно укрыться от ужасов двадцатого века. Но вот Чехов-то понимает, что ни в какой крыжовник не спрячешься. Крыжовник – это просто еще один футляр. А избавиться в футляре от душного, от вонючего воздуха эпохи невозможно. Тут нужна степь. А все эти препоны, все эти стены, все эти плоские потолки придется ломать.

Чеховская ненависть к понятию дома, к понятию семьи как у всех нигде не выразилась с такой прямотой, как в «Доме с мезонином». «Дом с мезонином» – рассказ, который резко меняет советское представление о Чехове.

Мы привыкли, что Чехов – вечный труженик, поэт труда, что Чехов много работал, что помогал местным крестьянам, что устраивал медпункты. И тут мы читаем «Дом с мезонином», где доказано, что строить медпункты – только добавлять новые звенья к цепи, которой повязаны эти мужики, что вся благотворительность только для самоуважения, что труд отвратителен. А счастье – это когда утром все приходят из церкви, долго завтракают на веранде, перекрикиваются, аукаются в саду, залитом сверкающей росой, и впереди долгий и светлый день, полный абсолютного безделья. Вот это и есть счастье. И если бы каждый взял на себя какую-то долю труда, трудиться бы пришлось не более двух часов в день.

Настоящее добро, настоящее счастье – это Мисюсь и ее мать – добрые, беспомощные, слабые, не могущие минуты прожить друг без друга. Мисюсь идет в малинник, а мама ей кричит «Ау». И больше всего Чехов любит тонкие, слабые, просвечивающие сквозь рубашку руки этой Мисюсь. Тонкое, слабое, непостижимое, ни на что не нужное – вот то единственное, что он любит, вот основа религиозного его чувства. И это религиозное чувство, так тесно связанное с эстетическим, нагляднее всего и яснее всего выражено в облике удивительного дьякона из «Дуэли».

Там, где у Чехова появляется священнослужитель, это либо идиот вроде дьячка Вонмигласова из «Хирургии», либо застенчивый, молодой, робкий, очкастый, ничего не умеющий объяснить, не умеющий найти обоснование своей вере служитель. Но дьякон из «Дуэли» – это самая святая вера, когда он говорит фон Корену: «А вот у меня есть дядька-поп, так тот так верит, что когда в засуху идет в поле дождя просить, то берет с собой дождевой зонтик и кожаное пальто, чтобы его на обратном пути дождик не промочил. Вот это вера!» И это действительно вера, потому что этот неуклюжий, неловкий, не умеющий собственную жизнь устроить дьякон спасает Лаевского.

Мы же понимаем, что фон Корен запросто Лаевского убьет. Мы понимаем, что дуэль – это не столько травестия, не столько пародия на дуэль Павла Петровича с Базаровым, сколько попытка довести ее до конца. Потому что фон Корен, с гениальной проницательностью сделанный Чеховым немцем, ницшеанец-позитивист, но позитивист без ницшеанской поэзии, без ницшеанских мучений и сомнений о Боге, просто позитивист: вижу то, что мне не нравится, – уничтожаю, потому что оно бесполезно.

И в этот момент, когда и железный глаз фон Корена, и железное дуло пистолета смотрят прямо в Лаевского, смешной неловкий дьякон выпрыгивает из канавы, разбрызгивая грязь, и по-заячьи кричит: «Он убьет его!» – и фон Корен промахивается, и пуля едва оцарапывает Лаевскому шею.

И вот в нем-то и спасение, в этом неуклюжем, не умеющем себя объяснить добре, которое в основе своей воспринимает мир не как школу со строгими правилами, и Бога воспринимает не как начальника, а воспринимает мир как одно бесконечное чудо. И тоже ничего не любит делать, а любит праздность, любит разговаривать с теми же зайцами, которые выбегают из-под ног, с птицами, которые выпархивают рядом. Человек, который бесполезное сделал своей профессией. Вот это и есть религиозность, а все остальное, к счастью, абсолютно мимо.

Самое последнее, о чем бы мне хотелось сказать. Вероятно, самое странное, самое наивное заблуждение – думать, будто есть ранний и поздний Чехов. Чехов всегда един, и все его истории – это печальные анекдоты, трагические анекдоты, только подчеркивающие абсурдность жизни.

Ну, например, врач плохо заботился о больнице и сам стал одним из ее пациентов, и сторож его отлупил. Хорошая была бы ранняя чеховская юмореска, только там этот врач попал бы туда спьяну. А у позднего Чехова это «Палата № 6», русофобский рассказ, как сказали бы наши казенные патриоты. Там есть чиновник, вечно мечтающий о недосягаемых орденах. Есть интеллигент, вечно всего боящийся, и больше всего боящийся, что его арестуют, и поэтому сидящий то в подполе, то попадающий в эту палату № 6. Есть врач, который одержим идеями Марка Аврелия, да вместе со своим стоицизмом туда и попал. Есть народ – страшный, жирный мужик, который не имеет никаких человеческих чувств, а только тупо покачивается, когда его бьет сторож Никита. И есть сторож Никита, олицетворяющий собой эту власть.

Но помимо «Палаты № 6» есть огромный мир, в который, кстати, у Чехова выпускают только жида Мойсейку. Чехов достаточно точно угадал и это. И если мы вспомним, что мир не ограничивается палатой № 6, что вокруг есть гигантское поле возможностей, гигантское поле надежды, это и будет самое мощное средство от депрессии, которую нам успешно излечивает Чехов.

«Драма на охоте»: главный русский детектив

Сочинение, о котором сейчас пойдет речь, в самом деле загадочно и, наверное, представляет собой, рискну сказать, наибольший интерес из всего Чехова сегодня, потому что все остальное изучено и перелопачено вдоль и поперек. И только «Драма на охоте» – единственный чеховский роман – остается в стороне от мировой интерпретации, потому что не очень понятно, что с ней делать.

Есть несколько экранизаций этого романа. Одна снята в Венгрии (режиссер Карой Эстергайош), там играет совершенно замечательная, очень красивая Адель Ковач. Есть наш телевизионный фильм 1970 года (режиссер Борис Ниренбург), который так и назывался – «Драма на охоте». Есть черно-белая немая экранизация 1915 года, она, по-моему, и не сохранилась. Но наиболее известен, конечно, фильм Эмиля Лотяну под странным названием «Мой ласковый и нежный зверь», не имеющим никакого отношения к тексту.

С жанром этого чеховского сочинения неопределенность: некоторые называют «Драму на охоте» романом, потому что в 1930-е годы, когда господствовала в литературоведении марксистская скука, считалось, что Чехов не мог всерьез написать детектив. Потом появилась версия, что это пародия.

«Драма на охоте» действительно отдает пародией во многих отношениях. Но Чехов, как всегда, начав с довольно прозаической задачи, прыгнул выше головы.

Мы привыкли к тому, что «Драма на охоте» написана ради денег, помещена в газету «Новости дня», которые Чехов не называл иначе, как «Пакости дня». Печаталась она довольно долго: с августа 1884 года аж по апрель 1885 года. И самое поразительное, что не была замечена никем. То есть это произведение чеховских надежд не оправдало ни в каком отношении. И прежде всего не оправдало в отношении финансовом. Чехов получал во время печатания этого текста еженедельно по три рубля, совершенно ничтожные даже для тех журналистских заработков деньги. При том что этих трех рублей ему, как правило, не выдавали. Он посылал брата, чтобы тот выбивал их из издателя. Один раз вместо трех рублей ему было выдано брюками, которые издатель сшил себе; по счастью, брюки подошли, хотя и были коротковаты. История унизительная, но это 1884 год, у Чехова еще имени нет, даже у Чехонте еще нет имени.

И Чехов эту попытку забыл. Он был вообще болезненно самолюбив. Когда ему напоминали об этой вещи, он морщился, корчился, сам не вспоминал о ней никогда. Во всей переписке нет ни единого после 1884 года упоминания о ней. Он стыдился ее так же, как любого своего провального, неудачного начинания. Что говорить, если пьесу «Безотцовщина», огромную, написанную им в восемнадцать лет, он прятал всю жизнь. И это пьеса, которая называлась то «Платонов», то «Безотцовщина», долгие годы пролежала непоставленной, неэкранизированной и, по сути дела, непрочитанной.

Когда в 1970-е годы вышел фильм Лотяну, «Драму на охоте» стали перечитывать – и открылись бездны. Вот об этих безднах мы и поговорим.

Начнем с того, что Чехов в первой половине 1880-х годов находится в сомнениях относительно своего литературного поприща. То, что он будет писать, очевидно. Но в каком жанре он будет писать, непонятно. Он предпринимает разные попытки, очень разные жанровые пробы. Как правило, он подписывается в это время «Человек без селезенки» – селезенка, как известно, может лопнуть со смеху. И многие его ранние рассказы по цинизму своему, по онтологическому абсурдистскому юмору смешны до такой степени, что мы и посейчас улыбаемся, вспоминая «Лошадиную фамилию», «Хирургию», «Злого мальчика», или крошечные замечательные афоризмы, разбросанные в тогдашних «Осколках», «Стрекозе», или крошечные пародии, как, например, «Летающие острова. Соч. Жюля Верна. Перевод А. Чехонте», – он всё пробовал.

И вдруг пишет сентиментальный мелодраматический рассказ про позднюю любовь «Цветы запоздалые». Пишет «Тоску». Пишет «Спать хочется», довольно страшный триллер 1887 года. И только оглушительный провал или, во всяком случае, замалчивание «Драмы на охоте» лишило нас русской Агаты Кристи.

Ведь вот в чем, собственно, проблема: в России никогда не приживались традиционные жанры. Мы много говорили с вами о том, что русская литература – это мосластая, тяжелая рука в западной лайковой перчатке. Так вот, Чехов гениально умеет выворачивать чужие сюжетные схемы. Как сказал когда-то филолог Андрей Шемякин, Чехов – первый русский постмодернист. Он берет замечательные чужие образцы и выворачивает их наизнанку, давая им абсолютно противоположный смысл. В рассказе о бедной девочке он делает ее убийцей (Варька в «Спать хочется»). Рассказ о бедном мальчике он разворачивает как молитву, потому что письмо Ваньки Жукова «на деревню дедушке» – это, безусловно, письмо Богу. Он жестоко пародирует практически во всех пьесах традиционную фабульную драматургию: герой «или женись, или застрелись». Чеховская драматургия – это наш принципиальный ответ на событийную пьесу. Это наш русский, бессюжетный, безначальный и бесконечный лирический абсурд.

Точно так же поступает Чехов и с детективом. Чехову в этот момент действительно очень нужны деньги. Но еще нужнее, пожалуй, официальное признание. И когда он берется за детектив, он немедленно задает себе вопрос: а какой сюжетной схемы еще не было?

Мы говорили не раз о сюжетных схемах детектива. Так вот, вариант «убил писатель» впервые опробован Чеховым в 1884 году. И впервые, наверное, дана двойная обманка. Ну кто будет, читая вещь в газете, помнить, о чем было неделю назад, кто будет на эту двойную обманку обращать внимание? Все запомнят только, что убил автор повести. А что он, может быть, и не убивал никого – это ни до кого и не дойдет. Потому что на самом деле вещь гораздо глубже, чем нам кажется даже сегодня.

А чеховская идея как раз и состоит в двойной обманке, которую мы сейчас подробно разберем.

По сложившейся версии, убийца – Камышев, автор повествования. «Драма на охоте» отличается с самого начала великолепным сочетанием, с одной стороны, почти пародийного гротеска, с другой – очень сильных приемов. В этом весь Чехов – у него много сильных приемов именно страшного, именно триллера. И пресловутая амбивалентность на Чехове может быть показана просто классически.

«Драма на охоте» напоминает монолог человека, до глубины души потрясенного, но все время пытающегося смеяться над собой, все время пытающегося высмеивать собственные приемы. Посмотрите, как безупречно с точки зрения детектива решено начало «Драмы на охоте».

Есть пять элементов, которые нагнетаются со страшной силой. Во-первых, у нас есть старая запущенная усадьба. Без старой усадьбы не обходится ни один классический детектив. Во-вторых, у нас есть дурное предзнаменование: гроза разражается в самом начале, Зорька, лошадь героя, спотыкается на въезде в усадьбу. Естественно, рядом стоит старый крестьянин, который ни с того ни сего ему говорит: «Дурной знак, барин», – хотя видит его, кажется, впервые.

Третья обязательная примета триллеров и третья примета нагнетания в детективах – страшное количество фриков, и фрики действительно населяют эту вещь невероятно густо. Возьмем хоть страшную лысую старуху Сычиху, притворяющуюся глухой, про которую сказано, что про нее смерть забыла, которая обитает в покоях графа Карнеева и обворовывает его так профессионально, что ни одной нычки ее так и не удается найти.

Четвертая примета – таинственный незнакомец, Пшехоцкий, поляк, к которому граф Карнеев привязан таинственной какой-то силой. И красавица Оленька имеет таинственного отца-лесничего, давно рехнувшегося на теме запертых дверей. Сцена безумия лесника продирает вдоль спинной кости, как говорил Тургенев.

Гроза – пятая примета, пятое обстоятельство. Природа сама подчеркивает, что сейчас что-то будет уже. Ужасное нагнетается. Сначала дикая жара. Все совершенно теряют представление о времени. Потом такая же дикая гроза, безумная. Во время этой грозы герои укрываются в домике лесничего. И раздается его слабый, дрожащий голос из-за двери: «Митька, поди, подлая твоя душа, запри двери!» И это повторяется все время: «Двери заперты? А сарай заперт? А окна заперты?»

Вот эти пять обстоятельств: фрики, безумцы, усадьба, дурные предзнаменования, погода – все это вместе создает такую густую концентрацию ужаса в начале «Драмы на охоте», что это можно при желании принять за пародию. Тем более что у нас есть с самого начала заданная пародийная фигура графа. Но размышления Камышева по дороге в усадьбу не пародийны, внутренние монологи Камышева не пародийны. Его отношение к людям, с одной стороны, достаточно циничное, а с другой стороны – абсолютно чеховское, непародийное. Более того, если мы с самого начала обратим внимание на личность Камышева, на некоторые его приметы, мы заметим вопиющую амбивалентность, опять-таки позволяющую приписать двоякую трактовку всем его словам.

Мы помним, какое главное противоречие замечает издатель в его облике. В Камышеве с самого начала обращает на себя внимание одна деталь. Он колоссально физически силен – даже лицо его названо мускулистым. Но дверь он открывает, как пальцами берет бабочку. И шляпу он кладет нежным движением, как будто гладит. И все его движения имеют характер невероятной нежности, мягкости, осторожности. И это тоже можно трактовать амбивалентно. С одной стороны, это черта убийцы – невероятная сила при какой-то крадущейся аккуратности. С другой – черта невероятной нежности и деликатности. И от того, с какой стороны мы взглянем, при каком освещении, зависит наше дальнейшее отношение к персонажу.

Второе противоречие, на которое издатель сразу обращает внимание. Камышев не говорит ему, зачем он написал роман. Он говорит: «Ну да, я бывший судебный следователь. Сейчас прожился до копейки. И написал ради гонорара. Никаких других побудительных мотивов у меня нет». При этом издатель обращает внимание на его по последней моде костюм, перстень и брелок. Один этот брелок стоит больше, чем все, что находится в комнате издателя. Камышев, бывший судебный следователь, не позаботился даже о том, чтобы создать сколько-нибудь приличную легенду. Когда он говорит о гонораре, словно тень пробегает по его лицу. Он ведет себя как человек, совершенно не умеющий лгать. И лгать ему, замечает издатель, приходилось, видимо, нечасто. Это замечание должно сильно подкосить наше доверие к главной версии повести, к тому, что Камышев убил.

Более того, есть еще одно замечание, которое, как всякая деталь в детективе, – а у Чехова работает всё, – должно насторожить читателя, и настораживает. Издатель произносит:

Каштановые волосы и борода густы и мягки, как шелк. Говорят, что мягкие волосы служат признаком мягкой, нежной, «шелковой» души… Преступники и злые, упрямые характеры имеют, в большинстве случаев, жесткие волосы.

И надо сказать, эта доброта и правдивость Камышева бросаются в глаза. Когда Ольга говорит ему, что ей нужны деньги, что она любит богатство, при всем ее очаровании Камышева всякий раз настораживают эти слова. И убивает он ее якобы из-за того, что она ему предложила план: она выйдет замуж за графа и при этом будет спокойно изменять ему с Камышевым. Вот после этого «Я схватил маленькое, гаденькое существо за плечо и бросил его оземь, как бросают мячик».

Что нам важно в «Драме на охоте», когда мы рассматриваем собственно сюжет? Восходит он, и на это сам Чехов ссылается, к роману Альфонса Доде 1874 года «Фромон младший и Рислер старший». История, к которой мы будем возвращаться, потому что Урбенин как раз и назван Рислером: «Он, как Рислер-старший в романе Альфонса Доде, сияя и потирая от удовольствия руки, глядел на свою молодую жену…» Роман этот широко известен, это одна из самых известных книжек Доде дотартаренского периода, такая жестокая, слюняво-кровавая мелодрама.

У Чехова история довольно проста: есть старый влюбленный в Оленьку Скворцову управляющий графа Карнеева. Фамилия его Урбенин, что, конечно, отсылает нас к самому известному женоубийце русской литературы – к Арбенину из лермонтовского «Маскарада». Урбенин нарисован самыми отталкивающими красками, самыми неприятными. Это вам не Марков Леонид с внешностью классического старого льва, как он сыгран в «Ласковом и нежном звере» Лотяну. У чеховского Урбенина огромные оттопыренные уши, которые видны сзади, при этом еще подчеркиваются его жирненький затылок и потные руки. Он пьет. А пьет потому, что влюблен в Оленьку и боится ей об этом сказать. А он пить-то не умеет. Вот перед ним граф, который пить умеет. Собственно, не умеет ничего другого. А этот несчастный Урбенин – он даже от рюмки хересу краснеет и потеет, эта деталь – рюмка хересу – Чеховым все время подчеркивается.

Понятно, почему он нарисован таким отталкивающим: люди, как мы помним из Толстого, не любят обиженных ими, а наш герой подставил Урбенина под убийство. Но совершил Урбенин убийство или нет – мы не знаем. И об этом тоже надо помнить. Опущена завеса.

Дальше есть типичная чеховская героиня. Почему типичная?

Женщины Чехова делятся в общем на три категории.

Это немногочисленный отряд ангелов. Ангелов, похожих на трех сестер. Хотя и эти три сестры довольно забавны.

Это дуры, или душечки, условно говоря.

Это хищницы. Хищницы, подобные Полозовой из «Вешних вод» Тургенева. И вот Ольга – это серьезнейший вклад Чехова в развенчание образа демонической женщины.

Ольга мечется между тремя мужчинами, а если бы было больше, то было бы и больше. Помните, как говорит Билибин про Элен Курагину: «Молодец женщина! Вот что называется твердо поставить вопрос. Она хотела бы быть женою всех троих в одно и то же время». Ольга, раскрывающаяся нам постепенно, послойно, в лучших стайроновских традициях, – бездонная низость. Постепенно совлекаются покровы, и мы видим всё более и более наглое чудовище.

Сначала мы видим очаровательную дуру, которая, вбегая в красном платье, поет, что очень важно, высоким, визжащим сопрано, поет, естественно, «Люблю грозу в начале мая…», потому что в начале мая в грозу все и происходит. Потом признается, что боится грозы:

Гроза убила у меня мою мать… В газетах даже писали об этом… Моя мать шла по полю и плакала… Ей очень горько жилось на этом свете… Бог сжалился над ней и убил со своим небесным электричеством. <…> Мать моя теперь в раю.

Потом сообщает герою:

Мне кажется, что и меня убьет гроза когда-нибудь и что и я буду в раю… <…> Мне вот как хотелось бы умереть. Одеться в самое дорогое, модное платье, какое я на днях видела на здешней богачке, помещице Шеффер, надеть на руки браслеты… Потом стать на самый верх Каменной Могилы и дать себя убить молнии так, чтобы все люди видели… Страшный гром, знаете, и конец…

«А в обыкновенном платье вы не хотите умирать?» – усмехается Камышев, который уж влюблен, хотя старательно скрывает, и потому ведет разговор в довольно сальном тоне: «Ваше теперешнее платье лучше всяких модных и дорогих платьев… Оно идет к вам. В нем вы похожи на красный цветок зеленого леса». «Нет, это неправда! – наивно вздохнула Оленька. – Это платье дешевое, не может быть оно хорошим». Для нее ценность вещи определяется всегда в рублях, всегда конкретно. И тут уже мы начинаем замечать, что не так все хорошо у этой простушки. Потом Камышев узнаёт, что она ответила Урбенину согласием, деньги якобы нужны ей на лечение отца. Камышев говорит: «Сколько вам нужно на лечение отца? Возьмите у меня! Сто?.. двести?.. тысячу?» – «Зато ведь он меня любит… Его любовь надежная», – говорит Оля, невинно надувая губки. При этом (вот это редкая для Чехова прямая эротическая деталь) Камышев представляет себе, как старческие руки Урбенина, жесткие руки, будут «царапать молодое, только что еще начавшее жить женское тело». Вот замечательная фраза!

В Ольге тоже есть противоречие, которое бросается в глаза. Это ее детское, по-детски миловидное, еще подростковое лицо и на редкость развитые формы, что замечает граф Карнеев. Вся ее детскость и наивность – хорошо просчитанная маска. Это именно хорошо развитые формы. Правда, начисто лишенные какого-то человеческого содержания.

Муж быстро ей надоедает, естественно. И она бежит к графу, причем явно врет (мы, во всяком случае, думаем, что врет), что Урбенин ее бил. При этом она постоянно закатывает графу истерики, потому что она и графа не любит, а любит нашего следователя. Камышев уже все про нее понял и, проведя с нею десять минут в беседке (понятно, чем они занимаются), дает ей четвертной билет: «Это я плачу тебе за сегодняшнюю любовь», – цинично говорит Камышев. Но поскольку Оленька очень глупа и не знает, что такое «продажная женщина», вместо того чтобы оскорбиться, она четвертной берет. Это можно объяснить ее невинностью, как объясняет Камышев. Можно – тупостью. А можно – жадностью, что, пожалуй, оптимальное объяснение.

Дальше случается роковой пикник на охоте, во время которого у Оленьки с Камышевым происходит решительное объяснение.

Урбенин уже уволен с места за постоянное пьянство, отослан в ближайший город, переехал туда вместе со своими детьми от первого брака, там медленно спивается (потом этот медленно спивающийся человек с двумя детьми плавно переехал у Чехова в «Анну на шее». «Анна на шее» – «Драма на охоте» – не случайный параллелизм даже в названиях), получает от графа сто рублей на детей. Этого оскорбления он уже снести не может и приходит на пикник, чтобы графу эти сто рублей в лицо бросить. Но, идучи через лес, находит окровавленную Ольгу. И, естественно, поскольку он с кровью на руках выходит к присутствующим, все считают его убийцей.

А вот дальше у нас серьезные расхождения. Дальше мы не знаем, кто, собственно говоря, Ольгу убил. Подозревают троих. Подозревают Камышева, и это подозрение сам Камышев, как судебный следователь, немедленно отводит; но редактор-издатель ему эту версию и рассказывает. Подозрение второе, тоже чрезвычайно занятное, – это Урбенин. И подозрение третье – это одноглазый мужик Кузьма, который у графа на посылках, у него тоже руки в крови, поддевка, самое главное, в крови. Он говорит, что какой-то барин остановился рядом с ним и руки вытер об его поддевку. Кузьма – хороший подозреваемый или, во всяком случае, хороший свидетель: он «галстух» этого барина запомнил. Но на следующий день, после того как Кузьма дает эти показания, его в камере находят удушенным. И ровно перед этим наш судебный следователь Камышев разрешил арестованному Урбенину прогуливаться по всему острогу. Тогда-то главного-то свидетеля и нашли задушенным. И тут возникает естественный вопрос: а кто же придушил Кузьму?

Редактор абсолютно убежден, что придушил его судебный следователь Камышев. А у нас есть на этот счет разные мнения. У нас есть аргумент против того, что Камышев убивал. Мы понимаем это благодаря трем обстоятельствам, которые, в общем, из чеховского текста достаточно ясны.

Первое обстоятельство косвенное, на него можно не обращать внимания: Камышев – человек, который не умеет лгать.

Аргумент второй, тоже косвенный. По большому счету, у Камышева нет мотива. Ольга и так в его распоряжении. А если он убил в состоянии аффекта, так на этот счет у Чехова есть замечательная сноска. Камышев говорит: «Теперь ведь и курят, и чай пьют под влиянием аффекта. <…> Жизнь есть сплошной аффект… так мне кажется». То есть аргумент насчет аффекта не срабатывает: ну с чего ему убивать Ольгу?

У Урбенина-то есть мотив. У Камышева мотива нет. Правда, для того чтобы навесить на него побольше грехов, Чехов нам подпускает и здесь достаточно качественную деталь. Оказывается, во время первого кутежа с графом на первых страницах «Драмы на охоте» Камышев избил до полусмерти одного мужика, причем не помнит, как он это сделал. Об этом ему рассказывает уездный врач Вознесенский по прозвищу Щур, потому что он щурится все время: «Рана ушибленная, повыше лба, на границе с волосистой частью… До кости хватили, батенька!»

И еще один аргумент против Камышева. Во-первых, он добил раненого кулика. А во-вторых, он пристрелил своего попугая, потому что этот попугай, тоже, видно, начитавшийся криминальных романов, все время кричит у него над ухом: «Муж убил свою жену».

Но, помилуйте! То, что попугай кричит «Муж убил свою жену», не должно бы, по идее, раздражать Камышева, если он настоящий убийца. Ведь «муж убил» – это Урбенин убил. Поэтому эта косвенная улика – что Камышев может под горячую руку убить – как-то не очень работает. Во-первых, он не помнит, бил ли мужика. А во-вторых, попугай все-таки не Оленька.

Наконец, у нас есть третий, очень сильный контраргумент, на который почему-то читатели Чехова обычно не обращают внимания. В повести, которую принес Камышев, огромные куски текста вымараны, в одном сквозь вымарку можно прочесть слово «висок» (именно в висок была ударена Оленька), а еще напротив одного вымаранного куска, где как раз описывается предполагаемая сцена убийства, нарисована белокурая (не очень понятно, как пером можно нарисовать белокурую) женская головка с искаженными от ужаса чертами. В самом сложном моменте не было ста сорока строк вымарки. Эту деталь Чехов подчеркивает – сто сорок строк, которые повествуют об убийстве.

Неужели, нарисовав в черновике искаженную болью женскую головку, судебный следователь вот так понесет издателю этот текст? Наверное, он нашел бы возможность отдать рукопись или в переписку, или в тогда уже существующую перепечатку с тем, чтобы скрыть следы своего преступления. Поэтому все улики против Камышева довольно слабые. И гораздо понятней другое: он же говорит: «…в эти минуты мне казалось, что я действительно люблю ее, люблю любовью мужа, что она моя и судьба ее лежит на моей совести… Я увидел, что я связан с этим созданьем навеки, бесповоротно». Какая ему жизнь после смерти этой женщины?

На самом деле его повесть – всего лишь форма самоубийства, всего лишь желание пострадать. Он пишет это плохо завуалированное признание, причем самый непроницательный человек легко догадается, что это признание ровно для того, чтобы покончить со своей надоевшей жизнью, чтобы пострадать, может быть, чтобы пойти в каторгу, чтобы изменить это страшное вязкое существование – чего-то ему хочется другого. И вот это – как раз двойная обманка. Потому что, воля ваша, прочитавши двухсотстраничный монолог Камышева, мы не можем поверить, что Камышев убил. И вот это та самая чеховская амбивалентность, которая позволяет нам прочесть этот детектив как детектив принципиально нового типа. У нас нет окончательного ответа. Мало того, что у нас есть преступление без наказания, мы же, в общем, по двум намекам очень точно понимаем, что убил Урбенин.

Во-первых, фамилия восходит к Арбенину, который убил-таки Нину. Во-вторых, он восходит к Рислеру, который хоть и не убил свою Сидони, но нашел в себе силы публично с ней расправиться, а потом покончил с собой, узнав, что она изменяла ему с собственным братом.

Это очень принципиальный момент – прозревший обманутый муж. Прозревший и наказавший жену. Безусловно, просто так Чехов сравнения Урбенина с Рислером не употребил бы. Мы вполне можем поверить, что убил Урбенин, и с большим трудом – что убил Камышев, именно потому, что Камышев, как он нам дан, человек недурной.

Так что, по всей видимости, и здесь камышевская амбивалентность явлена нам довольно наглядно. И самое главное, что бы Камышев ни делал, он всех жалеет. Что бы он ни говорил, а говорит он много циничных вещей, все-таки в основе всего, что он пишет, лежит всегда сострадание к человеку, лежит человеколюбие. Конечно, такой человек, вспылив, в состоянии аффекта может убить и маленькое гаденькое существо. Но повторим, что к концу повествования герой глубоко в Ольге разочаровывается. Разочаровывается именно потому, что видит всю глубину ее падения. Такой человек может убить любимое существо. Но ЛЮБИМОЕ существо. А вот убить презираемое существо он не способен.

Поэтому «Драма на охоте» обретает причудливую двойную перспективу, удивительный чеховский двойной скрещенный взгляд на вещи. Если Камышев не убивал на самом деле, а убил Урбенин, то какую же глубину и красоту приобретает его поступок с этой его исповедью! Когда, чувствуя вину свою за все происшедшее и тоску свою от разрушенного идеала, он просто не хочет больше жить и по-достоевски ищет страданий.

Вот главный вывод, главный эффект, который возникает у нас после этой исповеди.

Как замечает издатель, господин Камышев очень любит всякого рода рассуждения. Замечает с пренебрежением. Но рассуждения господина Камышева – это во многом заветные мысли самого Чехова, которые мы найдем почти во всей его поздней прозе. Это и размышления о всеобщей продажности, и довольно циничные слова о женщинах, это удивительные слова о лесах и о том, что люди вечно ищут какой-то правды, а правда вот она, вечно спорят о Боге, а Бог вот он. И как было бы хорошо, если бы все пришли в эти леса и поразились бы им!

Таким образом и возникает эта двойная перспектива. Если не убивал Камышев, то это верные, прекрасные авторские слова, а если он все-таки убил, то это злая и пошлая демагогия. И вот в этом-то, собственно говоря, весь Чехов, потому что злой и пошлой демагогией одним щелчком пальца могут предстать любые слова.

Представьте себе любой текст, самый лучший, написанный убийцей, и вы поймете, как много пошлости и демагогии в этом тексте. Чехов открыл здесь не только феномен «Убийства Роджера Экройда», но открыл феномен, описанный впоследствии Борхесом в рассказе «Пьер Менар, автор “Дон-Кихота”»: если автором «Дон Кихота» был не испанский авантюрист, а французский филолог девятнадцатого века, книга приобретает совершенно иную коннотацию – media is the message. От автора, от угла зрения зависит все.

И «Драма на охоте» в этом смысле толкнула русскую литературу очень здорово вперед. Но из-за того, что этот великий текст не был вовремя правильно прочитан, наша Агата Кристи у нас не появилась. Надеюсь, что хоть теперь мы благодарно перечитаем это отложенное для нас сокровище.

Владимир Короленко

«Дело Бейлиса». Последний акт

Дело Бейлиса, самый, наверное, громкий процесс в николаевской России, продолжает почему-то будоражить умы.

Когда Морис Сэмюэл или другие замечательные люди писали об этом деле в 1950–1960-е годы, они оговаривались, что эта история должна была бы быть известна не менее, чем процесс Дрейфуса, но почему-то прочно забыта.

Но как только с России слетел чрезвычайно легкий, как выяснилось, и неглубокий покров цивилизации, дело Бейлиса оказалось не просто востребованным – оно оказалось одним из самых обсуждаемых вопросов. Вот вышла в издательстве «Русская идея» сравнительно недавно прелестная книга Михаила Назарова «Убиение Андрея Киевского. Дело Бейлиса – “смотр сил”». Это 2006 год. Здесь старательно опущены все свидетельства невиновности Бейлиса, зато половину книги составляет подробный разбор дня сегодняшнего, где без единого доказательства доказывается, что евреи жизненно нуждаются в христианской крови, и только этим, по-видимому, и объясняется пребывание евреев в России, тогда как все они должны были убраться в свой Израиль.

Дело Бейлиса – история удивительная по двум параметрам. Самое удивительное в ней то, что оно вообще могло состояться и дойти до суда. Не имея ни единого обвинения, сколько-нибудь доказанного, министр юстиции Щегловитов и его исполнительные друзья сумели довести это дело через два с половиной года после убийства Андрюши Ющинского, имевшего место 12 марта 1911 года, до публичного слушания.

Вторая особенность этого дела в том, что оно просто смехотворное. Вот это, пожалуй, самое страшное. Мальчик, который был убит ужасным образом: по одним данным – 42, по другим – 47, колотых ран, к тому же нанесенных после того, как он был оглушен кастетом и удавлен. Гибель еще двух детей, которые виновны только в том, что с ним играли. Судьба самого Бейлиса, который два года просидел абсолютно ни за что. Вся Россия поделилась пополам – свидетельством этого пополамного деления стало противостояние двух братьев Маклаковых. Один из них, Василий Алексеевич, возглавлял адвокатскую бригаду на суде, а другой, Николай Алексеевич, министр внутренних дел, был ярым сторонником антисемитской ритуальной версии и делал все для того, чтобы Бейлиса потопить.

Весь этот кошмар, вся эта стилистика абсолютно бульварного листка, не говоря уже о страшном сочетании подробностей идиотски смешных и чудовищно кровавых, превращает дело Бейлиса в сценарий идеального триллера или в потенциально хороший роман. Хотя я не считаю хорошим романом книжку Бернарда Маламуда «Мастеровой» (1966) по материалам дела Бейлиса, потому что Маламуд – хороший американский писатель, но он писатель американский, он изучал дело по газетным публикациям и по трехтомнику, который издала «Киевская мысль», и совершенно не может представить, что такое быть в России евреем. Как сказал когда-то польский диссидент Адам Михник: «Ни за что не променяю роль еврея в Польше – интересный вызов!» Для того чтобы писать о деле Бейлиса в России, нужно, конечно, в этом деле вариться.

А дело Бейлиса не закончено, как вы знаете. Ведь до сих пор не опровергнут никем вердикт присяжных, согласно которому у евреев имеются случаи ритуального убийства, до сих пор повторяют, что присяжные практически, как говорят преферансисты, «разложились впополаме», – они не смогли дать ответа о ритуальных убийствах, сказав, что, по всем свидетельствам, евреи принимают в них участие, не смогли назвать настоящего убийцу. И только конкретный Бейлис был признан невиновным – за недостатком улик; вот это очень принципиальный момент. Дело Бейлиса не кончилось, как не кончился российский антисемитизм, как не кончилась российская темнота, в которой этому антисемитизму так вольготно.

Почему вообще возникли предпосылки к этой достаточно парадоксальной истории? Почему в России 1911 года – уже пять лет прошло после того, как во Франции торжественно оправдан Дрейфус, и примерно 650 лет после того, как была издана знаменитая булла папы Иннокентия 1247 года, согласно которой евреи не причастны к кровавым жертвоприношениям, – это дело возникает?

И вот здесь нам придется сделать экскурс в природу русского антисемитизма. Русский антисемитизм – вещь, которая сама по себе не вызвана никакими теоретическими причинами. Она глубоко духовна, подсознательна, она коренится в какой-то страшной исторической трагедии.

Когда-то Василий Шульгин, очень талантливый человек, разделил всех антисемитов на теоретических и практических. Некоторые не любят евреев конкретно, то есть желают бить им морду, другие имеют к евреям теоретические претензии. Но тем не менее и те и другие ощущают какой-то страшный, непобедимый зов крови, который ведет к этим странным выводам. Почему? Откуда? Как это случилось? Ведь, в конце концов, «кровавый навет» родился не в России. До восемнадцатого века русским вообще мало дела было до евреев, потому что и евреев, собственно, никаких не было. Это уж после одного из разделов Польши, когда Западная Украина оказалась вдруг в составе империи, возникла тема русского антисемитизма. Петр I, правда, писал о крайней нежелательности евреев на государственной службе, но именно он ввел Петра Шафирова, по происхождению польского еврея, в эту самую государственную службу. И до правления Екатерины никто о евреях, по большому счету, не помышлял. Но именно в девятнадцатом веке знаменитое Велижское дело (1823–1835), знаменитое Самарское дело (1882), знаменитое Кутаисское дело (1858–1859) – все они почему-то очень глубоко вкоренили в России вопрос о «кровавом навете».

Разумеется, вся прогрессивная русская интеллигенция, ужасно собою гордясь, евреев защищала и черту оседлости ругала. Но почему-то «кровавый навет» в головах многих русских оставался абсолютно бессмертным.

Живучесть этого навета и таинственные иррациональные отношения русских и евреев, пожалуй, нигде так явно, как в деле Бейлиса, не просматривались.

Каковы были предпосылки к этому делу?

В той России правительство сделало, как всегда, страшную и категорически неверную ставку – оно поставило на идиотов. Почему-то представлялось Николаю II, что чем больше будет в России суеты, темноты, суеверий, пустых разговоров, бессмысленных слухов, чем более отодвинется вопрос об интеллектуальном просвещении России, тем это будет лучше. Я полагаю, что это влияние отца, а на отца повлиял более всех Победоносцев, который придерживался той версии, что чем меньше в России будет университетов, тем меньше в ней будет революционеров.

Идея того, что просвещение страшно, – это идея абсолютно вечная. Именно невежество есть идеальная среда для формирования страшного кровавого слуха, который в результате всю Россию почему-то завоевал.

Проблема в том – вот это тоже очень важный аспект в деле Бейлиса, – что абсолютно никто из обвинителей в виновность Бейлиса не верил. Да и «кровавый навет» всерьез принимали очень немногие. Когда будущий фигурант дела Бейлиса Сергей Махалин, студент, агитировал за оправдание Бейлиса на киевских фабриках, максимум того, что он мог услышать, по его воспоминаниям: «Евреи вообще дело темное. Что они там делают со своей мацой – непонятно». Короленко пишет в своем очерке «На Лукьяновке (Во время дела Бейлиса)»:

…метет улицу «потомственный» мещанин старого города. Мы подходим к нему, отрываем его от полезного занятия, спрашиваем дорогу и кстати осведомляемся о том, какого он лично мнения об убийстве Ющинского. Он кладет метлу на левую руку, показывает, как нам выйти на Половецкую улицу, и затем, принимаясь опять за метлу, отвечает равнодушно:

– Ну-у… что тут… Никто тут на Бейлиса не думает… Были такие, что сделали и без жидов…

Он продолжает:

Газеты отмечали, что во время судебного осмотра усадьбы Зайцева по адресу Бейлиса раздавались со стороны соседей голоса привета и участия… На суде иные тоже кланяются Бейлису.

Зато идею «кровавого навета», всю идею бейлисовского процесса абсолютно точно сконцентрировал в своих тогдашних письмах и статьях Василий Васильевич Розанов, чем внес существеннейший вклад в уничтожение репутации русского правосудия и русской журналистики. Его книга, составленная из тогдашних его статей, например из громкой статьи «Андрюша Ющинский», книга, которая называется «Обонятельное и осязательное отношение евреев к крови», прямо утверждает одно: да, прямых улик против евреев у нас нет, но признать, что процесс Бейлиса сфальсифицирован, – значит подарить евреям такую победу, значит дать им в руки такой аргумент, значит так скомпрометировать сегодня русское православие и русскую империю, что одним Бейлисом можно и пожертвовать. Евреев пора окоротить, потому что печать находится в руках евреев, университет – в руках евреев, деньги, что самое страшное, в руках евреев. Не важно, виноват или не виноват Бейлис, Бейлиса надо осудить для того, чтобы евреи не получили в России всех прав, потому что, как пишет тогда же Розанов, после того как еврей получит всю власть над Россией, Россия умрет, останется один «остов, никому не нужный и всеми плюнутый». Пуришкевич, один из главных идеологов процесса, в это же самое время кричит со всех трибун: «Если сейчас евреи победят, то вы же (обращается он к либералам), вы потом падете первыми жертвами!»

Вот именно этими самыми лучшими соображениями и было продиктовано участие многих интеллектуалов в деле Бейлиса. Вот после всех этих рассуждений вполне понятно становится, почему бо́льшая часть российской интеллигенции в публицистике настаивала на том, что Бейлис виновен. Потому что не важно, виновен ли он на самом деле. И по большому счету, никому не важно, кто убил Андрюшу Ющинского.

Андрюша Ющинский, который носил фамилию бабушки и которому следовало бы по отчиму называться Приходько, был сыном киевской торговки фруктами, которая хорошо если вырабатывала в день 80 копеек, а муж ее, второй ее муж или, точнее, первый законный муж Лука Приходько был переплетчиком. Андрюша Ющинский был мальчик очень странный. И, может быть, именно в вопрос о том, что это был за мальчик, и упирается значительная часть расследования.

Андрюша Ющинский фактически канонизирован, существует служба на могиле блаженного Андрея, существует молитва блаженному Андрею: «Умученный от жидов отроче, моли Бога о нас». «Умученный от жидов» – это было написано уже на венке, который положили в апреле на его могилу. Уже с апреля 1911 года прокламация «Бей жидов – настало время!» была чрезвычайно популярна: Андрюша Ющинский рассматривался всеми исключительно как невинная жертва.

То, что он жертва, совершенно очевидно, но мальчик был действительно непростой. Во-первых, у него была странная привычка гулять по ночам, за это у него была кличка Домовой. Он часто говорил, что у него есть ружье, только он не мог достать к нему пороху. Говорил, что хочет стать священником, потому что ему нравится облачение. Главной его мечтой была мечта найти отца. Отчим очень любил, но баловать его не мог, потому что работал шесть дней в неделю, а на седьмой, как нормальный переплетчик, предпочитал питие общению с семьей. Но Андрюша Ющинский выдумал себе отца, выдумал себе прекрасный, сияющий образ отца, который пошел на Японскую войну и там пропал. И Андрюша был уверен, что через каких-то друзей, через тех, кто служил с отцом на Дальнем Востоке, можно будет каким-то образом с ним встретиться.

Впоследствии стало выясняться, и особенно стало выясняться благодаря разысканиям киевского Пинкертона, станового пристава Красовского, что Андрюша Ющинский состоял в близких отношениях с бандой Веры Чеберяк, которая, собственно, его и убила. Появились слухи, которые распространил парикмахер Швачко, который сидел с вором Рудзинским в полицейском участке и слышал разговоры, что байстрюк, то есть незаконнорожденный, Андрюша использовался как наводчик, и пришили байстрюка потому, что он собирался рассказать о делах этой шайки.

Что именно знал Андрюша Ющинский и что он собирался рассказать, мы теперь уже не узнаем никогда, потому что следственных мероприятий по горячим следам не было, а все люди, которые пытались их провести, в частности все первые киевские следователи, которые занимались делом до лета, были отстранены: одних сумели ловко скомпрометировать, подсунув им ложные улики, других отстранил Александр Лядов, личный представитель министра юстиции, вице-директор 1-го уголовного департамента, который приехал в Киев и направил розыск на ритуальный след. Как бы то ни было, реальные следственные мероприятия закончились к осени 1911 года. А в августе 1911 года стало некого и допрашивать.

Андрюша Ющинский ушел из дома примерно в 8 утра 12 марта, в школу не пошел, что редкость – обычно он занятия не пропускал. И отправился он почему-то в Лукьяновку, то есть практически через весь город на другой берег Днепра в темное место, к которому вплотную подступает гнилой лес, в темный район Киева, где жили преимущественно воры или простое, бедное, забитое население. Два фонарщика, муж и жена, видели, как Андрюша пришел в Лукьяновку и как он играл с Женей Чеберяк, младшим сыном Веры, имевшей агентурную кличку Верка-чиновница.

Верка-чиновница – скупщица краденого, это официальное ее занятие, – действительно была провокатором, более того, намекала несколько раз на то, что она в курсе убийства Ющинского, и уж по крайней мере знает, кто это сделал. Но на суде она заняла твердую позицию полного своего неучастия.

Дальше существует версия, да что-то слышали и фонарщики, что Андрюша поссорился с Женей, и Женя ему сказал: «А я вот донесу, что ты в школу не пошел!» А Андрюша сказал: «А я донесу, что твоя мать – скупщица краденого и у вас дома стоит несгораемая касса!» После этих слов Женя Чеберяк побежал к матери.

Что уж такого мог рассказать Андрюша Ющинский про Веру Чеберяк, неизвестно. Скорее всего, он действительно решил, условно говоря, выйти из дела. Предполагалось, что он должен поучаствовать в ограблении Киевского собора, возможно, Казанского, возможно, другого – об этом тоже история умалчивает. Ввиду своего малого роста (для двенадцатилетнего мальчика он был очень хрупок) он должен был пролезть через прутья решетки и каким-то образом открыть ворота изнутри.

Много было версий, слухов и разговоров. Но как бы то ни было, что-то достаточно серьезное случилось между ним и Чеберяками, после чего и было принято решение его убить. Как ни ужасно эти подробности приводить, – сначала его оглушили кастетом, потом задушили наволочкой, обрывок которой нашли потом у него в кармане, а сначала его просто душили подушкой. После этого через какое-то время ему были нанесены, как показала экспертиза, посмертные ранения.

Вот тут возникает интересная фигура киевского прозектора Туфанова, который дал взаимоисключающие экспертизы. Первая экспертиза совершенно отчетливо показывает, что большинство ран, нанесенных Андрюше Ющинскому, во всяком случае самые серьезные раны – прокол швайкой сердца, – имеют посмертный характер, и потому «источение крови из тела» не может быть. Потому что кровь жертвенного животного, в данном случае кровь человека, должна источаться из жертвы еще живой. То, что представления о жертвенном животном были распространены на человека, – это как раз и есть продолжение «кровавого навета».

Но здесь вступает в дело прямое давление на Туфанова, и Туфанов пишет, что раны могли иметь прижизненный характер. Более того, Розанов, а также профессор Сикорский, указывают, что раны на виске складываются в форму буквы «алеф» и, таким образом, вдвойне имеют ритуальный характер.

Что здесь принципиально важно? То, что уже начиная с мая-июня 1911 года оказывается беспрецедентное давление на экспертов и свидетелей и их ненавязчиво подталкивают к антихристианской, антисемитской кровавой версии. Наибольшую роль играет здесь Владимир Голубев, геройски павший в сентябре 1914 года, добровольцем ушедший в армию через год после бейлисовского процесса. Голубев не просто активный член Союза русского народа – в двадцать лет он еще и председатель собственного Союза двуглавого орла. Когда смотришь на фотографии Голубева, поражаешься тому, какое гармоничное, ясное, чистое лицо, какие орлиной ясности глаза под этими густыми бровями глядят прямо в душу истинного христианина, крича: «Настало время!» Если в свое время Витте совершенно справедливо писал, что по большинству лидеров черной сотни плачет виселица, – по Голубеву, несомненно, плачет канонизация. Он искренне верил в то, что евреи погубят Россию.

Голубев предполагал еще в апреле устроить большой еврейский погром с отмщением за Андрюшу Ющинского. Но полицейские власти Киева, с которыми он был в довольно тесном контакте, его отговорили, потому что как раз государь император в апреле приехал. А точнее, собирался приехать. Но визит был перенесен на сентябрь, и на сентябрь же был перенесен погром. А потом, как вы знаете, анархист Богров еврейского происхождения вмешался в ход событий, и визит закончился гибелью Столыпина.

Волна антисемитизма, прокатившаяся по России, привела к тому, что Мендель Бейлис, взятый в том же июне, не мог быть оправдан уже никак. Больше того: почему Бейлиса вообще взяли? Почему возникло упоминание о нем в этом деле? Он был единственный в окрестностях еврей. Это был единственный человек, на которого хоть как-то можно было всю эту историю свалить. Кроме Веры Чеберяк и ее подручных, подозреваемых не было уже в самом начале. И слишком многое указывало на них. Не говоря уже о том, что наволочка, найденная в кармане Андрюшиной шинели, совпала полностью с наволочками в чеберецком доме, и соседи снизу слышали топот и писк, как им показалось. В общем, масса была свидетельств.

А между тем нужен был еврей. И взяли Бейлиса, который работал на заводе у другого крещеного еврея, Зайцева, на кирпичном заводе, где дети обожали кататься на так называемых мяльях, – это такая карусель, с помощью которой мнут глину. Это было единственное развлечение лукьяновской детворы.

Но после того как Менделя Бейлиса арестовали, выяснилось, что на роль обвиняемого он не годится никакой стороной. Во-первых, он не соблюдает никаких еврейских праздников. Во-вторых, он не знает еврейской грамоты. Он и русский-то знал очень плохо. Он знал идиш. И на идише, кстати, написал знаменитые свои мемуары «История моих страданий».

Бейлис был человек ограниченный, на грани слабоумия. Но ему хватило, однако, мужества сопротивляться оговору. Он ничего не признавал. Хотя подвергался он фактически пыткам: не давали ему видеться с женой, с многочисленными детьми. Устраивали против него провокации. Против Бейлиса велась довольно разнузданная пропаганда. Но именно эта самая абсолютная ничтожность и абсолютное тупоумие этого человека, по всей видимости, сыграли в его пользу. Он никак не походил на хладнокровного убийцу, тем более на фанатика. Тем более на маньяка.

И на своем последнем слове на киевском процессе в 1913 году Бейлис ничего не сказал, он просто разрыдался. И это подействовало на многих. Оскар Грузенберг, прекрасный еврейский адвокат, красавец, образованный европейский человек, когда устал биться в эту стену, в своей защитительной речи на суде сорвался. Он закричал: «Да, Бейлис, может быть, мы не сможем вас спасти! Но перед Богом вы сейчас стоите!» И начал читать на иврите молитву «Слушай, Израиль!».

Вот тут в дело вступает Короленко со своим даром журналистского расследования. Несмотря на тяжелую болезнь сердца, несмотря на запреты врачей, он 11 октября 1913 года приезжает в Киев из своей Полтавы и остается до конца процесса. А уже с 20 октября в столичных газетах стали появляться острые корреспонденции В. Г. Короленко с заседаний суда. За одну из них, разоблачавшую фальсификацию состава присяжных, Короленко был даже привлечен к суду.

Короленко был пионером жанра журналистского расследования. И знаменитое «дело мултанских вотяков», которое они вместе с Кони сумели довести до полного (после трех судов!) оправдания обвиняемых, – дело об убийстве Конона Матюнина, тоже ритуальное, – это гениальный образец расследовательской журналистики. Его «Сорочинская трагедия. По данным судебного расследования» или совершенно потрясающие очерки «Дом № 13» о кишиневском погроме 1905 года войдут в сокровищницу жанра.

И вот Короленко в своей довольно толстой брошюре «Дело Бейлиса» берется за эту историю и подробно, методично, холодно начинает разбивать обвинения. Начинает показывать, каким образом вся юридическая машинерия страны во главе с министром юстиции пытается раздавить одного еврея – просто потому, что надо давить евреев, просто потому, что настало время. Короленко пишет:

…сегодня прокурор уже не аргументировал. Вся его речь была страстным демагогическим воззванием к чувствам племенной ненависти и вражды.

А между тем Владимир Галактионович подробно изучил показания всех о Бейлисе, и с особенной детальностью – показания о странной смерти Жени Чеберяка.

22 июня Вера Чеберяк была арестована. Пока она была в тюрьме, дети ее, находившиеся без присмотра, чем-то отравились. Вину за их отравление пытались повесить и на пристава Красовского, который якобы приносил им торт, и на других людей. Но после вскрытия Жени Чеберяка и его сестры Вали Чеберяк, которая умерла через неделю после того, следов яда не было обнаружено. По всей видимости, они умерли от дизентерии. И, по всей видимости, эта дизентерия произошла оттого, что дети объелись недозрелыми зелеными грушами.

Вера Чеберяк сумела обернуть смерть своих детей на пользу себе. Вот ее показания: «А девочка моя мне сказала: “Мама, Красовский приносил пирожные, больше всех ел Женя, после чего у него стали рвоты”. Девочка говорила, что с тех пор у него заболел живот». Дальше Вера Чеберяк говорит: «Я потребовала, чтобы из больницы мне отдали мальчика, потому что я спросила: “А будет ли он здоров?” – сказали: “Нет, шансов нет”». «Так пусть он умрет на моих руках!» – сказала Вера Чеберяк и больного ребенка, в бреду, поволокла домой на извозчике. И когда там у него пытались снять показания, виделся ли он с Андрюшей Ющинским, он, когда был в сознании, отвечал только: «Мне очень больно». Мать все время требовала: «Скажи им, что я не виновата». – «Оставь, мама, мне плохо!» А в бреду он все время кричал: «Андрюша, беги! Андрюша, стреляй!» «Во всяком случае, – пишет Короленко, – это факт, из дела неустранимый: дети против нее… Дети за Бейлиса».

И вот после того, как умер последний и единственный свидетель, Женя Чеберяк (Короленко именно к этому эпизоду привлек внимание следствия), допрашивать, в общем, стало некого. Начались спекуляции с разных сторон.

Киевский журналист Бразуль-Брушковский, человек по-своему талантливый, хочет добиться в любом случае оправдания Бейлиса. И не находит ничего лучшего, как организовать Вере Чеберяк таинственную встречу в Харькове, где говорит ей: «Вы получите лучших адвокатов, мы сделаем вам иностранный паспорт, вы исчезнете, скроетесь, вас никто не увидит – только признайтесь, что это вы убили Ющинского». Более приятного сюрприза для правительства в этот момент сделать было невозможно.

Вера Чеберяк, естественно, немедленно заявила об этой попытке подкупа, и после этого более жирного аргумента в пользу Чеберяк уже не существовало.

Что касается истинных исполнителей убийства, сводного брата Веры Чеберяк Сингаевского, Рудзинского и рыжего вора Ваньку Латышева, который не участвовал практически ни в чем, потому что его начало рвать сразу же после того, как Андрюшу стали колоть, то эти трое имели, как им казалось, надежное алиби. Алиби это треснуло в суде. Они, для того чтобы на них не подумали, после убийства Ющинского попытались имитировать ограбление аптеки и после этого срочно уехали из Киева. В Москве их и повязали в трактире. Но аптека могла быть ограблена вечером, а убийство, как показали эксперты по содержимому желудка Андрюши Ющинского, который с утра поел борща, совершилось ранее 12 часов дня, поэтому сначала убить, а потом имитировать ограбление они могли совершенно свободно.

Но все они были выпущены, за исключением нервного Латышева. Его начали расспрашивать об убийстве Ющинского, он перепугался, выпрыгнул в окно с четвертого этажа и разбил себе голову.

А дальше вступают в дело еще одни добровольные помощники полиции. Это Сергей Махалин в первую очередь. Махалин был однажды свидетелем погрома. Ему это очень сильно не понравилось. Он решил, что должен защитить евреев любой ценой. Просто так он действовать, конечно, не решился. У него был приятель осетин Анзор Караев, по некоторым сведениям, агент охранки, но это не доказано. Караев обладал двумя замечательными чертами: во-первых, он обладал пистолетом, во-вторых, огромным авторитетом в криминальной среде, у него была репутация бомбиста, хотя был ли он бомбистом на самом деле – сказать трудно.

Махалин и Караев придумали вместе такую историю. Сингаевского надо заставить действовать и тем выдать себя. Надо ему сказать, что на него стучат в полицию. Стучат на него конкретно соседки Чеберяк, сестры Дьяконовы. Сингаевский начал бы как-то паниковать, может быть, даже покусился бы на Дьяконовых.

Караев вышел на Сингаевского через своих общих знакомых киевских, через киевских воров, встретился с ним в гостинице, подпоил его. За дверью сидел наш друг Махалин, который должен был в случае чего стать вторым свидетелем. Сингаевский подробно рассказал, что, действительно, сначала придушили байстрюка, потом «министерская голова Рудзинского» (дословно слова: «министерская голова Рудзинского») так расписала, что надо нанести ему побольше ран и свалить на жидов, якобы это ритуальное убийство. Ну а потом якобы после ограбления бежать, чтобы обеспечить себе алиби.

В критический момент разговора Махалин вышел из второй комнаты, и при нем Сингаевский повторил свои показания.

На суде Сингаевскому, Махалину и Караеву решено было устроить очную ставку. Но Караев в это время находится в ссылке, за ничтожное нарушение его переводят в тюрьму, и весь сентябрь он в тюрьме. Конечно, увидев Караева, Сингаевский раскололся бы. Но в результате показания придется давать одному Махалину. И никто их не принимает всерьез, в своей речи прокурор Виппер говорит: «Да, у нас есть показания Махалина и Караева, но мы же не можем опираться на это! А больше у нас нет никаких свидетельств вины Сингаевского». И Сингаевский не признан виновным.

Возникает масса не менее гротескных эпизодов. Самый из них, конечно, это показания детей, которые видели якобы у Зайцева на заводе, что приезжали какие-то цадики и вели переговоры непосредственно с Бейлисом. Цадиков нашли. Это оказались два заграничных родственника Зайцева, тоже евреи: один немец, другой француз. И эти два человека, в особенности француз, не только не знали ничего о «кровавом навете», они понятия не имели, что еврейство еще может где-то рассматриваться как повод к обвинению. И этот их допрос был одной из самых комических сторон процесса.

Но самое веселое и самое страшное, что было на процессе, – это, конечно, эксперты. Профессор Сикорский, по вскрывшимся в феврале 1917 года обстоятельствам, получил 4500 рублей от директора департамента полиции Российской империи Белецкого. Но, полагаю, даже если бы он не получил 4500 рублей, он бы все равно с полной уверенностью давал бы свои показания.

Главный эксперт Сикорский – пионер русской физиогномики. Но на суде профессор Сикорский выступил с пылкой речью в адрес евреев как психиатр, помимо физиогномики доказывал подробно, что в самой психике еврея, в его душе очень многое предполагает повышенное внимание к делам кровавым и, более того, что евреи в своей медицине используют порошок из сушеной крови.

Речь Сикорского, которая длилась более трех часов, выглядела формально очень научно и очень убедительно, и многие до сих пор на нее ссылаются. Но сколь бы ни был убедителен Сикорский, ни одного факта в руках у него не было. Факты должен был предоставить ксёндз Пранайтис.

Зачем суду вдруг понадобился католический священник? Искали хотя бы одного российского священника, который мог бы дать показания о склонности евреев к употреблению крови, – не нашли. Искали хотя бы одного эксперта, который бы доказал, что в Талмуде содержатся указания на употребление крови. Напротив, в Талмуде содержится полный запрет на кровавые жертвоприношения и на употребление в пищу даже крови животных. Кровь жертвенного животного должна быть вылита и захоронена отдельно.

Тогда появляются многочисленные спекуляции насчет того, что есть какие-то тайные еврейские секты, употребляющие кровь, и тайные еврейские книги на этот предмет, и ищут человека, который бы мог рассказать о изуверской секте у евреев. Среди православных, к их чести, такого не нашлось. Нашли одного католика. И это оказался Пранайтис, которого извлекли даже не из родной его Литвы, а из Ташкента, куда он был отправлен за какие-то темные злоупотребления.

На процессе Бейлиса он понес чудовищную ахинею. Грузенберг его спрашивает впрямую: «Известно ли вам, что католическая церковь, священником которой вы являетесь, осудила в булле Иннокентия еще семнадцатого века употребление любых антисемитских клевет? Осудила “кровавый навет” еще в тринадцатом веке». – «Такой буллы не существует», – нагло заявляет ксёндз. «Такая булла существует, и она будет вам представлена!» – заявляет Грузенберг. В тот же день отправляется запрос в Ватикан, и в тот же день российский представитель в Ватикане получает императивное требование задержать ответ из Ватикана, с тем чтобы булла Иннокентия не была представлена на суде.

Вы представляете, какие гигантские механизмы российской бюрократии закрутились для того, чтобы осудить несчастного приказчика с кирпичного завода! Но самое удивительное, что Ватикан сработал. И копии булл пришли. Ровно через два дня после того, как был оправдан Бейлис.

Среди величайшего напряжения заканчивается дело Бейлиса, – пишет Короленко. – Мимо суда прекращено всякое движение. Не пропускаются даже вагоны трамвая. На улицах – наряды конной и пешей полиции. На четыре часа в Софийском соборе назначена с участием архиерея панихида по убиенном младенце Андрюше Ющинском. В перспективе улицы, на которой находится суд, густо чернеет пятно народа у стен Софийского собора. Кое-где над толпой вспыхивают факелы. Сумерки спускаются среди тягостного волнения.

Становится известно, что председательское резюме резко и определенно обвинительное. <…> Около шести часов стремительно выбегают репортеры. Разносится молнией известие, что Бейлис оправдан. Внезапно физиономия улиц меняется. Виднеются многочисленные кучки народа, поздравляющие друг друга. <…> Исключительность состава присяжных еще подчеркивает значение оправдания.

И вот здесь возникает, пожалуй, самый страшный вопрос: а что было бы, если бы его осудили? Вероятнее всего, был бы погром. Может быть, волна погромов: черносотенцы-то уже собрались у Софийского собора. Вероятнее всего, ужесточили бы цензуру. Вероятнее всего, в России воцарилось бы самое страшное, самое безнадежно-пессимистическое настроение. Но процесс Бейлиса окрылил Россию и положил конец российской реакции в 1913 году; вскоре началась война и терминальная стадия империи.

Невзирая на огромное количество книг, написанных о процессе Бейлиса, до сих пор в России нет о нем ни полноценного фильма, ни полноценного романа. Сценарий Татьяны Хлоплянкиной третий раз – уже после ее смерти – был зарублен в кино, а при жизни она дважды пыталась его пробить, и ничего не вышло. Нет романа о деле Бейлиса, как, скажем, «Весна» Александры Бруштейн, рассказывающая о деле Дрейфуса. Подробные исследования этого процесса до сих пор не проведены, хотя есть вот масса православных книг о том, как жиды в очередной раз защитили своего.

Видимо, здесь есть какая-то страшно глубокая родовая травма. Страшно глубокая тайна. И тайна эта, как ни странно, сводится не к евреям. Тайна эта сводится к тому, что истина в России никому не нужна. Либералам нужна своя версия событий, условным государственным черносотенцам – своя. А люди, которым нужна истина, такие как Василий Алексеевич Маклаков, защитник Бейлиса, и Владимир Галактионович Короленко, не могут к ней пробиться.

Точно так же никому не нужен и мальчик, о котором мы до сих пор ничего не знаем, до сих пор не знаем, кто, за что и как его, в конце концов, убил. И может быть, в этой главной российской родовой травме – что никому не нужны люди – и заключается главная наша беда.

Максим Горький

«Жизнь Клима Самгина»

В 1931 году начала выходить из печати главная книга Горького – «Жизнь Клима Самгина», которая, по его мнению, должна была его обессмертить, но, по мнению других людей, оказалась самой катастрофической неудачей во всей его писательской биографии.

Существует парадокс всех великих замыслов: книга, которая кажется автору самой главной, самой значимой, вобравшей весь его опыт, которая сочиняется годами, становится невероятным концентратом творческой энергии, сведений о жизни, которая титаническим трудом созидается, – когда эта книга написана, оказывается, что ее некому читать.

Это происходит по нескольким причинам, и одна из них – автор сам стал безнадежным анахронизмом и остался в своем времени: так получилось, например, с романом Леонида Леонова «Пирамида», который был задуман в 1938 году, писался пятьдесят пять лет и вышел к читателям в 1993 году.

Еще одна причина, по которой такие титанические замыслы трудно читателем воспринимаются, – и эта причина, пожалуй, наиболее распространена именно в России, – заключается в том, что русский читатель ценит в книге не идею, а прежде всего изобразительную мощь. Может быть, залог писательского успеха Толстого, его невероятной популярности в том, что вся художественная ткань романа активно противоречит его философской части, которая многократно разоблачена решительно всеми критиками Толстого.

«Жизнь Клима Самгина» – роман, написанный для несуществующего читателя, роман, продиктованный одной идеей, в достаточной степени умозрительной, и кроме того, что особенно важно подчеркнуть, этот роман попал в эпоху 1930-х годов, в эпоху радикального упрощения русской художественной жизни.

Великой заслугой Горького стоит признать, что роман тем не менее не погиб и, в общем, читается. Даже самые придирчивые критики романа говорят, что первые две с половиной книги из четырех очень талантливы. А некоторые утверждают, что и гениальны.

Я читал «Жизнь Клима Самгина» тогда, когда надо ее читать, в пятнадцать-шестнадцать лет, когда эта книга воспринимается как одно из самых напряженно-эротических произведений в русской литературе и когда, по счастливому выражению Фазиля Искандера, не читаешь, а обчитываешь вокруг цитаты. Я готов с абсолютной честностью признать, что бо́льшая часть романа читалась ради Лидии Варавки, которая в постели восклицает: «И это – всё? Для всех – одно: для поэтов, извозчиков, собак? Послушай, ведь это ужасно – Бог и половые органы!», ради провокаторши Никоновой, ради фраз типа «та была удобнее, а эта – лучше всех знает искусство наслаждения телом».

И вот тут задаешься довольно интересным вопросом, который один молодой талантливый критик недавно сформулировал: читать роман «Жизнь Клима Самгина» необыкновенно противно и очень приятно.

Действительно, когда читаешь эту книгу, ты как бы глотаешь гранату, потому что это роман с отрицательным протагонистом. Большая редкость в мировой литературе – написать книгу, зерно, стержень которой воплощал бы отрицательный герой. Задача практически безнадежная. Потому что если кладешь все силы на разоблачение чужой жизненной катастрофы, то приходишь обычно к двум неутешительным выводам: а) ты написал о себе; б) такова всякая жизнь. Как говорил Бродский, достаточно вспомнить, чем она кончается.

Так вот, разоблачая жизненную катастрофу Самгина, Горький сам впал в почти такую же неудачу. Потому что, в конце концов, убить в 1917 году могли не только пустого человека вроде Самгина. Катастрофа жизни одна и та же для всех. Проблема в другом.

Горький, как все люди Серебряного века, имел некоторую склонность к театрализации жизни – и в его последних записях нашли листочек: «Конец романа, конец героя, конец автора». Все должны были умереть втроем одновременно. Более того, слова о том, что нужно дописать раньше, чем умереть, были рефреном горьковских разговоров в последний год жизни. Но герой не убивался. Роман не заканчивался. Горький с ужасом понял, что он набрел на бессмертный тип. Такой же бессмертный, как Дон Кихот и Уленшпигель. По идее, бессмертный герой не может умереть. Он может или чудесно преобразиться, или умереть и воскреснуть. Если бы Горькому хватило силы написать, что весь мир Самгина погиб, а он благополучно перешел в советскую власть и, более того, при этой власти чудовищно расплодился, пожалуй, книга получилась бы гениальной. Не вышло.

Горький всю жизнь мечтал написать хороший роман. У него это никогда не получалось. Как говорил незабвенный Беня Крик: «Есть люди, умеющие пить водку, и есть люди, не умеющие пить водку, но все же пьющие ее».

Есть тайная связь между романом и стихотворением. Хорошие поэты пишут хорошие романы – это закон. Горький был поэт плохой, очень из-за этого страдал. Правда, когда ему говорили, что он плохой поэт, он всегда благодарно кивал, растроганно говорил: «Очень хОрОшО, чтО вы правду сказали…» – но затаивал в душе страшную ненависть. Именно такую ошибку по отношению к Горькому совершил однажды прототип Клима Самгина, и своим романом Горький ему отомстил.

«Жизнь Клима Самгина» – попытка Горького написать хороший роман. Он взялся за «Дело Артамоновых» именно чтобы расписать перо. Попробовать осуществить свою давнюю мечту, как он писал Ромену Роллану, коротко написать большую вещь. Получилась хроника увядания купеческого рода. Не такая сильная, конечно, как «Будденброки» Томаса Манна, но и замах другой.

Дальше Горький написал гениальный, без преувеличения, цикл короткой прозы «Рассказы 1922–1924 гг.». Это, строго говоря, не цикл рассказов даже, а роман, потому что они объединены сквозным сюжетом – фигурой отшельника, который появляется в первом рассказе и гибнет в последнем. Страшная правда о русской революции.

А после Горький вдруг вместо того, чтобы писать большое автобиографическое сочинение, к которому готовился, – а у него все книги из личного опыта, – принимается писать «Самгина». Он и думать не думал, что это будет роман о Самгине. Все разговоры о том, что Самгин – это автопортрет (а есть и такие попытки расшифровок) опираются на один-единственный мемуар: кажется, рассказывала Тимоша, тогдашняя жена сына Горького Макса, что однажды на вопрос, «кто же такой Самгин?», Горький тростью на песке в Сорренто написал: «СаМГин» и «МГ» обозначил крупно. Значит, это Максим Горький.

Бо́льшую глупость трудно выдумать, потому что Самгин не имеет с Горьким решительно ничего общего. А имеет с другим человеком. Который жил у Горького довольно долго. Который с ним дружил очень сильно два-три года. В 1922–1924 годах спутником его жизни был Владислав Фелицианович Ходасевич.

Версия о том, что именно Ходасевич – прототип Самгина, не высказывалась еще ни разу, и я думаю, что это большая литературоведческая ошибка. Потому что это очевидная версия. Самгин очень похож на Ходасевича, в том числе и внешне: дымчатые очки, болезненность, цинизм, переходящий уже почти в аскезу, почти в святость, удивительно бурный темперамент по женской части и невероятная привлекательность для женщин, потому что злоба, ирония, внутренняя пустота очень привлекательны всегда. И кроме того, Самгину присуще главное качество Ходасевича, о котором Горький сказал самые жесткие слова в своей жизни (вообще-то он о знаменитых своих друзьях избегал плохо отзываться, но об этом человеке сказал): «Ходасевич всю жизнь проходил с несессером, делая вид, что это чемодан».

При всем уважении к Ходасевичу, при всей любви к нему приходится признать, что он создал гениальный миф о себе как о последнем поэте пушкинской плеяды. Он писал превосходную прозу – «Державин», «Некрополь», газетные его заметки – вершина русской прозы, написанной в эмиграции, – но все-таки «литературный потомок Пушкина по тютчевской линии», оценка, данная Набоковым, завышена. Ходасевич – поэт последних трех книг. Ходасевич первых книг, таких как «Молодость» или «Счастливый домик», ничем не отличается от массы молодых талантливых московских символистов. Стихотворец он был оригинальный, но в смысле формы трагически вторичный. И пусть даже такая вторичность выглядит героизмом в эпоху футуризма, но когда почитаешь, что Ходасевич писал о Маяковском, вот тут уж поневоле спросишь: а кто ты такой? Потому что человек, написавший в статье «Декольтированная лошадь» (1927) о Маяковском «Пятнадцать лет – лошадиный век», должен, конечно, понимать, как он выглядит на фоне Маяка.

Ходасевич желчен, зол, талантлив, но места себе он расчистил, мне кажется, несколько больше, чем нужно. При этом он умел главное: сохранять в любых ситуациях лицо и в любых ситуациях хорошо выглядеть. Возьмем знаменитый диалог между Белым и Ходасевичем 1922 года в Берлине, когда Белый после тяжелейшего личного кризиса, окончательного разрыва с Асей Тургеневой, окончательного разрыва с антропософами (тогда казалось, что окончательного), в очередном запое перед возвращением в Россию, куда его увозит жена Клавдия Николаевна, произносит монолог, что он едет распинаться за всех. На что Ходасевич с места учтиво ему говорит, что он-то его распинаться не уполномочивал.

Ходасевич послужил Горькому примером того, как человек умеет вести себя, а сам Горький, при всем своем гениальном стремлении к показухе, при всем своем актерстве, так и не стяжал себе хорошей репутации. Это одна из самых больших трагедий его биографии. Как писано у него в гениальном рассказе «О тараканах»: «Истина же необходима мне: как всякий уважающий себя человек я хочу быть похороненным в приличном гробе».

Горький, что бы он ни сделал, немедленно вляпывался в массовое негодование какой-то части писателей, а он, как эстрадная звезда, мечтал о всеобщей любви, может быть, потому, что более, чем другие, был ею избалован. Не было человека, чье появление в литературе было бы встречено бо́льшими овациями. За Горьким же стоит удивительный опыт. Он сумел всем внушить, что он пророс из низов и он может верифицировать любую теорию. И вот все тянут его к себе, чтобы он сказал: «Да, они правы. Я это видел. Так оно и есть». Но он довольно быстро становится на марксистскую платформу, потому что чувствует, что за этими людьми будущее. Нюх-то было не отнять. И тут начинается массовая ненависть. Все кричат о падении таланта. Безумный успех «Мещан» и «На дне» сменяется обструкцией, которая устраивается куда лучшим его пьесам. Кто сейчас вспомнит, что Горький написал «Старика» или «Фальшивую монету»? «Варваров» не помнит почти никто.

После «На дне», которая вызвала феерический успех, Горький вправе был рассчитывать на продолжение этого успеха, но все следующие его книги встречали дружную отповедь одних, снисходительное презрение других и горячее одобрение очень немногочисленных и очень несимпатичных третьих. Когда он написал лучшую, на мой взгляд, повесть «Исповедь», которая стяжала ему одобрение даже Мережковского, лучший друг Ленин обвинил его в том, что он протаскивает Боженьку, и после этого была разогнана знаменитая каприйская школа. Стоит Горькому написать «Городок Окуров» – прелестное произведение, поэтическое, живое, – как все накидываются на него с тем, что он и на Капри идеализирует Россию, отказался от борьбы.

Пожалуй, единственным его текстом, который вернул ему всеобщую любовь, была автобиографическая трилогия, и прежде всего, конечно, «Детство». Тут уж он прибег к запрещенному приему, вышибая из читателя слезу с такой силой, что как-то невольно хочется пожалеть и простить.

Небольшим утешением для него послужило то, что в 1917–1918 годах к нему опять потянулась художественная интеллигенция, прежде всего петроградская. Он добывал пайки и создавал издательство «Всемирная литература». И люди, которые терпеть его не могли, как, например, Чуковский, неожиданно поняли, что он прекрасен, и полюбили его, и помирились с ним. И это последнее братство было его оплотом, он поэтому так любил и пестовал «Серапионовых братьев», и так старался нравиться им, и Всеволоду Иванову при встрече, демонстрируя заботу, всегда говорил: «Надо бы вам, Иванов, справить сапоги». И справил ему сапоги четыре раза, потому что о сапогах забывал постоянно, а о том, что надо продемонстрировать любовь, помнил (в результате у Иванова, единственного из «Серапионовых братьев», обнаружилось четыре пары сапог, правда, все четыре пары худые).

И когда он видит Ходасевича, перед ним оказывается чудо – человек, который всем говорит гадости, почти никому не делает ничего хорошего и тем не менее считается среди всех умнейшим, талантливейшим и честнейшим человеком. Блоку половина литературного Петрограда руки не подает, а Ходасевич абсолютно чист:

И Революции не надо!

Ее рассеянная рать

Одной венчается наградой,

Одной свободой – торговать.

Вотще на площади пророчит

Гармонии голодный сын:

Благих вестей его не хочет

Благополучный гражданин[6].

У Ходасевича настолько мощная, настолько непробиваемая репутация, что даже его отъезд с Ниной Берберовой из Петрограда за границу, отъезд, тайный от жены, которую он поручил заботам Чуковского, – даже это не рушит его репутации. Человек, который сбежал с молодой любовницей от больной женщины, оставил ее одну, всеми воспринимается тем не менее как герой. Потому что Ходасевич так страдал от всего происходящего, что как-то ему и это простили.

Словом, перед Горьким чудо, перед Горьким феномен: человек, который почти ничего не делает и которого почти все любят, а кто не любит, тот уважает.

Вот это, пожалуй, важно. Горький больше хотел не любви – он хотел, чтобы уважали, чтобы чтили. И потому он писал «Самгина», мечтая разделаться наконец с главным мифом, с мифом о человеке, которого все любят, но внутреннее содержание которого при этом стремится к нулю. Главная цель романа – разобраться с тем типом людей, от которого Горький всю жизнь больше всего страдал, которые всегда правы, потому что они всегда предсказывают худшее.

Ведь что такое Самгин? Самгин – это человек, который всю жизнь от рождения замечает за всеми отвратительное. Это человек, который абсолютно лишен способности увлечься. Тип, который очень Горького интересует. Особенно интересует в «Караморе». «Карамора» – это рассказ о Евно Азефе, наверное, самой интересной фигуре русского эсеровского подполья. Никто ведь не знает, почему Азеф закладывал боевую организацию эсеров, почему он стучал, почему он с равным пылом работал на одних и на других. Горький предложил очень экстравагантное объяснение: Азеф изучает природу собственной личности, изучает ее пределы, те границы, за которые он не сможет выйти. Он пытается понять: а так я смогу? а так? а так? Врожденного нравственного чувства нет. И человек заходит все дальше.

Карамора – это кличка героя. Потому что есть такой комар, очень длиннолапый, худой, бледный и отвратительный. Этого человека, у которого отсутствует всякое нравственное чувство, а только жадность до вот этой вот остроты – смогу или не смогу, Горький описал с чрезвычайной убедительностью. Герою снится сон, будто он ходит по маленькой твердой земле под маленьким плоским жестяным небом. У этого неба нет глубины, нет Бога, нет совести, нет врожденных понятий о морали – ни-че-го нет! Такие люди существуют, такой человек – Самгин. И Горький пишет об этой завораживающей его пустоте. Самгин не понимает морали. Она отсутствует у него. Он не понимает, почему нельзя, например, дразнить высеченного Бориса Варавку. Протягивая ему карандаш, он каламбурит: «На, секомое!» Ему кажется, что это очень остроумно. Потом он спохватывается, но уже поздно.

И с женщинами у Самгина то же самое. Почему Самгин, собственно, такой женолюб? Что, ему так нравится процесс? Да нет, не очень. «Что думал ты в такое время, когда не думает никто?» (А. Пушкин. Сцена из «Фауста»). А Самгин продолжает думать и в это время. Он пытается найти женщину, которая заставила бы его забыться, и такая нашлась – Марина в третьем томе, но оказалась хлыстовской богородицей. И вот тут-то случился главный облом. Марина-то Самгина и отвергла, Марине-то Самгин и не нужен. У хлыстов своя вера.

Горький написал четыре тома – и написал бы еще сорок четыре, потому что его герой бессмертен. Горький делает все возможное, чтобы доказать отвратительность, смертоносность этого типа, а получается по художественной логике жизни, что все вокруг Самгина гибнут и ошибаются, все вокруг него несчастны, а Самгину достается все. И убить Самгина не получается.

Собственно, вокруг Самгина вращается несколько одних и тех же персонажей. Такое чувство, что вся Россия состоит из очень небольшого числа людей. Лидия Варавка, Лютов, Макаров, Туробоев, Алина Телепнева, Марина Зотова, да еще сектант Безбедов, который возникает периодически, и коммунист Кутузов, который вообще в романе не нужен абсолютно, а приписан для того, чтобы в нем прослеживалась линия партии. Все понимают, что большевики в русской общественной жизни, про культурную уж и не говорю, играли пренебрежимо малую роль до 1917 года. Поэтому Горький, чтобы хоть как-то партию пропихнуть, в третью часть начинает вписывать постоянные разговоры о Ленине, про которого в 1912 году никто слыхом не слыхивал. В 1912 году кто он был? Автор статьи о Карле Марксе в энциклопедии Брокгауза и Ефрона. Но тем не менее в «Самгине» все только и обсуждают, что Столыпину может противостоять один только Ленин, реакции – один только Ленин. Человек, на которого все уже с 1907 года начинают надеяться. Он еще в Лондоне сидит, а вся Россия уже о нем разговаривает. И если отбросить вот это искусственное, эту крышу, эту ленинскую линию вписанную, получается, что Самгину противопоставить некого.

Горький ищет силу, которая могла бы с ним сладить. Герои, которые ему противопоставлены – вот эта троица: Лютов – Макаров – Туробоев. Макаров – воля, вина, страстность, невероятная жажда участия в жизни; Туробоев – красавец, глубочайший мыслитель, действительно женский любимец, при всем при этом жертвенная фигура; Лютов – такой странный излом Шатова из «Бесов» – все они пытаются противостоять Самгину. Не получается. Самгин все равно убедительнее и победительнее всех.

Возникает вопрос: почему же чтение этой книги, сопряженное с массой трудностей, все-таки довольно приятный процесс? Потому что художественная задача автора счастливо совпала с его врожденным свойством. Когда мы читаем Самгина, нам приятно потому, что перед нами проходит галерея уродов. Горький писал ее с отвращением, мы читаем с наслаждением. Потому что мы на фоне этой галереи еще очень и очень ничего себе.

Правда, идеала в «Самгине» все-таки нет, нет того положительного идеала, на котором Горький мог бы остановиться. Потому что красавица Алина Телепнева слишком глупа, Марина – хлыстовская богородица (в 1930-е годы сделать главной положительной героиней хлыстовскую богородицу?!), Кутузов же не пишется вообще. Мы помним о нем только его большую белую спину, больше ничего живого не удается вдуть в этого героя. Пожалуй, более или менее положительным идеалом остается Лидия Варавка, ищущая, стремящаяся к чему-то. Но и о ней автор мстительно сообщает, что она поседела, стала одинокой, некрасивой, истеричной. И он этому рад, потому что слишком уж долго она не давалась ни под перо автору, ни в постель герою. Некого, некого противопоставить.

Вот здесь роковая, страшная трагедия этой книги. Самгин непобедим. И здесь нам приходится обратиться к судьбе Ходасевича. Ходасевич перед смертью сказал:

Кто здесь, на этой койке, не полежал, как я, эти ночи, как я, не спал, мучился, пережил эти часы, тот мне никто, тот мне чужой. Только тот мне брат, кто, как я, прошел эту каторгу.

Он лежал в жаркой, стеклянной, насквозь просвечиваемой палате госпиталя для бедных, где окна занавешивали влажными простынями, чтобы не так мучительна была жара. И умирал он мучительно – от рака почек, о котором ему не говорили, потому что болел он последние три года, болезнь была запущена. Он умер через три дня после операции.

Он мучился как мало кто. И удивительно, что при этом сохранял способность шутить. Пытаясь повеселить посетителей, рассказал историю о том, как среди ночи он от боли застонал и его сосед, плохо говоривший по-русски, вдруг отчетливо сказал ему: «Керенский в аду». Эта фраза показалась Ходасевичу очень странной, на самом деле сосед предлагал кельнской воды, одеколона, но послышалось «Керенский в аду», и это последняя шутка, которой он успел поделиться с пришедшими. А когда попрощаться к нему зашла Берберова, он заплакал и сказал: «Быть где-то, в таком месте, где я ничего никогда не буду уже знать о тебе…» И вот этот порыв тоже невероятен.

Снобы трудно живут, но прекрасно умирают. Потому что снобизм – умение хорошо выглядеть в чужих глазах. Ходасевич за свою жизнь совершил и немало достойных поступков, пусть они и касались только литературной сферы; но тем не менее он многих защитил, многие репутации укрепил. Почему? Потому что ему было важно, что о нем подумают.

Вот здесь та изнанка личности Самгина, которую Горький не увидел или не захотел увидеть. Если Самгин и умирает, он умирает героически. И вот этого, к сожалению, автор не понял. Поэтому роман остался без конца. Конец этот дописала жизнь.

Александр Куприн

Удивительное солнце Куприна

Александр Иванович Куприн – наверное, самый недооцененный из русских писателей прошлого века и самый жизнерадостный из них.

В русской литературе первой половины двадцатого века и даже первой его четверти, в так называемом Серебряном веке, в периоде русского модерна, поэзия, безусловно, была сильнее прозы. Сильных прозаиков в этот момент в России всего пятеро: это Максим Горький, заработавший наибольшую славу, пожалуй, с наименьшими для этого основаниями; это Федор Сологуб, автор легендарного романа «Мелкий бес»; это Андрей Белый, хотя его проза находится скорее на пересечении прозы и поэзии и как бы принадлежит двум этим мирам; и это симметрично расположенные рядом с Горьким Леонид Андреев и Александр Иванович Куприн – два удивительно симметричных, плохо друг к другу относящихся, равно одаренных и равно недооцененных гения, которые могли бы составить славу любой европейской литературы. Черный, мрачный, пессимистичный, постоянно колеблющийся между периодами дикой активности и дикого отчаяния, явная жертва биполярного расстройства Андреев и здоровый, крепкий, круглый, отличающийся дикой мускульной силой, даже подрабатывавший одно время цирковым борцом Александр Иванович Куприн, который страстно жаждал перепробовать все занятия, все ощущения. Жадность его до жизни была такова, что он говорил: «Об одном жалею, не суждено мне побыть беременной женщиной – должно быть, очень интересно».

Куприн – человек, который успел феноменально много и который вошел в русскую литературу с несмываемым клеймом беллетриста. В общем, ничего обидного, belle lettre в буквальном переводе – «изящная словесность», беллетрист – это человек, который умеет хорошо писать, которого интересно читать. Но русская литература так избалована, что она как-то предпочитает людей, пишущих или очень мрачно, или очень скучно. А Куприн с его феноменальной изобретательностью, с его крепкими сюжетами, с его очаровательными героями: весельчаками, крепкими профессионалами, оптимистами, скитальцами – для русской литературы почти так же экзотичен, так же неестествен, как солнечная погода в русском октябре. Это удивительное солнце Куприна – не зря один из его фантастических рассказов называется «Жидкое солнце», – эта купринская ослепительная любовь к жизни и ко всему вокруг пронизывает, осчастливливает, и после Куприна жить хочется. Вот эта черта, наверное, и обеспечила ему клеймо писателя для подростков. В числе подростков был, кстати, престарелый Лев Толстой, который из всего младшего поколения писателей выделял два имени – Куприна и Мопассана. И этих двоих он любил до такой степени, что даже ставил им отметки. Под некоторыми рассказами Куприна, например под знаменитым цирковым рассказом «Allez!», у него стоит пятерка.

Каждый русский автор, как мы не раз говорили, так или иначе ориентируется на великий западный оригинал. Пушкин – на Байрона, Лермонтов – на Гёте («Нет, я не Байрон, я другой…»), Достоевский – на Диккенса, Лев Толстой— на Гюго, у которого взял для «Войны и мира» форму «Отверженных», Чехов – на Метерлинка. А вот у Куприна с Мопассаном отношения очень интересные.

Их многое роднит. Во-первых, оба маленькие, круглые, страшно физически сильные, оба по темпераменту сангвиники – нормандец Мопассан и киевлянин Куприн с татарской сильной примесью. Оба начали писать, многое перепробовав, оба любят странствовать, обожают спорт и всяческую физическую активность. Куприн занимался и борьбой, и авиацией, и глубоководными погружениями. Есть изумительная фотография, где Куприн стоит в водолазном костюме, только что вернувшись после погружения, а его жена смотрит на него с неописуемым выражением гордости и стыда. А сам он виновато разводит руками: матушка, не удержался. Мопассан увлекался страстно греблей, яхтенным спортом, и книга «На воде» об этом написана.

Но многое их и различает. Мопассан ужасается человеческой участи – греховной, обреченной, – и последний ненаписанный роман «Анжелюс», судя по планам и прологу, – это такой бунт против Бога. Куприну же, напротив, человеческая участь очень нравится, совершенно его устраивает, просто надо ей соответствовать. И для понимания купринской морали самое важное произведение Куприна – «Звезда Соломона».

Это вещь очень непростая и для русской литературы довольно неожиданная, а для Куприна – одна из самых главных. Это поздний Куприн, не самый популярный. Популярны «Олеся», «Гранатовый браслет» – повести о любви. О любви Куприн вообще-то писать умел, но делал это не всегда удачно. Он же получил сентиментальное воспитание, долго жил в полунищете в богадельне, где работала его мать, среди старух-богаделок, и поэтому сентиментальность вошла в его кровь. Когда он описывает женщину, причем женщину идеальную, он описывает ее примерно так, как художник Цветик рисовал коротышек: огромные глаза, булавочные ротики, общее выражение нежности и добродетели, и это скорее смешно. У Куприна мало удачных по-настоящему любовных историй, и «Гранатовый браслет» при всей музыкальности финала этой вещи и при всей ее патетической сущности – слюнявое произведение. Так пишут институтки.

А вот что ему действительно удавалось, так это такие рассказы, как «Королевский парк», или «Святая ложь», или удивительные совершенно поздние вещи, написанные уже в 1910-е годы, в частности, потрясающий очерк о Ленине – единственный очерк, где Ленин живой и страшный.

Куприн как писатель сформировался довольно поздно, потому что период ученичества, когда он вынужден был писать страшное количество рассказов «на случай» для киевских и московских газет, когда он писал святочные пасхальные рассказы, то есть журналистский его период, закончился только к 1910 году. Настоящие свои вещи – такие, как, скажем, рассказ «Ученик» – он начал писать уже значительно позже. Из поздних этих вещей и «Звезда Соломона», которая первоначально называлась «Каждое желание» и в которой заложена в огромной степени философия Куприна.

Куприна традиционно не принято считать философом, потому что он, в общем, бытописатель, и, если бы кто-то сказал, что Куприн очень умен, большинство его друзей и современников отнеслись бы к этому с насмешкой. Ну что Куприн? Куприн – это поставщик кассовой дешевой литературы, писатель для полуобразованного класса, алкоголик. «Если истина в вине, то сколько истин в Куприне?» – всю жизнь сопровождала его эта поговорка, сочиненная одним из его друзей. Но послушайте запись его голоса, и вы услышите, какой это умный голос! Голос Куприна, низкий и умный, говорит о нем больше, чем все критические отзывы современников.

«Каждое желание», оно же «Звезда Соломона», по-своему взрывающая литературный канон, построено как типичная готическая повесть в духе тогда еще не существовавшего Стивена Кинга, но вполне уже существовавших многочисленных авторов «романов-тайн», сочинений типа Эдгара По и его учеников.

Бедный чиновник Иван Степанович Цвет, живущий на окраине империи, в маленьком провинциальном городе, добряк, одна мечта у него – получить первый чин коллежского регистратора. У него каллиграфический почерк, и единственная его по-настоящему пламенная страсть – это страсть к разгадыванию ребусов и головоломок. И вот в один прекрасный день после сильной попойки Иван Степанович Цвет просыпается на квартире, которую он снимает, и входит к нему странный человек с козлиной бородкой, черноволосый, с проседью, высокий, в перчатках – это важно! – подает визитную карточку: Мефодий Исаевич Тоффель (не сложить из этого аббревиатуру может уже совершенно невнимательный читатель) – и произносит: «Дорогой Иван Степанович, я ходатай по делам. Вы получили хорошее наследство, ваш покойный дядюшка оставил вам имение, библиотеку и старый, уже развалившийся, но все еще пригодный для жизни дом. Вы должны немедленно поехать и вступить в права».

Имение находится в Черниговской губернии, в довольно глухом месте, и первое, что говорит ему встреченный на станции кучер: «Нет, в это имение не поеду, нечисто там…» Но, сильно переплатив, Цвет добивается, что его отвозят в имение, у церковного сторожа находит ключи, проходит в кабинет дяди, которого он никогда не видел, и видит странные предметы на столе. Большой полупрозрачный шар, рядом лежащую маленькую, но чрезвычайно тяжелую и холодную на ощупь палочку и огромную пухлую старинную книгу в красном сафьяновом переплете. Из этой книги он узнаёт, что она приобретена «на ларьке у Сухаревой башни 24 апреля 1848 года» (как известно, там жил знаменитый алхимик Брюс), разыскания начал такой-то, далее еще несколько авторов и, наконец, запись покойного Цвета:

Чувствую упадок сил. Заканчиваю свой труд. Все напрасно! Передаю следующему за мной. В ключе формула. В формуле – сила. В силе – власть.

Цвет начинает пролистывать книгу, видит огромное количество странных шифрованных записей, довольно легко расшифровывает – кстати, шифр придуман Куприным и очень изящен.

Дальше Цвет находит чертеж двух пересекающихся треугольников, которые образуют шестиугольник – звезду Соломона, находит сорок восемь квадратиков, сделанных, казалось бы, из слоновой кости, на каждом квадратике буква. Буквы эти надо расположить правильным образом по вершинам звезды. И ужас Цвета заключается в том, что никак невозможно выбрать тринадцать правильных. Но тут ему приходит в голову мысль рассмотреть квадратики на свет, и он видит, что тринадцать из них совершенно не пропускают света. После этого задача упрощается, и ему остается всего лишь тринадцать букв разложить по вершинам, поместив в центр звезды Соломона, естественно, букву С, означающую… сатану.

В процессе догадки Цвет постукивает палочкой по шару, и вдруг что-то вроде внезапного огня вдохновения приподымает его волосы, и он произносит: «Афро-Аместигон», ударяя при этом по шару. Шар взрывается, на месте его появляется огромная козлиная голова, книга вспыхивает, и Цвет теряет сознание. Проснулся он в кровати, совершенно не помня, как заснул, но помнит формулу: «Афро-Аместигон». И тут входит слуга и приносит телеграмму: Тоффель нашел покупателя.

Цвет едет на станцию, ему очень нравится попутчик – молодой почтальон, который долго рассказывает ему о своей невесте, но ее отец против: у почтальона нет денег. Ну что ж, говорит Цвет на прощание, желаю вам, чтобы все у вас получилось. Через пять минут к нему в вагон вбегает потрясенный почтальон и кричит: ее отец согласен, да вы благодетель, да вы волшебник! Но, глядя на него, Цвет почему-то чувствует ужасную скуку.

А пожелания Цвета все сбываются, он уже начинает экспериментировать. Хорошо бы сейчас духи «Ландыш», думает Цвет. Входит проводник и говорит: тут одна дама забыла, может быть, вам пригодится, – и протягивает флакон «Ландыша». «А хорошо бы сейчас арбуза, весной-то, в апреле…» Вот в этом и есть Куприн, он вас вываживает на крючке, потому что он действительно крепкий профессионал в беллетристике. Нельзя, чтобы все ложилось в схему, – и ничего не происходит. Вот вам, а не арбуз!

Цвет возвращается домой, успешно продает имение, и Тоффель говорит: «Ну-с, поедемте обмоем сделку». И вот здесь происходит один из гениальных эпизодов, показывающих вам всю мастеровитость Куприна-беллетриста, Куприна – строителя фабул. Они повеселились, выпили, послушали цыган. А после Тоффель бросается перед Цветом на колени, целует ему руку, причем Цвет чувствует его колючую бородку – видите, как врезается в память! – и дрожащим голосом говорит: «Имя! Скажите мне имя! Скажите мне формулу, откройте мне формулу, и я ваш раб, ваш раб навеки!»

Цвет одергивается и говорит: «Да что, что с вами такое?! Да вы пьяны!» Тоффель встает, небрежно говорит: «Да-да, я пьян как фортепьян. Забудем, ничего не было». Этот эпизод показывает нам, что мы имеем дело с довольно страшной историей.

Начинается счастливое время для Цвета. Он много выигрывает на бегах, огромный куш: ставит на лошадь по кличке Сатанелла, и лошадь побеждает, хотя никто не ставит на нее. У него появляются роскошный дом, постоянный круг друзей, огромное количество поклонников и поклонниц. Но как-то ему скучно, и как-то ему стыдно, и как-то он понимает незаслуженность всего этого. И когда однажды едут они вместе с Тоффелем куда-то за город и Тоффель умоляет: «Имя, скажите мне имя!» – он, уставший от всего этого внезапного везения, говорит: «Ну, Афро-Аместигон». После этого он опять ненадолго теряет сознание, а когда приходит в себя, Тоффель и говорит: «Ну вот, слава богу, все и кончилось! Вы назвали слово. Вы случайно овладели великой тайной, дающей власть над миром, и отказались от нее. Вы свободны. У вас есть какое-нибудь последнее пожелание? Последнее пожелание могу исполнить». – «Первый чин коллежского регистратора и выйти на улицу в форменной фуражке…» – говорит Цвет. «Исполнено», – сказал Тоффель серьезно. А потом спрашивает, почему Цвет отказался от всевластия. Ведь вы могли всё, говорит Тоффель, вы могли залить мир кровью, вы могли стать благодетелем человечества, убийцей, диктатором, гением, люди бы благословляли ваше имя! Почему вы ничего не сделали? Цвет смотрит на него и говорит: «Ну, потому что я просто человек».

И конечно, Куприн не был бы Куприным, если бы в финале Цвет не очнулся в своей постели и к нему не пошли бы вереницей пьяные друзья с песней:

Коллежский регистратор

Чуть-чуть не император

<…>

Листовку пьет запоем,

Страдает геморроем.

И конечно, Куприн не был бы Куприным, если бы в финале не появилась та красавица, которая на той станции бросила Цвету в окно вагона букет сирени, которую так любил Цвет, и не сказала ему: «Но вы не тот… Это был сон… Необыкновенный, таинственный сон… чудесный… непостижимый… <…> Прощайте. Больше не увидимся. Извините за беспокойство. – И прибавила невыразимым тоном искренней печали: – А как жаль!..»

Удивительный этот рассказ раскрывает, пожалуй, Куприна гораздо полнее, чем все его социальные драмы, чем «Поединок», чем «Яма», потому что говорит о главном. Куприн любит заурядного человека, маленького человека. Но как же этого мало! Русская литература маленького человека всю жизнь жалеет, а Куприн понимает, что маленький человек – он сам в перспективе диктатор, он довольно опасен, он человек толпы, он хочет быть чем-то большим. Он всю жизнь мечтает о чем-то большем, немножко по-ницшеански. Поэтому человек для Куприна всегда означает прорыв за свои пределы. И этим он главным образом интересен.

Бесспорно, Куприн – мастер крепкого сюжета, но самое удивительное, что его окружают хорошие люди, и основа человека для Куприна, основа совести – это его профессия. Куприн больше всего на свете любит профессионалов. Больше того, Куприн любит изображать профессионала за работой. Какой бы работой этот профессионал ни занимался, будь то рыбалка в «Листригонах» или авиатор Уточкин; это может быть борец, зубной врач, шарманщик дедушка Лодыжкин и Сережа из «Белого пуделя». И белый пудель тоже профессионал, кстати говоря. Даже в «Яме» Куприн наслаждается не тем, что описывает публичный дом, а тем, что описывает профессионалов за работой, в данном случае профессионалок. И эти профессионалки очень хорошо знают свое дело. Та же Женька-красавица или Тамара – страшная Тамара, женщина-дипломат, которая со всеми умеет договориться, хитрая Тамара, гениальная авантюристка Тамара.

В прелестном совершенно очерке Куприна «Обида (Истинное происшествие)» корпорация одесских воров предлагает корпорации одесских адвокатов силы в борьбе против погромов, а напоследок демонстрируют юристам свое мастерство и блистательно обчищают всех. После демонстрации, естественно, всё возвращают и откланиваются. А потом один из них тащит за ухо младшего воренка: простите, господа, он увлекся. Достает украденный кошелек и публично возвращает. Ну, ничего дурного, ну, увлекся! Профессионал во время работы, господа, он всегда увлекается. И очень по-купрински. Потому что Куприн – тоже фантастически увлекающийся человек, и его увлечение, тот азарт, с которым он пишет, всегда передается читателю, о чем бы Куприн ни писал.

Даже муки творчества выходят у него весело. Ну, например, сидит писатель, которому надо срочно написать пасхальный рассказ, – знаменитый рассказ «Травка». Он сидит, а издатель ждет, стоит у него над душой: ну когда ты уже напишешь? Я не знаю, о чем писать. Ну, давай, посмотрим на окружающие предметы. Лампа, книга, чернильница. Ну, только идиот пишет о том, что его окружает! Ну хорошо, хорошо. Ну, травка, вот в окне травка. Можно же написать прекрасный рассказ! В плену у кавказских племен томится православный, и кавказец на Пасху его отпускает: «Иды… кушай травкам… будет тебе пасхам!»

Вот это упоение, эта радость даже от самой идиотской работы Куприна переполняет, пузырится в нем, как шампанское. И уж на что он бывает грустен, мрачен, сентиментален, но посмотрите, какие удивительно чистые и жизнерадостные вещи Куприн пишет в «Гамбринусе»!

«Гамбринус», мне кажется, вообще лучший его рассказ, потому что писатель определяется не умом, не актуальностью своих мыслей, не свежестью своего взгляда, а прежде всего все-таки изобразительной мощью. У Куприна эта мощь прямо-таки симфоническая. Лучшие его музыкальные страницы – это действительно симфония. Вспомните хотя бы потрясающий финал «Гранатового браслета», в котором, собственно, ничего, кроме этого финала, и нет, вот этот огромный прозаический кусок – рефрен «Да святится имя Твое».

А вот «Гамбринус» – история Сашки-музыканта, маленького еврейского скрипача с обезьяньей мордочкой, хитрого, никогда нигде не учившегося, самоучки, ловкого, великолепно знающего все популярные мелодии. Сашка- музыкант играет в «Гамбринусе», в пивном кабаке в Одессе, уходит на Русско-японскую войну, попадает в плен, умудряется вернуться в «Гамбринус», хотя весь как бы присыпан пеплом, и многое переменилось и в «Гамбринусе», и в нем. А потом во время еврейского погрома его утаскивают в участок и уродуют ему руку. Он возвращается в «Гамбринус» с торчащей, прижатой к боку левой рукой, и все вот эти грубые моряки, которые дико дрались во время исполнения его музыки, люди, мало склонные к сантиментам, замирают, глядя на него: «Сашка, а как же скрипка?» И Сашка, подмигивая им, «Ейн, цвей, дрей!..» – достает из кармана простую глиняную свистульку и начинает на этой свистульке играть любимые песни «Гамбринуса». И финал этот удивительный: «…и казалось… жалкая, наивная свистулька пела… “Ничего! Человека можно искалечить, но искусство все перетерпит и все победит”». Вот эта простейшая, но совершенно жизнеутверждающая и ослепительная мысль звучит у Куприна везде.

Куприн оказался в эмиграции в 1921 году, прожил пятнадцать лет в Париже, прожил мучительно, спиваясь, очень тяжело привыкая к Франции. Францию он не любил, написал там одну по-настоящему прелестную вещь – небольшую повесть «Колесо времени», которую он гордо называл романом. Все же остальное, что он писал там, носит сильный отпечаток вырождающегося таланта. На свое счастье, Куприн успел вернуться. В 1936 году, уже тяжело больной, подал прошение, и его впустили. Куприн вернулся и умер в 1938 году в России, ничего не успев больше написать, но успев сказать фразу, которая выдает Куприна с головой: «Даже цветы на родине пахнут по-иному».

Иван Бунин

«Чистый понедельник»

Из всего синего пятитомного собрания сочинений Бунина 1955–1957 годов пятый том был обычно наиболее затрепан, потому что там – «Темные аллеи». Все три раздела этого сборника, в окончательном варианте которого около тридцати рассказов, были для советского читателя окном в мир, прямо скажем, целомудренной, довольно жесткой эротики. В некоторых рассказах, таких как «Зойка и Валерия», – на грани порнографии. Но мне всегда больше нравилась «Руся». Нравилась потому, что действие рассказа происходит у нас на даче. «…На маленькой станции за Подольском» – это, конечно, наше Чепелево, очень узнаваемо по описанию. Знаю я и этот пруд, и это зеленоватое свечение неба, и такой же дачный роман я переживал. Помните, как говорит жена героя: «И, конечно, скучающая дачная девица, которую ты катал по этому болоту». «Только девица была совсем не скучающая», – думает герой.

«Темные аллеи» – последняя книга бунинской новеллистики. Во всяком случае, последний цельный, объединенный в замысел его сборник. «Чистый понедельник» входит в корпус этих текстов, но в синий пятитомник не входил. То ли потому, что считался слишком странным, то ли потому, что был слишком церковным. Видимо, по этой причине этот рассказ включен сегодня в школьную программу. Чем руководствовались составители, я сказать не могу.

Рассказ этот вызывает толкование взаимоисключающее, для Бунина он в общем не характерен, не типичен. Это нелюбимый бунинский рассказ, но сам Бунин ставил его довольно высоко.

Есть такое понятие, как метасюжет. Метасюжет – это повторяющийся, или инвариантный, сквозной сюжет нескольких одновременно написанных текстов, о чем авторы их не знали, не догадывались. Они одновременно этот сюжет написали, и это сюжет русской жизни.

Метасюжет эмигрантской литературы, практически всей, а это огромный корпус текстов, – это несчастная, трагическая, абортированная любовь, любовь, прерванная искусственно. Так происходит потому, что герои умирают, или потому, что они друг друга не понимают, или потому, что всякая любовь трагически обречена. Но все эмигрантские романы написаны о смерти от любви. И главной метафорой любви, точнее, метафорой любви к родине выступает любовь к трагической, роковой героине.

В русской литературе родина, как правило, женщина. Традицию эту основал Тургенев, и в романе «Отцы и дети» это загадочная княгиня Р., которую сравнивают со сфинксом.

Бунинский «Чистый понедельник» – вторичная, сусальная вариация на тему истории Павла Петровича и княгини Р. Бунинская героиня – прямая метафора России. Как, собственно говоря, все женщины в «Темных аллеях» – это образы России. Это женщины роковые, как Россия, непостижимые, как Россия, и не зря эмигрантский сюжет всегда кончается трагически.

Что роднит героиню «Чистого понедельника» с Россией? Она непостоянна, она очень красива, как красив русский пейзаж. В ней слышна допетровская Русь. Русь доевропейская. Помните, герой смотрит на нее и думает: «Москва, Астрахань, Персия, Индия».

«Не понимаю, как это не надоест людям всю жизнь, каждый день обедать, ужинать», – но сама и обедала и ужинала с московским пониманием дела, обожала и рябчиков в крепко прожаренной сметане, и уху, налима и расстегаи. При этом любит она больше всего монастыри, стихиры, церковные песнопения, ездит на Рогожское кладбище.

Эта деталь – не звук пустой. В Москве есть Рогожское подворье – старообрядческое подворье, целый квартал Рогожской заставы. Я как-то попал туда, в странное старообрядческое кафе, работающее круглые сутки, видел странных людей, которые туда ходят, чернобородых, тихих, крестятся двуперстно. Видел странную еду, постную, странную одноразовую посуду – потому что есть из одной посуды с православными им запрещено.

На Рогожском раскольничьем кладбище героиня видит похороны старообрядческого архиепископа. Гроб – дубовая колода, устланная хвоей могила, песнопения, мороз, солнце и снег – «красота и ужас». По утрам («или по вечерам, когда вы не таскаете меня по ресторанам») ходит в кремлевские соборы, где дьяконы, как пересветы и осляби, черные, огромные.

Давайте вспомним, что такое Чистый понедельник. В России Великий пост соблюдается довольно своеобразно. После разгула масленицы всегда наступает первый день Великого поста, он же Чистый понедельник, который обычно проходит следующим образом. Люди с утра, как это называется, полощут рот, то есть опохмеляются после масленицы. Потом идут париться в баню. Поэтому понедельник и «чистый». Надевать в этот день принято все самое старое и самое рваное. Питаться исключительно только чаем и баранками. А героиня устраивает себе перед самым Чистым понедельником, в сущности, в первый день Великого поста, некое кощунство. В ночь на Великий пост она отдается герою после многих раздумий и мучений. Она обставляет свое падение – для нее это действительно падение – довольно романтически. Сначала они едут на пошлый капустник Художественного театра. Хохочут. Потом едут домой в светлой лунной метели. «Какой-то светящийся череп», – говорит она про месяц. Утром, утомленная, говорит: «Нынче вечером я уезжаю в Тверь. Надолго ли, один Бог знает…» А недели через две герой получает письмо: «В Москву не вернусь, пойду пока на послушание, потом, может быть, решусь на постриг…»

В сущности, то, что происходит с героиней, может быть интерпретировано и как красивая и горестная история, и как смехотворная. Вопрос в том, кто бы это писал. Если бы это писала добрая, веселая с ее простым английским нравом Надежда Александровна Бучинская, она же Тэффи, то это была бы комическая история. Вот рассказ Тэффи «Демоническая женщина» (1914), написанный задолго до бунинского рассказа.

Демоническая женщина отличается от женщины обыкновенной прежде всего манерой одеваться. Она носит черный бархатный подрясник, цепочку на лбу, браслет на ноге, кольцо с дыркой «для цианистого калия, который ей непременно пришлют в следующий вторник», стилет за воротником, четки на локте и портрет Оскара Уайльда на левой подвязке.

<…>

За столом демоническая женщина ничего не ест. Она вообще никогда ничего не ест.

– К чему?

<…>

Но всегда у нее есть какая-то тайна, какой-то не то надрыв, не то разрыв, о которой нельзя говорить, которого никто не знает и не должен знать.

– К чему?

<…>

Кавалеру, провожающему ее с бала и ведущему томную беседу об эстетической эротике с точки зрения эротического эстета, она вдруг говорит, вздрагивая всеми перьями на шляпе:

– Едем в церковь, дорогой мой, едем в церковь, скорее, скорее, скорее. Я хочу молиться и рыдать, пока еще не взошла заря.

Церковь ночью заперта.

Любезный кавалер предлагает рыдать прямо на паперти, но «она» уже угасла. Она знает, что она проклята, что спасенья нет, и покорно склоняет голову, уткнув нос в меховой шарф.

– К чему?

<…>

Бывают неприятные и некрасивые минуты жизни, когда обыкновенная женщина, тупо уперев глаза в этажерку, мнет в руках носовой платок и говорит дрожащими губами:

– Мне, собственно говоря, ненадолго… всего только двадцать пять рублей. Я надеюсь, что на будущей неделе или в январе… я смогу…

Демоническая ляжет грудью на стол, подопрет двумя руками подбородок и посмотрит вам прямо в душу загадочными, полузакрытыми глазами:

– Отчего я смотрю на вас? Я вам скажу. Слушайте меня, смотрите на меня… Я хочу – вы слышите? – я хочу, чтобы вы дали мне сейчас же – вы слышите? – сейчас же двадцать пять рублей. Я этого хочу. Слышите? – хочу. Чтобы именно вы, именно мне, именно мне, именно двадцать пять рублей. Я хочу! Я тввварь!.. Теперь идите… идите… не оборачиваясь, уходите скорей, скорей… Ха-ха-ха!

Истерический смех должен потрясать все ее существо, даже оба существа – ее и его.

– Скорей… скорей, не оборачиваясь… уходите навсегда, на всю жизнь, на всю жизнь… Ха-ха-ха!

И он «потрясется» своим существом и даже не сообразит, что она просто перехватила у него четвертную без отдачи.

Очень похоже, правда? Просто одна героиня увидена тяжелым взглядом Тэффи, а другая – восторженным взглядом Бунина. Бунин сумел написать эту пошлость трагически. Потому что он эту пошлость любит, он ее обожает. Для него она – душа России. А душу русскую он любит страстно. Его не останавливают внешние приметы этого времени. Это приметы времени, когда он был счастлив, это лучшее для него время. Оно не пошлое для него, оно для него бесконечно милое.

Это время Серебряного века. Серебряный век – это эпоха модернизма, прерванного искусственно, прерванного двумя мировыми войнами. Литература модерна характеризуется одной очень важной чертой: модернистский художник должен вести себя сообразно тому, что он пишет, жить так, как он пишет. Это жизнетворчество. Термин «жизнетворчество» принадлежит Владиславу Ходасевичу, поэту достаточно высокого качества, но трезвому, язвительному мыслителю.

Героиня Бунина занимается тем же жизнетворчеством. Она не может отдельно совершать грехопадение и отдельно наслаждаться жизнью. Она поддается соблазну, а потом налагает на себя покаяние. Это и есть жизнетворчество. Это и есть понятие модерна. Человек прожил литературную ситуацию (героиня же читает всю модернистскую литературу, ходит на лекции Андрея Белого). Не выдумал, не прочитал, а прожил. Поэтому большинство людей модерна плохо кончали. Они не позволяли себе издали глядеть на жизнь, они ей соответствовали. Идея моральной ответственности – ключевая в Серебряном веке. Что бы ни говорили о Серебряном веке, что это время аморальное, что это время разврата, – ничего подобного. Это время глубочайшего, трагического осмысления пороков, безумия. Но осмысления сугубо рационального. Человек модерна вообще не пряник. Жить с человеком модерна небольшая радость. У него есть один принцип: он отвечает за все. Поэтому героиня сделала над собой примерно то же самое, что сделала потом над собой Россия.

Рассказ Бунина написан в 1944 году. Прошло тридцать лет с того Чистого понедельника. Кажется, что век прошел.

Сравните людей Серебряного века и людей 1944 года в Москве. Кто в Москве 44-го года видел рябчика? Не говоря уже о Великом посте. Совсем другая страна, другой мир. Когда в этом рассказе мы вспоминаем людей модерна, мы совершенно четко видим ту операцию, которую произвела над собой Россия. Она устроила себе сеанс страшного разгула революционного. А дальше загнала себя в жесточайшее, я бы сказал азиатское, сначала покаяние, потом в азиатскую дисциплину. Падение в азиатчину.

Обратите внимание, что герой-то вполне европейский. Он веселый, добрый, дружелюбный, открытый. Вот героиня – Азия, Индия, Шамаханская царица. Астрахань. Это все то, что так любил Велимир Хлебников. Астраханская тема, азиатская, разинская, между прочим.

Тема азиатчины, которая входит в русскую идею, для Бунина, конечно, ключевая. Русь ударилась в азиатский разгул и впала потом в азиатское, рогожское, старообрядческое, дисциплинарное покаяние. Страшная, выстроенная в шеренге Россия 1930-х годов, – это и есть тот монастырь, в который она в конечном итоге ушла. Такое ее прочтение возможно.

Правда, в этом рассказе все равно перетягивает не аскеза, не Астрахань, Индия, а описание того, что герои ели и пили. Это очень легко объяснить. Это писал очень голодный человек. Это Бунин 1944 года. Нобелевская премия почти вся давно роздана на благотворительность русским писателям. Бунин живет в вишистском Грассе, жадно ловя любые новости из России, – для него прежней России, хотя он знает, что в России не будет больше никогда. Он в том же отчаянии, в каком пребывает его герой, когда героиня утром его выгнала. Ведь и Россия так же выгнала и Бунина в 1920 году. Это состояние бесконечной тоски и голода. Это не старческий эротизм, который так раздражал Набокова, это старческая тоска по уходящей жизни. То, что Бунин называл ужасом поглощения себя небытием. Это Бунин с его невероятно резким, острым зрением, с его фантастически чутким слухом, с его бешеной способностью к восприятию, к эмпатии, к передаче всех этих вещей. Эти длинные цепочки однородных прилагательных – он невероятно чуток к признакам предметов. Это поразительно дотошное, стремительное описание мира. Все объять в один взгляд, как Пушкин говорил. Его изобразительность, его пластика, его проза – все тоска по уходящей жизни. Поэтому «Чистый понедельник» и полон этих дорогих ему подробностей жизни, которой не будет больше никогда.

«Обломов» был написан для того, чтобы бороться со своей ленью. Гончаров кончил тем, что оправдал ее. Вот так и здесь, говоря об этом неприятнейшем рассказе, я понимаю, что в сущности рассказ-то хороший. Хороший прежде всего потому, что русская история в нем уложена в очень наглядную матрицу. Может быть, я и к России от этого отношусь довольно сдержанно. Я ее люблю, конечно, но, когда она начинает каяться или буйствовать, я ей всегда хочу сказать: «Матушка, знаем мы твои трюки. Давай спокойно. Мы уже всё это ели большой ложкой». В этом смысле рассказ Бунина – хорошая прививка, чтобы видеть Россию трезво.

Поэзия в прозе

Мне вспоминается один разговор с Чингизом Айтматовым, который при всем своем медлительном, подчеркнуто замкнутом азиатском облике чрезвычайно живо следил за литературным процессом. Когда-то на вопрос о Набокове он сказал, что Бунин ему как-то ближе. Позже я спросил, не пересмотрел ли он с тех пор свою точку зрения. И Айтматов с улыбкой некоторого изумления перед собственными ощущениями ответил: «Да, с годами я начал понимать, что Набоков-то, пожалуй, помягче».

На фоне вечного противопоставления, вечной дихотомии между Набоковым и Буниным всегда считалось, что Бунин – продолжатель, последний, может быть, продолжатель русской классической традиции, а Набоков – инородное тело, холодный сноб, которому Бунин предсказал (если Набоков не врет в «Других берегах»): «Вы умрете в совершенном одиночестве». Все это звучало приговором новому поколению. Тем не менее с годами, как Набоков и сам предсказывал в одном из интервью в книге «Strong Opinions», получился совершенно удивительный перевертыш. Стало ясно, что Набоков – традиционалист, выше всего ставящий, как он сказал, нежность, талант и гордость, понимающий, что главное в жизни – not to be stink, то есть, по-русски говоря, не вонять, не производить вокруг себя отвратительных ощущений. А Бунин, который представлялся наследником русской классической традиции, – страшный релятивист, ни во что не верящий, с черной пустотой и зиянием в душе, с абсолютным пессимизмом относительно человеческой природы. Стало ясно, что Набоков – добряк, у которого порок всегда наказуем, у которого в конечном итоге мир гармоничен и правильно устроен, а Бунин – какая-то чудовищная, все всасывающая черная дыра, в которой нет ни верха, ни низа, ни правды, ни справедливости. И что страшнее всего – твердое осознание собственных противоречий, полного отсутствия мировоззрения, полной дыры на месте любых ценностей, которая так понятна, так родственна сегодняшнему человеку.

Ариадна Эфрон вспоминала о замечательном диалоге, который случился у нее с Буниным перед самым отъездом в Россию. Она собиралась ехать задолго до того, как разоблачили как агента НКВД ее отца Сергея Эфрона, после серьезной ссоры с матерью, после пощечины от нее. На прощание она встретилась с Буниным в Париже, и Бунин ей сказал: «Дура! Девчонка! Не понимаешь, куда едешь! К подлецам! На верную смерть! Господи, было бы мне, как тебе, двадцать лет, пешком пошел бы туда, ноги бы стер до колен!» Вот в этом действительно бунинская внутренняя, вполне органическая, кстати, противоречивость. Бунин почти дословно копирует известную фразу Толстого, сохраненную Леопольдом Сулержицким, то же самое противоречие в толстовской душе. Толстой с Сулером, любимым Лёвушкой, идут по Арбату и видят впереди двух кавалергардов: «Какая гадость! – говорит Толстой. – Смотри, Лёвушка, животные, ничего духовного! Идут, шпорами бренчат! Какие- то слоны! Как можно! Никакой искры души в глазах!» Потом, поравнявшись с ними, проходит и говорит: «Господи, как хорошо – молодость, счастье, здоровье! Все бы отдал, чтобы сейчас вот так идти по Арбату!» И в этом смысле, конечно, Бунин наследует Толстому наиболее прямо, поскольку носит в душе те же неразрешимые противоречия между прелестью и бренностью, между очарованием и смертностью и никакого выхода из этого противоречия предложить не может.

Удивительное дело случилось с Буниным. Он и родился, в сущности, эмигрантом, родился человеком, для которого странничество – не только естественное состояние, но и, пожалуй, наиболее органичная цель. Цель, которой он обязан достигнуть, чтобы его мировоззрение, его художественный результат пришли наконец в соответствие с биографией.

Для нас Бунин был источником слишком экзотических сюжетов и слишком ярких описаний, слишком удивительных женских образов – и мы в свои семнадцать (или в пятнадцать, или в шестнадцать) лет совершенно не задумывались о том, как это беспомощно с литературной точки зрения. Тем более что написано это нобелевским лауреатом и признано мировым сообществом.

Бунин поразителен тем редким в русской литературе сочетанием, которое Толстой отмечал применительно к Тургеневу. Он говорил: «Одно, в чем он такой мастер, что руки опускаются писать после него, – это пейзажи. А как подумаешь, какая глупость происходит среди этой природы!..» Вот, пожалуй, действительно: руки отнимаются писать после того, как увидишь прописанный Буниным антураж. Но представить себе, что происходит в этом антураже, в принципе невозможно. То есть ни одного нормального, классически развивающегося, хоть сколько-нибудь достоверного, хоть сколько-то психологически убедительного сюжета мы у Бунина почему-то не находим.

Когда читаешь «Чистый понедельник», все время задаешься вопросом: с какой же стати мы любим эту героиню и интересуемся ею? Ведь и все это ужасно напоминает нам что-то уже читанное, но мы боимся себе в этом признаться. Ах, господи, да это же «Володя большой и Володя маленький» – чеховский рассказ о женщине, которая металась между мужем и любовником и всякий раз, согрешивши, ехала в монастырь, будила там монахов и требовала, чтобы они вместе с ней замаливали ее грехи. Бред? Разумеется. Отвратительная, пошлая московская бабенка, которая вот здесь, в этом бунинском рассказе, возвышается до каких-то непостижимых высот. Тем не менее нас почему-то вот эта безумная иррациональность поведения бунинских героев не то что не раздражает – она как-то сглаживается на фоне блистательно описанных событий с огромными вечными цепочками однородных определений, с огромными цепочками точнейших наблюдений. Эти декорации отвлекают наше внимание от абсолютной недостоверности происходящего в них.

И вот, пожалуй, тот единственный фактор, который и доказывает, что Бунин – безусловный гений. Все его минусы блистательно обращаются в плюсы. Он с помощью вот этих сочетаний несочетаемого создает то поразительное впечатление, которым заканчивается всякая жизнь. Господи, как все неправильно и при этом, Господи, как все хорошо! Вот, собственно говоря, почему Бунин и является по преимуществу поэтом. Ведь он считал себя всю жизнь прежде всего поэтом. И это справедливо, потому что стихи его (я думаю, здесь Набоков абсолютно прав) не только не уступают прозе, а иногда и превосходят ее. Но дело в том, что бунинская проза была сенсационной именно своей откровенностью, и поэтому его поэзия оказалась навеки в тени этих удивительных поздних текстов. Тем не менее поэт он по преимуществу потому, что, как ни ужасно это звучит, мы толком не знаем разницу между поэзией и прозой. Это сформулировать внятно невозможно.

В прозе эффект достигается хоть сколько-нибудь рациональными средствами, по крайней мере, он как-то мотивирован. В поэзии – чем иррациональнее эти средства, тем лучше. И в этом смысле бунинская проза с ее изумительной достоверностью деталей и абсолютной недостоверностью психологии героев создает ровно то ощущение, которое Бунин тщится передать, – ощущение роковой изначальной неправильности жизни. Вот с этим ощущением он живет, и это ощущение после эмиграции окончательно в нем укрепляется.

Бунин сегодня самый наш писатель, потому что все мы эмигранты. Только так получилось, что не мы уехали из страны, а страна из-под нас уехала вследствие разных довольно сложных перипетий. Как замечал когда-то Ленин (у Надежды Мандельштам в этой цитате «как писал один известный публицист»), наследникам, последним представителям обреченных классов, всегда присуще катастрофическое мировоззрение. Может быть, потому, что эта катастрофа с ними случилась в их личной жизни и им хотелось бы как-то распространить ее на весь окружающий мир. Отсюда это бунинское ощущение изначального катастрофизма мира, ощущение, которое заставляло его ко всем своим рассказам об идеальной любви непременно приписывать идиотский, чаще всего немотивированный, внезапный трагический финал.

Возьмем «Русю», лучший, во всяком случае, самый пронзительный, самый невыносимый рассказ цикла «Темные аллеи». Перед автором «Темных аллей» стоит довольно простая задача: написать тридцать новелл о катастрофически заканчивающейся любви, потому что сам он только что пережил такую же с Галиной Кузнецовой, закончившуюся не только трагически, но и трагифарсово и абсурдно. Так вот, задача Бунина – любой ценой уничтожить намечающееся счастье. Вот в «Русе» взаимная, гармоническая любовь двух умных, ранимых, ироничных подростков. Нервных, замечательных, мучающихся к тому же творческими комплексами. Невероятная какая-то глупость обрывает течение их романа: вбегает сумасшедшая мамаша с незаряженным пистолетом или заряженным холостыми, стреляет этими холостыми патронами, кричит: «Марья Викторовна, выбирайте: мать или он!» Руся, конечно, лепечет: «Вы, вы, мама…» И роман, который начался так бурно, так страстно, заканчивается абсолютно ничем. Я уверен, что этого быть не могло, уж как-нибудь он бы Русю нашел, отстоял бы, встретил бы ее в Москве, – это получило бы какое-то продолжение. Нет, везде рисуется этот страшный обрыв.

Возьмем рассказ «Муза», в котором тоже ничто не предвещает горя. Муза Граф, консерваторка, влюблена в героя, тот обучается живописи, все прекрасно, все взаимно. Вдруг она влюбляется в абсолютное ничтожество и, будучи девушкой умной и тонкой, почему-то не разочаровывается в этом ничтожестве, а надолго и накрепко с ним остается.

Я уж не говорю о более ранней «Митиной любви», в которой Митя стреляется от тех вещей, которые любой подросток переживает несколько раз, переживает спокойно и под конец даже не без удовольствия, поскольку это хоть как-то разнообразит уже более-менее устоявшуюся жизнь.

Любой ценой уничтожить счастье героев, желание любой ценой произвести мрачный и роковой финал, разумеется, лежит в мироощущении человека, изначально видящего жизнь как катастрофу, мыслящего ее как катастрофу и принадлежащего к обреченному классу. В нашем случае эта обреченность простирается еще дальше. Потому что, глядя на усиливающийся и сгущающийся буквально с каждым днем абсурд происходящего, мы понимаем, что заканчивается не советская и не наша с вами жизнь, не наш класс – заканчивается определенная цивилизация. И в этом смысле Бунин «Окаянных дней» и, более того, Бунин «Господина из Сан-Франциско» нам понятен абсолютно. Нам вместе с ним внятно ощущение антропологической катастрофы. И вот за это ощущение антропологической катастрофы, караулящей на каждом углу, мы готовы простить ему натянутость сюжетов, повышенное и явно патологическое (здесь можно, пожалуй, согласиться с Набоковым) внимание к патологическим же типам. К женщинам, не знающим, чего они хотят, к мужчинам, не могущим никак взять свою жизнь в руки. Мы прощаем ему эту вечную атмосферу с одной стороны праздника, а с другой – похорон, с этим непременным сочетанием. Прощаем даже невероятную стилистическую избыточность.

Когда мне приходится читать «Господина из Сан- Франциско» (1915), я испытываю определенную неловкость не только от великолепной избыточной инструментовки этого рассказа, не только от его абсолютно серебряновековой пряной пошлости многословия, библейских аллюзий, библейского же музыкального слога, но испытываю неловкость прежде всего от того, что автор гробит своего героя абсолютно ни за что. Этот американец, который всю жизнь трудился, копил и теперь должен почему-то в рамках бунинского эсхатологизма за это расплатиться, не вызывает у меня ничего, кроме сострадания. Более того, в эпиграфе «Горе тебе, Вавилон, город крепкий», в описании парохода, который вот-вот потонет, в постоянном подчеркивании слова «крепкий», когда заходит речь о голове американца, о напитке, о ветре (то есть все крепкое должно погибнуть), – в этом видится некоторая отсылка к ненавидимому Буниным, но все-таки его современнику Блоку, который после гибели «Титаника» записал в дневнике ни много ни мало: «Слава богу, есть еще океан». Я вижу здесь некоторое смутное злорадство человека, чья внутренняя постоянная обреченность срезонировала наконец с чьей- то чужой гибелью. Так и Бунин – он потому так ценит катастрофы в мире и так любит описывать катастрофически завершающуюся любовь, что это гармонирует с его ощущением человека, чья усадьба распалась, чья семья обнищала, чья работа оказалась не нужна и, наконец, чья страна гибнет на глазах.

В этом смысле Бунин – наш родной писатель еще и потому, что он первый, кто почувствовал в упадке не столько ужас, сколько повод для речей, утешения и пиршества. Его главная поэма «Листопад», которая удостоилась Пушкинской премии (впоследствии он ее же получил за «Песнь о Гайавате»), – это удивительное свидетельство того, что увядание для Бунина и трагедия для Бунина не столько повод отчаяться, сколько повод сделать из этого некое почти пиршество. Ведь этот «Лес, словно терем расписной, / Лиловый, золотой, багряный» – самые зацитированные две бунинские строчки – это мощный символ умирания, символ гибели. И это праздничное умирание, эта гибель и есть главная бунинская тема. Посмотрите, с каким восторгом, с каким, страшно сказать, аппетитом описывает он корабль, тяжко преодолевающий ночь, мрак, бурю! Посмотрите, какие роскошные предметы обстановки, какие хрустальные висюльки, какие рубашки с пластроном! Как Бунину ужасно нравится все это, обреченное гибели вот сейчас! Более того, какой-то уже почти неприкрытой некроманией веет от того, как он убивает разнообразными способами все любящее и цветущее. В этом видится не столько патология, сколько месть за собственную жизнь, с самого начала поруганную.

Если бы меня спросили, кто сегодня самый близкий Бунину писатель, я бы ответил – Петрушевская. Петрушевская, будучи, по-моему, единственным гениальным прозаиком сегодня, непосредственно наследует Бунину в очень важной интенции, и интенция эта – страшное желание предъявить счет за собственную поруганную жизнь и удвоенное отчаяние от того, что предъявить этот счет некому. У Петрушевской это особенно отчетливо слышится в блестящем рассказе «Кто ответит?». Это же, собственно говоря, особенно видно и у Бунина.

Бунин, как никто другой из русских прозаиков, жаждет диалога с Богом. И как никто другой из русских поэтов, понимает, что этого диалога нет, что не будет ответа, что не к кому обратиться. И тогда поневоле возникает вопрос: каковы же ценности этого бунинского мира? Еще с «Антоновских яблок», первого его рассказа, обратившего на него внимание прессы, мы замечаем, как вырождается дворянство, как вырождается прелестный усадебный мир, который, может, и не был никогда особенно хорош, но теперь, среди этой грозной прелести, осенней прелести увядания, он действительно обретает какие-то прекрасные, почти титанические черты. Вырождается Россия, вырождается на глазах. Что происходит с общиной, Бунин рассказал в «Деревне». И рассказал так, что после этого у всех, читавших Чехова, последние иллюзии развеялись окончательно.

С любовью происходит та же самая история, потому что единственная доступная бунинским героям любовь – это «Солнечный удар»: встретились, все стремительно произошло, расстались навеки, а хорошо бы еще и застрелились оба, но это не всегда получается. Вот в «Деле корнета Елагина» вышло, а в «Солнечном ударе» просто постарели на десять лет. Всё абсолютно обманывает и гибнет. Что же остается спасительной ценностью?

И вот здесь, наверное, один из самых удивительных парадоксов Бунина. Бунин умер непримиренным. Бунин ушел, страшно боясь смерти, ненавидя смерть; его вдова, Вера Муромцева, вспоминала, что «на лице его был ужас человека, поглощаемого в ничто, как говорил он сам о смерти брата». Тем не менее на кровати его осталась раскрытая книга Толстого, и это было «Воскресение». Пожалуй, более символического конца нет в русской литературе. Человек, так боявшийся смерти, умер с таким явным знаком воскресения. Получается, что единственной абсолютной ценностью в бунинском мире – в страшном мире, который постоянно гибнет, чтобы никогда не возродиться, – единственной ценностью оказывается слово, а единственной задачей – постоянное, ни на секунду не прекращающееся, мучительное и счастливое творение этого мира заново. Единственная доступная радость, единственная доступная опора в бунинском мире – это воссоздание мира в максимальной точности и полноте с помощью слова.

Вспомним, как в «Жизни Арсеньева» герой, который переживает тяжелую любовную драму (а он там, собственно, ничего другого и не переживает), в пятой части, в знаменитой отдельно печатавшейся «Лике», вдруг испытывает внезапный приступ счастья. Ему удалось заметить, что в трактире крышечка чайника крепится на измочаленной мокрой веревочке, а у селедки, подаваемой в том же трактире, перламутровые щеки. И вот в эту секунду он ощущает какую-то внезапную остроту счастья, большую даже, чем любовное блаженство. Он почувствовал на секунду, что мир подчиняется ему, что можно с помощью этой мокрой веревочки и этого перламутрового существа воссоздать, удержать стремительно распадающееся, постоянно гибнущее – и на этом как-то удержаться.

Получается парадоксальный вывод: Бунин, которого мы привыкли числить по разряду усадебной прозы, привыкли считать наследником Чехова, Толстого, Тургенева, Достоевского, на самом деле не просто самый отъявленный модернист, но самый брутальный эстет в русской литературе. Для него никаких ценностей, кроме словесного искусства, не существует вообще. И если мы действительно возьмем вот эту жесточайшую поверку, которой Бунин подверг мир, мы узнаем, что уцелело от всего только одно:

Тебе сердца любивших скажут:

«В преданьях сладостно живи».

И внукам, правнукам покажут

Сию грамматику любви.

Уцелели четыре строчки, написанные на форзаце книги. Это все, что осталось от страстной любви барина к крепостной.

Лучший бунинский рассказ, мне кажется, – хотя, думаю, со мной мало кто согласится, – рассказ «Холодная осень», в котором совсем нет традиционной бунинской эротики, нет традиционной бунинской трагической любви, а есть просто элегическая скорбь. Это, кстати, единственный рассказ у Бунина, где появляется советский мир, где после революции героиня живет в подвале у торговки со Смоленского рынка, которая все время издевательски ее спрашивает: «Ну, ваше сиятельство, как ваши обстоятельства?» Бунинская «Холодная осень» еще нагляднее демонстрирует главную ценность его мира – страшный, я бы сказал, сардонический финал. Помните, когда героиня вспоминает последние слова жениха: «Ты поживи, порадуйся на свете, потом приходи ко мне…» «Я пожила, порадовалась, теперь уже скоро приду». Последнее, что осталось от жизни, – это четыре строчки:

Какая холодная осень!

Надень свою шаль и капот…

Смотри – меж чернеющих сосен

Как будто пожар восстает…

Пожалуй, никто радикальнее Бунина не подверг критике все иллюзии обобщения: от социальных до эротических, от философских до собственно экзистенциальных, потому что даже экзистенциализм Бунина не утешает. Он честно попытался читать своих великих французов-современников и понял, что это не говорит ни уму, ни сердцу ровно ничего. Остается какая-то случайно сказанная прелестная строчка. А в этой прелестной строчке сконцентрированы, как правило, ровно две вещи – прелесть и ужас.

Ты одна, ты одна, страшной сказки осенней Коза![7]

Вот здесь, в этом образе, который Катаев совершенно справедливо назвал автобиографическим, вот это козье страшное сухое лицо Бунина с вечно вытаращенными розовыми воспаленными глазами, – вот этот страшный автобиографический образ оказывается самым исчерпывающе точным. Это сочетание ужаса и восторга каким-то невероятным образом оказывается единственным, что ценно в жизни. И за это в конце концов мы прощаем Бунину и недостоверность, и навязчивость старческого эротизма, как назвал это Набоков, и полное неверие в человеческую природу.

Надежда Тэффи

Ангел русской литературы

Когда Николая II спросили, каких авторов пригласить на трехсотлетие дома Романовых и каких писателей позвать в юбилейный сборник, он сказал: «Одну Тэффи. И не надо больше никого».

Пожалуй, это симптоматично в стране, в которой одновременно в этот момент работали Блок, Сологуб, Андрей Белый, Гумилев, Ахматова, уже печаталась Цветаева. И за один этот выбор я простил бы ему многое.

Надежда Александровна Лохвицкая, или, как говорил Северянин, Ло́хвицкая, впоследствии Бучинская, впоследствии Тэффи, прожила долгую, почти восьмидесятилетнюю жизнь. Печататься начала, для русской литературы, с серьезным запозданием. Бунин впервые увидел свой «Ландыш» изданным в семнадцатилетнем возрасте, большинство поэтов-символистов первые книги выпустили к своим двадцати годам. Тэффи начала печататься, когда ей было двадцать девять лет. И нужно сказать, ее литературная, да и человеческая судьба этим фактом переломлена практически надвое, поскольку всю свою прежнюю жизнь она оставила в прошлом. Надежда не могла и не хотела печататься под собственной фамилией, поскольку ее сестра, прославленная поэтесса Мирра Лохвицкая, стихи которой она терпеть не могла и жестоко высмеивала, дебютировала на десять лет раньше и была одной из самых известных молодых декаденток. Во всяком случае, от Мирры уцелели две красноречивые строки, которые знает всякий, даже самый малообразованный любитель русской литературы: «Я жажду наслаждений знойных / Во тьме потушенных свечей».

Тэффи желала всячески отмежеваться от литературной славы сестры, как и от своего десятилетнего неудачного замужества. Вот здесь, кстати, странная история. У Тэффи было трое детей, но мы совершенно не воспринимаем ее как мать. Более того, мы и как жену ее не воспринимаем. Тэффи – существо, абсолютно лишенное возраста, биографии и в каком-то смысле даже пола – чистая ангельская сущность. Ведь Тэффи – слово без конкретного рода.

Ни для кого не секрет, что дети Тэффи остались с первым ее мужем. Она, разумеется, продолжала общение с ними, но как-то весьма необязательно. Более того, мы много знаем о ее влюбленностях, о гражданских браках, мы знаем, что она была на редкость хороша собой. Бунин говорил: «Какие ямочки! Ни у кого нет таких ямочек!» И действительно, очаровательная, и в сорок лет очаровательная, и в шестьдесят. Но бесконечными таинственными романами, дружбами, связями, участием в «Сатириконе», эмиграцией Тэффи как мать совершенно заслонилась. Она настолько отринула свою семейную жизнь, в которой была просто Надеждой Александровной, что мы ничего не знаем о ее детях, мы почти ничего не знаем о ее детских сочинениях, которых очень мало, и все они писались не для своих детей.

В общем, Тэффи удивительным образом переродилась. В 1902 году, когда она впервые напечаталась, началась жизнь совершенно другого человека. Действительно другого. Без пола, без возраста – нового существа, которое, хоть и сохранило все свои прежние связи (она вообще так была устроена, что не умела рвать ни с кем отношения и была очень деликатна в дружеском общении), тем не менее ничего общего не имело с той Надеждой Александровной, двадцативосьмилетней держательницей салона, которую знали и любили знакомые.

У нее резко изменился круг общения – она стала общаться преимущественно с литераторами. Она практически полностью исключила из своего быта любой быт, простите за тавтологию, потому что нет ничего более отвратительного для Тэффи, чем такие понятия, как дача, ремонт. Все это для нее как бы не существует. И самое главное, Тэффи очень изменилась по-человечески. Изменилась прежде всего потому, что дала себе волю.

Что же новое пришло с этой женщиной, которую обожали решительно все, не только Николай II, но и Аркадий Аверченко, говоривший, что у нас не было женской прозы, а тут Господь послал нам Тэффи. И Саша Черный, который называл ее любимым писателем, хотя не любил никого. Я уже не говорю о Бунине, который всех терпеть не мог, она одна умела развеять его дурное настроение, и ей одной он мог написать в письме: «Целую Ваши ручки, штучки, дрючки». На что она отвечала ему ласково в другом письме: «Если ручки мне иногда еще целуют, то штучки, а тем более дрючки никто уже лет сорок не целовал».

Тэффи – человек, казалось бы, достаточно замкнутый, достаточно холодный, почти всегда одинокий, но так безмерно любимый всеми. Вот это и есть самый удивительный ее парадокс.

Многие, читая сегодня ее прозу, сетуют на то, что в ней не названо напрямую то страшное, что определило русский двадцатый век. Тем не менее мы получаем самое полное представление о кошмарах 1918–1920 годов именно из воспоминаний Тэффи, таких смешных, таких убийственно веселых. Именно из таких ее рассказов, как «Городок», как «Тонкие письма», мы примерно представляем себе атмосферу Совдепии, как она советскую Россию называла, и эмиграции. А ведь ничто не названо, все спрятано куда-то очень глубоко, загнано в подтекст. И вот это-то и определяет для нас и псевдоним Тэффи, и проблему его происхождения, и проблему ее стиля. Тэффи – единственная англичанка в русской литературе.

Хорошая немецкая прививка в разное время делалась русской литературе, вспомним Гофмана и Гоголя. О влиянии французов нечего и говорить. А вот с англичанами в России трудно. Английская прививка в России почему-то не берется. Англоманы российские, такие как Набоков например, выглядят в ней чужаками.

Для английской традиции, многажды оклеветанной в русской литературе, характерна не только закрытость, не только воспитанность; характерны для нее три вещи, которые создали блестящую англоязычную плеяду, определившую во многом судьбы мира. Первое: глубокая религиозность, врожденное, подспудное, всосанное с молоком матери понимание того, что мир устроен цельно, разумно, что в нем есть твердые законы. Второе: помимо интереса к метафизике, тоже очень глубокое, глубоко понятое почти спартанское представление о кодексе чести, воспитанности, закрытости как добродетели, прохладности как добродетели, умение держать прямую спину и вести честную игру. Эта воспитанность в высочайшем смысле, в смысле традиционнейшем, аристократичнейшем, которая есть в британской прозе, есть у Тэффи. И третье – это удивительная особенность английского юмора.

Мы можем многое говорить о том, что, собственно, есть английский юмор, но пока еще ни одного внятного определения ему дано не было. Я воспользуюсь определением Сью Таунсенд, одной из величайших английских юмористок сегодня, которое она дала в разговоре со мной. Я не боюсь здесь сослаться на себя, потому что все-таки это не моя цитата: «Английский юмор – это умение хорошо себя вести, когда тебе очень плохо». В сущности, английский юмор – это и есть именно форма деликатности, это улыбка в тот момент, когда весь мир отдавил тебе ногу, и хорошо, если ногу, хорошо, если не жизнь. Вот это самое, пожалуй, точное.

И у Тэффи действительно самый своеобразный, самый странный юмор в русской литературе. Это не юмор абсурдистов, не юмор Эдварда Лира, не юмор Хармса, не юмор Чехова, в значительной степени абсурдистский, онтологический. Но юмор Тэффи другой, у Тэффи нет того надчеловеческого взгляда, который есть у Хармса или Чехова. У Тэффи совершенно нет абсурда, и более того, нет ничего более чуждого абсурду, чем логичная, внятная, уютная проза Тэффи.

Юмор Тэффи – это юмор человека, которому все время очень больно в силу его огромной восприимчивости, но он не может позволить себе стонать и поэтому непрерывно усмехается. Усмехается, что само по себе довольно смешно, но еще и иронизирует над этой своей позой. Английское, глубоко английское серьезное осознание изначального трагизма бытия заставляет Тэффи быть тем шутом, которого Шекспир просто ради сострадания к герою и читателю вводит в английскую трагедию.

Самый наглядный пример – дивный первый рассказ Тэффи, который обратил на себя всеобщее внимание, «Проворство рук». Изумительное сочинение о страданиях человека, который боится, что на его вечер не придут. И вот «Из бокового окошечка выглядывала печальная голова и продавала билеты» – классический пример юмора Тэффи – на представление «грандиознейшего факира из черной и белой магии», афиша обещает: «Платка на глазах <…> и прочее вопреки природе». Маленький печальный фокусник смотрит на эту афишу, не в силах от нее оторваться, и говорит: «Чего им еще надо? <…> Я бы сам валил толпой на такую программу». Билетов продано на три рубля. Бесплатный билет послан сыну городского головы. На стоячие места пришла в основном прислуга. Пьяные стоят, ругаются и требуют вернуть билеты.

Маленький фокусник, перекрестившись, надевает фрак, который становится шире и растянутее с каждой гастролью, смотрит в мутное серое небо, шепчет: «В Обояни прогар, в Курске прогар… А где не прогар? Где, я спрашиваю, не прогар?» Выходит на авансцену и говорит почтеннейшей публике: «Сейчас вы увидите необычайное появление крутого яйца в совершенно пустом платке». Он извлекает из волшебных принадлежностей большой пестрый носовой платок, долго вертит его в руках, говорит: «Можете убедиться, никакого яйца нет». – «Вре-ешь, – кричат из публики. – Вот яйцо!» – «Где?!» – «А к платку на веревочке привязал». «Эх ты! – заговорил кто-то уже дружелюбно. – Тебе за свечку зайти, вот и незаметно бы было. А ты вперед залез! Так, братец, нельзя». Фокусник дрожащими руками прячет платок. Теперь, говорит, превращение платка в волшебный, и просит платок у кого-нибудь из публики. Публика вынимает платки, долго их рассматривает и смущенно прячет. Тогда фокусник напрямую обращается к сыну городского головы, тот извлекает безупречный платок, фокусник сворачивает его, подносит угол к свече. «А теперь я сосчитаю до трех и – платок будет опять цельным», – разворачивает – посреди платка зияет огромная паленая дыра. «Однако! – сказал Головин сын и засопел носом». Великолепная, чисто тэффиевская реплика! И тут фокусник заплакал: «Господа! Почтеннейшая пу… Сбору никакого!.. Дождь с утра… не ел… не ел – на булку копейка!» Из зала кричат: «Да полно тебе! О Господи! Душу выворотил!»

Публика расходится, сочувственно вздыхая, и вдруг один из пьяных в толпе кричит:

– А что я вам скажу! Ведь подлец народ нонеча пошел. Он с тебя деньги сдерет, он у тебя и душу выворотит. А?

– Вздуть! – ухнул кто-то во мгле.

– Именно что вздуть. Айда! Кто с нами? Раз, два… Ну, марш! Безо всякой совести народ… Я тоже деньги платил некрадены… Ну, мы ж те покажем! Жжива.

На этом заканчивается пронзительный, невыносимо томительный этот рассказ, в котором удивительно, как всегда у Тэффи, сочетаются обостренная женская сентиментальность и абсолютно неженская железная воспитанность. Можно себе представить, что сделал бы из этого рассказа любой сентиментальный автор. Можно представить себе, что сделал бы из него любой юморист, какая это была бы дешевка. Но Тэффи, все время балансируя на грани между отчаянием и воспитанностью, которая, собственно, и есть основа ее рассказов, умудряется сделать произведение совершенно нового жанра. Произведение, в котором главная правда о русской жизни сказана, но не названа. Сочетание сентиментальности и зверства присутствует, но ни разу не называется вслух.

При этом наивно было бы думать, что Тэффи – писатель исключительно комических ситуаций. Тэффи – писатель довольно глубокого подтекста. Вот возьмем обычный чеховский рассказ «Размазня» – о барышне, которая дает уроки и которую нарочно грубо обсчитали, чтобы проверить границы ее терпения. После этого глава семейства прочел ей лекцию о чувстве собственного достоинства, вернул все деньги, она замерсикала жалобно и с красным носиком удалилась. Это замечательная чеховская юмореска.

Рассказ Тэффи на ту же тему поражает замечательным использованием многоступенчатого сложного подтекста. Он так и называется – «Репетитор».

Есть мальчик Коля, гимназист восьмого класса. Начинается этот рассказ прелестной фразой:

Когда у Коли Факелова отлетела подметка и на втором сапоге, он заложил теткину солонку и составил объявление: «Гимназист 8-го класса готовит по всем предметам теоретически и практически, расстоянием не стесняется. Знаменская, 5. Н. Ф.»

Чтобы напечатать объявление полностью, у него не хватило денег, пришлось слова сокращать: «Пр. и др.». Но этого, как ни странно, оказалось достаточно, чтобы его позвали преподавать к одной мещанке, и на протяжении месяца Коля пытается мальчику-гимназисту, получившему кол по французскому, объяснить, что такое плюс- квамперфект. Он объясняет: «…“я пришел”, это будет импарфе. Понимаете? “Я пришел”. А если я совсем пришел, так уж это будет плюскепарфе». После этого к занятиям подключается хозяйкина дочка, потом самую младшую дочку, вечно чумазую, надо кормить супом с ложки, потом его отправляют на рынок, на следующий день – за крупой и булками, через неделю пристраиваются еще двое соседских мальчиков. Месяц он работает. Ему не платят, его утешают тем, что хозяин, который занимается гусями, через месяц вернется непременно и тогда заплатит. Через месяц хозяин возвращается и кричит: «В семью втерся, детей супом кормит, а мы же еще ему и плати!»

И дальше Коля, пролетев несколько улиц подряд и «прямо в лицо хозяину», который находился от него за три улицы, крикнул: «Вы – невежа, вот вы кто!» – но при этом понимал, «что ушел он окончательно, совсем ушел – плюскепарфе!».

Вот этой фразой заканчивается рассказ, и мы понимаем, что этот плюскепарфе лег теперь на всю Колину жизнь. Что бы он теперь ни делал – окончательный приговор уже произнесен. Его пнули, он улетел, он не смог ничего ответить. Им так всегда и будут пользоваться. «Плюскепарфе», как мог бы называться рассказ, если бы Тэффи была чуть более откровенна в своих приемах. Но Тэффи нигде не говорит об этом прямо. Она пользуется единственным словечком, которое, как лейтмотив, прошивает всю историю. И все нам с вами понятно – и про прошлое Коли, и про его настоящее, и, что самое страшное, про его будущее.

Тэффи – прямая наследница той замечательной английской плеяды – Киплинг, Честертон, Уайльд, Стивенсон и Моэм. Следовало бы подключить еще и Шоу, величайшего парадоксалиста, с которым у Тэффи тоже немало общего. Во всяком случае, пьесы она всегда строит по его лекалам: действия мало, язвительных разговоров очень много, и тем не менее в конце возникает удивительное ощущение и родства, и жалости.

Так вот, эта пятерка в русской литературе не представлена почти никем. При том что русская литература всегда молилась на английскую, очень ее любила, но почему-то не могла усвоить ее уроки. А не могла по очень понятной причине. И вот эта причина, пожалуй, для Тэффи становится главной проблемой. В одном из своих фельетонов она пишет, что русский человек удивительно послушен. Он не умеет сопротивляться. Что ему скажут на митинге, то он и сделает. Внутри у него закона нет.

И вот здесь сформулировано главное отличие русской жизни от английской, русской прозы от английской. Потому что английская жизнь и английская литература (как и проза Тэффи, кстати сказать) основаны на ощущении внутреннего закона, на границах, которые нельзя переходить. Может быть, отсюда ангелическая, ангелоподобная, жизнерадостная природа Тэффи. Это конечная убежденность в том, что мир построен на здравых законах, что Господь всегда наблюдает доброжелательно, что, как бы ни развивались события, есть некий заранее предугаданный человеколюбивый, счастливый сюжет.

Даже у са́мой трагической Тэффи, у самой поздней, в таких ее сборниках предсмертных, как «Книга Июнь» или «Земная радуга», все равно присутствует это чувство блаженной упорядоченности, всегда есть какая-то правда. В русской литературе, наоборот, всегда присутствует ощущение, что человек есть бездна, в которой нет границ. Вероятно, это дает, как у Достоевского, великолепный художественный результат, но жить с этим совершенно невозможно. Может быть, отсюда и проистекает убежденность Тэффи в том, что русская жизнь есть по преимуществу недоброжелательство, желание всех доминировать над всеми.

Вероятно, квинтэссенцией этой русской черты, этого русского врожденного недоброжелательства, этого русского презрения к закону была для Тэффи фигура Ленина. Тэффи знала двух великих современников: ей случилось несколько раз поговорить с Распутиным и несколько раз – с Лениным. Распутин все-таки проявил какие-то человеческие черты – он пожелал иметь с ней роман, вызвал ее к себе, несколько раз звонил, звонили от его имени. Тэффи не поехала. Распутин был, в общем, несмешной, с ним было неинтересно, по воспоминаниям ее видно, какая это, в сущности, плоская фигура. Ленин не проявил и этой чисто человеческой черты, он не почувствовал к ней ни малейшего мужского интереса, довольно близкий их контакт в 1905 году, во время издания «Новой жизни», закончился ничем. Кроме одного: Тэффи поняла, что он такое. В гениальном очерке 1917 года «Немножко о Ленине» Тэффи говорит, что долгая пауза Ленина перед въездом в Россию после февраля (ведь он приехал только в апреле) диктуется, вероятно, тем, что внутреннего компаса не было, который указал бы правильный ответ. У Энгельса на этот счет не содержалось никакого указания, как следует поступить, а Ленин «знал только то, чем был набит, – историю социализма». Вот это удивительно точное описание человека, у которого нет нравственного компаса, а есть только прислушивание к конъюнктуре.

Вот он какой! Рост средний, цвет серый, нос «обыкновенный». Только лоб нехороший: очень выпуклый, упрямый, тяжелый, не вдохновляющий, не ищущий, не творческий – «набитый» лоб. <…> Набит туго весь, как кожаный мяч для футбола, скрипит и трещит по швам, но взлететь может только от удара ногой.

Вот это замечательное сравнение ленинской головы с набитым футбольным мячом, набитым чем угодно, но не принципами и правилами, – это Тэффи и поймала. И это для нее как персонификация русского беззакония, русского прислушивания к обстоятельствам вместо твердых нравственных основ.

Это отсутствие нравственных основ становится для Тэффи, что вполне естественно, самым главным, и потому у нее совершенно нет восторга перед народом-богоносцем, более того, нет никакого умиления. В одном из ее немногих стихотворных фельетонов она пишет:

Я сегодня с утра несчастна:

Прождала почты напрасно,

Пролила духов целый флакон

И не могла дописать фельетон.

От сего моя ностальгия приняла новую форму

И утратила всякую норму,

Et ma position est critique[8].

Нужна мне и береза, и тверской мужик,

И мечтаю я о Лобном месте —

И всего этого хочу я вместе!

Нужно, чтоб утолить мою тоску,

Этому самому мужику,

На этом самом Лобном месте

Да этой самой березой

Всыпать, не жалея доброй дозы,

Порцию этак штук в двести…

Вот. Хочу всего вместе!

Преклонение перед народом-богоносцем, которое отравило значительную часть русской литературы, ведь прежде всего безвкусно. Тэффи ничего подобного к русскому человеку не чувствует, она знает, что у русского человека внутри хаос и готовность ко всему, а хаоса она не понимает. И не случайно главная черта русского эмигранта для нее, во-первых, его погруженность в прошлое, неспособность жить настоящим, а во-вторых, его страшная, патологическая растерянность. И вот знаменитая фраза Тэффи, подслушанная у генерала, который смотрит на парижский пейзаж и говорит: «Все это, конечно, хорошо, господа. Очень даже все это хорошо. А вот… ке фер?[9] Фер-то ке?» – это «фер-то ке?» стало лейтмотивом жизни русской эмиграции. Ее неумение, неспособность увидеть внешний мир, почувствовать другого, понять другого замечательно воплотились в новелле «Городок» (1927). Городок – это внутренний мир эмиграции. Городок стоял на Сене – реке неприятной, нелюбимой («речке», говорят жители, «ихней Невке»). Городок жил бедно, жалкими новостишками. И жители его друг друга не любили, а встречаясь, говорили: «Живем, как собаки на Сене – худо!» А рядом Париж, «улицы самой блестящей столицы мира, с чудесными музеями, галереями, театрами». Одинокий, замкнутый, никого не желающий признавать городок на Сене гибнет прежде всего от некоммуникабельности.

Однако Тэффи не была бы добрым ангелом русской литературы, если бы не перевела эту страшную, в общем, черту в разряд смешного.

Начинается все с довольно невинных вещей – с юморески «Тонкие письма» (1920), в которых она описывает зашифрованные письма, приходящие из Советской России. Писать прямо опасно, поэтому люди прибегают к тонким шифрам. Пишут, в частности:

Анюта умерла от сильного аппетита… <…> Петр Иваныч вот уже четыре месяца как ведет замкнутый образ жизни. Коромыслов завел замкнутый образ жизни уже одиннадцать месяцев тому назад. Судьба его неизвестна. Миша Петров вел замкнутый образ жизни всего два дня, потом было неосторожное обращение с оружием, перед которым он случайно стоял. Все ужасно рады.

Все это, конечно, ужасно, если вдуматься, но вместе с тем в мягкой интерпретации Тэффи очень смешно.

Потом приходит адвокат, поясняет, что письма в Россию надо писать только зашифрованными. Вот что вы пишете: «Всем вам сердечный привет. Тэффи»? За это их могут расстрелять. Немедленно напишите: «Всех вас к черту. Тэффи».

Русская коммуникация всегда осложнена. Не только внешними причинами, не только необходимостью шифроваться от цензуры.

В одной из ранних новелл «Разговоры» (1911) Тэффи пишет, как чудесно, когда есть балерины-босоножки вроде Айседоры Дункан, которые умеют разговаривать ногами: русским людям это дар судьбы, они ведь совершенно не умеют разговаривать словами. И тут же рассказывает, что недавно слышала, как в поезде пожилой офицер разговаривал с барышней. И разговаривал он с ней только о том, что на дачах не бывает хорошего молока, а привозят из Петербурга. А хотел он ей сказать, что нынешние барышни глухи, черствы и испорченны, а она ему – что она одинока и ей страшно, но сказать это впрямую они не могли и только обменивались дурацкими, ни к чему не ведущими спорными репликами. Полная разобщенность. Полная неспособность коммуницировать, полное нежелание услышать собеседника – это одна из ключевых тем Тэффи что в России, что в эмиграции.

И тогда, может быть, возникает у нее самая трогательная, самая невинная ее тема: русский человек не может полюбить равного, не может полюбить другого, он вообще не может полюбить человека, он привязывается или к животному, или к предмету. Вот эта точнейшая, поразительная, может быть, самая жестокая мысль ее в сборнике «Книга Июнь» (1931) явлена с наибольшей отчетливостью.

В крошечной новелле «Тихий спутник» она вспоминает о цветном куске сургуча, который сопровождал ее всю жизнь из России, а потом на столе в Париже у нее лежал, а потом вдруг потерялся. Никогда она в жизни не пользовалась этим сургучом, но то, что рядом с ней лежал этот красненький сургучный обрывок, обмылок, обломок, придавало ей какую-то силу и надежду, был в жизни какой-то якорь. И вдруг он пропал, потерялся, и вместе с ним исчезло то последнее, что привязывало ее к жизни.

Инженер Иторов из рассказа «Встречи» страстно полюбил хозяйскую кошку Лапушку. Нечем жить человеку, настолько нечем жить и не о чем говорить, что когда эту кошку решили усыпить, – а он такой человек сугубо аутичный, никогда ничем, кроме своей работы, не занимался, – он сначала думает: неужели у кошки бессонница? Что за глупость? Потом узнает, что кошка умирает, что ее хотят усыпить, потому что она безнадежна. Он едет к ветеринару, покупает ампулы на двадцать франков, хотя у него нет этих двадцати франков: «Самому жрать нечего», – говорит он кошке. И видит, как она с благодарностью на него глядит, бессловесное, несчастное существо, «и вдруг вытянула лапу и положила ее ему на грудь. Точно заклинала в чем-то». И когда она умирает у него на руках, он говорит ей: «Ну за что ты так мучаешься? Какие грехи должен ты, темный зверь, искупить?» И перекрестил, как человека. Это не просто трогательный рассказик, каких много. Это рассказ о том, что человек человеку не может уже дать то, что может дать ему зверь, вещь, природа.

Тэффи – жестокий писатель, в принципе. Она избегает многих вещей, называемых впрямую, но в подтексте-то все это есть. И есть такая мера, такая бездна рокового одиночества, такое мучительное желание понять другую жизнь и вслушаться в нее, что эмиграция это только обострила.

Эмиграция, как капля крови, взятая на анализ, как говорила Мария Розанова, обостряет, выявляет то главное, что отравило когда-то русскую жизнь.

Здесь это все вышло на поверхность, как сыпь во время болезни. Но эмиграция укрупнила, дала новый стимул таким талантам, как Бунин и Тэффи. Именно в эмиграции стали ясны две главные вещи. Одна вдохновляла Бунина, вторая вдохновляла Тэффи.

Первая: стало понятно, что никто никому не нужен, и эта экзистенциальная ситуация, обостренная до предела, породила все поздние циклы Бунина: «Весной, в Иудее», «Темные аллеи» и последние рассказы, уже туда не вошедшие.

И вторая: ситуация Тэффи. Да, никто никому не нужен, да, никто никого не понимает, но мир от этого еще прекрасней. Вот как-то Тэффи удивительно умеет это чувствовать. И вся поздняя проза Тэффи – это изумительное противоречие между страхом смерти, между одиночеством, невостребованностью и вот этой зыбкой, дрожащей, никуда не исчезающей прелестью мира, которая все равно по-прежнему так же победительна, так же поэтична, как в одном из лучших ее рассказов «Охота» из «Книги Июнь», прелестная, странная, дико комическая при этом история о том, как молодой, хотя не такой уж молодой, сорокалетней русской выпало на Корсике ехать на охоту на кабана с совсем уж немолодым охотником, опытным охотником, старым французом, который в нее влюблен. Она долго думает о том, каким должен быть охотничий костюм, ей говорят: «Да надевайте что не жалко». А ей всего жалко. Она в результате покупает крошечный отрез клетчатой шотландки, самой дешевой, какая есть в деревенской лавке, шьет из нее юбку до глубокой ночи, вышло очень кривобоко, но оттого, пожалуй, даже элегантно. Надевает «на пояс кожаную сумку с необходимыми для охоты припасами – шоколад, пудра и губная помада», отправляется на охоту. Идти надо в гору, далеко, крутой подъем, поэтому едут на осликах, героиня все время сползает с осла. «Руки ноют, ноги свело, в сердце тоска и страх». Занимается рассвет, полный жизни и сил. Героиня с ужасом думает, как ни о чем не подозревающий кабан просыпается, от счастья потягивается, рылом роет землю, крошечным завитком хвоста подергивает в такт собственным шагам, в восторге встречает рассвет и не знает, что его сейчас ждет. Вдобавок один из охотников приносит ежа, крупного ежа, которого поймал, кладет его в сумку: «Моя жена его вечером зажарит», – говорит мрачно.

Едут дальше. И тут бегут загонщики с криком «кабан! кабан!», и героиня с восторгом видит, как француз стреляет совершенно в противоположную сторону, и кабан радостно, с хрюканьем, проносится мимо них и исчезает в чаще. Жизнь его спасена. И героиня для полноты счастья думает, а не спасти ли еще и ежа. И относит ежа в кусты, который уже совершенно сомлел. И вот этот вот финал изумительный, когда они возвращаются с гор, и она с нежностью уже сидит на осле, который тоже, казалось, с ней вместе в этом общем жизнерадостном заговоре. Этот финал для Тэффи очень типичен, потому что все добрые люди без слов друг друга поняли и сговорились спасти бессловесную тварь.

Вот эта кипучая прелесть мира, которая у нее в каждом слове, в каждой строке, входит в особенно мучительное противоречие с вечным русским стремлением мучить друг друга. В одном из последних своих рассказов, в сборнике «Маленькие рассказы», когда уже не хватало у нее сил на большую прозу, восьмидесятилетняя Тэффи пишет:

Едва ли не самое грустное, что я видела в жизни, – это красавица роза, еще высокая, еще полная жизни, вдруг застывшая над одним отпавшим лепестком, она смотрит на этот лепесток и понимает, что началось. И я смотрю на нее и понимаю, что она понимает. А что же я могу сделать?

И вот это «а что же я могу сделать?» – это некий горький и страшный лейтмотив творчества этого автора, очень боящегося прямо проговориться о страшном. Но сделать кое-что можно. Можно словом кое-как попытаться привести этот мир в чувство. Словом его несколько, что ли, обуютить.

Напоследок несколько слов об отношении ее к советской власти. Как все англичане, Тэффи недолюбливала Россию, но испытывала огромную нежность к русским людям, к прекрасным русским чудакам. Разве такие есть на Западе, как в рассказе «Диковинные люди» из сборника «Наше житье» (1923–1927)? Вот учитель, который никогда не жил в Париже и не бывал за границей, всю жизнь копил на поездку в Париж. Потом ему надоело, и он вместо Парижа выписал себе золотые часы в рассрочку. Прислали часы в футляре, футляр в коробке, а коробка еще в одной – картонной. Так он и носил в кармане коробку, чтобы замша не потрескалась и футляр не потерся.

Вот этих замечательных чудаков она любит. А к стране у нее сложное отношение. Эта почти уже нищая, неизлечимо больная старуха в 1945 году, придя на прием в советское посольство, не пьет за здоровье Сталина, отвергает предложение Симонова поехать в Россию, хотя ее пиратски очень много издавали, как ни запрещала она до 1927 года (издание Тэффи в Советской России возобновляется только в 1966 году). И вот в этом, пожалуй, тоже мне видится нечто английское. И это отвечает на вопрос о псевдониме.

Никто не знает, почему Тэффи. То ли потому, что у Киплинга были строчки: «Taffy was a walshman / Taffy was a thief…» — «Тэффи был уэльсец, Тэффи был воришка». То ли потому, что Стэффи звали слугу в отцовском доме, прославленного своею глупостью. Она убрала это «с». Или потому, наверное, что благодаря своему языковому чутью она понимала: в «Тэффи» есть что-то очень английское. Вот и она – что-то такое же английское, недосягаемое в русской литературе и единственное.

Андрей Белый

«Петербург»

Роман «Петербург» написал москвич с Арбата Борис Николаевич Бугаев, типичный профессорский сынок. Петербург для него – чужой город, что в романе видно очень отчетливо, и многие коренные жители не могли ему этого простить. Ахматова, в частности, называла роман слишком московским, а Бродский, ссылаясь на ее авторитет, сказал, что Андрей Белый вообще плохой писатель, на что Игорь Сухих, профессор Санкт-Петербургского университета, деликатно заметил: других писателей у нас для вас нет.

Сразу нужно сказать, что обсуждать «Петербург» с точки зрения фабулы довольно бессмысленно. Фабула его легко пересказывается. В этом как раз принципиальная новизна этого романа и принципиальная новизна модернистской прозы вообще.

Вечный вопрос: с чего начинается модернистский роман? Можно, конечно, говорить, что модернистский роман посвящен обычно тем аспектам, которым традиционный реализм особенное внимание не уделял. Белинский, который отличался в этом смысле поразительной эстетической глухотой, писал, рецензируя петербургскую повесть Достоевского «Двойник»: «Фантастическое в наше время может иметь место только в домах умалишенных, а не в литературе». Общепринятая точка зрения сводится к тому, что модернистская проза с особенным сладострастием анализирует патологические состояния: бред, видения, сны, безумие и так далее. Это не совсем так. Да, действительно, модернизм пытается вытащить безумие, но на суд здравого ума прежде всего, потому что главная идея модернизма, ключевая идея модерна – это идея моральной ответственности, идея разума, которая анализирует собственные мании, фобии, девиации. Фрейд – проповедник моральной ответственности и строгого анализа; это и сделало модернистскую прозу кладезем или, если хотите, кладбищем девиации, патологии. Здравый рассудок, трезвая мысль, беспощадный самоанализ – вот основа модернистской прозы. Принципиальное же ее отличие от прозы остальной заключается не в выборе специальных тем, таких как любовные патологии или бреды, а прежде всего в том, что от литературы рассказывающей, то есть нарративной, модернизм переходит к литературе показывающей, где сюжет уже не столь важен, где автор вводит читателя в состояние героя. Точно так же и с «Петербургом». То, что происходит в «Петербурге», имеет некоторое значение с точки зрения мании, фобий самого Белого, которые он вытаскивает под собственный беспощадный взгляд, но сильна эта книга именно передачей состояний, и состояний довольно специфических.

Основное действие в романе охватывает десять дней – с 31 сентября по 9 октября 1905 года, но в эпилоге выясняется, что прошло еще восемь лет.

Есть Аполлон Аполлонович Аблеухов – сенатор, продолжатель традиций древнего татарского рода, его предки – одни из богатейших и знатнейших российских семей. У Аполлона Аполлоновича уже и орден Александра Невского с алмазами, уже и синяя лента, уже и особняк, и замечательная лакированная карета. В общем, это человек, принадлежащий к самой что ни на есть российской элите; жена Анна Петровна бежала с итальянским артистом. Сенатор такой немножко Каренин, она Анна, так что понятно, откуда это имя прилетело. Николай Аполлонович Аблеухов, сын сенатора, двадцати трех – двадцати пяти лет, уже из традиции выламывается. Он – юноша очень половинчатый, влюбленная в него поначалу Сонечка Лихутина отмечает, что в нем есть богоподобие: ледяные синие глаза, маскообразное, как у статуи, прелестное застывшее лицо, изумительной мягкости и белизны волосы, которые встречаются только в крестьянских семьях западных губерний. Если его отец с огромными ушами и сухим лицом похож на нетопыря – эта кличка сопровождает его в комитете, где он служит, то Николай Аполлонович больше похож на лягушку и иногда, когда в нем это лягушачье проступает через мраморное, его любовница Лихутина испытывает к нему почти брезгливое чувство. Помимо страсти к замужней красавице Сонечке Лихутиной, у Николая Аполлоновича есть другое увлечение. Однажды по чистой случайности, по глупости, связавшись с революционерами, он вписался в партию, как вписывались тогда в масоны. Партия эта, по всей вероятности, эсеровская. И в некий ключевой момент провокатор, в котором отчетливо узнается Азеф, пытаясь проверить Николая Аполлоновича, а на самом деле через него спровоцировать политическое убийство, предлагает ему через своего агента Дудкина взять на хранение сардинницу с бомбой. Николай Аполлонович отказаться не может, но у него есть выбор: то ли сбросить бомбу с моста в воды Невы, то ли исполнить долг перед партией. И не в силах ни на что решиться, он оставляет сардинницу у себя на столе. Аполлон Аполлонович машинально уносит ее к себе в кабинет, где она и взрывается, к счастью, никого не убив. На этом заканчивается террористическая линия романа.

Еще одна важная линия – линия эсеров и линия провокатора Липпанченко. Липпанченко срисован с Азефа внешне довольно точно, такой же толстый и бородавчатый, отталкивающий своим уродством, необратимо притягательный. Он мучает, искушает честного террориста Дудкина. Дудкин, вероятно, самая занятная фигура в романе, потому что он высказывает заветные мысли Белого о всеобщем провокаторстве, о провокации как главном занятии в России.

Обратите внимание: главная тема российских революционных сочинений – это именно провокация. Провокатор – частый герой Леонида Андреева, Бориса Савинкова, провокатор – любимый герой революционных рассказов Куприна, двойной агент регулярно появляется у Алданова, Азеф – герой расследования «Шерлока Холмса русской революции» публициста Владимира Бурцева, который вывел его на чистую воду. Вероятно, причина в том, что провокатор стоит над ненужными, скучными, сто́ящими друг друга оппозициями. Больше того, у Белого впервые появляется высокая мысль о том, что, может быть, в самой природе России заложена эта тяга к провокации, потому что Россия тоже двулика, она не принадлежит ни Востоку, ни Западу; в зависимости от того, что ей нужно, она либо натягивает монгольскую косоглазую маску, либо европейскую. И поэтому провокация, провокативность порхает в самом воздухе «Петербурга».

Ключевой разговор в романе происходит во второй главе, это разговор Дудкина с Аблеуховым-младшим. Дудкин находится в состоянии, близком к помешательству, потому что он недавно вернулся из якутской ссылки, льды Якутской губернии он носит в своем сердце, лед стал его главной идеей, и он понимает, что все носители идеи – люди глупые, недалекие, что революция сама по себе, как социальное действие, гроша не стоит, но революционер – это артист или своего рода спортсмен. Революционер занимается тем, что лепит из массы скульптуру, лепит из массы и бросает в вечность результат своего искусства. Это ницшеанский такой подход к революции.

Почему ницшеанский? А потому что во всякой революции первым гибнет то, что ее готовило. Так в русской революции погибло все, ради чего ее стоило делать. Русский модерн, который эту революцию вдохновил, который был ее воздухом, ее плотью и кровью, погиб первым, выродившись сначала в футуризм, потом в дизайн, в рекламу, а потом начал служить идеологии. Русский модерн погиб, потому что революцию породило, о чем рассказывает «Петербург», ее стремление к сверхчеловечеству; для русского революционера совершенно неважен социальный смысл революции. Он может быть важен для Ленина, который был руководителем партии довольно скучной, довольно экономической, но он и его веселые друзья оказались единственными, кто готов был взять власть. А по большому счету движущая сила, главная партия революции – эсеры, конечно.

Во-первых, они были самой эстетской партией. Блок печатался в их «Знамени труда», Куприн печатался в эсеровской прессе, не говоря уж о том, что главный, наверное, писатель революции 1905 года, посредственный литератор, но замечательно честный изобразитель Борис Савинков, тоже принадлежит к эсеровской партии. Эсеры сделали эту революцию и оказались ее первой жертвой.

Во-вторых, для эсера как психотипа совершенно неважно, будет ли это революция или будут это репрессии; для эсера важен сам факт участия и то, что он из себя делает в процессе этой революции. Поэтому Николай Аполлонович, неудачник в любви, и тянется к этой партии, надеясь в ней как-то преодолеть собственную половинчатость, собственную ничегошность. Дудкин, герой «Петербурга», так и говорит: «Да, мы партия ницшеанская» – совершенно открытым текстом. Поэтому эти люди идут в революцию не для того, чтобы кого-то убивать, это как бы побочный эффект, не для того, чтобы устраивать террор. Эсеры – это партия, которая воспитывает сверхчеловеков.

Роман «Петербург» – это роман о людях, которые пошли в революцию ради самовоспитания, ради превращения себя во что-то другое. И Дудкину это превращение удалось, потому что Дудкин в конце концов так же убил Липпанченко, как русские эсеры разоблачили и убили Гапона, тоже провокатора. Вот Азефа им не удалось разоблачить, мечта об убийстве Азефа осталась мечтой.

Так вот, Дудкин – это тот сверхчеловек, который закален якутскими льдами и который проходит через некоторую инициацию, через испытание безумием. Он постоянно бредит, ему все время является Петр I в виде Медного всадника, который поднимается в его одинокую каморку, кладет на него ледяную руку, превращает его в такой же лед, а лед – это и есть сверхчеловечность, холодность ко всему. И еще одна его галлюцинация, часто посещающая одиночек: после убийства Липпанченко Дудкин разговаривает с пятном на стене, обращаясь к нему «господин Шишнарфне». Это одна из главных галлюцинаций Дудкина, перс Шишнарфиев, которого в реальности не существует – видимо, и эта галлюцинация имеет явственно азиатскую восточную природу, что непосредственным образом связано с главной дихотомией романа «Восток или Запад».

История, собственно говоря, рассказана. Дудкин убил Липпанченко, и на этом сюжетная часть исчерпана. Родители Николая Аполлоновича умирают, а сам Николай Аполлонович увлекся таким своеобразным новым народничеством, на этом фабула и заканчивается, и мы можем перейти ко второму аспекту темы, а именно к восточно-западной теме. И вот она, пожалуй, самая интересная.

Проблема в том, что одним из самых влиятельных текстов русского модернизма оказалась «Краткая повесть об антихристе» Владимира Сергеевича Соловьева, в которой высказывается мысль о скором покорении России и в целом Европы восточными ордами. За свое национальное чванство, за гордыню, за огосударствление русская церковь будет наказана и православие в целом будет наказано тем, что третий мир будет стерт с лица земли, а уж четвертому – не быть, говорит Соловьев в стихотворении «Панмонголизм», которое дало Блоку в «Скифах» его знаменитый, но неточный эпиграф «Панмонголизм! Хоть имя дико, / Но мне ласкает слух оно».

Когда бушует Русско-японская война и Россия принимает свое хоть и не самое значительное, но самое, наверное, символическое поражение, идея азиатчины проникает во многие сердца. И Белый в 1915 году, когда заканчивает «Петербург», остро чувствует, что возмездие грядет и что это возмездие справедливо. Петербург – город, обреченный западной утопией, которую надо смыть, которую надо уничтожить, и тогда под красным знаменем грядет Христос (солнце – в черновиках). Но Христос может победить только вместе с нашествием нового варварства, потому что Петербург предал христианскую идею, потому что Петербург превратился в Византию. Петербург для Белого – крайне мрачный символ, крайне отталкивающий по трем причинам. Во-первых, это город больной, лихорадочный, город-галлюцинация, окаменевший сон. Это носитель больной мечты Петра, символ государства, причем государства авторитарного, абсолютистского, совершено безжалостного к человеку.

Одна из главных дискуссий в России начала двадцатого века развернулась между Мережковским и Розановым по поводу статьи Розанова, напечатанной под псевдонимом Варварин, о памятнике Александру III скульптора Павла Трубецкого. Помните классическую эпиграмму: «Стоит комод, / На комоде – бегемот, / На бегемоте – обормот…»? Розанов пишет: «Монумент Трубецкого, – единственный в мире по всем подробностям, по всем частностям, – есть именно наш русский монумент», а «Медный всадник» – это утопия, это мечта. России нужна вот эта уютная лошадь, нам нужна широкая ватная спина, широкая задница, нам нужен конь, похожий на комод. И Мережковский в статье «Свинья матушка» в ужасе возражает ему: как же надо ненавидеть Россию, если символом ее вы считаете не «Медного всадника», а эту медную свинью! Но для Розанова символ выглядит именно так, и главная русская дихотомия – это дихотомия двух конных памятников.

Иную, третью концепцию, в каком-то смысле снимающую эту дихотомию, предлагает Белый. Смысл ее в том, что Россия упирается в землю двумя копытами задними, а два передних копыта занесены над бездной; в таком положении страна неустойчива, и рано или поздно эта неустойчивая конструкция обречена рухнуть. Обречена рухнуть империя Петра, под натиском Востока должен рухнуть Запад. Прав был Леонид Долгополов, замечательный интерпретатор «Петербурга»: роман Белого написан о конце петербургского периода русской истории, это роман о конце европейского периода русской истории.

Беда только, одного все не угадали. Если бы двадцатый век, как пророчествовал Соловьев, действительно прошел под знаком Азии, это было бы полбеды. Если бы двадцатый век прошел под знаком варварского завоевания, это бы тоже ничего. Но Россия погибла не от Востока, Россия погибла от себя, от своей двойственности. Конь погиб не от варваров, он погиб от энтропии, он был погублен тем, что хуже любой диктатуры, – а именно духом распада, гнилости, вялости. И Белый о том догадывается: Николай Аполлонович сочетает в себе мрамор и лягушачью слизь, и побеждает лягушачья слизь. Соловьев думал о России слишком хорошо, Белый думал несколько трезвее, пророчество Соловьева несколько скорректировано. Петр I, носитель льда, что проникает во все поры Дудкина, во все кости дудкинского тела, побежден петербургской моросью, петербургской сыростью, петербургской гнилью.

Что еще мне кажется важным в этом романе подчеркнуть. «Петербург» имеет две редакции, это общеизвестно: так называемую большую, которая больше на треть, которая была напечатана в 1915 году в альманахе «Сирин», издаваемом купцом-меценатом Михаилом Ивановичем Терещенко, и которая сравнительно недавно вышла в серии «Литературные памятники». Так вот, в одном и том же номере «Сирина» начато печатание «Петербурга» (вступление и первые две главы) и блоковская «Роза и крест».

Первая публикация прошла почти незамеченной, и шеститысячный тираж долго оставался нераспроданным; потом роман вырезали из альманаха и сброшюровали отдельным изданием. Павел Антокольский вспоминает, что это было главное для него впечатление тогдашней литературы. Но таких, как Антокольский, было немного, книга не имела того резонанса, на который рассчитывали. Белый сдал рукопись, не перечитывая (страшно торопился), и, перечитав публикацию, остался очень недоволен. Блоку роман понравился. Он писал: «Я увидел в этой книге свою поэму», – Блок работал тогда над «Возмездием» и увидел в романе Белого то самое возмездие, которое уничтожает русский византизм, свою страшную, кондовую, избяную, толстозадую Русь.

Что касается Бориса Николаевича Бугаева, то есть Андрея Белого, он роман считал неудачей. Он написал второй вариант, вышедший в Петрограде в 1922 году в издательстве «Эпоха», потом воспроизведенный с последней правкой в 1928 году уже в Ленинграде. В этой правке Белый показал, как ловко он умеет портить собственный роман. Тем не менее вторая редакция более адекватно отвечала давнему бугаевскому замыслу – встроить в прозу поэтический ситец. Другое дело, что изобразительность Белого избыточна, его повторы гипнотизируют, это, повторю, проза не рассказывающая и даже не показывающая, а проза, вводящая в состояние. Начните читать – и вы проникнетесь состоянием Николая Аполлоновича, его страстной любовью к отцу, и ненавистью к нему, и недоверием к нему, и тем эдиповым комплексом, который заставляет его любить и ненавидеть отца. Вы проникнетесь духом города; нельзя точнее, лучше почувствовать Петербург, чем читая в главе первой подглавку «Квадраты, параллелепипеды, кубы», где ритмической прозой описаны петербургские здания, пролетающая мимо них лакированная карета. Собственно говоря, и роман начался с галлюцинаций: Белому явилась черная лакированная карета, что несется по улицам города под красным, болезненно-красным небом, которое бывает иногда по ночам при сильном освещении. Он и роман назвал «Лакированная карета», это Вячеслав Иванов заставил его переименовать книгу уже перед сдачей в печать. Этот роман, ничего не сообщая, заставляет испытать и озноб, и жажду мести. Ключевая сцена в романе – появление Николая Аполлоновича в красном домино во время маскарада, он собирается отомстить Лихутиной за измену; и это красное домино и красный фонарь кареты, говорит Белый, – два цветовых пятна на темно-серой трагифарсовой маске Петербурга. И вы испытаете эту нервную дрожь человека, который стоит на мосту, собираясь то ли сбросить сардинницу в воду, то ли броситься самому.

Вечный спор: справедливо ли было решение Белого писать всю книгу ритмической прозой. Маршак, автор довольно дельной статьи о русском модернизме, пишет:

Андрей Белый подчинил свою прозу четкому, почти стихотворному ритму. И читать эту сложную, размеренную прозу было так же утомительно, как ходить по шпалам.

Может быть, применительно к «Москве», которая вся написана «капустным гекзаметром», как это назвал Набоков, это верно, но применительно к «Петербургу» – нет. Потому что «Петербург» – это книга, во-первых, с очень разнообразными инверсиями. Сам Белый писал:

В исследовании Иванова-Разумника отмечено анапестическое, насыщенное паузами строение первой редакции «Петербурга» и амфибрахичность словесной ткани второго издания в связи с изменением отношения автора к сюжету романа.

И во-вторых, это не утомительно. Мы же не говорим, что нам утомительно читать «Евгения Онегина». Как справедливо замечает тот же Сухих, «Русская проза началась двумя жанровыми монстрами: романом в стихах и поэмой в прозе». «Мертвые души» и «Евгений Онегин» стоят в начале русской литературы. И поэтому для нас естественно писать вне жанров, все интересное в жанрах давно написано. Для нас естественно создавать прозу – поэтический синтез, как в «Симфониях» Белого, – и в Северной, первой, героической, и в Симфонии второй, драматической, где достигнут музыкальный эффект за счет неравномерного, с неравными промежутками повтора некоторых фраз. Гениальная «Северная» написана в двадцать один год. Это музыкальная книга, книга, которая звучит в руках. Точно так же звучит и вторая симфония: именно эти нерегулярные повторы создают в ней странную мелодию, создают ощущение симфоническое, музыкальное; три сюжетные линии, темы переплетаются, создают симфоническое построение. Одна тема разговаривает с другой, врывается третья. Про что – неважно. Симфонию нельзя рассказать. Как замечательно однажды сказал Александр Градский: «Если бы то, о чем рассказывает музыка, можно было написать словами – музыки бы не было». И эта музыка у Белого есть и в романе. Поэтому «Петербург» – чтение прежде всего симфоническое, прежде всего музыкальное, а смысл этой книги не так уж важен.

И тем не менее он есть. Смысл этой книги – чувство обреченности, порожденное состоянием Российской империи в 1915 году. В 1905-м это состояние было не так отчетливо. Когда Белому предъявляли упрек, что он в прошлое вчитывает, вдумывает более поздние вещи, он всегда охотно соглашался и говорил: «Да мало ли там много анахронизмов. В пятом году и трамвай по Петербургу не ходил». Более того, петербуржане – знатоки города заметили, что в том районе, в котором происходит действие, нет ни одного атланта, есть кариатиды. Белый путает атлантов и кариатид, но мы ему прощаем. Ему же нужен лейтмотив бороды, бородатая маска в частности, бородатые мужики, которые промелькивают в толпе. Пусть у него стоит бородатый атлант, ему так нужно.

Сегодняшний «Петербург» – это, к сожалению, памятник самому себе, и у Белого это сказано открытым текстом. Империя Петра закончилась, ей на смену не пришел Восток. Что придет ей на смену, мы можем только догадываться. Даже сегодня это теряется во тьме. Но и в нашей участи, участи доживающих, есть свое историческое величие, и роман Белого именно о том: как ощутить это величие промозглым петербургским днем или, как говорит петербургский писатель Валерий Попов, «нашим черным днем и нашей белой ночью». Насладимся же последним прощальным ощущением того, чего не будет больше никогда.

1

Большинство цитат в своих лекциях Дмитрий Быков приводит по памяти, акцентируя важные с его точки зрения моменты высказывания. – Примеч. ред.

2

См.: Лебедев Е. Ломоносов. М.: Молодая гвардия, 1990. (ЖЗЛ).

3

«Гимн бороде».

4

«Слёзы и нервы», 1861 г.

5

Письмо редактору «Санкт-Петербургских ведомостей».

6

«Искушение», 1921 г.

7

«Сказка о Козе», 1915 г.

8

Позиция моя критична (фр.).

9

От фр. que faire? – что делать?

Content

Дмитрий Быков
Русская литература: страсть и власть

Протопоп Аввакум

«Житие протопопа Аввакума» и древнерусская литература

Михайло Ломоносов

«Вечернее размышление о Божием величестве»

Иван Крылов

Сломанные крылья

Александр Пушкин

«Евгений Онегин»: неоконченный роман

«Медный всадник»

«Пиковая дама»

«Капитанская дочка»

Завещание Пушкина

Пушкин как наш Христос

Михаил Лермонтов

Ангелы и демоны Михаила Лермонтова

Три кавказских пленника: Пушкин, Лермонтов, Толстой

Николай Гоголь

«Тарас Бульба»

«Вий» как русская эротическая утопия

В поисках второго тома

Николай Некрасов

Воскрешение Некрасова

Иван Тургенев

Самый непрочитанный классик

Про что «Муму»

«Отцы и дети»

Иван Гончаров

Русский психоделический роман

Михаил Салтыков-Щедрин

Самый неприятный человек

Федор Достоевский

«Преступление и наказание»

Про что «Братья Карамазовы»

Кто убил Федора Палыча?

Завещание Достоевского

Лев Толстой

«Война и мир»

«Анна Каренина» как политический роман

Александр Островский

«Гроза»

Антон Чехов

Чехов как антидепрессант

«Драма на охоте»: главный русский детектив

Владимир Короленко

«Дело Бейлиса». Последний акт

Максим Горький

«Жизнь Клима Самгина»

Александр Куприн

Удивительное солнце Куприна

Иван Бунин

«Чистый понедельник»

Поэзия в прозе

Надежда Тэффи

Ангел русской литературы

Андрей Белый

«Петербург»

1