Олдос Хаксли

Монашка к завтраку

Сборник

Aldous Huxley

Collected Short Stories

© Aldous Huxley, 1920, 1922

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

* * *

Лимбо

Фарсовая история Ричарда Гринау

[1]

I

На седьмой день рождения Миллисента получила роскошный подарок – кукольный домик. «Дорогой малышке Милл с любовью от тетушки Лу». Тетушка Лу была неимоверно богата, и кукольный домик выглядел почти так же помпезно и монументально, как она сама.

В домике имелось четыре комнаты – каждая оклеена обоями особого цвета в соответствии с ее назначением. На верхнем этаже стояли кровати, платяные шкафы и умывальники. Внизу – кресла в окружении искусственных растений. «Со всеми удобствами, шикарные интерьеры». На обеденном столе красовалось блюдо с холодной закуской: двумя алыми лобстерами и несколькими кусочками ветчины с аппетитным бело-розовым срезом. Всего и не перескажешь – изумительный кукольный домик. Во всяком случае, так считал Дик, брат Миллисенты. Целыми днями он открывал и закрывал входную дверь домика, заглядывал в окна, переставлял мебель.

Что касается Миллисенты, щедрый подарок оставил ее совершенно равнодушной. Девочка мечтала (и более того, целый месяц пылко молилась перед сном), чтобы тетушка Лу подарила ей на день рождения детскую швейную машинку (но только такую, на которой можно по-настоящему шить). Каково же было разочарование Миллисенты, когда вместо швейной машинки тетушка вручила ей кукольный домик! Впрочем, девочка приняла этот удар судьбы с достоинством и держалась с тетушкой Лу безукоризненно вежливо. Миллисента так и не подошла к кукольному домику – он ее просто не интересовал.

Дик уже учился в начальной школе. Мистер Киллигрю, директор школы, заметил, что мальчик подает определенные надежды. «Отличается довольно хорошими способностями к математике, – писал директор в своем отчете. – С этого семестра начал изучать курс алгебры и проявляет довольно хорошие… («довольно хорошие» вычеркнуто. Ох, уж этот скудный язык отчетов!) необычайную склонность к предмету». Мистер Киллигрю не знал, что помимо алгебры его ученика очень интересовали куклы. Если бы директору стало об этом известно, он бы высмеял Дика столь же презрительно и почти в тех же выражениях, что и одноклассники мальчика. По овцам и пастырь: увы, подчас наставники уподобляются своим подопечным.

Безусловно, Дик и помыслить не мог о том, чтобы рассказать одноклассникам о своем тайном увлечении. Даже дома мальчик прилагал все усилия, чтобы никто не догадывался о его слабости. Если Дика все же заставали в комнате, где стоял кукольный домик, он тотчас напускал на себя самый непринужденный вид и, сунув руки в карманы, удалялся, насвистывая под нос песенку: «Есть славная земля, но путь туда неблизкий. Там семь раз в день едят то яйца, то сосиски». Всем своим видом Дик показывал, что заскочил сюда буквально на минутку – пнуть дурацкую штуковину.

Когда он не играл с кукольным домиком, то проводил время за книгой. Читал много, взахлеб. Дика не останавливали ни объем, ни сложность произведений: в восемь лет он осилил роман «Роберт Элсмер»[2] в трехтомном издании. А если Дик не читал, то обыкновенно сидел на диване и размышлял обо всем вообще и ни о чем в частности. Или, как укоризненно говорила Миллисента, «болтался без дела».

В отличие от брата, Миллисента никогда не сидела сложа руки: она занималась прополкой в саду, рыхлила землю или собирала фрукты (съедая при этом не более дозволенного количества: одну из двадцати ягод малины или одну из сорока слив); помогала Кейт на кухне; слушая, как мама читает вслух, вязала по вечерам шарфы для несчастных созданий, именуемых «убогими», о которых имела весьма туманное представление. Миллисента не одобряла безделье Дика, но он тем не менее продолжал бездельничать.

К двенадцати с половиной годам Дик достаточно продвинулся в области математики, истории и мертвых языков, чтобы прийти к выводу: его дорогие родители абсолютно невежественны и бескультурны. Зато, к большей радости дорогих родителей, глубокие знания Дика позволили ему выиграть стипендию для обучения в одной из лучших частных школ – колледже Эзопа.

Будь это рассказ о школе, я бы упомянул, что во время обучения Дик врал, ругался, святотатствовал, повторял за другими непристойности, читал в журнале «Джон Булл» статьи о борделях, замаскированных под дома престарелых, и о сластолюбцах, выдающих себя за священников. Я бы отметил, что подавляющее большинство своих преподавателей Дик считал глупыми и даже злыми людьми. И так далее. Все это, конечно, соответствовало бы истине, однако увело бы читателя в сторону. Ведь перед вами не одно из заурядных повествований об умных молодых людях, которые в школе открывают для себя атеизм и искусство, в университете – социализм, а получив степень бакалавра гуманитарных наук и пройдя неизбежную стадию ознакомления с сексом и сифилисом, к двадцати пяти годам превращаются в блестящих писателей. Поэтому позволю себе опустить незначительные подробности, объяснимые издержками пубертатного периода, и освещу лишь те пункты, которые помогут сформировать представление о будущей профессиональной деятельности нашего героя.

Кто действительно ищет знаний, тот (невероятно, но факт!) находит их в колледже Эзопа. И Дик весьма в этом преуспел. С первых же дней он стал любимцем преподавателя математики мистера Скьюболда, очень талантливого специалиста в своей области, который, однако, отличался редкой неорганизованностью и упускал из виду отличную возможность заработать, давая частные уроки одаренному ученику. Дом мистера Скьюболда был самым неопрятным в колледже. Дик называл обитель преподавателя математики смесью трущоб и приюта для умственно отсталых. Вычитав у сэра Томаса Брауна[3] о распространенном заблуждении, будто от евреев исходит неприятный запах, мальчик написал в школьный журнал заметку, где назвал автора шарлатаном и обманщиком. Заявления сэра Томаса Брауна явно расходились с тем, что Дик ежедневно видел в доме мистера Скьюболда.

Может показаться удивительным, что Дик вообще читал работы Брауна. На самом деле интересы мальчика не ограничивались математикой. Колледж Эзопа предоставлял ученикам массу свободного времени, и Дик был одним из тех, кто умел правильно распорядиться столь щедрым подарком. Он с огромным интересом читал самые разнообразные книги по истории, литературе и естествознанию как на родном, так и на нескольких иностранных языках. Дик проявлял исключительные умственные способности.

«Гринау – интеллектуал, – надменно заключил мистер Копторн-Слезинджер. – К несчастью, со мной в доме проживает пара-тройка таких же. Его друзья. На мой взгляд, Гринау дурно влияет на учеников». Мистер Копторн-Слезинджер считал себя идеальным примером высказывания «mens sana in corpore sano»[4] – истинным духом английского джентльмена, заключенным в тело греческого бога. Правда, с коротковатыми ногами и выступающей вперед нижней губой, придающей лицу мистера Копторн-Слезинджера сходство с лососем.

Дик и вправду собрал вокруг себя компанию единомышленников. В этот круг входили: Партингтон, будущий историк; Гай, прочитавший всю классику Золотого века и страстно увлеченный изучением средневековой латыни; Флеттон, человек выдающегося ума, который довел искусство ничегонеделания до невероятных высот, коих еще не достигал никто из учащихся колледжа Эзопа. Четверка закадычных друзей представляла собой довольно любопытное зрелище – Дик, маленький, темноволосый и нервный, Партингтон, сплошная округлость (с круглыми, как две луны, очками на круглом же лице), Гай с деревянной старческой походкой и Флеттон, копия диккенсовского мистера Джингля[5], такой же тощий и длинный, со смешной гримасой на лице. «Шайка уродливых бездельников», – цедил сквозь зубы при виде ребят мистер Копторн-Слезинджер, уверенный в своем божественном великолепии.

В компании верных друзей Дик мог бы чувствовать себя абсолютно счастливым. (По большей части так и было.) Интеллектуально дополняя друг друга, ребята с успехом обсуждали любые вопросы. В ходе этих бесед они в непринужденной форме еще больше расширяли свой кругозор. И все же временами Дик чувствовал странную тоску. Ему чего-то не хватало в общении с друзьями. Но чего именно? Тоска, словно скрытый недуг, отравляла жизнь. Причиной бурного проявления загадочных симптомов стал лорд Фрэнсис Кварлс.

Фрэнсис Кварлс обладал потрясающей внешностью: широкий, как у быка, лоб, обрамленный вьющимися локонами, достойное античной статуи тело. Чего стоила его манера взирать на окружающий мир сквозь полуопущенные веки, эта сонная надменность! Он в действительности представлял собой то, чем мнил себя мистер Копторн-Слезинджер, и разделял неприязнь последнего к Дику и его друзьям. «Трусливые безбожники», – презрительно называл их Кварлс. Он всегда грудью вставал на защиту Бога, Веры и Англиканской церкви – неотъемлемых атрибутов аристократии. Кварлсы считали Господа чуть ли не членом семьи, и недостаток веры воспринимался ими как личное оскорбление.

Дику исполнилось шестнадцать. Шла середина летнего семестра. Стоял один из замечательных дней, когда на небе ни облачка и яркий солнечный свет особенно безжалостен к старинным зданиям. Их почтенный возраст и тихая грусть являли разительный контраст с буйством летней природы. Ученики колледжа Эзопа беззаботно веселились в тени овеянных столетиями камней. «О будущей не мысля части, играют резво меж собой»[6], – нельзя не вспомнить замечательные строки Грея.

Дик бесцельно прогуливался по квадратному двору, образованному стенами зданий, и невольно любовался окружающей красотой – смотрел на золотисто-серую часовню с резкими геометрическими тенями, черневшими между контрфорсами, разглядывал великолепные сооружения из розового кирпича, выстроенные в тюдоровском стиле[7]. На крышах в ярких солнечных лучах блестели флюгеры, где-то с шумом вспархивали голуби. На Дика с новой силой напала тоска, и сегодня, на фоне всей этой благодати, ему было особенно тяжело.

Неожиданно из темной пасти туннеля, в конце которого скрывалась маленькая дверь (одна из двух, расположенных по краям жилого корпуса), на свет вышел человек. Это был Фрэнсис Кварлс, облаченный в белую фланель и солнечное сияние. Он возник перед глазами Дика, словно откровение, – яркий, красивый, стремительный. У Дика перехватило дыхание, сердце екнуло, желудок сжался, слегка закружилась голова. Гринау влюбился.

Фрэнсис прошел мимо, даже не обернувшись. Он шагал с гордо поднятой головой, сонно глядя из-под полуопущенных век. Фрэнсис удалился, и для Дика померк солнечный свет, любимый квадратный двор превратился в тюремный «колодец», а голуби – в отвратительных поедателей мертвечины. Позади раздались приветственные возгласы Партингтона и Гая, но Дик молча ушел прочь. Господи! Как же он ненавидел этих ребят, их желтые, некрасивые лица, их жалкую, глупую болтовню!

Несколько недель после происшествия во дворе с Диком творились странные вещи – впервые в жизни он взялся писать стихи. Один из сонетов начинался так:

Что это – явь иль странный сон?

С холмов Аркадии красавец Аполлон

Спустился, дабы в песнях соловья

Найти (дальше Дик колебался) для своей лиры вдохновенье

(или) божественному слуху наслажденье

И отдохнуть у струй английского ручья.

Он снова и снова повторял про себя фразы «с холмов Аркадии» и «божественному слуху наслажденье» и после долгих размышлений решил оставить первый вариант «для своей лиры вдохновенье» – он более гладко и мелодично ложился в строку. Какой замечательный вышел сонет! Почти, как у Китса[8]. Нет, даже лучше – ведь Дик сочинил эти строки сам!

Дик избегал общества Гая, Флеттона и Партингтона. Прежние друзья стали ему отвратительны. Их разговоры (в те редкие моменты, когда Дик заставлял себя вслушиваться) казались лишенными смысла. Он часами просиживал один в своей комнате. Задачи по математике, которые Дик с легкостью решал до судьбоносной встречи с Кварлсом, оставались нетронутыми: он перестал их понимать. Вместо этого зачитывался романами и поэзией миссис Браунинг[9], а в перерывах писал собственные полные неистового восторга стихи.

После изнурительной борьбы со своей трусостью Дик наконец отважился послать Фрэнсису Кварлсу записку с приглашением на чай. Когда последовал довольно сухой отказ, Дик разразился слезами. Последний раз он так сильно плакал в глубоком детстве. Дик неожиданно стал очень религиозен. Отныне он каждый вечер целый час, стоя на коленях, молился. Молился яростно, исступленно. Умерщвлял плоть строгим постом и бдениями. В своем религиозном порыве он дошел аж до самобичевания – по крайней мере пытался. (Ведь невозможно как следует отхлестать себя прутом в крошечной комнате, битком набитой антикварными безделушками, без риска что-нибудь расколотить!) Дик чуть ли не половину ночи проводил, стоя посреди комнаты нагишом в самых невероятных позах и пытаясь причинить себе боль. Затем, когда печальная процедура самоистязания завершалась, он вывешивался из окна, прислушиваясь к тихим звукам июльской ночи и с упоением впитывая ее теплую бархатную черноту.

Однажды ночью, когда мистер Копторн-Слезинджер возвращался в колледж поздним поездом, он случайно заметил в открытом окне мертвенно-бледное лицо Дика. Преподаватель не отказал себе в удовольствии задать юноше назидательный урок в виде двухсот строк на греческом, дабы тот усвоил: даже ученику шестого класса по ночам следует спать.

– Что с тобой происходит, Гринау? – гнусаво жаловался мистер Скьюболд. – Ты или не в состоянии, или не в настроении учиться. Сдается мне, дело в запоре. Ну почему никто не принимает на ночь хоть немного парафина! – Мистер Скьюболд возложил на себя важную миссию пропагандирования парафина: он считал парафин универсальным лекарством – средством от любой болезни.

Странное наваждение длилось три недели. Друзья недоуменно пожимали плечами, опасаясь, уж не тронулся ли Дик умом. И вдруг он совершенно неожиданно пришел в себя, словно кризиса и не бывало. Исцеление произошло на званом обеде, который давали Кравистеры.

Мистер Кравистер занимал в колледже Эзопа должность директора. Это был тихий, приятный, образованный пожилой человек с белоснежно-седыми волосами и лицом, подобающим святому, если бы по иронии судьбы оно не было «украшено» пунцовым носом-картошкой, будто взятым из реквизита клоуна. Супруга директора, миссис Кравистер, массивная и величественная, напоминала галеон под всеми парусами. Тот, кто видел эту даму впервые, поражался ее чувству собственного достоинства, или попросту спеси, как сказали бы в елизаветинские времена. Те, кто знал миссис Кравистер, опасались ее эксцентричной натуры, скрывавшейся под внешней напыщенностью. Никто не мог предугадать, что именно в следующий момент произнесет она хорошо поставленным голосом. Нельзя сказать, чтобы ею двигал лишь злой умысел, хотя колкое ироничное словцо всегда было готово сорваться с ее языка. В разговоре с супругой директора следовало постоянно находиться начеку. С людьми, которые говорят обычные, понятные вещи, всегда приятно общаться. С миссис Кравистер дела обстояли ровно наоборот. Самое лучшее, что мог сделать собеседник этой дамы, услышав очередную неожиданную фразу, – постараться выглядеть не таким идиотом, каким он себя чувствовал.

Миссис Кравистер принимала гостей (все они были юношами) с торжественной учтивостью. Молодым людям льстило, что с ними обходятся как со взрослыми мужчинами. Однако в глубине души каждого из приглашенных таилось смутное подозрение: любезность миссис Кравистер – всего лишь ирония, столь тонкая, что заметить ее практически невозможно.

– Добрый вечер, мистер Гай, – изрекла миссис Кравистер, протянув руку и прикрыв глаза. Она любила проделывать этот фокус с глазами, чем мгновенно обескураживала собеседника. – С большим удовольствием вновь послушаю ваши размышления об эсхатологии[10].

Гай, который никогда не размышлял об эсхатологии и даже не догадывался, что означает это слово, неуверенно улыбнулся, издав тихий протестующий возглас.

– Эсхатология? Какая увлекательная тема! – послышался мелодичный голос Генри Кравистера (сына четы Кравистеров), мужчины около сорока, работавшего в Британском музее, человека безупречной эрудиции и воспитания.

– Если бы я хоть что-нибудь в ней понимал, – в отчаянии пробормотал Гай.

– Ну уж не скромничай! – возразил Генри.

Его матушка пожимала руки остальным гостям, вызывая у одних улыбку облегчения любезной фразой, а других приводя в замешательство очередной неожиданной репликой, которая могла бы сокрушить спокойствие гораздо более опытного в светских премудростях человека, нежели юнца-школьника. Группу приглашенных замыкали Фрэнсис Кварлс и Дик. Миссис Кравистер медленно подняла распухшие восковые веки и пару мгновений молча разглядывала молодых людей.

– Античность и готика бок о бок, – наконец произнесла она. – Лорд Фрэнсис – как шедевр из Ватикана, что-нибудь из более поздних работ. А мистер Гринау напоминает небольшую горгулью с крыши собора Парижской Богоматери. Две эпохи в искусстве: как ярко видна разница между ними. А в моем муже явно прослеживается нечто малайское. Истинно малайское, – повторила миссис Кравистер, пожимая мальчикам руки.

Дик покраснел до корней волос, зато апатично-надменный Фрэнсис и бровью не повел. Дик исподтишка взглянул на него и почувствовал новый прилив восхищения.

Компания собралась, и миссис Кравистер, обведя взглядом присутствующих, возвестила:

– Мистера Копторн-Слезинджера ждать не будем. – И царственно выплыла из комнаты.

К этому подчиненному своего супруга миссис Кравистер питала особенную неприязнь, которую выказывала при любой возможности. В случае, когда любая хозяйка сказала бы: «Прошу всех к столу», миссис Кравистер предпочла иную формулировку: «Мистера Копторн-Слезинджера ждать не будем». Человек, незнакомый с характером миссис Кравистер, войдя в столовую, с изумлением увидел бы, что все места заняты, и обед прекрасно проходит без единого упоминания о мистере Копторне. Кстати, на обеде мистер Копторн так и не появился – по той простой причине, что его не позвали.

Обед начался в обстановке легкой нервозности и смущения. На одном конце стола директор рассказывал забавные случаи из жизни колледжа шестидесятых годов, над которыми лихорадочно-принужденно смеялись сидящие рядом ученики. На другой стороне Генри Кравистер, все еще развивавший тему эсхатологии, цитировал Сидония Аполлинария[11] и Коммодиана де Газа[12].

Закончив долгую беседу с дворецким, миссис Кравистер внезапно повернулась к Дику со следующей репликой:

– Так значит, вы страстный любитель кошек! – заявила она так, словно битый час обсуждала с Диком эту тему.

У юноши хватило присутствия духа ответить, что ему действительно нравятся кошки. Все, за исключением мэнских: ведь у них нет хвоста.

– Нет хвоста, – повторила миссис Кравистер. – Как у людей. Надо же, очень символично!

Фрэнсис Кварлс сидел напротив Дика, так что последний мог вдоволь насмотреться на своего кумира. Все движения Фрэнсиса, вплоть до его манеры есть суп, были совершенны. В голове у Дика забрезжили первые строки очередного поэтического опуса. Хватит ли у него мастерства превратить их в сонет?

Все брошу к мраморным твоим стопам —

И сердца пыл, и молодость мою!

И что-то там такое трам-пам-пам

Я вечный гимн любви тебе пою!

Миссис Кравистер, которая последние несколько минут сидела, откинувшись на спинку кресла с видом усталой отрешенности, внезапно очнулась и произнесла куда-то в воздух:

– Ах, как я завидую мудрому спокойствию китайских династий.

– Каких именно династий? – вежливо уточнила молодежь.

– Любых династий, чем древнее, тем лучше. Генри, – обратилась она к сыну, – назови нам основные китайские династии.

И Генри послушно зачитал краткую лекцию о политической истории, искусстве и письменности стран Дальнего Востока. Директор продолжал предаваться воспоминаниям. Вскоре разговор иссяк, за столом воцарилось молчание. Юноши, которые только-только начали осваиваться, с болезненным смущением стали прислушиваться к издаваемым ими во время еды звукам.

Ситуацию спасла хозяйка дома.

– Лорд Фрэнсис – большой знаток птиц, – произнесла миссис Кравистер хорошо поставленным голосом. – Возможно, он поведает нам, почему ворона, к великому несчастью, выбирает себе одного-единственного спутника на всю жизнь?

Беседа за столом возобновилась. Дик все еще сочинял сонет. Ох, уж эти рифмы! Лампада, рулада, преграда, прохлада, досада. Души, тиши, спеши.

Сияет в глубине души

Неугасимая лампада.

И оды радости, и мрачные баллады

Тебе пою, о Господи. Аминь.

Получалось неплохо, чертовски неплохо, однако эти строки никак не вязались с первым четверостишием. Впрочем, их можно включить в одно из религиозных стихотворений, которые Дик сочинил во множестве.

Его восторженные размышления неожиданно прервал высокий голос Генри Кравистера:

– А мне всегда казалось, что у Патера[13] слишком грубый слог.

При этих словах в голове у Дика словно что-то взорвалось. Бывает, когда высмаркиваешься, и в недрах лабиринта, соединяющего ухо, горло и нос, неожиданно возникает преграда – на несколько мгновений возникают глухота и странное головокружение. А потом злополучный пузырь лопается, и мозг снова воспринимает все богатство звуков, и голова опять свежая и ясная. Нечто подобное случилось и с Диком – правда, не в физическом, а в духовном плане. Молодой человек ощущал себя так, будто загадочное препятствие, возникшее в мозгу и мешавшее его нормальному функционированию последние три недели, неожиданно рухнуло. Жизнь потекла по знакомому руслу. Дик снова чувствовал себя самим собой. «А мне всегда казалось, что у Патера слишком грубый слог» – эта сказанная с серьезным видом шутка и стала заклинанием, которое рассеяло чары. Именно такого рода комментарий мог бы произнести он сам. Более того, на долю секунды Дику показалось, что он слышит собственный голос, который долетел сюда из прошлого и вернул его к жизни!

Дик посмотрел на Фрэнсиса Кварлса. И что он в нем нашел? Племенной бык, чудовищное животное – и больше ничего! «Прекрасная леди влюбилась в свинью»[14]. Позорно! Нелепо! Дик готов был провалиться сквозь землю. Каждая клетка тела горела от стыда. Боже, каким дураком он себя выставил!

Дик наклонился над столом и завел с сидевшим напротив Генри Кравистером живой разговор о Патере, стиле и о книгах вообще. Кравистера поразила интеллектуальная зрелость юноши. Дик обладал прекрасным критическим мышлением, что выгодно отличало его от большинства сверстников, в которых эта способность (вероятно, по причине нехватки опыта) отсутствовала.

Обед подошел к концу, и гости засобирались по домам.

– Обязательно заходите ко мне, когда выберетесь в Лондон, – протянул руку Генри Кравистер, прощаясь с Диком.

Дик почувствовал прилив гордости: больше никто из приглашенных не удостоился такой чести. Домой он отправился вместе с Гаем. Друзья шли, смеялись и болтали, как в старые добрые времена. Гай изумился произошедшей с Диком перемене – чудно, непонятно! Но как же здорово вновь обрести потерянного друга!

Вернувшись к себе в комнату, Дик принялся за математические задачи, которые не поддавались ему еще три часа назад. Зато теперь юноша легко с ними расправился. Его разум, словно восставший из пепла Феникс, работал с поразительной ясностью.

На следующий день мистер Скьюболд похвалил Дика:

– Гринау, наконец-то вы вернулись в строй! Наверное, последовали моему совету? Не забывайте про парафин!

События трех последних недель не на шутку встревожили Дика. Мистер Скьюболд, конечно, ошибался, рекомендуя парафин, однако совершенно верно подметил – организм Дика дал сбой, и это нужно было лечить. Но что могло случиться? Дик чувствовал себя прекрасно, хотя это еще ничего не доказывало. Он начал делать гимнастику Мюллера[15], приобрел банку с экстрактом солода и флакон с гипофосфитами[16]. Проштудировав медицинскую энциклопедию и учебники, Дик пришел к выводу, что страдает анемией головного мозга. Юношу стал мучить навязчивый страх, что кровь окончательно перестанет поступать в мозг и это приведет к внезапной смерти или даже полному параличу.

К счастью, жизнь в колледже во время летнего семестра била ключом, и Дик постепенно избавился от жутких мыслей. Он чувствовал себя настолько бодрым и веселым, что просто не мог больше убеждать себя в том, что смертельно болен. Впрочем, каждый раз, вспоминая о том странном периоде, Дик мрачнел. Он не любил сталкиваться с трудностями, которые не получалось преодолеть.

Его дальнейшее пребывание в колледже ничто не омрачило, если не считать двух эпизодов легкого рецидива. Во-первых, приступ странного полубессознательного состояния, похожего на лунатизм, в сочетании с временной утратой знаний по высшей математике. Скорее всего, накануне Дик переусердствовал с учебными нагрузками – пара дней отдыха помогли избавиться от тревожных симптомов. И во-вторых, довольно неприятная сцена на концерте в честь окончания колледжа. Концерты в колледже Эзопа! В плане музыкальной подготовки они, конечно, были позорны, но сколько всего интересного предлагали зрителю помимо эстетики! Апогеем концертов становился финал, когда наиболее отличившиеся выпускники взбираются на сцену и поют знаменитый гимн «Прощай, “Эзоп!”» Это самая лучшая песня колледжа! Слов там немного, зато восторженная мелодия в размере три четверти – бесспорно, выдающееся творение ныне покойного органиста мистера Пилча.

Дик тоже заканчивал учебу; к сожалению, его внешность сочли недостаточно героической, чтобы избрать в ряды поющих. Таким образом Дик оказался среди зрителей. Более того, он единственный пришел на концерт в язвительном настроении. Дик отличался тонким музыкальным слухом и поэтому, конечно, не мог воспринимать концерт серьезно. Хористы визгливо пропели о распятии Спасителя. Причем, те, кто исполнял сольные партии, выступили из рук вон плохо. И наконец настало время главного номера программы – гимна «Прощай, “Эзоп!”» На сцену вышли герои – три полубога. Самым красивым выглядел Фрэнсис Кварлс: голова гордо поднята, глаза слегка прикрыты, абсолютно спокойный и не замечающий бурлящую, в прямом и переносном смысле слова, толпу восторженных зрителей. Петлицу его фрака украшал огромный цветок розовой орхидеи, на рубашке сверкали бриллиантовые пуговицы, а на жилете – золотые. При виде Фрэнсиса сердце Дика лихорадочно забилось. Гринау с болезненной ясностью осознал – он вновь потерял над собой контроль.

Зазвучала музыка, четко слышался ритм: раз-два-три, раз-два-три и так далее. Мелодия очень напоминала вальс из оперетты «Веселая вдова»[17]. Через два дня выпускники навсегда покинут стены колледжа. Эта перспектива не удручала Дика; он с удовольствием здесь учился, но, в отличие от многих других, не полюбил сами стены альма-матер. Дик считал колледж учебным заведением и только, а большинство ребят воспринимали «Эзоп» чуть ли не как дом родной. Однако в тот вечер хладнокровие Дика не выдержало натиска звучавших доминантсептаккордов[18]. Его захлестнула сладкая горечь расставания. А на сцене стоял неотразимо красивый Фрэнсис! Над залом разнесся его роскошный тенор:

Прощай, прощай, «Эзоп» родной!

Мы улетаем из гнезда,

Но образ светлый навсегда

Мы в сердце унесем с собой!

И тут Дик почувствовал, что истерически всхлипывает.

II

Здание Кантелупского колледжа, пожалуй, одно из самых пугающих в Оксфорде. Для знатоков это название говорит о многом. Вплоть до середины прошлого века колледж располагался в невысоких малопримечательных строениях пятнадцатого века, образующих два квадратных двора. Типичная архитектура оксфордских колледжей – лаконичная, скромная и благопристойная. Однако после вступления на престол королевы Виктории дела Кантелупского учебного заведения круто пошли в гору. Старые здания решено было обновить, ибо они оказались слишком тесны и невыразительны для Великого колледжа.

Летом 1867 года глубокое безумие помутило разум руководства колледжа, следствием чего стало приглашение выдающегося архитектора, поклонника Рескина[19], для переделки зданий. Знаменитый архитектор незамедлительно сровнял все корпуса колледжа с землей и воздвиг на их месте строения в модном тогда стиле мавританско-венецианской готики. Новые здания отличались огромным количеством комнат, к каждой из которых вела отдельная, почти отвесная, лестница. Практически половина комнат была столь темна, что их приходилось освещать искусственно круглые сутки (за исключением трех часов). Впрочем, этот незначительный дефект, безусловно, мерк на фоне сногсшибательной красоты неовизантийских окон-бойниц, служивших, по замыслу архитектора, источником света для вышеупомянутых комнат.

Пусть внешне Кантелупский колледж получился неказист, зато его стены взрастили не один десяток благородных умов. Воспитанники колледжа показывают отличные результаты и в учебе, и в спорте. Там прекрасно уживаются активные участники дискуссионного общества «Оксфордский союз», представляющие самые разные точки зрения, и молодые люди, совершенно равнодушные к политике в любом ее проявлении. Мирно сосуществуют любители какао и поклонники шампанского. Кантелупский колледж – это отдельная вселенная, мир в миниатюре. Вне зависимости от особенностей характера и увлечений – будь то работа, гребля, охота или алкогольные напитки – любой найдет себе в колледже занятие по душе и компанию единомышленников.

Из-за слабого физического развития на прежнем месте учебы Дик занимал среди ребят весьма незавидное положение. Однако в Кантелупском колледже, где процветала более цивилизованная форма общества, дела приняли совершенно другой оборот. Комнаты Дика в венецианском бельведере над Северными воротами стали излюбленным местом встречи интеллектуальной элиты не только Кантелупского колледжа, но и всего Оксфордского университета. Гостиная была оклеена строгими серыми обоями. В углу на постаменте стояла белая китайская фигурка – образец золотой эпохи[20]. Стены украшали со вкусом подобранные рисунки и литографии современных художников. Флеттон, последовавший за Диком из «Эзопа» в Кантелупский колледж, называл эту гостиную «церебральной комнатой». Благодаря преобладанию серого цвета, наводящего на мысли о сером веществе, и аскетичному убранству, выдающему вкус интеллектуала, комната оправдывала свое прозвище.

Сегодня вечером в церебральной комнате было не протолкнуться. Здесь под председательством Дика проходило очередное собрание Кантелупского филиала Фабианского общества[21]. «Искусство в социалистическом государстве» – так звучала тема нынешней встречи.

Заседание подошло к концу, и лишь три пустые бутылки из-под глинтвейна да общее ощущение неопрятности напоминали о проходивших в гостиной дебатах. Дик стоял, опершись локтем о каминную полку, и, не задумываясь, что портит лакированные туфли, рассеянно пинал в очаг догорающие красные угольки. Флеттон, как спящий вулкан, задумчиво попыхивал трубкой, сидя в огромном глубоком кресле.

– Как яростно ты напал на ремесленное творчество! Раскритиковал в пух и прах, – со смехом произнес он.

– Я всего лишь напомнил очевидную истину: предметы народного промысла не имеют к искусству ни малейшего отношения, – отчеканил Дик.

Разгоряченный недавней дискуссией, он ощущал себя так, словно внутри полно сжатых пружин, готовых распрямиться от малейшего прикосновения. Подобное состояние накатывало на Дика каждый раз после произнесенной речи.

– Это было сильно! – заключил Флеттон.

В гостиной повисла тишина. Через некоторое время внутренний двор, на который выходили окна церебральной комнаты, огласился громкими воплями, похожими на гортанные крики дикарей. Все пружины внутри Дика одновременно «выстрелили», будто тысяча чертиков из табакерки.

– Ничего особенного: гости Фрэнсиса Кварлса развлекаются, – пояснил Флеттон. – «Слепые рты», говоря языком Мильтона[22].

Не удосужившись дать ответ хотя бы кивком или односложным междометием, Дик нервно заметался по комнате, словно тигр в клетке.

– Мой дорогой, кажется, ты сегодня не в духе, – после долгого молчания произнес Флеттон, поднимаясь с кресла. – Спокойной ночи. – Шаркая расхлябанными тапочками, он направился к двери.

Дик на мгновение замер, прислушиваясь к звуку удаляющихся по лестнице шагов. Вскоре все стало тихо. Gott sei dank[23]. Он прошел в спальню к пианино. Инструмент пришлось поставить именно там – его щегольски-черный покрытый лаком корпус совершенно не соответствовал строгому интерьеру церебральной комнаты. Все время, пока чертов Флеттон торчал рядом, Дик изнывал от жажды усесться за пианино!

Сев на табурет, он придвинулся к клавишам и начал играть одну и ту же последовательность нот. Снова и снова. Левой рукой он взял ноту соль октавой, а правая нежно опустилась на фа, си и ми. Упоительное, излюбленное Мендельсоном сочетание нот, в котором естественная красота доминантсептаккорда раскрывается во всем своем богатстве за счет добавления божественного диссонанса. Соль, фа, си, ми… Звуки повисли в тишине, и Дик через проходящую ре привел аккорд к разрешению в первозданную красоту натурального до мажора. Чарующие звуки порождали в его душе сильнейший эмоциональный отклик. Дик еще раз двадцать повторил этот аккорд, а затем, насытившись его сладостью, поднялся из-за пианино и выдвинул нижний ящик платяного шкафа. Со дна ящика он достал спрятанную под сложенными вещами объемистую папку и развязал ленточки. Внутри лежало несметное количество фотогравюр шедевров старых мастеров: почти полная коллекция работ Греза[24], самые известные полотна Ари Шеффера[25], кое-что из Альмы-Тадемы[26] и Лейтона[27]; фотографии скульптур Торвальдсена[28] и Кановы[29]; репродукции «Острова мертвых» Беклина[30], религиозных произведений Хольмана Ханта[31] и многих картин с выставок Парижского салона[32] за последние сорок лет.

Дик забрал папку в церебральную комнату – там было больше света – и начал неторопливо, любовно изучать каждое изображение. Литография Сезанна, три восхитительных офорта Ван Гога и небольшой холст Пикассо холодно взирали на Дика со стен.

В три часа утра он отправился спать: озябший, с затекшими руками и ногами, но с сознанием законченного дела. И действительно, Дик имел все основания гордиться собой – ведь он только что написал первые четыре тысячи слов (полторы главы) романа «Хартсиз Фитцрой: история одной девушки».

Наутро, проглядев плоды своих ночных трудов, Дик пришел в сильное смятение. После трех странных недель в «Эзопе» ничего даже отдаленно похожего не выходило из-под его пера! Рецидив? Дик не знал, что и думать. В любом случае ничего страшного не произошло: сейчас он чувствовал себя абсолютно нормально, что называется, в здравом уме и твердой памяти. Скорее всего, просто переутомился на вчерашнем собрании фабианцев. Дик снова взглянул на свою рукопись.

– Папочка, скажи, когда маленькие девочки попадают на небо и становятся ангелами, у них есть игрушки, котята и плюшевые мишки?

– Право, не знаю, – ласково проговорил сэр Кристофер. – А почему моя малышка спрашивает?

– Папочка, я, наверное, скоро превращусь в маленького ангела. Мне бы очень хотелось взять своего любимого мишку на небо!

Сэр Кристофер прижал девочку к груди. Хрупкая, невесомая малышка так напоминала ангела! Будет ли у нее на небе плюшевый мишка? Детский вопрос все еще звенел в ушах сэра Кристофера. Величественный, сильный мужчина заплакал. Слезы капали на каштановые кудри девочки.

– Скажи, папочка, позволит ли мне Всеблагой Господь взять на небо мишку?

– Дитя мое, – всхлипывал сэр Кристофер. – Дитя мое…

Лицо Дика горело, щеки залил румянец. Он в ужасе отвернулся. Первым делом стоит немного сбавить темп: ложиться пораньше, возобновить занятия гимнастикой и не усердствовать с работой.

В тот вечер Дик лег спать в половину десятого, однако следующим утром обнаружил, что за ночь будущий роман вырос еще на дюжину исписанных убористым почерком страниц. Дик пришел к выводу, что написал их во сне. Все это было очень неприятно. Дни шли за днями. Каждое утро появлялся новый фрагмент рукописи «Хартсиз Фитцрой» – стопка листов росла с удивительной скоростью. Как будто по ночам к Дику являлся маленький домовой, чтобы выполнить назначенную работу, а к утру исчезнуть.

Вскоре Дик слегка успокоился: днем он чувствовал себя совершенно нормально, голова работала с безукоризненной ясностью. Если в часы бодрствования проблем не возникало, то какая разница, что происходило ночью? Дик почти забыл о Хартсиз и вспомнил о ней, только когда открыл платяной шкаф: внизу лежала солидная пачка исписанных листов.

Пять недель спустя он завершил «Хартсиз Фитцрой» и отослал рукопись литературному агенту. Дик не рассчитывал, что издатели купят писанину – на этот шаг его сподвигла исключительно нужда финансового характера. И он решил попытаться, даже если шанс был ничтожно мал. Через две недели пришло письмо, начинавшееся со слов: «Мадам! Позвольте поздравить Вас с удачным литературным дебютом! “Хартсиз Фитцрой” – отличная книга». И подпись: «Эбор В. Симс, редактор “Хильдебрандс хоум Уикли”».

В шапке письма имелись данные о тираже издания, который превышал три с четвертью миллиона экземпляров. Условия, предлагаемые мистером Симсом за еженедельную публикацию романа по главам, казались просто волшебными. Кроме того, Дику полагался особый гонорар, когда роман выйдет отдельной книгой.

Письмо от Симса пришло во время завтрака. Он отменил все запланированные на день мероприятия и немедленно отправился на долгую прогулку. Ему хотелось как следует подумать. Дик прошелся по дороге Семи мостов, влез на Камнорский холм, миновал деревушку и двинулся по тропинке к переправе Бэблок Хайс, а оттуда – вдоль русла «юной Темзы», на каждом шагу вспоминая «Школяра-цыгана»[33], черт бы его побрал!

В маленькой гостинице у моста чуть дальше по течению реки Дик выпил пива и закусил хлебом с сыром. Именно там, в гостиничном холле, в окружении гравюр с портретом королевы Виктории, вдыхая затхлый, влажноватый воздух, герметично закупоренный в этих стенах почти три столетия назад, Дик наконец осознал всю правду о себе. Он гермафродит.

Конечно, не в грубом, буквальном, смысле, а в психологическом. В одном теле сосуществуют две личности: мужчина и женщина. Доктор Джекил и мистер Хайд. Или скорее Уильям Шарп и Фиона Маклауд[34] – более изысканный Уильям и простоватая Фиона. Теперь все встало на свои места. Постыдный инцидент с Кварлсом получил простое и логичное объяснение – нежная молодая особа, увлекающаяся литературой, решила написать сонет герою своих грез, которого вообразила эдаким офицером-красавцем из романов Уиды[35]. И с какой проницательностью мистер Симс без колебаний использовал в письме обращение «мадам»!

Дику сразу стало легче. Его четко устроенный разум не выносил мистики. Долгое время он сам для себя был загадкой, и теперь она разрешилась. Обнаруженная аномалия его совершенно не взволновала. До тех пор, пока обе личности не пересекались – мужчина с легкостью решал математические задачи в часы бодрствования, а женщина кропала свои романы исключительно по ночам и не вмешивалась в дневные занятия, – подобный симбиоз вполне устраивал Дика. Чем больше он думал об этом, тем больше радовался такому удачному положению дел. Все устроилось самым лучшим образом. Дневные часы Дик станет посвящать сухим наукам, философии и математике, и время от времени небольшим экскурсам в политику. А после полуночи – женской рукой строчить романы, которые принесут ощутимый доход и окупят его неприбыльные мужские занятия. Получалось, что Дик в некотором роде альфонс, зато это был реальный шанс развеять постоянно преследовавший его страх бедности. Он боялся превратиться в человека, существующего от зарплаты до зарплаты, продающего свой интеллект, чтобы не умереть с голоду. Словно восточный богач, он хотел сидеть и спокойно курить трубку, пока женщины делают грязную работу. Как удобно!.. Дик расплатился за хлеб с сыром и зашагал назад, весело насвистывая.

III

Два месяца спустя на страницах журнала «Хильдебрандс хоум Уикли» появился первый отрывок романа некой Перл Беллер «Хартсиз Фитцрой: история одной девушки». Три с четвертью миллиона прочли и одобрили. Когда произведение вышло отдельной книгой, за шесть недель было продано двести тысяч копий. В течение двух последующих лет не менее шестнадцати тысяч младенцев женского пола только в Лондоне получили при крещении имя Хартсиз. Когда читатели журнала в двести пятидесятый раз увидели знакомую колонку с первой главой из четвертого романа, имя Перл Беллер знали практически в каждом доме. А Дик тем временем получал доходы, о которых не смел помыслить даже в самых дерзких мечтах. Он наконец-то смог позволить себе кое-что по-настоящему желанное – шелковое нижнее белье и хорошие (действительно хорошие) сигары.

IV

Дик завершал учебу в Кантелупском колледже в лучах славы: ярчайший представитель поколения, человек выдающегося ума, головокружительные перспективы, карьера… Однако щедрые похвалы не вскружили ему голову. В ответ на слова о блестящих успехах в учебе Дик лишь вежливо благодарил и приглашал познакомиться со своим Memento Mori[36].

Прозвище Memento Mori принадлежало мистеру Глоттенхэму, который целыми днями торчал в помещении дискуссионного общества, а по вечерам перебирался в профессорскую. Когда-то он здесь учился, и несколько лет назад из жалости к преклонному возрасту и одиночеству преподаватели позволили мистеру Глоттенхэму посещать профессорскую. Впрочем, об этом акте милосердия, как и о всех благородных порывах в мировой истории, вскоре горько пожалели. Старик с адским постоянством появлялся в обеденном зале, не пропуская ни одного дня, и последним уходил из профессорской. С первого же взгляда мистер Глоттенхэм производил неприятное впечатление: морщинистое лицо, покрытое отвратительной седой щетиной, одежда с застарелыми пятнами от многолетней привычки неаккуратно питаться. Плечи и длинные руки придавали мистеру Глоттенхэму сходство с приматом. Чудовищным приматом, похожим на человека. Голос его напоминал скрежет. Мистер Глоттенхэм говорил безостановочно и на любые темы. Старик отличался поистине энциклопедическими знаниями, но обладал искусством странной, извращенной алхимии превращать золото в свинец – любые, даже самые интересные, темы в его устах становились невыносимым занудством. Никто не мог выдержать его длинные монологи.

Мистер Глоттенхэм был тем самым символом смерти, к которому Дик привлекал на торжественном банкете внимание своих поздравителей. В свое время мистер Глоттенхэм мог стать поистине выдающимся ученым. Преподаватели прочили ему самую головокружительную карьеру из всех сверстников. Его однокашники стали государственными министрами, поэтами, философами, судьями, миллионерами, а мистер Глоттенхэм до сих пор продолжал наведываться в «Оксфордский союз» и профессорскую Кантелупского колледжа. Он так и остался просто мистером Глоттенхэмом. Вот почему Дик не разделял всеобщих восторгов относительно своего светлого будущего.

V

– Кем стать? Какое следует выбрать занятие? – Дик мерил шагами комнату, яростно дымя сигарой и совершенно не воздавая должное великолепному аромату дорогого табака.

– Дружище, – примирительным тоном сказал Генри Кравистер (разговор проходил в одной из комнат с высокими потолками у него дома в Блумсбери[37], куда Дик заехал в гости и теперь выказывал полную утрату самообладания), – дружище, мы не на религиозном собрании секты возрожденцев[38]. Такое ощущение, что вашу душу надо срочно спасать из адского пекла. Все не так уж плохо, и вы прекрасно это знаете.

– Мы именно на собрании секты возрожденцев! – запальчиво выкрикнул Дик. – Да! Я разделяю их взгляды! Вы не представляете, что значит задумываться о своей душе. Я ужасающе откровенен. Вам не понять! У меня те же мысли, что у Баньяна[39], но нет его веры! Спасение моей души важно! Как было бы просто присоединиться к милым созданиям в чепчиках и распевать гимны вроде: «Гип-гип ура во имя крови жертвенного агнца!» – и дело в шляпе. Или вот еще прелестная вещица:

В Геенне огненной колокола

Звонят-звонят-звонят!

Нет, нет, не для меня!

В небесной вышине архангелы

Парят-парят-парят,

Улыбкою маня![40]

– Увы, это невозможно, – грустно заключил Дик.

– Ваши идеи, – Кравистер старался говорить как можно более мягко, – отдают готикой. Я их понимаю, но не разделяю и не одобряю. Мой совет каждому, кто не знает, какой путь ему следует выбрать, всегда один: займитесь тем, что нравится.

– Кравистер, вы безнадежны! – расхохотался Дик. – Признаю, идеи действительно готические, но дальше возникает вопрос о понятиях «следует» и «нравится»!

Дик заехал к старому другу поговорить о жизни. Гринау находился на перепутье, не зная, какую дорогу выбрать. Неутомимое перо Перл Беллер избавляло его от финансовых затруднений. Но кто избавит от моральных? Как лучше распорядиться своими талантами и временем? Посвятить себя знанию или действию? Философии или политике? Дик горел желанием отыскать истину и, возможно, – кто знает? – ему это удастся. С другой стороны, видя вопиющее несовершенство окружающего мира, Дик мог бы бросить все силы на борьбу с откровенным злом.

Основная дилемма состояла в следующем: стоит ли ему посвятить себя исследованиям, необходимым для реализации давно зревшего плана по описанию собственной системы научной философии, или воспользоваться деньгами Перл Беллер, чтобы вдохнуть новую жизнь в английское революционное движение? На карту были поставлены великие нравственные принципы, а Кравистер не нашел ничего лучше, чем дать совет: «Займитесь тем, что вам нравится»!

После месяца мучительных колебаний Дик (в нем взяла верх английская практичность) нашел замечательное компромиссное решение. Он начал работать над системой Синтетической философии и одновременно устроился в издание «Уикли интернэшнл», вклад в процветание которого вносил и статьями, и деньгами. И побежали недели – радостные, прибыльные. Секрет счастья в том, что нужно найти работу по душе, и Дик трудился с невероятным усердием. А по ночам не знающая устали Перл Беллер выдавала очередную порцию в пять тысяч слов, чем обеспечивала безбедное существование не только Дику, но и всему «Уикли интернэшнл». Эти месяцы стали, пожалуй, самыми безоблачными в его жизни. У Дика были друзья, деньги, свобода, работа спорилась. Особым, неожиданным счастьем оказалось сближение с Миллисентой. Раньше ему не удавалось ладить с сестрой настолько хорошо.

На третий год учебы Дика в Оксфорде туда в качестве студентки колледжа святого Мунго приехала Миллисента. Она превратилась в очень деятельную и очень умную молодую женщину, которую к тому же отличала весьма привлекательная внешность. Миллисента, по-мальчишески худая, обладала необыкновенным природным изяществом, которое пыталась скрыть под маской суховатых манер, но оно все равно прорывалось в грациозных жестах и движениях, заставляя сердца окружающих замирать от неподдельного восхищения.

Как необъезженная кобылица,

Шалить она любила и резвиться.

Пряма, что мачта, и гибка, что трость,

Была она[41].

Кстати, Чосер умел мастерски подметить не только красоту юности, но и гноящиеся язвы, и ноздри, поросшие щетиной, и красные рожи толстяков, погрязших в грехе[42].

Не успела Миллисента начать учебу в колледже св. Мунго, как о ней заговорили. Молодые особы со второго и третьего курса могли сколько угодно морщиться, глядя на самоуверенную новенькую, и негодовать, что желторотая нахалка совершенно не проявляет к ним должного пиетета, – Миллисента не обращала на них ни малейшего внимания. Она основала несколько новых обществ и оживила деятельность старых, где за чашкой какао обсуждалось все на свете, с азартом играла в хоккей и ужасающе много трудилась. И, конечно, очень скоро с мнением Миллисенты стали считаться, ее зауважали.

В начале пятого семестра девушка организовала знаменитую общую забастовку студентов, которая вынудила руководство колледжа ослабить кое-какие наиболее деспотичные и устаревшие правила, ограничивавшие свободу учащихся. Именно Миллисента от лица бастующих отправилась на переговоры с директрисой колледжа, грозной мисс Проссер. Грозная мисс Проссер хмуро взглянула на нее и пригласила садиться. Миллисента села и смело обратилась к директрисе с краткой, но емкой речью, в которой раскритиковала основные принципы дисциплинарной системы колледжа св. Мунго.

– Ваши представления, – убеждала она директрису, – в корне неправильны. Они наносят оскорбление всему женскому полу. И совершенно неадекватны! Вы исходите из убеждения, что все студентки постоянно находятся в состоянии сексуального возбуждения, а потому, стоит нас хоть на мгновение оставить без присмотра, как мы тут же кинемся воплощать наши мечты в реальность. Мне стыдно даже произносить такие отвратительные вещи! В конце концов, мисс Проссер, мы разумные студентки колледжа, а не сумасшедшие нимфоманки из психиатрической лечебницы!

Первый раз за все годы службы директрисе пришлось признать свое поражение. Руководство колледжа пошло на уступки, очень осторожно и всего в паре пунктов, но непоколебимые принципы удалось пошатнуть. И это было, как подчеркивала Миллисента, самое главное.

Во время учебы в Кантелупском колледже Дик часто виделся с сестрой. А после получения диплома наведывался к ней раз в две недели. Взаимная отчужденность нередко отравляет общение внутри семьи. Долгие годы между Диком и Миллисентой упорно воздвигалась невидимая стена, и теперь она начала исчезать: брат и сестра стали лучшими друзьями.

– Знаешь, Дик, сейчас ты мне нравишься гораздо больше, – однажды призналась Миллисента, когда они после долгой прогулки прощались у ворот колледжа.

Он снял шляпу и шутливо поклонился.

– Дорогая сестра, спешу ответить взаимностью. Более того, ты заслужила мое уважение и восхищение, представляешь?

Девушка присела в реверансе, и они оба расхохотались. Дика и Миллисенту переполняло счастье.

VI

– Что за жизнь, – устало вздохнул Дик, когда поезд отъехал от платформы Юстонского вокзала[43].

«Неплохая жизнь», – подумала Миллисента.

– Сил никаких нет. Я совершенно дезерантирован, – проговорил он.

Слово «дезерантирован» Дик придумал, переиначив французское «éreinté»[44]. Ему нравилось сочинять неологизмы. Друзьям приходилось осваивать эти словечки, чтобы лучше понимать Дика в ходе частной беседы.

Он имел все основания для того, чтобы чувствовать себя дезерантированным. Весна и лето пролетели в вихре бесконечных дел. Дик написал три большие главы «Новой синтетической философии» и составил заметки для двух последующих. Помогал организовывать и довести до успешного завершения большую забастовку плотников в мае и июне. Сочинил два памфлета и бессчетное количество политических статей. И это лишь малая часть его деятельности. Каждую ночь, с полуночи до двух, мисс Перл Беллер творила свои литературные шедевры, зарабатывая для Дика на хлеб с маслом. В мае вышел роман «Обезьяны в фиолетовом». После чего мисс Беллер умудрилась написать «Безнравственную красотку» и приступила к первым главам «Дейзи едет на Китиру»[45]. Кроме того, ее еженедельная рубрика «Девушкам Британии» стала изюминкой приложения «Хильдебрандс Саббат» – самого читаемого воскресного издания.

К началу июля Дик решил, что заслуживает небольшого отпуска. И теперь они с Миллисентой отправлялись на север. Дик арендовал коттедж на берегу одного из длинных соленых озер, которые придают западной оконечности Шотландии изрезанный вид на географических картах. Вокруг на многие километры не было ни одного человека, кто не носил бы фамилию Кэмпбелл. Исключение составляли две семьи: одни Мюррей-Драммонды, а вторые Драммонд-Мюрреи.

В любом случае Дик и Миллисента приехали не ради знакомств. Брата и сестру привлекала шотландская природа – красота пейзажей с лихвой восполняла все то, чего подчас не хватало местным жителям. Позади коттеджа, посредине узкой болотистой полосы, лежащей между озером и подножьем гор, находилась одна из многочисленных могил Оссиана[46] – огромные древние камни. А в трех километрах оттуда – развалины легендарного убежища Дейрдре. Безмолвные свидетели кельтского прошлого.

Вдали, словно черные точки, виднелись руины средневековых замков. Поразительная земля – вздыбленная горами, изрезанная узкими фьордами. В летние дни этот невероятно живописный ландшафт наполнялся голубоватым кристально-прозрачным воздухом, производя впечатление абсолютной ирреальности. Вот почему Дик решил провести отпуск именно здесь: после назойливой суеты Лондона сказочные окрестности горного озера казались живительным бальзамом для изнуренного горожанина.

– Nous sommes ici en plein romantisme![47] – восхищенно заметил он в день приезда, обводя широким жестом потрясающей красоты вид.

Весь отпуск Дик изображал юного романтического героя. Присев возле могилы Оссиана, читал вслух Ламартина[48], декламировал Байрона, когда взбирался на вершины гор, и Шелли[49], когда плыл на лодке по озеру. По вечерам, читая «Индиану» Жорж Санд, Дик страдал вместе с чистой, но пылкой героиней, а его уважение к любившему ее сэру Брауну, молчаливому гиганту, всегда одетому в безупречный охотничий костюм, не знало границ. Дик самозабвенно читал стихи Виктора Гюго и почти убедил себя, что слова «Dieu, infinité, eternité»[50], которыми так щедро сбрызнуты произведения этого грешного гения[51], все-таки не лишены некоторого смысла. Впрочем, какого именно, Дик даже в самых романтических порывах понять не мог.

Зато Перл Беллер прекрасно понимала. Несмотря на скромные познания во французском, она частенько могла растрогаться до слез, когда, возникнув после полуночи, читала оказавшиеся под рукой книги. Перл даже списала несколько отрывков с намерением использовать их в новом романе. Особенно сильно ее поразили вот эти возвышенные строки:

Отчаяния песнь едва ль не всех прекрасней,

Есть песни дивные, похожие на плач[52].

Миллисента тем временем замечательно справлялась с домашним хозяйством, много гуляла и читала толстые серьезные книги. Она подшучивала над братом, решившим на время отпуска превратиться в романтического героя, но участвовать в игре отказывалась.

Новость об объявлении войны разразилась как гром среди ясного неба. Газет Дик с Миллисентой не читали, а страницы «Скотсмана» – единственного издания, которое все-таки попадало в дом к обеду, – служили исключительно для розжига огня или для заворачивания рыбы и тому подобного. Писем ни Дик, ни Миллисента не получали, так как не оставили адреса для пересылки корреспонденции. Они жили в полной изоляции от внешнего мира.

В роковое утро Дик мельком взглянул на газету, однако ничего необычного не заметил. И только гораздо позже, случайно услышав странные пересуды возле местной лавочки, решил изучить «Скотсман» повнимательнее. Далеко не на первой станице в середине третьей колонки он обнаружил довольно подробное описание трагических событий, которые произошли за последние сутки. Каменея от ужаса, Дик прочел, что в Европе полыхает война, в которую вступила и его родина. Переживая сильнейшее потрясение от новостей, он невольно восхитился, с каким непоколебимым спокойствием был подан материал о войне – ни громких заголовков, ни раздувания щек по поводу традиционного аристократического достоинства. «Совсем, как сэр Рудольф Браун из “Индианы”», – грустно улыбнувшись, подумал он.

Дик решил немедленно вернуться в Лондон. Он чувствовал, что должен действовать (или, по крайней мере, создать иллюзию деятельности). Дик не мог сидеть сложа руки. Было решено, что он отправится поездом в тот же день, а Миллисента выедет через день или два вместе с багажом.

Поезд до Глазго тащился, как улитка. Дик пытался читать, пробовал вздремнуть – бесполезно. Взвинченный до крайности, он представлял собой жалкое зрелище – руки и ноги непроизвольно подергивались, неконтролируемые спазмы мышц превращали лицо в жуткую гримасу. В ожидании пересадки на поезд до Лондона Дик три часа бродил по улицам Глазго. Светлым летним вечером многочисленные жители города высыпали из домов, чтобы прогуляться. Он с отвращением протискивался сквозь толпу людей, поражаясь их одинаково уродливой внешности – все, как нарочно, невысокие, кривые, безобразные. Их речь звучала совершенно нечленораздельно. Дик содрогнулся: чуждое, гадкое место.

Лондонский поезд был переполнен. В купе к Дику подсели три неотесанных итальянца. После того как соседи с громким омерзительным чавканьем поели и попили, они, приготовившись спать, сняли ботинки. В купе разлился тошнотворный запах аммиака, словно в клетке с мышами, которую давно не чистили. Пока трое итальянцев наслаждались счастливым забвением, Дик, сидя без сна, смотрел на их огромные туши, развалившиеся рядом. Он задыхался от жары и запаха потных тел. В голове с пугающей навязчивостью закопошилась мысль: итальянцы больны и выдыхают зараженный воздух, а Дик, обреченный сидеть в этой жуткой парилке, медленно пропитывается чахоткой и сифилисом! Вот он, настоящий ад!

Наконец Дик понял, что больше мучиться не в состоянии, и вышел из купе. Стоя в коридоре или на несколько минут вынужденно отлучаясь в туалет, он кое-как провел остаток ночи. Поезд мчался без остановок. Постепенно в грохоте колес стал улавливаться ритм. В далеком детстве поезда выстукивали забавную песенку: «В Ланкашир, в Ланкашир! Платочком машем, машем! В Ланкашир, в Ланкашир…» Увы, той ночью колеса тревожно повторяли лишь одно слово: «Война-война! Война-война! Война-война!» Дик отчаянно пытался услышать что-нибудь другое, например стихи Мильтона или хотя бы песенку про Ланкашир, – тщетно. Колеса упорно твердили бесконечную мантру: «Война-война! Война-война!»

К моменту прибытия в Лондон Дик находился в самом плачевном состоянии. Нервы окончательно расшатались: они вибрировали, лихорадочно сжимались и разжимались, словно мечущиеся в клетке птицы. Лицо дергалось чаще и сильнее. Пока Дик стоял в ожидании такси, он услышал позади детский голосок:

– Мамочка, а что у дяди с лицом?

– Тише, дорогой, это невежливо, – последовал негромкий ответ.

Дик обернулся: на него, будто на диковинного зверя, с любопытством и восхищением смотрели большие круглые глаза мальчика. Дик прислонил ладонь ко лбу в попытке утихомирить мышечные спазмы. Ну вот, теперь его боятся дети!

Вернувшись в квартиру, он выпил стакан бренди и лег спать. Дик чувствовал себя выпотрошенным, больным. Он проснулся в половине первого дня и, глотнув еще бренди, выполз на улицу. Стояла одуряющая жара. Отражающийся от тротуаров солнечный свет резал глаза. Казалось, асфальт раскалился добела. По дороге медленно ехала поливальная машина, оставляя после себя тошнотворный запах мокрой пыли.

Дик почувствовал, что его здорово развезло: не надо было пить алкоголь на пустой желудок. Молодой человек находился в той стадии опьянения, когда мозг способен воспринимать окружающую действительность, но не способен ее анализировать. С болезненной ясностью осознавая свое состояние, Дик лишь огромным напряжением воли добивался восстановления нарушенной связи. Долгим, изматывающим усилием он как бы прижимал мозг к задней поверхности глазных яблок. Но стоило хоть на миг ослабить давление – способность анализировать происходящее моментально исчезала, связь опять прерывалась, и Дик скатывался к состоянию, граничащему со слабоумием.

Действия, которые в обычных обстоятельствах человек производит механически, не задумываясь, Дику приходилось выполнять осознанно и принудительно. Например, пришлось заново научиться ходить – сначала выставить вперед левую ногу, потом правую. С какой изощренностью он двигал ступнями и коленями! Как грациозно шевелил бедрами!

Дик зашел в ресторан и сидел там, попивая кофе и ковыряя омлет, до тех пор, пока не почувствовал, что протрезвел. Затем отправился в контору «Уикли интернэшнл», чтобы переговорить с Хайманом, занимавшим должность редактора.

Хайман сидел за столом в нарукавниках и что-то писал.

– А, Гринау! – радостно воскликнул он, завидев Дика. – А мы-то гадали, куда ты запропастился. Некоторые утверждали, что ты ушел на фронт.

Дик отрицательно замотал головой, но не произнес ни слова. В нос ударили сильные запахи свежей типографской краски и печатных машин в сочетании с едким ароматом любимых Хайманом сигарет с виргинским табаком. Почувствовав накатившую дурноту, Дик поскорее уселся на подоконник и с наслаждением вдохнул чистый воздух.

– Какие новости? – наконец произнес он.

– Скоро начнется ад кромешный.

– А я, по-твоему, думал, что будет рай? – раздраженно ответил Дик. – Теперь идеи интернационализма выглядят смешно, да?

– Ничего подобного! Я верю в них больше, чем когда-либо! – вскричал Хайман, и его лицо озарилось сиянием благородного энтузиазма. Надо сказать, это было хорошее лицо: худощавое, покрытое морщинами, скуластое, словно высеченное из камня (а ведь Хайману еще не исполнилось и тридцати). – Пусть остальной мир сходит с ума! Мы сохраним здравомыслие! Придет время, и все поймут, что правда на нашей стороне!

Хайман продолжил свою пламенную речь. Его чистосердечие и целеустремленность вдохновили Дика. Он всегда восхищался Хайманом. Конечно, с некоторыми оговорками: Хайман напоминал фанатика, и ему не хватало образования, однако сегодня Дика тронуло поверхностное красноречие Хаймана, которое в прошлом всегда оставляло его равнодушным. Пообещав написать для газеты серию статей по международным отношениям, он отправился домой в отличном расположении духа и решил приступить к работе немедленно. Приготовил бумагу, перо и чернила и уселся за бюро. Дик хорошо помнил, как, задумчиво прикусив кончик пера, ощутил на языке горький привкус…

И очнулся у витрины универмага «Либерти». Долгое время он неподвижно стоял, казалось бы, целиком поглощенный разглядыванием клочка сиренево-синей материи. Однако все его внимание было обращено внутрь себя: Дик мучительно думал, каким образом получилось, что он сел писать статью у себя в квартире, а в следующее мгновение оказался на Риджент-стрит? В сознании молнией промелькнула мысль: он ведь больше не пил бренди? Или все-таки пил? Нет, Дик ощущал себя полностью трезвым. Размышляя над странными событиями, он медленно двинулся прочь.

На Оксфорд-серкус Дик купил вечернюю газету. Увидев дату – двенадцатое августа, – он едва не закричал. Дик сел писать статью седьмого! С тех пор минуло пять дней, и он не имел ни малейшего представления, что произошло за это время!..

Дик примчался домой. Там все было в идеальном порядке. Судя по всему, сегодня он пообедал сардинами, хлебом с джемом и изюмом. Остатки трапезы еще лежали на столе. Дик распахнул сервант и достал оттуда бутылку с бренди. Лучше убедиться наверняка. Он поднес бутылку к свету: плескавшаяся внутри жидкость занимала не менее трех четвертей емкости. Со дня приезда из бутылки не исчезло ни капли. Значит, дело не в алкоголе. Но тогда в чем?

Пытаясь найти логичное объяснение случившемуся, Дик рассеянно скользил взглядом по заголовкам вечерней газеты. Он хотел уже перевернуть страницу, как вдруг в глаза бросился крупный заголовок над редакционной статьей: «Женщинам Империи. Мысли в военное время. Перл Беллер». И внизу в скобках: «Первая из цикла воодушевляющих патриотических статей известной писательницы мисс Беллер».

Он застонал от отчаяния. В следующий миг перед мысленным взором пронеслись отрывки воспоминаний о событиях последних пяти дней. Перл умудрилась завладеть сознанием Дика и преодолела отведенные ей границы ночного существования. Коварно воспользовавшись его взвинченным состоянием, она устроила жестокую забаву.

Дик схватил газету и стал внимательно читать статью. Слова «воодушевляющая» и «патриотическая» не в состоянии описать ярый шовинизм Перл! А стиль! Бог ты мой, неужели Дик нес ответственность, пусть и косвенную, за ее текст? Ответственность за чужие слова – порождения жуткой комнаты Синей бороды, скрытой в его собственном мозгу! Увы, ответственность нес он, и отрицать это не имело смысла.

Литературные опусы Перл никогда не волновали Дика. Он давно перестал читать то, что выходило из-под ее пера. Его интересовал только один аспект, имевший отношение к Перл, – баланс на счету в банке. Однако сейчас она вторглась в священные пределы его личной жизни. Бесцеремонно растоптала самые дорогие сердцу идеи, обманула доверие. Перл Беллер представляла опасность для общества!.. Ситуация вырисовывалась очень тревожная.

Весь остаток дня Дик предавался унынию, размышляя, то ли покончить с собой, то ли напиться до смерти. Впрочем, оба варианта казались не самыми удачными. Вечером Дика наконец осенила блестящая мысль: надо обратиться к Роджерсу! Роджерс знал о психологии все, по крайней мере, из книг Фрейда[53], Юнга[54], Мортона Принса[55] и им подобных. Он периодически устраивал своим друзьям сеансы гипноза и даже пытался строить из себя психотерапевта-любителя. Роджерс поможет утихомирить Перл. Дик торопливо перекусил и отправился к нему в Кенсингтон[56].

Роджерс восседал за столом, на котором лежал огромный развернутый фолиант. Лампа для чтения, служившая единственным источником света в комнате, ярко озаряла одну сторону бледного пухлого лица в очках, оставляя вторую в густой темноте (за исключением небольшой золотистой полоски на мясистой складке в уголке рта). Гигантская тень от сидящей фигуры падала на пол и взбиралась по стене, от плеч и выше сливаясь с общим мраком, царившим в комнате.

– Добрый вечер, Роджерс, – устало поздоровался Дик. – Пытаешься изобразить рембрандтовского «Христа в Эммаусе» с помощью эффектной игры света и тени?

– Польщен, что ты решил заглянуть, Гринау, – нервно захихикав, ответил тот.

– Как дела в министерстве торговли? – поинтересовался Дик. (Роджерс был государственным чиновником.)

– Говоря словами «Дэйли мейл», «все в порядке», – засмеялся Роджерс, словно после удачной шутки.

Побеседовав для приличия о том о сем, Дик постепенно вывел разговор на себя.

– Похоже, я превращаюсь в неврастеника, – как бы невзначай заметил он. – Приступы депрессии, нейропатические боли, слабость, апатия. Хочу посоветоваться с тобой как со специалистом. Прошу, выяви мои скрытые комплексы, проанализируй меня – короче говоря, подвергни полной лоботомии.

Роджерс просиял.

– Увы, я лишь жалкий любитель, но сделаю все, что смогу, – с напускной скромностью ответил он.

– Я в твоем распоряжении, – заявил Дик.

– Расслабь мышцы и ни о чем не думай, – усадив его в большое кресло, скомандовал Роджерс.

Дик сполз в кресле и вяло смотрел, как тот готовится к сеансу. Инструментарий Роджерса ограничивался блокнотом и секундомером.

– А теперь слушай внимательно, – мрачно сказал сидевший за столом Роджерс. – Я зачитаю вслух список слов. После каждого услышанного слова ты должен произнести первое, что придет в голову. Самое первое, каким бы глупым оно ни казалось. Говори сразу, не раздумывая. А я стану записывать то, что ты скажешь, и засекать время между каждым словом из списка и ответом.

Роджерс всегда начинал анализ с семьи. Поскольку источник большинства комплексов и странностей кроется именно в детстве, желательно начинать обследование с тех, кто окружал пациента в самом раннем возрасте.

Он прочистил горло, а потом громко и четко произнес:

– Мать.

– Умерла, – мгновенно ответил Дик. Он едва знал ее.

– Отец.

– Скучный. – (Интервал составил чуть больше секунды.)

– Сестра. – Роджерс навострил уши: это слово было связано с его излюбленной теорией кровосмесительного влечения.

– Фабианское общество, – среагировал Дик. (Две секунды ровно.)

Ответ слегка разочаровал Роджерса. Зато следующая ассоциация его приятно удивила и заинтриговала.

– Тетя.

Шли секунды. В комнате царило молчание. Наконец перед мысленным взором Дика вспыхнула яркая картинка: он, одетый в зеленый бархат и кружево очаровательный малыш, сидит на коленях у тетушки Лу и выстраивает игрушечных солдатиков на корсаже ее платья, скрывавшего столь внушительный бюст, что формы тетушки в этом месте напоминали широкую столешницу.

– Бюст, – проговорил он.

Роджерс записал ответ и подчеркнул. Почти семь секунд: знаменательная пауза. Далее он перешел к перечню возможных событий, которые могли спровоцировать нервное потрясение.

– Огонь.

– Уголь.

– Море.

– Тошнота.

– Поезд.

– Запах.

И все в таком духе. Дик давал ничем не примечательные ответы. Катастрофы его явно миновали. Настало время атаковать бастион самого сокровенного, а именно секса.

– Женщины.

Повисла довольно продолжительная пауза (четыре секунды), и Дик наконец отозвался:

– Писательница.

Роджерс был озадачен.

– Грудь.

– Цыплята.

И снова мимо. Никаких симптомов болезненного пуританства, приводящего к подавленным сексуальным желаниям и депрессии. Возможно, источник недуга коренился в вопросах религии.

– Христос.

– Аминь.

– Бог.

Дик молчал: в голове было совершенно пусто. Кажется, это слово не вызывало у него ни единой ассоциации. Бог. Бог. Долгое время сознание не отзывалось, но в какой-то момент перед глазами возник образ Уилла Боггарта, парнишки из Оксфорда, которого все звали Богги.

– Боггарт. – (Чуть больше десяти секунд.)

Далее прозвучали еще несколько слов на разные темы, и список подошел к концу. Дик внезапно погрузился в некое подобие гипнотического сна. Роджерс задумчиво изучал записи в блокноте и время от времени заглядывал в справочник. Примерно через полчаса он разбудил Дика и объявил результаты обследования. По мнению Роджерса, у Дика с ранних лет развилось (осознанное или неосознанное) влечение к тетушке. Все точно по Фрейду. В более поздние годы Дик якобы испытывал почти религиозное по своей пылкости чувство к некому человеку по фамилии Боггарт. В итоге Роджерс пришел к выводу, что причина нервного срыва Дика обусловлена одним из этих эпизодов. Роджерс предложил провести более глубокий анализ в целях поиска адекватного лечения. Дик поблагодарил приятеля и, рассудив, что игра не стоила свеч, отправился домой.

VII

Миллисента организовывала больничный склад медикаментов и работала без устали с утра до вечера. Шел октябрь. Дик не виделся с сестрой со дня отъезда из Шотландии, когда узнал об объявлении войны. Последнее время он был слишком занят своими проблемами, чтобы думать о ком-то еще. Сегодня Дик решил поехать к ней.

Под склад Миллисента конфисковала у еврейской семьи огромный особняк в Кенсингтоне, который те отдали якобы из патриотических соображений, а на самом деле желая избежать неприятностей, связанных с национальным вопросом. Там Дик и нашел сестру. Она сидела в своем кабинете за столом, заваленным бумагами, – молодая, солидная, красивая и строгая.

– Трудишься на благо победы, – заметил Дик, входя в кабинет.

– А ты, судя по всему, нет, – ответила Миллисента.

– Я по-прежнему верен своим идеалам.

– Я тоже.

– Увы, мы верим в разное, друг мой. Увы, – с грустью в голосе произнес Дик.

– Может, нам устроить ссору? – задумчиво проговорила Миллисента.

– Полагаю, мы в состоянии ограничиться вежливой холодностью, по крайней мере, на время.

– Холодность. Очень хорошо!

– Вежливая холодность.

– Договорились. Предлагаю начать прямо сейчас: мне нужно работать. До свидания, Дик. Да хранит тебя Бог! Не пропадай насовсем, иногда давай знать, как твои дела.

– Зато как твои дела, даже спрашивать не надо, – грустно улыбнулся Дик, пожимая сестре руку на прощанье. – Ты всегда упрямо шла к своей цели… напролом. – С этими словами он вышел.

Миллисента с удвоенным рвением принялась за документы; между бровей у нее залегла небольшая складка. Спускаясь по лестнице, Дик прикидывал, что в следующий раз они с сестрой увидятся через год, не раньше. Честно говоря, он не особенно переживал из-за размолвки с ней. День ото дня окружающие люди становились все менее значимы для Дика, постепенно превращаясь в бестелесных духов. Он все глубже погружался в себя, теряя связи с внешним миром. Единственным человеком, который еще хоть что-то значил для Дика, был Хайман из «Уикли интернэшнл».

В первые месяцы войны, когда Дик боролся с Перл Беллер, именно Хайман спасал его от депрессии и самоубийства. Каждую неделю он поручал Дику писать длинную статью, тащил в редакцию, заставляя работать над передовицей. Словом, так нагружал работой, что у Дика просто не оставалось свободного времени на тяжкие раздумья о своих неразрешимых проблемах. Пламенный, искренний энтузиазм Хаймана иногда заражал даже Дика. Он опять обретал вкус к жизни, понимал, что цель достойна борьбы. К сожалению, запал вскоре угасал, ибо демон вновь начинал терзать его душу. Перл Беллер сдаваться не собиралась. Ей хотелось большего, чем несколько жалких ночных часов. Она пыталась заполучить неограниченную свободу. Всякий раз, стоило Дику заболеть или переутомиться, Перл вырывалась из-под контроля и завладевала его сознанием. И лишь восстановив силы, Дик мог поставить ее на место и снова быть самим собой.

А какие статьи писала Перл! Какие короткие рассказы! Какие песни для новобранцев!.. Дик не осмеливался даже взглянуть на ее творения, настолько они были ужасны.

VIII

Месяцы сменяли друг друга. Чем дольше шла война, тем, казалось, дольше она будет длиться. Дик кое-как поддерживал существование. И вот впереди замаячила угроза всеобщей мобилизации. Они с Хайманом тут же развернули на страницах «Уикли интернэшнл» масштабную антимобилизационную кампанию. Дик чувствовал себя почти счастливым, впервые принимая участие в столь активной работе: она заряжала энергией и одновременно успокаивала. Для человека, склонного к самокопанию и депрессиям, боль – лучшее лекарство. Дик радовался бесконечным поездкам, с удовольствием выступал перед разношерстной публикой в полутемных залах и церквях. Беседовал с самыми активными членами всевозможных христианских сект – поборниками мира, которые плевать хотели на благоденствие человечества, зато были всецело озабочены спасением собственной души и не желали иметь ни малейшего отношения к кровопролитию.

Дик наслаждался чувством власти, когда страстной речью зажигал сердца людей или стойко отражал нападки несогласных. Он с восторгом принимал все – даже когда ему разбил нос один патриот, специально подосланный крупной вечерней газетой, чтобы сорвать выступление. Тогда все это невероятно будоражило и казалось очень важным. Однако по прошествии времени, оглядываясь назад, Дик видел лишь череду пустых и бесполезных дней. Что осталось от той бурной деятельности? Ничего, ровным счетом ничего. Страсти утихли, растревоженный муравейник вернулся к прежней жизни. Трудовые подвиги Дика обратились в прах. Он понял, что нет ничего постоянного и действительно стоящего, кроме мысли. Но даже этой способности Дик почти лишился! Если рассудок не был занят текущей деятельностью, он болезненно обращался против себя.

Глядя на свою рукопись, Дик размышлял, сможет ли он продолжить работу над задуманной книгой. Вряд ли. Неужели придется весь остаток жизни влачить жалкое скотское существование, сосредоточенное лишь на ежедневной рутине? И даже здесь имелся свой предел – малейшее физическое переутомление (к сожалению, он стал быстро уставать) пробуждало Перл Беллер. Она, словно сидящая в засаде голодная тигрица, мгновенно набрасывалась на Дика и завладевала его сознанием. А дальше Дик просто исчезал, переставал существовать как личность, и так могло пройти несколько часов или даже дней. За это время Перл Беллер с чудовищным усердием выполняла известную лишь ей одной программу.

Антимобилизационные кампании Дика вдруг прерывались, а сам он куда-то пропадал. Затем неожиданно появлялся, объясняя свое отсутствие невнятными историями о приключившейся болезни или срочных делах личного характера. Друзья лишь сокрушенно качали головами, прикидывая, к какому из благородных пороков втайне пристрастился бедняга Гринау. Одни винили во всем алкоголь, другие – женщин, третьи – опиум, четвертые намекали на вещи, гораздо более темные и ужасные. Однажды, когда Дик вернулся в редакцию после очередной трехдневной отлучки, Хайман спросил напрямик, в чем дело.

Дик болезненно покраснел.

– Это не то, о чем ты думаешь, – наконец выдавил он.

– Тогда что же? – не унимался редактор.

– Позволь оставить твой вопрос без ответа, – в отчаянии проговорил Дик. – Клянусь, я не замешан ни в чем предосудительном. И умоляю, не спрашивай меня больше.

Хайману лишь оставалось довольствоваться услышанным.

IX

Одним из тактических маневров, предпринятых руководством антимобилизационной кампании, стало основание клуба, где могли собираться пацифисты и любые прогрессивно мыслящие люди.

– Наш клуб станет интеллектуальным центром Лондона! – воскликнул искрящийся оптимизмом Хайман.

Дик лишь молча пожал плечами: у него имелся богатый опыт общения с пацифистами.

– Главное – собрать людей вместе, а уж они заразят друг друга решительностью и верой в успех!

– Да, – с кислым видом произнес Дик. – Стоит сбить людей в кучку, и им можно внушить, что они – великая сила.

– Дружище, они действительно великая и грозная сила! – энергично жестикулируя, воскликнул Хайман.

Дик позволил уговорить себя, хоть и осознавал: ничего путного из этой затеи не выйдет. Впрочем, вера, несмотря на свою иллюзорность, вполне способна поселить мир в душе.

Клубу долго не могли придумать подходящее название. Дик предлагал наречь его «Клубом Склописа»[57].

– Только послушайте, как приятно звучит: Склопис! Склопис! – повторял он.

К сожалению, остальные члены организационного комитета не оценили всю прелесть этого варианта. Им хотелось, чтобы название непременно несло в себе ощутимый смысл.

– Давайте окрестим наше детище «Клуб для всех», – высказалась одна дама.

– Только не это! – с жаром воскликнул Дик.

– Мне казалось, что «Клуб для всех» звучит красиво и жизнеутверждающе, но, если мистер Гринау принципиально против, не смею настаивать, – ретировалась дама.

Хайман вынес на обсуждение вариант «Клуб пацифистов», который члены комитета отклонили как слишком вызывающий. В итоге все сошлись на названии «Клуб ноябристов», поскольку стоял ноябрь и никто не смог придумать ничего более удачного.

Торжественный обед в честь открытия «Клуба ноябристов» состоялся в ресторане «Пикколомини». Формально это заведение находилось в Сохо[58], однако несколько отличалось от местных ресторанов. «Пикколомини» напоминал нечто среднее между недорогим кафе и огромным ресторанно-развлекательным комплексом. На редкость неудачный гибрид соединял в себе худшие черты обоих родителей: грязь и плохое обслуживание дешевой забегаловки Сохо и большие размеры плюс вульгарность чего-нибудь вроде «Лайонс»[59]. Наверху имелся отдельный зал, обычно используемый для коллективных христианских трапез. Здесь одним темным дождливым днем и собрались ноябристы.

Дик приехал одним из первых и, расположившись неподалеку от двери, наблюдал за прибытием остальных членов клуба. Их вид ему не понравился. «Средний класс», – мелькнуло в голове. Дик мгновенно почувствовал укол совести за подобную мысль. Увы, пришлось признать: он не испытывал симпатии ни к среднему классу со всеми его прослойками, ни к простому народу. По сути, Дик, конечно же, был эксплуататором – образованным, культурным – и тем не менее эксплуататором.

Обед начался. Все, вплоть до малейших деталей, выглядело крайне подозрительно. Например, ложки, сделанные из дешевого металла, очень легкие и тонкие – казалось, они вот-вот растают в супе. И этого можно было бы опасаться, если бы суп перед подачей хоть немного подогрели. Сама пища выглядела как густая жирная масса. Дик даже представить боялся, что скрывается на тарелке под щедрой порцией соуса. Вино отличалось непередаваемым послевкусием, которое еще долго сохранялось во рту, как запах меди или угольного дыма.

С самого детства Дик страдал от избыточных физиологических реакций, сопровождавших эмоции, – от страха и застенчивости накатывала слабость, а отвращение вызывало сильнейшее чувство тошноты. Сейчас за столом он испытывал именно отвращение. С появлением каждого нового блюда лицо Дика становилось все бледнее, а вино, вместо того чтобы взбодрить, лишь ухудшило самочувствие.

Остальные поглощали еду с отменным аппетитом. Слева от Дика сидела мисс Гиббс, соединившая в своем ярком наряде несочетаемые цвета, что создавало ощущение некой футуристичности облика. Соседом справа оказался мистер Кто-то-там в пенсне и с сильно благоухающими волосами. Мистер Кто-то-там был поэтом (по крайней мере, так его представили собравшимся). Мисс Гиббс, как и большинство приглашенных на обед, принадлежала к интеллигенции. Низшие классы, низшие классы…

– Интересуетесь современным театром? – обращаясь к Дику, сладким голосом пропел мистер Кто-то-там. Слишком сладким, приторно-сладким голосом!

– Весьма.

– Я тоже, – подключился к разговору мистер Тингамми. – Я вице-президент содружества театральных мастерских «Лига радости». Возможно, вы о нас слышали.

Дик отрицательно покачал головой. Вечер становился невыносимым.

– Цель «Лиги радости», – продолжал мистер Тингамми, – а точнее, одна из многочисленных целей – организация небольших театров во всех городах и деревнях Англии, чтобы зрители наслаждались простыми, воодушевляющими, красивыми постановками. Людям сейчас так не хватает радости.

– У них уже есть кино и мюзик-холлы, – Дика внезапно охватило беспричинное раздражение, – и они достаточно радуются шуткам комиков и женских ножкам.

– Но позвольте, ведь это низменная, так сказать, «грязная» радость, – запротестовал мистер Как-его-там.

«Грязно-фиолетовый – любимый оттенок Герберта Спенсера»[60], – невпопад пронеслось у Дика в голове.

– Лично мне пара женских ножек доставит гораздо больше радости, чем любые воодушевляющие пьесы, которые, скорее всего, пойдут в ваших театрах. Люди просят секс, а вы даете им камень, – произнес он вслух.

Отчего правильные слова звучали из уст этих людей настолько дешево и фальшиво? Благородное обесценивалось, красота превращалась в порок. У собеседников Дика был совершенной иной менталитет. Ничего не поделаешь – низшие классы. Когда говорили о войне и об Интернационале, у Дика в груди кипящей волной поднимался шовинизм. Чтобы не наговорить глупостей, он предпочел молчать.

Мисс Гиббс завела речь об искусстве. Она назвала все правильные имена, и Дик признался, что считает сэра Люка Филдса[61] лучшим художником современности. Но когда чуть позже выяснилось, что мистер Кто-то-там читал поэмы Фулька Гревилла, барона Брука[62], то Дик почувствовал жгучее раздражение.

– Возможно, вы и читали поэмы Гревилла, но вряд ли смогли их понять и по достоинству оценить, – не удержался Дик.

Низшие классы… Как просты и красивы идеи равноправия и справедливости в теории! Увы, на практике все портят люди. Благоразумие призывало Дика верить в демократию, интернационализм и революцию. Нравственные принципы требовали справедливости для угнетенных. Однако ни благоразумие, ни нравственные принципы не могли заставить его испытать удовольствие от общения с демократами и революционерами или избавить от неприязни к угнетенным.

Под конец тошнотворного обеда Дика попросили произнести речь. Поднимаясь со стула, он медлил и колебался, в голову ничего не приходило. А потом неожиданно снизошло вдохновение. Подобно мощному порыву ветра в сознание ворвались великие идеи Демократии и Справедливости, унося прочь все мелкие личные предпочтения и антипатии. В сердце зажегся священный огонь. Дик говорил страстно, увлеченно, полностью завладев вниманием публики, заражая слушателей своим энтузиазмом. Он уселся на место под гром аплодисментов. Мисс Гиббс и мистер Тингамми повернулись к Дику с сияющими, раскрасневшимися лицами.

– Это было превосходно, мистер Гринау! Никогда не слышала ничего подобного! – воскликнула растроганная до глубины души мисс Гиббс.

Мистер Тингамми произнес что-то про Трубный глас. Дик смотрел на них, словно видел в первый раз. Так вот перед кем он распинался! Боже милосердный…

X

Жизнь Дика превратилась в непрекращающийся кошмар. Одна и та же дикая ситуация повторялась вновь и вновь. Он точно знал: Перл Беллер напрочь лишена чувства юмора, иначе заподозрил бы, что она над ним просто потешается – слишком уж нелепыми становились особенности двойной жизни. Нелепыми и печальными, невыносимо печальными. Ситуации, которые в теории полны романтики и приключений, на деле, к сожалению, зачастую оказываются нудной рутиной, как день банковского служащего. С точки зрения читателя, двойная жизнь в стиле Джекила и Хайда выглядит потрясающе интересной, однако, если вы пробуете ее на своей шкуре, как пришлось Дику, то такое существование больше напоминает бесконечный фильм ужасов.

В положенный срок Дика вызвали военные власти. Он заявил, что отказывается от несения службы по убеждениям совести[63]. Вскоре Дик получил повестку с указанием даты, когда ему полагалось предстать перед военным трибуналом. Он очень не хотел оказаться в роли христианского мученика – что за дикий пережиток прошлого! И тем не менее ему придется через это пройти. Дик объявит себя абсолютистом[64]. В ответ посыпятся обвинения во всех смертных грехах, сопровождаемые угрозой загадочных «принудительных работ». Очень неприятно, но все-таки не хуже того кошмара, в который превратилась его жизнь. Дик не возражал бы и против смертного приговора. Жить или умереть – он уже не видел никакой разницы.

Дни, остававшиеся до заседания трибунала, пролетели в хлопотах: Дик консультировался с адвокатами, готовил речь, искал свидетелей.

– Уж мы зададим жару! – горячился Хайман. – Надеюсь, Гринау, когда дело дойдет до приговора, им будет хоть немного не по себе.

– Увы, не настолько, насколько мне, – с грустной улыбкой ответил Дик.

Военный трибунал южного Мэрилебона[65] заседал в мрачной зловонной комнате в здании полицейского участка. Дик, очень чувствительный ко всему окружающему, войдя туда, сразу же ощутил, как мгновенно усилилось волнение и накатила усталость. Пятерых или шестерых несчастных, имевших парализованную мать или являвшихся единственными кормильцами в семье, довольно быстро отпустили. Наконец перед судьями предстал Дик. Он огляделся вокруг, кивнул Хайману, улыбнулся Миллисенте (которая решила устроить временное перемирие ради того, чтобы увидеть, как осудят брата), поймал еще несколько сочувственных взглядов. На Дика смотрели так, будто его собирались казнить на электрическом стуле!

С предварительными формальностями разбирались недолго. Дик отвечал громко и уверенно. Затем поднялся военный представитель – казалось, его фигура стала зловеще огромной. Обязанности военного представителя исполнял помощник адвоката, одетый в форму лейтенанта службы тылового обеспечения. Он говорил не просто красиво – его речь отличалась благородством, утонченностью, аристократизмом. Дик пытался вспомнить, когда в последний раз слышал такой правильный язык. Наконец в памяти всплыл один из дней, когда он еще учился в Оксфорде. Как-то на каникулах Дик отправился на эстрадный концерт, который давали дважды за вечер. В наличии всегда имелись недорогие билеты на места, освободившиеся после старшекурсников. Один из выступавших, молодой человек, которого прозвали Орех, видимо, потомок знатного и богатого рода, появлялся на сцене во фраке из дорогой ткани и с неизменным моноклем. Он пел песню, танцевал, что-то тараторил. Сидя в первом ряду партера, Дик явственно видел огромные, как орехи, опухшие лимфоузлы на его шее. Когда парень пел или танцевал, они мерзко дрожали. Отвратительные, уродливые шишки и несчастный обезображенный молодой человек. Когда снова заговорил военный представитель, Дик уловил отголоски безупречного Итонско-Оксфордского[66] выговора того несчастного калеки. Это здорово нервировало.

– Каково ваше вероисповедание, мистер Гринау? – осведомился военный представитель.

Дик, словно под гипнозом, стал всматриваться, нет ли у представителя шишек на шее. Лейтенанту пришлось повторить вопрос более резким тоном. Раздражение вернуло его голосу более естественное чуть носовое звучание. Наваждение пропало, и Дик пришел в себя.

– У меня нет вероисповедания, – проговорил он.

– Но, сэр, должны же вы исповедовать хоть какую-то религию.

– Если я непременно должен, если таково требование армейского устава, запишите, пожалуйста, что я альбигоец[67], или богомил[68], или нет, лучше манихей[69]. В суде связь с реальностью ощущается особенно остро и приходит четкое осознание, что зло очень сильно и зачастую гораздо сильнее добра.

– Это к делу не относится, мистер Гринау, – вмешался председатель.

– Прошу прощения, – произнес Дик.

– В таком случае, если ваш отказ от несения службы продиктован не религиозными соображениями, то чем же?

– Мой отказ основывается на убеждении, что война – абсолютное зло. Солидарность человечества может быть достигнута единственно объединением усилий против военных действий, где бы и как они ни проявлялись.

– Вы не верите в силу, мистер Гринау?

– С тем же успехом вы могли бы спросить, подвергаю ли я сомнению силу гравитации. Безусловно, я верю в силу: это неоспоримый факт.

– Что бы вы предприняли, увидев, как немецкий солдат пытается осквернить честь вашей сестры? – раздался убийственный вопрос лейтенанта.

– Думаю, стоит поинтересоваться у нее самой, – предложил Дик. – В данный момент моя сестра сидит позади вас.

Военный представитель смутился. Он откашлялся и прочистил нос. Слушание продолжилось. Дик произнес речь, военный представитель произнес речь, председатель произнес речь. Атмосфера в зале суда сгущалась. Дик задыхался в спертом воздухе, к горлу беспрестанно подступала тошнота. И вдруг навалилось странное оцепенение, Дика уже ничто не волновало – ни слушание дела, ни он сам, ни Хайман, ни Миллисента, ни даже Перл Беллер. Он ощущал только страшную усталость. В ушах жужжали голоса – то чужие, то его собственный. Дик не слушал, он ужасно устал от этой глупой болтовни, устал от духоты и жары…

* * *

Устал таскать снопы пшеницы, все в колючках чертополоха, и складывать в копны на желтой стерне. Именно во время этого занятия Дик неожиданно пришел в себя. Над головой простиралось бескрайнее кобальтово-синее небо. Сухие колкие травинки щекотали нос, и Дик немедленно начинал чихать, а глаза чесались и слезились. Вдалеке тарахтела жатвенная машина. Дик огляделся: он не имел ни малейшего понятия, где находится. Но даже это было лучше, чем снова оказаться в душной комнате на заседании трибунала. И главное – больше не звучали отвратительные аристократические интонации военного представителя. В конце концов, уборка урожая – не самая плохая работа.

Медленно, шаг за шагом, Дик восстановил в памяти прошедшие события. Судя по всему, он совершил трусливый и гнусный поступок: дезертировал из-за неприятеля, предал свои принципы. От Хаймана пришло полное горького разочарования письмо: «Почему ты не выстоял до конца? Как ты мог так поступить? Призывал других отстаивать свои убеждения даже ценой свободы, а сам ловко ускользнул на необременительную альтернативную службу в поместье у друга! Ты покрыл позором все наше движение!» Дик почувствовал угрызения совести, но что он мог ответить? Правда казалась настолько нелепой, что в нее все равно никто бы не поверил. Самое смешное, что Дик и сам не знал, как очутился в поместье у Крома. Это все проделки Перл!

В своей комнате он обнаружил лист бумаги, исписанный крупным витиеватым женским почерком, в котором безошибочно угадывалась рука Перл. Это был набросок статьи о том, как прекрасна жизнь работниц Женской земледельческой армии: искрящиеся от росы рассветы, румяные детские лица, старомодные домики с соломенными крышами, колоритные доярки и полезная физическая нагрузка. Перл Беллер стала работницей Женской земледельческой армии – но как объяснить это Хайману?! Дик счел за лучшее вообще не отвечать на письмо.

Физический труд на ферме вызывал у него отвращение – тяжелое, грязное, монотонное, вгоняющее в депрессию занятие. Простые действия почти полностью выключали из работы головной мозг. Казалось, Дик вообще разучился думать. Он не мог ни на чем сосредоточиться, кроме всепоглощающего чувства своей неуместности. Бог не создал его Калибаном[70], чтобы собирать навоз в хлеву, а потом разбрасывать по полям. Дик был рожден для благородной роли Просперо[71].

«Бан, Бан, Калибан!» – вертелись в голове насмешливые слова, пока он выкачивал из колодца воду, пилил древесину, косил траву. Еле ворочая ногами, отяжелевшими от налипших комьев грязи, Дик шел за телегой с навозом, а в такт шагам в ушах гремело, словно марш: «Бан, Бан, Калибан! Бан, Бан…»

«Чертов старый дурак Толстой!» – вот фраза, которая наиболее точно отражала состояние Дика после трех месяцев физического труда и единения с матушкой-природой. Дик ненавидел работу на ферме, а другие работники ненавидели его. Они не доверяли Дику, потому что не могли его понять, принимая вызванное болезненной застенчивостью молчание за высокомерие и проявление классовой нетерпимости. Дику очень хотелось подружиться с остальными, но он совершенно не представлял, как начать разговор. За обедом Дик мучительно пытался придумать, что бы такое сказать. И даже если в голове складывалась неплохая реплика вроде: «Похоже, корнеплоды в этом году уродятся», он не решался произнести ее вслух. Простые слова, сказанные с изысканными интонациями аристократа, прозвучали бы как минимум глупо. Такие вещи надо говорить с крестьянским говором, со смачными согласными и характерно растянутыми гласными, как у Уильяма Барнса[72]. Догадываясь, что повторить акцент сельского жителя не удастся, Дик хранил молчание.

Пока остальные ели хлеб с сыром, ведя за столом оживленные разговоры, перемежаемые взрывами дружного хохота, Дик сидел, как статуя. Статуя, которая мечтала присоединиться к общему веселью, но не могла разомкнуть каменных губ. В те редкие случаи, когда Дик все-таки осмеливался подать голос, работники испуганно замолкали и настороженно переглядывались, словно действительно видели ожившую статую.

С другими жителями деревни общение тоже не складывалось. По вечерам, когда Дик возвращался домой после работы, за ним с улюлюканьем бежали ребятишки. Повинуясь жестокому инстинкту, они безошибочно улавливали в Дике парию – объект для насмешек и забрасывания камнями. Он был отверженным представителем другого класса, лишенным прежней защиты равных себе, чужаком с иной речью, иными привычками, «преступником, виновным в тягчайшем грехе перед Богом и людьми», как говорил детям директор сельской школы, рьяно исполняя педагогический долг. Увы, Дик просто не мог не стать жертвой детских издевательств. Когда в него летели камни и куски навоза, а из детских уст сыпались непристойности, он пригибал голову и старался делать вид, что ничего не происходит. Правда, сохранять при этом чувство собственного достоинства удавалось с трудом.

Впрочем, в безотрадном существовании случались и короткие просветы. Однажды, когда Дик в очередной раз удобрял почву навозом, на тропке, бегущей посреди поля, показалась знакомая фигура. К нему приехала миссис Кравистер. Она, очевидно, остановилась в большом доме: впереди бежали две жившие в усадьбе таксы. Дик снял кепку.

– Мистер Гринау! – воскликнула миссис Кравистер, останавливаясь. – Какое счастье видеть вас снова! Физический труд – это так по-толстовски! Надеюсь, вслед за Толстым вы не измените идеалам прекрасного? Полсотни поющих крестьян он называл истинной музыкой, а «Хроматическую фантазию» Баха – невоспринимаемой какофонией.

– Я занимаюсь этим не ради удовольствия, – возразил Дик. – Как отказника по убеждениям совести меня приговорили к принудительным работам.

– Ах, да, конечно. – Миссис Кравистер подняла руку, предупреждая дальнейшие объяснения. – Я совсем забыла. Отказник по религиозным убеждениям. Теперь припоминаю, с каким рвением вы изучали Библию в школе! – Она прикрыла глаза и несколько раз кивнула.

– Ничего подобного! – тщетно пытался протестовать Дик.

Если миссис Кравистер решила, что он изучал Библию, спорить было бесполезно.

– Боже мой! Библия! Какой слог! Так мог написать лишь тот, кого озарило вдохновение свыше! Помните, Магомет говорил, что красота священных текстов является знаком их божественного происхождения? Почему до сих пор никто не сказал того же о Библии? Вам предстоит восполнить досадный пробел, мистер Гринау. Вы напишете об этом книгу. Счастливец!

– Стиль, безусловно, прекрасен, – кивнул Дик. – Однако суть оставляет желать лучшего.

– Суть не главное, – безапелляционно заявила миссис Кравистер, махнув рукой так, словно швырнула на ветер щепотку соли. – Совсем не главное. Стиль – вот что действительно важно! Вспомните хотя бы «Госпожу Бовари»!

– Непременно, – уверил ее Дик.

– До свидания! – Прощаясь, миссис Кравистер протянула руку. – Очень вам завидую! Посвятить себя простому труду и кропотливому изучению самой удивительной книги на свете! Если бы меня спросили, какую единственную книгу я бы взяла с собой на необитаемый остров, то услышали бы очевидный ответ: Библию. Хотя порой мне кажется, что лучше выбрать Тристрама Шенди[73]. Всего доброго!

Миссис Кравистер медленно отправилась в обратный путь. Таксы, изо всех сил натягивая поводки, рвались вперед, словно два маленьких катера, взявшие на буксир огромный пароход. Неожиданное, хоть и недолгое, общение с вежливым культурным человеком очень приободрило Дика. Зато, когда однажды в субботу приехала Миллисента, Дик испытал смешанные чувства.

– Заехала посмотреть, как ты тут, – сообщила она. – Сейчас приведу дом в порядок, заживешь, как следует.

– Большое спасибо, – пробормотал Дик. Он не хотел, чтобы его дом приводили в порядок.

Миллисента теперь работала в Министерстве вооружений и, имея в подчинении три сотни женщин, руководила ими с непревзойденным мастерством. Дик с любопытством поглядывал на сестру, пока она рассказывала о своих достижениях. «Господи, какая у меня сестра!» – с ужасом думал он.

– Признайся, тебе нравится измываться над другими! – не выдержал Дик. – Поздравляю, ты нашла свое призвание! Теперь понятно, как будет устроен мир после войны: женщины продолжат перекладывать бумажки (ведь здесь требуется аккуратность, соблюдение заведенного порядка и умение влезать в чужие дела), а мужчины, очень надеюсь, посвятят себя важным государственным делам, творчеству и размышлениям! Кроме того, мужчины смогут оставаться дома и давать приличное образование детям. Мужской ум, беспристрастный и независимый, подходит для этого как нельзя лучше. Подобная система даст мужчинам возможность раскрыть свои таланты надлежащим образом. Я усматриваю тут единственный минус – вы, женщины, станете слишком деспотично управлять делами.

– Ты серьезно рассчитываешь, что я стану спорить? – спросила Миллисента.

– Нет. Я сейчас не в форме. Разбрасывание навоза окончательно подорвало мои умственные способности.

Следующее утро Миллисента посвятила перестановке мебели в доме Дика. К обеду каждая деталь обстановки оказалась на новом месте.

– Так гораздо лучше, – заявила она, с довольным видом оглядываясь вокруг.

Неожиданно раздался стук в дверь. Отворив ее, Дик с изумлением увидел на пороге Хаймана.

– Решил заглянуть, узнать, как ты, – объяснил он.

– С тех пор, как Миллисента переставила мебель, у меня все отлично! – съязвил Дик.

Он с наслаждением пользовался возможностью поупражняться в сарказме. До прошлой виртуозности было еще далеко, однако практика, безусловно, поможет снова выдать что-нибудь по-настоящему острое и ядовитое.

Хайман, натянуто улыбаясь, пожал Миллисенте руку. Он испытывал раздражение, так как надеялся поговорить с Диком наедине. Повернувшись к ней спиной, Хайман заговорил с Диком.

– Мы не виделись с того рокового дня. Ну что, как прополка репы?

– Довольно паршиво, – признался Дик.

– Все-таки лучше, чем каторжные работы?

Дик вяло кивнул, догадываясь, что неизбежно последует дальше.

– Я смотрю, ты хорошо устроился, – продолжал Хайман.

– Да, ты должен радоваться, – вмешалась Миллисента.

– До сих пор не могу понять, почему ты так поступил, Гринау. В душу мне плюнул! Не ожидал от тебя, – с чувством произнес Хайман. – Это называется дезертирство! Измена!

– Поддерживаю, – голосом обвинителя произнесла Миллисента. – Он не имел права отступаться от своих принципов!

– Он не имел права отступаться от истины, верно я говорю, мисс Гринау? – Хайман обернулся к Миллисенте, радуясь появлению союзника.

– Конечно! – закивала она. – Конечно! Хотя я совершенно не согласна с вашим пониманием истины, но раз уж Дик заявил, что не желает воевать, то должен был отстаивать свои убеждения до конца и отправиться в тюрьму!

Дик с невозмутимым видом зажег трубку. Он пытался скрыть, что чувствует страшную неловкость под прицелом двух пар глаз, в которых читалось беспощадное обвинение.

– Твоя позиция, Дик, нелогична и несостоятельна, – заявила Миллисента.

Какое облегчение! Наконец-то вспомнили, что он тоже здесь!

– Уж простите, какая есть, – проворчал Дик. Не самое остроумное замечание, но он не знал, что еще сказать.

– Совершенно нелогична и несостоятельна! – Хайман грохнул кулаком по столу. – Согласен с твоей сестрой.

– Не знаю, почему ты вдруг… – начала она.

– Обещал заявить на суде, что ты абсолютист, а в итоге? – орал Хайман, перебивая Миллисенту и продолжая ее мысль.

– Как ты мог! – возмутилась Миллисента.

– Почему?! Скажи, почему?! – вторил ей Хайман.

Дик перестал нервно дымить трубкой и вынул ее изо рта. От привкуса табака начинало подташнивать.

– Прошу, остановитесь, – устало проговорил он. – Если я назову настоящую причину, вы не поверите. А другой, столь же убедительной, я придумать не могу.

– Настоящая причина в том, что ты элементарно испугался тюрьмы!

Дик откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Хайман и Миллисента продолжали обсуждать его, но содержание беседы Дика не интересовало. Он даже не прислушивался.

Вечером Хайман и Миллисента уехали в Лондон вместе.

– Твоя сестра очень разумная женщина, – заметил Хайман, прощаясь с Диком. – Жаль, что она не на той стороне баррикад.

Четыре недели спустя Дик получил от Хаймана письмо, в котором сообщалось, что они с Миллисентой собираются пожениться. «Рад, что вы познакомились благодаря мне», – написал Дик в ответном поздравительном письме. Именно так сказал бы древнеримский христианский мученик паре львов, перед тем как погибнуть от их клыков и когтей на арене цирка.

* * *

В один из теплых летних дней 1918 года мистера Хобарта, служащего муниципалитета городка Уибли, оторвал от дел неожиданный визит невысокого темноволосого мужчины. Несмотря на вельветовые брюки и гетры, вошедший не был похож на настоящего сельского труженика.

– Чем могу помочь? – осведомился мистер Хобарт.

– Я по поводу голосования, – ответил темноволосый мужчина.

– Разве вас еще не зарегистрировали?

– Пока нет. Ведь закон[74], дающий нам право голоса, принят совсем недавно.

– Боюсь, я не совсем вас понимаю. – Мистер Хобарт оторопело уставился не незнакомца.

– По моему виду, наверное, не скажешь, – темноволосый мужчина слегка наклонил голову набок, кокетливо глядя на мистера Хобарта, – но хочу вам признаться, мистер… мистер…

– Хобарт, – подсказал тот.

– Мистер Хобарт, я женщина старше тридцати.

Лицо служащего муниципалитета сделалось заметно белее. Затем, придя в себя, он выдавил улыбку и тоном, каким обычно говорят с ребенком или избалованным животным, произнес:

– Понятно, понятно. Старше тридцати. Кто бы мог подумать!

Мистер Хобарт быстро взглянул на звонок, расположенный над камином в другом конце комнаты, прикидывая, как бы вызвать помощь, не возбудив подозрений маньяка.

– Старше тридцати. Теперь вы знаете мой маленький женский секрет! – игриво улыбнулся темноволосый мужчина. – Меня зовут Перл Беллер. Я писательница. Возможно, вы читали некоторые мои книги. Или не приходилось?

– Кое-что читал. – Мистер Хобарт улыбнулся еще шире, в его голосе зазвучали ласковые нотки.

– Значит, мы с вами уже друзья, мистер Хобарт! Каждый, кто знаком с моими книгами, знаком со мной: я вкладываю в них всю душу! А теперь расскажите скорее про мой бедный маленький голос. Обещаю, на выборах я буду помнить о Родине!

Подходящий момент настал.

– Конечно, мисс Беллер! – сказал мистер Хобарт, поднимаясь из-за стола. – Сейчас я вызову помощника, и мы э-э-э… обязательно вас зарегистрируем.

Он пересек комнату и начал яростно жать на кнопку звонка.

– Я только проверю, чтобы нам принесли нужные книги, – добавил мистер Хобарт и пулей вылетел за дверь.

Очутившись в коридоре, он облегченно выдохнул и вытер взмокшее лицо. Боже правый, этот псих в кабинете явно опасен!

* * *

Следующим утром Дик проснулся в комнате с белыми стенами. Узкая железная кровать, умывальник, стул и стол – вот то немногое, что там стояло. Дик с любопытством осмотрелся: интересно, куда его занесло на сей раз? Подергал дверь. Заперто. Скорее всего, это военные бараки, и его упекли сюда по ошибке, не посмотрев на свидетельство об освобождении от службы. А может, Перл записалась в армию?

Дик посмотрел в окно: оно было зарешечено. Во дворе ходили люди. Нет, не солдаты, как он ожидал, а странного вида женщины и мужчины, которые бесцельно слонялись туда-сюда. «Любопытно, – подумал Дик. – Очень любопытно». Двор огораживала необычно высокая стена, за которой проходили железнодорожные пути, а чуть дальше виднелись черепичные и соломенные крыши деревенских домов и острый шпиль церкви посередине. Дик присмотрелся повнимательнее. Ну, конечно! Медные пластины, покрывавшие шпиль, и позолоченный кораблик-флюгер наверху, и знакомая горгулья на углу башни – он узнал церковь Белбери. Кстати, в Белбери находилась… Нет, нет! Поначалу Дик отмел нелепую мысль. Он снова взглянул на обнесенный высокой стеной двор, по которому бродили подозрительные личности. Последние сомнения отпали: в Белбери находилась психиатрическая лечебница, куда свозили больных со всего графства.

Дик часто видел из окна поезда огромное мрачное здание из розового кирпича рядом с железной дорогой, по другую сторону которой лежала деревушка Белбери и церковь с медным шпилем. Он вспомнил, как, в очередной раз проезжая мимо, размышлял, что происходит за высоким забором лечебницы. Это заведение представлялось Дику столь же таинственным и недосягаемым, как тибетская Лхаса или дамская уборная. И вот теперь он находился здесь, среди сумасшедших, и смотрел на мир сквозь зарешеченное окно. Это все наделала Перл, опять! Если бы не решетки, Дик выбросился бы из окна.

Он сел на кровать и задумался, что делать дальше. Придется очень внимательно следить за своим поведением и речью. Нужно показать, что он совершенно адекватен и не должен находиться среди психически нездоровых людей. Главное – вести себя с достоинством. Как только войдет санитар или доктор – кто угодно, – он встанет и с суровым спокойствием произнесет: «Будьте любезны, объясните, где моя одежда и на каком основании меня здесь удерживают?» Они, конечно, очень удивятся.

Почти целый час Дик повторял фразу и принимал благородные позы. Внезапно кто-то вставил снаружи ключ в замочную скважину, щелкнул замок. Дик поспешно сел на кровать. Дверь распахнулась, и в палату энергично вошел невысокий мужчина лет сорока с чисто выбритым лицом и в пенсне. За незнакомцем следовали сиделка и санитар. Доктор! У Дика лихорадочно забилось сердце. Он чувствовал себя дебютантом в плохо отрепетированной постановке.

Дик неуверенно поднялся на ноги и дрожащим от волнения голосом начал:

– Объясните любезно, моя… – Тут он понял, что запутался, и смущенно умолк.

– Вы слышали? Он назвал меня Майя! – обернулся к сиделке доктор. – Видимо, считает, что все вокруг тоже женщины, не только он сам.

Бодро улыбаясь Дику, доктор проговорил:

– Присядьте, мисс Беллер. Присядьте, пожалуйста.

Это было слишком. Из глаз Дика брызнули слезы, и он плашмя упал на кровать, зарывшись лицом в подушку. Его тело сотрясалось от безутешных рыданий.

Доктор, невозмутимо наблюдавший сцену, тихо сказал сиделке:

– Боюсь, здесь тяжелый случай.

Та молча кивнула.

* * *

Следующие три дня Дик отказывался есть. Это было очень неразумно, но как еще он мог выразить протест? На четвертый день доктор прописал ему принудительное кормление.

В сопровождении сиделки и двух санитаров доктор вошел к нему в палату.

– Ну же, мисс Беллер, съешьте хотя бы пару ложек этого чудесного супа. Мы пришли составить вам компанию, – произнес доктор, делая последнюю попытку уговорить трудного пациента.

– Я отказываюсь есть в знак протеста: меня удерживают здесь незаконно, – ледяным тоном заявил Дик. – Я психически здоров, так же, как любой из вас.

– Да, да, безусловно, – мягко успокаивал доктор.

Он кивнул санитарам. Один был крупный и сильный, второй – тонкий, гибкий и очень неприятный – классический второй убийца из театральной пьесы.

– Я отказываюсь есть! Вы не заставите меня! – возмущался Дик. – Пустите!!! – не на шутку разозлившись, заорал он, когда мощная ладонь большого санитара тяжело опустилась на плечо.

– Давай без глупостей, – беззлобно сказал силач. – Хорош руками-то махать. Все равно без толку. Лучше поешь, суп очень вкусный.

– Пустите!!! – визжал Дик, полностью потеряв самообладание. – Я не позволю издеваться над собой!!!

Он рванулся изо всех сил, но большой санитар крепко обнял его за плечи, словно огромная мать, успокаивающая капризного ребенка. Дик почувствовал себя совершенно беспомощным. Борьба его измотала. Слабея с каждой минутой, он вяло отбивался ногами. Но больше ничем пошевелить не мог.

– Ну, ну, тише, тише, – ласково ворковал громила.

Тощий санитар в это время ловко накинул ремень на ноги Дика и туго затянул. Пациент был полностью обездвижен. Тогда ярость Дика выплеснулась в словах – непристойных, отвратительных, гадких. Последний раз он так ругался еще в школе.

– Руки прочь! – кричал Дик. – Пустите, черти! Сволочи! Свиньи! Сволочи! Свиньи! – снова и снова завывал Дик.

Санитары быстро привязали его ремнями к стулу, голову зафиксировали. Доктор поднес к лицу Дика жуткого вида трубки, а потом стал запихивать ему в ноздри. Дик давился, кашлял и отплевывался. Горло сдавливали рвотные спазмы, крики перешли в нечленораздельный вой. Это все равно, что говорить: «А-а-а-а-а!», когда корень языка прижат ложкой, только гораздо хуже. Дику казалось, что он нырнул в реку с головой и в ноздри попала вода. Ненавистные ощущения! Но даже они не шли ни в какое сравнение с тем, что Дик испытывал сейчас. До сих пор в его жизни не было ничего ужаснее.

Тщетно пытаясь освободиться, несчастный лишь окончательно выдохся. Санитарам пришлось перенести ослабевшего Дика на кровать. Он лежал на спине, не в силах пошевелить и пальцем, и смотрел в потолок. Дик словно плавал в приятной невесомости: казалось, он парит в воздухе, как бестелесный дух. Не желая расслабляться, Дик нарочно направлял свои мысли на только что пережитый кошмар. Его подвергли болезненной, гнусной пытке! Сделали жертвой чудовищной несправедливости! Дик задумался о миллионах убитых и погибающих прямо сейчас на войне, о боли всех и о боли каждого из несметного количества людей в отдельности. О боли, которую не передать словами, с которой остаешься один на один, без надежды на сострадание. О боли вечной, без начала и конца, заключенной в бренные тела, существование которых ограничено временем; о боли как таковой, не вмещенной в определенный объект; о боли, лишенной логики и смысла, затягивающей в черную пропасть отчаяния. В какой-то момент высшего откровения Дик увидел и ощутил вселенную во всем ее ужасе.

В течение двух последующих дней его снова подвергали кормлению через зонд. На четвертый день, как следствие общего стресса, у Дика началась пневмония, осложненная плевритом и острым воспалением горла. Жар и боль нашли благодатную почву в его организме. Ослабленный, Дик не мог сопротивляться болезни, и его состояние с каждым часом ухудшалось. Тем не менее его рассудок оставался абсолютно ясным. Дик понимал, что, скорее всего, умрет. Он попросил карандаш и бумагу и, собрав последние силы, начал писать завещание.

«Я полностью в здравом уме, – начал он и трижды подчеркнул эту фразу. – Меня удерживают здесь вследств. дичайш. ошиб. – Силы быстро убывали, и дописывать окончания длинных слов было бы непозволительной роскошью. – Меня убивают за мои убежд. Эта война, как и любые войны, – крайнее зло. Битва капиталистов. Рано или поздно демоны будут повержены. Увы, я ничем не могу помочь, но это уже неважно. – Через мгновение он добавил еще строчку. – Мир навсегда останется адом. Кап. или лейб., англ. или нем. – все сволочи. И лишь один на млн. ХОРОШИЙ. Нет, не я. Я был эгоистичным интеллектуалом. Может, Перл Беллер лучше меня. Если умру, отправьте тело в больн. морг для анат. иссл. Раз в жизни принесу пользу!»

Внезапно Дик впал в делирий. Его рассудок помутился. Вместо реальности перед глазами мелькали яркие размытые образы, порожденные больной фантазией, вспыхивали и меркли давно забытые эпизоды из детства. Над головой кружились страшные незнакомые лица, а потом Дик вдруг видел старых друзей. Он существовал в жутком водовороте знакомого и чужого. А на фоне вихря изменчивых видений почему-то двигался бесконечный караван верблюдов – процессия горбатых существ с головами горгулий и с негнущимися шеями и ногами, которые раскачивались, словно на пружинах. Как ни старался Дик, он не мог избавиться от страшного каравана. Он выходил из себя, кричал, замахивался на них – бесполезно.

– Убирайтесь вон, скоты! Проклятые уроды! Я не желаю видеть ваши кривые рожи! – орал на всю комнату Дик.

Пока он кричал и бешено размахивал рукой (исключительно левой), правая быстро-быстро писала на листке. Четкие и осмысленные слова складывались в понятные предложения. Если Дик бредил, то Перл Беллер с деловитым спокойствием продолжала свою позорную миссию. И что же выходило из-под ее неутомимого карандаша, пока Дик, словно чудаковатая Бетси Тротвуд[75], кричал на призрачных верблюдов?

Первым делом Перл вычеркнула все, что написал о войне Дик, и внизу дописала следующее: «Мы не вложим в ножны мечи, которые нелегко…»[76] Затем, очевидно, решив, что использование знаменитой цитаты сделает предложение длинным, слишком длинным, учитывая недавнее присоединение к списку союзников Польши и Чехословакии, она начала заново: «Мы сражаемся за честь и права малых национальностей! За храбрую маленькую Бельгию! Мы вступили в войну с чистыми руками!»

Обрывок мысли Перл каким-то образом проник в сознание Дика. Он перестал сражаться со своими верблюдами и громко завыл жалостным голосом: «Чистые руки! Чистые руки! Я не могу отмыть руки! Не могу! Не могу! Не могу! Я все пачкаю!» Дик яростно тер ладонью левой руки о простыню и, периодически поднося пальцы к носу, восклицал: «Ох, воняет, как в хлеву!» – а потом снова и снова тер.

А в это время правая рука безостановочно писала: «Никакого мира с гуннами[77], пока они не будут сокрушены и поставлены на колени. Еще долгие годы после войны ни один уважающий себя британец не подаст руки гунну. Выгнать вон немецких официантов! Интернировать сорок семь тысяч тайных агентов, пригревшихся в теплых местах!»

Внезапно Перл осенила новая идея: она взяла чистый лист и начала строчить: «Девушкам Британии. Я женщина и горжусь этим. Но, милые мои, не раз мне приходилось краснеть за свой пол, когда я читала в газетах, что наши девушки разговаривали с пленными гуннами. И более того, позволяли себя целовать! Подумать только! Чистых, здоровых британских девушек касаются скотские, обагренные кровью губы омерзительных гуннов! Удивительно ли, что мне стыдно за свой пол? Куда катится наше Отечество? Увы, старая добрая Англия уже не та, раз случаются подобные истории! Нет слов, чтобы выразить печаль и тяжесть, лежащую на моем исстрадавшемся сердце, но я вынуждена признать: эти истории не вымысел».

– Чистые руки! Чистые руки! – бормотал Дик и, в очередной раз поднеся пальцы к носу, воскликнул: – Боже! Они воняют козлятиной и навозом!

«Есть ли оправдание такому поведению? – сам собой выводил карандаш. – Единственное возможное объяснение – легкомыслие наших девушек. Они не ведают, что творят. Я обращаюсь к девушкам всех возрастов, классов и вероисповеданий: от беспечных голубоглазых юных кокеток до закаленных в борьбе с жизненными невзгодами опытных дам. Легкомысленное поведение очаровательно, но стоит пересечь невидимую черту, и оно становится преступным! Девушка целует гунна просто так, ради забавы или из жалости, которой тот не заслуживает. Повторит ли она свой проступок, если будет знать, что бездумный поцелуй – вовсе не развлечение и не выражение неуместного, смехотворного сочувствия, а самая настоящая измена Родине? Измена – слово сильное, однако…»

Карандаш застыл в воздухе. Даже Перл начала понемногу уставать. Дик больше не кричал, его громкие возгласы превратились в едва различимый сиплый шепот. Внезапно Перл заметила просьбу Дика в случае его смерти отправить тело в больничный морг для анатомических исследований.

Собрав последние силы, она вывела крупными буквами: «НЕТ! НЕТ! Похороните меня на маленьком сельском кладбище. И пусть на моей могиле будут мраморные ангелочки, как у принцессы Шарлотты[78] в капелле Святого Георгия в Виндзоре. Только не вскрытие. Слишком ужасно, слишком отврат…»

Кома, отключившая сознание Дика, поглотила и разум Перл. Два часа спустя Дик Гринау умер. Пальцы правой руки все еще сжимали карандаш. Санитары выбросили листки с записями, сочтя их обычными каракулями безумца; персонал лечебницы давно привык к таким вещам.

И не было с тех пор конца их счастью

[79]

I

Даже в самые лучшие времена путь от Чикаго до Блайбери в Уилтшире был неблизким, а война так и вовсе громадную пропасть между ними проложила. А потому – применительно к обстоятельствам – то, что Питер Якобсен на четвертом году войны проделал весь этот путь со Среднего Запада, чтобы проведать старинного своего друга Петертона, выглядело по меньшей мере образцом исключительной преданности, тем более что пришлось к тому же выдержать рукопашную схватку с двумя великими державами в вопросе о паспортах и, когда те были получены, подвергнуться риску, как то ни прискорбно, пропасть в пути, сделавшись жертвой всеобщего ужаса.

Потратив много времени и претерпев еще больше невзгод, Якобсен в конце концов до места добрался: пропасть между Чикаго и Блайбери была одолена. В прихожей дома Петертона сцена радушного приема разыгрывалась под потемневшими ликами на шести-семи семейных портретах кисти неизвестных мастеров восемнадцатого и девятнадцатого веков.

Старый Альфред Петертон, плечи которого укрывала серая шаль (увы, ему приходилось беречься от сквозняков и простуд даже в июне), долго и с бесконечной сердечностью тряс руку гостя.

– Мальчик мой дорогой, – все повторял он, – какое же это удовольствие видеть вас. Мальчик мой дорогой…

Якобсен безвольно предоставил старику распоряжаться своей рукой и терпеливо ждал.

– Мне никогда вполне не выразить своей признательности, – продолжил приветственную речь мистер Петертон, – никогда вполне не выразить вам признательность за то, что вы пошли на все эти бесконечные мытарства и прошли их, чтобы приехать и повидать дряхлого старика, ибо именно таким я и стал теперь, таков я и есть, поверьте мне.

– О, уверяю вас… – произнес Якобсен с протестующей ноткой в голосе. А про себя заметил: «Le vieux cretin qui pleurniche»[80]. Французский – чудо какой выразительный язык, это уж точно.

– С тех пор как мы виделись в последний раз, у меня с пищеварением и с сердцем стало гораздо хуже. Впрочем, по-моему, я писал вам об этом в своих письмах.

– Действительно, писали. И мне было крайне горестно слышать такое.

– «Горестно»… что за необычный привкус у этого слова! Как чей-то чай, напоминавший бывало о вкуснейших смесях сорокалетней давности. Однако это решительно mot juste[81]. В нем четко слышится некий погребальный оттенок.

– Да, – продолжил, помолчав, мистер Петертон, – с сердцебиением у меня теперь совсем плохо. Ведь так, Марджори? – он обратился к стоявшей рядом дочери.

– У папы с сердцебиением совсем плохо, – с готовностью поддакнула та.

Как будто разговор у них шел о некоей фамильной драгоценности, давно и любовно оберегаемой.

– И пищеварение у меня… Эти физические немощи так затрудняют всяческую умственную деятельность! Все равно мне удается делать хоть что-то полезное. Ну, об этом мы позже поговорим, впрочем. Вы, должно быть, после своего путешествия здорово устали и пропылились. Я провожу вас в вашу комнату. Марджори, будь добра, попроси кого-нибудь отнести его вещи.

– Я их сам отнесу, – сказал Якобсен, поднимая с пола небольшой кожаный саквояж, оставленный им у двери.

– И это все? – поразился мистер Петертон.

– Да, это все.

Как человек, ведший жизнь на основе разумности, Якобсен противился накоплению вещей. Очень уж легко сделаться их рабом, отнюдь не их хозяином. Ему нравилось быть свободным: он усмирял свои инстинкты стяжательства и ограничивал свое имущество исключительно необходимым. Для него Блайбери был таким же родным (или таким же неродным) домом, как и Пекин. Все это он мог бы разъяснить, если б захотел. Однако в данном случае утруждаться не имело смысла.

– Вот ваша скромная обитель, – произнес мистер Петертон, широко распахивая дверь, которая вела, надо отдать должное, в очень симпатичную гостевую комнату, яркую от светлой расписной ситцевой обивки и штор, свежих цветов и серебряных канделябров. – Бедновато, зато ваша собственная.

Аристократическая обходительность! Чудный старинушка! Котировка в самый раз! Якобсен разбирал свой саквояж, аккуратно и методично распределяя его содержимое по разным ящикам и полочкам в гардеробе.

Уже много-много лет минуло с тех пор, как Якобсен, совершая великое образовательное турне, попал в Оксфорд. Там он провел пару лет, поскольку место пришлось ему по вкусу, а обитатели его стали источником неизменных увеселений.

Норвежец, рожденный в Аргентине, получивший образование в Соединенных Штатах, Франции и Германии, человек без национальности и без предрассудков, набравшийся невероятного жизненного опыта, он вдруг обнаружил нечто новое, свеженькое и забавное в своих однокашниках по университету с их комичными традициями средней школы и баснословным невежеством в отношении устройства мира. Он исподтишка наблюдал за всеми их ребячливыми кривляньями, чувствуя, как разделяет их решетка из железных прутьев и что ему следовало бы после всякой особенно забавной выходки предлагать сидящим в клетке лакомство или горсть арахисовых орешков. В перерывах между посещениями этого необычного и восхитительного Jardin des Plantes[82] он читал Великих и Мудрых, и как раз Аристотель помог ему сойтись с Альфредом Петертоном, научным сотрудником и преподавателем их колледжа.

Имя Петертона пользовалось уважением в ученом мире. Вы отыщете его на титульных листах таких достойных, если не попросту блистательных, трудов, как «Предшественники Платона», «Три шотландских метафизика», «Введение в изучение этики», «Очерки по неоидеализму». Целый ряд его работ был издан дешевыми выпусками в качестве учебных пособий.

Между преподавателем и студентом протянулись те самые непонятные, необъяснимые дружеские узы, которые зачастую связывают самих несхожих людей, – и узы эти так и оставались нерушимыми в течение двадцати лет. Петертон испытывал к молодому человеку отеческое расположение и так же по-отечески гордился теперь тем, что Якобсен обрел мировую известность, что когда-то, как полагал старец, он способствовал его духовному становлению. И вот теперь Якобсен одолел три-четыре тысячи миль через весь охваченный войной мир, чтобы повидаться со стариком. Петертон был тронут до глубины души.

– Вам по пути сюда не попадались подводные лодки? – задала вопрос Марджори, когда на следующий день после завтрака они с Якобсеном прогуливались по саду.

– Ни одной не заметил, с другой стороны, я вообще на такие вещи не очень приметлив.

Повисла пауза. Наконец Марджори нашла, о чем еще спросить:

– Я так полагаю, сейчас в Америке очень много делается на войну, верно?

Якобсен тоже так полагал, и в памяти его поплыли картины многочисленных оркестров, ораторов с мегафонами, патриотических транспарантов, улиц, ставших опасными из-за организованных ограблений на дорогах сборщиков пожертвований на Красный Крест. Ему было чересчур лень описывать все это, к тому же ничего она в этом не поймет.

– Мне бы хотелось суметь хоть что-нибудь сделать на войну, – пояснила Марджори, словно извиняясь. – Но приходится ухаживать за папой, а потом еще домашнее хозяйство, так что у меня, правду сказать, нет времени.

Якобсену показалось, что он уловил в ее словах формулу, предназначенную незнакомцам. Марджори явно хотела, чтобы в сознании людей мысли о ней утверждались бы ею самой. Фраза девушки о домашнем хозяйстве навеяла Якобсену воспоминание о покойной миссис Петертон, ее матери, привлекательной, мучительно бойкой женщине, страстно жаждавшей сиять в университетском обществе Оксфорда. Очень немного времени требовалось, чтобы узнать про ее родство с епископами и лучшими семействами графства, понять, что она охотится за львами духовного звания и вообще – сноб. У него на душе было спокойнее, что она умерла.

– А разве не станет ужасно, когда вообще не нужно будет ничего делать на войну? – заговорил Якобсен. – Когда наступит мир, людям просто нечего будет делать и не о чем думать.

– А я буду рада. Домашнее хозяйство вести окажется куда легче.

– Верно. Есть чем и утешиться.

Марджори настороженно глянула на гостя: она не любила, когда над нею подсмеивались. Вот ведь какой непримечательный человечек! Низенький, толстенький, с навощенными каштановыми усами и лбом, который пробившаяся лысина сделала беспредельно большим. Похож на того сорта мужчин, кому говорят: «Благодарю вас, я приму банкнотами по цене фунта серебра». Под глазами у него мешки и под подбородком мешки, а по выражению лица ни за что не угадаешь, о чем он сейчас думает. Марджори радовало, что она выше гостя ростом и могла смотреть на него сверху вниз.

Из дома вышел мистер Петертон с серой шалью на плечах и с шуршащей распахнутой «Таймс» в руках.

– Добра вам от утра и до утра, – крикнул он.

На шекспировскую сердечность этого приветствия Марджори ответила ледяным современным: «Привет». Ее отец всегда говорил: «Добра вам от утра и до утра» – вместо «Доброе утро», и всякий раз, буквально всякий день в ее жизни, это вызывало у нее непременное раздражение.

– В сегодняшней газете интереснейшая история напечатана, – сообщил мистер Петертон. – Молодой летчик рассказывает о воздушном бое. – И, пока они прохаживались взад-вперед по усыпанной гравием дорожке, прочел статью, занявшую на странице целых полторы колонки.

Марджори даже не пыталась скрывать охватившую ее скуку и развлекалась тем, что вычитывала что-то на обратной стороне газетного листа, по-журавлиному вытянув и изогнув шею.

– Очень интересно, – произнес Якобсен, когда чтение закончилось.

Мистер Петертон меж тем перевернул страницу и просматривал хронику и объявления.

– Смотри-ка, – сказал он, – некто по имени Берил Кемберли-Белчер собирается жениться. Не знаешь, Марджори, он не родственник Говарду Кемберли-Белчеру?

– Я понятия не имею, кто такой Говард Кемберли-Белчер, – довольно резко ответила Марджори.

– А-а, я думал, ты знаешь. Позвольте-ка. Говард Кемберли-Белчер учился со мной в колледже. И у него был брат по имени Джеймс… или Уильям?.. а еще сестра, которая вышла замуж за одного из Райдерсов или, во всяком случае, за родственника Райдерсов, ведь я же знаю, что Кемберли-Белчеры и Райдерсы где-то смыкались. Силы небесные, боюсь, память на имена изменяет мне.

Марджори прошла в дом выработать с кухаркой стратегию домашних дел на сегодня. Когда с этим было покончено, она удалилась к себе в гостиную, где отперла ящик с самыми потаенными секретами. Нынче утром она должна написать Гаю. Гая Ламбурна Марджори знала уже много-много лет, почти столько же, сколько себя помнит. Семейство Ламбурнов состояло в старинной дружбе с семейством Петертонов: на самом деле они даже в родстве состояли, правда, в отдаленном, как выражался мистер Петертон, они «где-то смыкались» – где-то поколения два назад. Марджори была двумя годами моложе Гая, оба были единственными детьми, и обстоятельства, естественно, то и дело сводили их вместе. Потом отец Гая умер, а вскоре за ним – и его мать, так что в возрасте семнадцати лет Гай, по сути, стал жить у Петертонов, поскольку старик был его опекуном. Теперь же они уже и помолвлены, то есть были более или менее помолвлены с первого года войны.

Марджори достала перо, чернила, бумагу. «Дорогой Гай!» – начала она… («А мы не сентиментальны», – как-то с пренебрежением, замешенным на тайной зависти, заметила она подружке, которая призналась ей наедине, что они с женихом никогда не обращаются в письмах друг к другу иначе как «милая», «милый», а то и еще ласковее.)… – «С нетерпением жду твоего очередного письма…» – И составила обычный утомительный перечень из нетерпений и ожиданий. – «Вчера у папы был день рождения, ему исполнилось шестьдесят пять. Мне даже подумать страшно, что когда-нибудь и мы с тобой будем такими же старыми. Тетя Эллен прислала ему стилтонского сыру[83] – полезный подарок в военное время. До чего ж скучно заниматься домашним хозяйством! При мысли о сырах у меня мозги быстренько превращаются в один из них – Gruyère[84], – в котором и сыра-то нет, одни только дырки, наполненные пустотой…»

Правду сказать, она не очень-то против домашних дел. Ведение хозяйства воспринималось как само собой разумеющееся, и занималась она им просто потому, что кто-то им должен был заниматься. Гай, тот наоборот – ничего не принимал как само собой разумеющееся, так что все ее показное недовольство – это в его честь.

«Я прочла письма Китса, как ты советовал, и подумала, что они слишком великолепны…»

В конце страницы восторгов рука с пером замерла. О чем еще сказать? Ведь это же бессмыслица – писать письма о книгах, которые ты читаешь. Только больше писать было не о чем: ничего больше не случалось. Вот если разобраться, что случалось в ее жизни? То, как мама умирала, а ей было тогда шестнадцать; еще волнения оттого, что Гай переезжает к ним жить; еще война, только это для нее значило не много; еще Гай влюбился и они обручились. Вот, правду сказать, и все. Жаль, не дано ей написать о своих чувствах так же точно и замысловато, как выражаются герои романов… впрочем, если уж на то пошло, похоже, и нет у нее никаких чувств, достойных описания.

Она взглянула на последнее письмо Гая, пришедшее из Франции. «Иногда, – написал он, – меня мучает нестерпимое физическое желание обладать тобой. Не могу ни о чем другом думать, кроме как о твоей красоте, твоем юном, сильном теле. Мне ненавистно это, приходится бороться, чтобы подавить эту муку. Ты меня прощаешь?» Все же трепет берет оттого, что он способен такое чувствовать к ней: он всегда был так холоден, так сдержан, так противился сентиментальности: поцелуям, ласкам, которые ей, наверное, втайне понравились бы. Впрочем, он, похоже, был совершенно прав, когда сказал: «Мы должны любить, как существа разумные, – своим умом, а не руками да губами». И все равно…

Марджори макнула перо в чернила и снова принялась писать: «Мне знакомы чувства, о которых ты сказал в своем письме. Порой и я тоскую по тебе точно так же. Прошлой ночью мне снилось, что я держу тебя в своих объятиях, а проснулась – подушку руками обнимала». Прочла написанное. Слишком ужасно, слишком грубо! Надо бы вымарать. Хотя – нет, оставит, несмотря ни на что, просто чтоб увидеть, что он об этом подумает. Быстро закончила письмо – заклеила, запечатала и позвонила горничной, чтоб отнесла на почту. Когда прислуга ушла, Марджори громко бахнула, закрывая ящик. Бах – и письмо ушло безвозвратно.

Она взяла со стола толстенную книгу и принялась читать. То был первый том «Заката и падения». Гай когда-то сказал, что ей непременно следует прочитать Гиббона[85], она, мол, так и останется необразованной, пока Гиббона не прочтет. Вот вчера она и отправилась к папе в библиотеку, чтобы взять книгу.

– Гиббон, – обрадовался мистер Петертон, – ну разумеется, моя милая. До чего же восхитительно снова взглянуть на эти великие старинные книги. В них всякий раз отыщешь что-нибудь новое.

Марджори дала папе понять, что она эту книгу никогда не читала. Она даже словно бы гордилась собственным невежеством.

Мистер Петертон вручил ей первый из одиннадцати томов, бормоча:

– Великая книга… необходимейшая книга. Она заполняет пропасть между твоей классической историей и твоей средневековой чепухой.

«Твоей» классической историей, – повторила Марджори про себя, – и вправду «твоей» классической историей!» Папа все время вызывал в ней раздражение тем, что почитал само собой разумеющимся, будто она все знает, будто классическая история – такая же ее, как и его. Вот всего день или два назад за обедом он обратился к ней: «Ты помнишь, милое дитя, кто отрицал личное бессмертие души: это был Помпонацци[86] или тот, другой, такой странный, Лаврентий Вала[87]? У меня это как-то вдруг выскочило из головы». От такого вопроса Марджори просто вся из себя вышла – к великому изумлению бедного наивного ее папы.

За Гиббона Марджори принялась энергично: судя по книжной закладке, за вчерашний день она одолела сто двадцать три страницы. Марджори взялась читать. После двух страниц бросила. Глянула, сколько страниц все еще оставалось прочитать… а это ведь только первый том. И почувствовала себя осой, покусившейся на кабачок. Громада Гиббона зримо ничуть не уменьшилась после того, как она отгрызла свой первый кусочек. Уж слишком громада эта велика. Марджори захлопнула книгу и отправилась погулять. Проходя мимо дома Уайтов, увидела подружку, Биатрис Уайт, сидевшую на газоне с двумя своими малышками. Биатрис приветственно крикнула ей, и Марджори заглянула к ним.

– Слепи пирожок, слепи пирожок, – сказала она, обращаясь к малышу Джону, который в свои десять месяцев уже успел овладеть искусством лепить пирожки. Малыш шлепал ручонкой по протянутой к нему руке, и его личико, круглое, гладкое, розовое, как громадный персик, просто сияло от удовольствия.

– До чего ж хорошенький! – воскликнула Марджори. – Знаешь, он точно подрос с тех пор, как я его в последний раз видела, во вторник еще.

– За последнюю неделю он прибавил одиннадцать унций[88], – горделиво подтвердила Биатрис.

– Вот чудеса! И волосики пробиваются такие миленькие…

На следующий день было воскресенье. Якобсен вышел к завтраку в лучшем из своих черных костюмов и, по мнению Марджори, всем своим видом еще больше походил на кассира. Ее так и подмывало сказать ему, чтоб поторопился, не то опять, второй раз на этой неделе, опоздает к 8.53, чем вызовет гнев управляющего. Сама она – вполне сознательно – надела далеко не лучший воскресный наряд.

– Как зовут викария? – поинтересовался Якобсен, управляясь с беконом.

– Трабшоу. Лука Трабшоу, мне помнится.

– Проповеди он хорошо читает?

– Вовсе нет, когда мне доводилось его слушать. Впрочем, я в последнее время не часто хожу в церковь, так что не знаю, каков он теперь.

– А почему вы в церковь не ходите? – поинтересовался Якобсен бархатистым голосом, смягчавшим грубоватую бестактность вопроса.

Марджори болезненно осознала, что покраснела. Якобсен вызвал в ней всплеск ярости.

– Потому, – твердо выговорила она, – что я не считаю необходимым выражать свои религиозные чувства, совершая… – она замялась на секунду, – совершая множество бессмысленных жестов вместе с толпой народу.

– Когда-то же ходили, – заметил Якобсен.

– Когда ребенком была и не задумывалась об этих вещах.

Якобсен хранил молчание и скрывал улыбку за чашечкой с кофе. «Действительно, – говорил он про себя, – для женщин следовало бы ввести религиозную повинность… да и для большинства мужчин тоже. Просто нелепо, до чего эти люди уверены, будто способны в сторонке стоять… Глупцы! И это в то время, когда создан безграничный авторитет организованной религии, дабы поддержать их в их смехотворной немощи».

– А Ламбурн в церковь ходит? – спросил он исподтишка, причем тоном совершенной наивности и добронравия.

Марджори снова заалела – нахлынула новая волна ненависти. Еще когда она произносила эти слова: «бессмысленные жесты», – то подумала, не заметил ли Якобсен, что фраза эта не из собственного ее обихода. «Жест» – это словцо Гая, как и «немыслимый», «обострять», «посягать», «зловещий». Конечно же, все ее нынешние взгляды на религию пришли от Гая. Она ответила, глядя Якобсену прямо в лицо:

– Да, думаю, он ходит в церковь довольно регулярно. Хотя, сказать правду, я не знаю: его верования не имеют ко мне никакого отношения.

Якобсен просто млел от полученного развлечения и восторга.

Точно без двадцати одиннадцать он отправился в церковь. Со своего места в летнем домике Марджори видела, как пересек он сад, немыслимо глупый в своем черном одеянии среди яркого великолепия цветов и изумрудной зелени молодой листвы на деревьях. Вот он скрылся за кустами шиповника, только твердый верх его котелка черной дынькой маячил какое-то время среди самых высоких побегов.

Марджори продолжила письмо Гаю: «…Какой он странный, этот мистер Якобсен. Полагаю, он умен, только мне никак не удается побольше вытянуть из него. Сегодня утром за завтраком мы с ним заспорили о религии; я, пожалуй, осадила его. Теперь он отправился в церковь в гордом одиночестве; сказать правду, даже представить себе не могу, чтобы я с ним пошла, – надеюсь, он получит удовольствие от проповеди мистера Табшоу!»

Якобсен и впрямь получил огромное удовольствие от проповеди мистера Табшоу. Он всегда, в какой бы части христианского мира ни оказывался, полагал непременным посещение церковных служб. Церковь как общественный институт он в высшей степени почитал. В ее основательности и неизменности видел одну из немногих надежд рода человеческого. Больше того, извлекал для себя великую радость, сравнивая институт Церкви: великолепный, мощный, вечный – с младенческим скудоумием служащих ей. Что за наслаждение сидеть среди согнанной в стадо паствы и выслушивать искренние излияния разума, лишь чуть-чуть менее ограниченного, чем у австралийского аборигена! Как покойно ощущать себя одним из этого стада, ведомого благонамеренным пастухом, – кто и сам овца! К тому же имелся еще и научный интерес (он ходил в церковь как исследователь-антрополог, как психолог-фрейдист), а также философское развлечение от подсчета, сколько в речи пастора посылок упущено при выведении силлогизмов, от исторической атрибуции его уже давно отброшенных ложных доводов.

Сегодня мистер Табшоу читал обыкновенную проповедь по положению в Ирландии. Он благовествовал истину «Морнинг пост», слегка умеренную христианством. Долг наш, вещал пастор, прежде всего в том, чтобы молиться за ирландцев, а если же это не окажет никакого воздействия на вербовку новобранцев[89], тогда, что ж, мы должны будем так же ревностно призывать их в армию, как прежде молились.

Якобсен, удовлетворенно охнув, откинулся на спинку лавки. Как искушенный ценитель он понимал: эта белиберда – именно то, что нужно.

– Нуте-с, – заговорил во время воскресного обеда за мясом мистер Петертон, – как вам понравился наш уважаемый викарий?

– Он был великолепен, – весьма серьезно и восторженно ответил Якобсен. – Одна из лучших когда-либо слышанных мною проповедей.

– В самом деле? Следует, очевидно, сходить и еще раз его послушать. А то уж, должно быть, лет десять, как я его не слышал.

– Он неподражаем.

Марджори внимательно посмотрела на Якобсена. По виду он совершенно серьезен. Этот человек снова и больше обычного озадачил ее.

Плавно текли дни, жаркие голубые дни, сгоравшие, как вспышка, так что почти и не замечались, прохладные серые дни, которым, казалось, не было ни конца, ни числа и о которых говорилось с оправданным недовольством: все же на дворе полагалось бы быть лету. Во Франции велись сражения – ужаснейшие битвы, если верить заголовкам в «Таймс», хотя, впрочем, газета одного дня мало чем отличалась от дня следующего. Марджори читала их, послушная долгу, но, говоря честно, особенно не вникала, во всяком случае, очень скоро все забывала. Она со счету сбилась всем этим битвам на Ипре, и когда кто-то сказал, что ей следовало бы сходить и посмотреть фотографии «Мстительного»[90], то она, невнятно улыбнувшись, бросила: «Да», – хотя точно не помнила, что такое «Мстительный»… корабль какой-нибудь, ей думалось.

Гай воевал во Франции, это точно, только он теперь был офицером разведки, так что за него ей и в голову не приходило волноваться. Священники когда-то говорили, что война возвращает нас обратно к пониманию основополагающих реалий жизни. Ей думалось, что так оно и есть: вынужденное отсутствие Гая причиняло ей боль, а трудности с ведением домашнего хозяйства все время возрастали и множились.

Мистер Петертон к войне относился с более разумным интересом, нежели его дочь. Он гордился тем, что способен видеть всю ее в целом, так сказать, окинуть историческим, свыше вдохновенным взором. Он толковал о войне за столом, настаивая, что мир должен быть сохранен для демократии. В перерывах между приемами пищи старец сидел в библиотеке и работал над своей монументальной «Историей морали». К его застольным сентенциям Марджори прислушивалась более или менее внимательно, Якобсен – с неизменной оживленной понимающей вежливостью. Сам Якобсен, не будучи спрошен, редко высказывался о войне: принималось за само собой разумеющееся, что он относится к ней так же, как и все остальные здравомыслящие люди. В перерывах между застольями он работал у себя в комнате или вел беседы с хозяином дома о морали итальянского Ренессанса. Марджори вполне могла бы написать Гаю, что ничего не происходит и что если бы не его отсутствие да дурная погода, так мешающая играть в теннис, она была бы совершенно счастлива.

И вот эту безмятежность будто восхитительным громом среди ясного неба встряхнуло извещение о том, что в конце июля Гай получает отпуск. «Милый, – написала Марджори, – я просто извожусь при мысли, что ты будешь здесь, со мной, так скоро… как же еще долго, долго!» Сказать правду, изводилась она и радовалась настолько, что даже легкие угрызения совести испытывала из-за того, как сравнительно мало думала о нем, когда, казалось, увидеться не было никакой возможности, как сильно потускнел в ее сознании его облик за время разлуки. Неделей позже она услышала, что Джордж Уайт устроил так, чтобы получить отпуск в то же время, чтобы повидаться с Гаем. Ей это доставило удовольствие: Джордж был премилым парнем, и Гай относился к нему с большой нежностью. Уайты были их ближайшими соседями, и Гай с тех самых пор, как переехал в Блайбери, виделся и общался с юным Джорджем очень часто.

– У нас получится очень представительный праздник, – сказал мистер Петертон. – Роджер приедет как раз в одно время с Гаем.

– Я совсем забыла про дядю Роджера, – ойкнула Марджори. – Ну конечно же, у него ведь тогда каникулы начнутся, да?

Преподобный Роджер был братом Альфреда Петертона и учительствовал в одной из самых прославленных частных школ для мальчиков. Марджори вряд ли согласилась бы с папой в том, что присутствие дяди добавит хоть сколько-нибудь веселья «празднику». Очень жаль, что он приедет как раз в это самое время. Что ж, всем нам приходится нести собственный маленький крест.

Мистер Петертон разошелся не на шутку.

– По такому случаю, – убеждал он, – необходимо достать самое лучшее фалернское, разлитое в бутылки, когда Гладстон[91] был консулом. Нам необходимо приготовить венки победителям и благоуханные масла для умащения, а еще нанять флейтиста и парочку юных танцовщиц…

Все оставшееся время обеда он цитировал Горация, Катулла, греческую «Антологию», Петрония и Сидония Аполлинера. Познания Марджори в области мертвых языков были решительно ограниченными. Мысли ее носились где-то далеко, а потому лишь смутно, словно бы сквозь туман, доносились до нее бормотания папы, обращенные то ли к себе самому, то ли в надежде получить чей-нибудь ответ, она едва ли понимала.

– Позвольте, как же в той эпиграмме говорится? Той, где про разные виды рыб и венки из роз, той, что Мелеагр[92]… или ее еще Посидипп написал[93]?..

II

Гай и Якобсен прогуливались по ухоженному голландскому садику поразительно неподобающей парой. Военная служба не оставила никаких видимых следов на внешности Гая: избавившись от формы, он снова выглядел тем же долговязым, расхристанным студентом университета, был сутулым и поникшим ничуть не меньше прежнего, шевелюра на голове по-прежнему пышно торчала во все стороны, и, судя по унылому выражению лица, он еще не научился думать государственными категориями. Защитная форма на нем всегда выглядела какой-то маскировкой, каким-то глупейшим маскарадным нарядом. Якобсен семенил рядом с ним – низенький, толстенький, очень гладенький и подтянутый. Они вели бессвязный разговор о вещах несущественных. Гай, рвавшийся немного умственно поупражняться после стольких месяцев строгостей и ограничений, налагаемых дисциплиной, старался вовлечь своего спутника в философскую дискуссию. Якобсен упорно от всех его потуг уклонялся: ему было чересчур лень говорить о серьезном, он не видел никакой выгоды, какую мог бы извлечь для себя из суждений этого молодого человека, и у него ни малейшего желания не было заполучить себе ученика. А потому он предпочитал обсуждать войну и погоду. Его раздражало желание людей вторгаться во владения мысли тех самых людей, у кого не было никакого права жить где бы то ни было, помимо растительного уровня простого существования. Он жалел, что до людей никак не доходит довольствоваться простыми понятиями «быть» и «исполнять», не тщась (столь безнадежно) думать, ведь из миллиона один способен думать хоть с какой-то выгодой для себя самого или для кого другого.

Уголком глаза он всматривался в темное чувственное лицо спутника. Юноше следовало бы в восемнадцать лет бизнесом заняться – таков был вердикт Якобсена. А думать ему вредно: он недостаточно силен.

Спокойствие садика нарушил заливистый собачий лай. Подняв головы, оба прогуливающихся увидели, как по зеленому дерну лужайки для крокета несся Джордж Уайт, а рядом с ним скакала и прыгала громадная желто-коричневая собака.

– Привет! – крикнул Джордж. Он был без шляпы и с трудом переводил дыхание. – Вышел с Беллой пробежаться, вот решил заглянуть, узнать, как вы все тут.

– Какая замечательная собака! – воскликнул Якобсен.

– Староанглийский мастифф – одна из наших исконных пород. У Беллы родословная восходит к XI веку, к самому Эдуарду Исповеднику.

Якобсен завел с Джорджем оживленный разговор о достоинствах и недостатках собачьих пород. Белла обнюхала Якобсену ноги, а потом подняла свои благородные темные глаза и взглянула на него. Увиденное ее, похоже, удовлетворило.

Гай некоторое время смотрел на них, так увлекшихся своими собачьими разговорами, что не обращавших внимания на него. Он сделал жест, будто неожиданно вспомнил о чем-то, что-то пробурчал и с очень озабоченным выражением на лице направился в сторону дома. Его старательно исполненная мизансцена прошла мимо внимания ожидаемых зрителей: Гай понял это и почувствовал, что еще больше несчастен, раздражен и охвачен ревностью, чем всегда. Они будут думать, будто он тайком сбежал, потому что в нем не нуждались (что было довольно верно), а не потому, что поверили, будто у него есть какое-то важное дело, в чем он их намеревался убедить.

Облако сомнений в самом себе окутало его. Неужели его мозг в сущности никчемен, а написанные им мелочи – ерунда, а не искры еще не разгоревшегося таланта, на что он уповал? Якобсен прав, что предпочел компанию Джорджа. Джордж – совершенное (в физическом смысле) великолепное создание. Что сам он мог этому противопоставить?

«Я – второсортный, – думал Гай, – второго сорта и физически, и морально, и умственно. Якобсен совершенно прав».

Лучшее, на что он смел надеяться, – это стать прозаическим сочинителем с непритязательным вкусом. «НЕТ! Нет и нет!» Гай стиснул пальцы в кулаки и, словно утверждая свою решимость перед вселенной, произнес вслух:

– Я обязательно добьюсь! Я стану первосортным – обязательно.

И тут же смешался в смущении, увидев, как из-за розовых кустов поднялся удивленный садовник. «Говорить с самим собой – этот человек, должно быть, решил, что я ума лишился!» Гай торопливо пересек газон, вошел в дом и взбежал по лестнице к себе в комнату. Нельзя было терять ни секунды: он начнет сразу же. Он должен что-нибудь написать… нечто нетленное, весомое, крепкое, выдающееся…

– Черт вас всех возьми! Я обязательно добьюсь, я смогу…

В комнате были и письменные принадлежности, и стол. Гай выбрал ручку с закаленным перышком – им он сможет часами писать без устали – и большой квадратный лист писчей бумаги с адресом, оттиснутым красной краской:

«Хэтч-Хаус,

Блайбери,

Уилтшир.

Станция: Коэм – 3 мили; Ноубс-Монакорум – 4 1/2 мили».

Глупые люди украшают свою почтовую бумагу красным цветом: черный или синий смотрелся бы куда приятнее! Он обвел буквы чернилами.

Осмотрел бумагу на просвет, на ней были водяные знаки: «Пимлико Бонд». Какое замечательное имя для героя романа! Пимлико Бонд…

А в кладовке мя-я-ясо,

А утки на пруду-у-у.

«Ути-ути-ути», – я их позову…

Гай грыз кончик ручки. «Мне нужно, – говорил он себе, – чтоб получилось что-то очень крепкое, выходящее из ряда вон. Накал страстей, но так, чтобы страсти все же бушевали вовне». Он сделал движение ладонями, руками и плечами, напрягая мышцы, стараясь самому себе физически дать представление о крепости, сжатости и прочности стиля, каким он силился овладеть.

Он принялся рисовать на девственно чистом листе. Женщина, обнаженная, одна рука запрокинута за голову, отчего грудь приподнялась, повинуясь велению славной косой мышцы, шедшей от плеча. Внутренняя поверхность бедер – не забыть – слегка вогнута. Ступни ног, когда смотришь спереди, их всегда рисовать трудно.

Оставлять это где попало – никак не годится. Что прислуга подумает? Гай превратил соски в глаза, жирными линиями, не жалея чернил, обозначил нос, рот, подбородок… Получилось грязновато, но вполне похоже на лицо… хотя от внимательного зрителя не укрылась бы первоначальная обнаженная фигура. Он порвал лист бумаги на очень мелкие клочки.

Нарастающий звон заполнил дом. Гонг. Гай глянул на часы. Пора обедать, а он так ничего и не сделал. О Боже!..

III

Было время ужина в последний день отпуска Гая. Непокрытый стол красного дерева напоминал пруд с темной спокойной водой, в глубинах которой смутно отражались цветы со сверкающим хрусталем и серебром. Мистер Петертон сидел во главе стола, по обе стороны от него – брат Роджер и Якобсен. Молодежь – Марджори, Гай и Джордж Уайт – собралась на другом конце. За ужином уже подали десерт.

– Великолепный портвейн, – похвалил Роджер, прилизанный и блестящий в своей шелковой пасторской поддевке, как упитанный вороной жеребец. Сильный, плотного сложения мужчина лет пятидесяти, с красной шеей, такой же толстой, как и голова. Волосы его были острижены по-военному коротко: ему нравилось подавать пример мальчикам-школьникам, которые иногда выказывали огорчительные «эстетические» склонности и носили длинные волосы.

– Рад, что тебе понравилось. Сам я даже пригубить его не могу, разумеется. Выпей еще бокал. – На лице Альфреда Петертона застыло унылое выражение, свойственное человеку, у которого нелады с желудком. Он уже сожалел, что так сильно налег за ужином на утку.

– Благодарю, непременно выпью. – Роджер взялся за графинчик с довольной улыбкой. – Уставший школьный учитель заслуживает второго бокала вина. Уайт, вы что-то бледны, думаю, вам тоже надо еще выпить. – Роджер вел себя с шутливым добросердечием, привычно стараясь доказать ученикам, что он вовсе не из тех подобострастно сюсюкающих пасторов, не подлиза.

На молодежном конце стола шел увлеченный разговор. Уайт, в душе раздраженный тем, что его прервали в самый разгар этого разговора, обернулся и мимолетно улыбнулся Роджеру.

– О, благодарю вас, сэр, – сказал он и протянул свой бокал. «Сэр» у него вырвалось непроизвольно: в конце концов, совсем немного времени прошло с тех пор, как он был одним из школьников, над коими властвовал Роджер.

– Сейчас везет уже тому, – со всей серьезностью продолжал Роджер, – кто вообще может портвейн достать. Я благодарен судьбе, что несколько лет назад купил в моем прежнем колледже несколько дюжин бутылок для хранения, иначе и не знаю, что бы я делал. Мой виноторговец убеждает меня, что не может предложить мне ни единой бутылки. На самом деле он собрался даже у меня немного купить, если я продам. Но я на такое не пошел. В наше время бутылка в винном погребе – это верные десять шиллингов в кармане. Я не устаю говорить, что портвейн сделался необходимостью после того, как мы стали получать так мало мяса. Ламбурн! Вы еще один из наших доблестных защитников – вы заслужили второй бокал.

– Нет, спасибо, – произнес Гай, едва поднимая взгляд. – Мне хватит. – И продолжил разговор с Марджори о различиях во взглядах на жизнь у французов и русских.

Роджер положил себе вишен.

– Их нужно отбирать очень тщательно, – заметил он, обращаясь к Джорджу, поневоле ставшему его слушателем. – Ничто не вызывает таких болей в животе, как недозрелые вишни.

– Я так полагаю, вы, мистер Петертон, довольны, что наконец-то начались каникулы? – сказал Якобсен.

– Доволен? Так оно и есть, по-видимому. К концу летнего семестра чувствуешь себя совершенно, просто-таки смертельно разбитым. Разве не так, Уайт?

Уайт, который, воспользовавшись случаем, уже снова отвернулся и слушал, о чем рассказывал Гай, тут же повернул голову, словно собака, пустившаяся по неверному следу, и послушно подтвердил, что к концу летнего семестра сильно одолевает усталость.

– Вы, очевидно, – поинтересовался Якобсен, – по-прежнему учите тому же самому: Цезарь, латинские стихи, греческая грамматика и прочее? Нам, американцам, трудно поверить, что это все до сих пор в ходу.

– Слава Богу, – ответил Роджер, – мы до сих пор вколачиваем в них хоть что-то стоящее. Правда, в последнее время много шуму подняли насчет новых учебных программ и всего такого. Ребятам отводят много времени на изучение естественных наук и тому подобного, только не верю я, что дети вообще чему-то учатся. Пустая трата времени.

– Как и вообще все обучение, осмелюсь заметить, – легко бросил Якобсен.

– Только не в том случае, если вы обучаете их дисциплине. Вот что необходимо – дисциплина. Большинство этих мальчишек нужно бы почаще пороть, а нынче этого недостает. И потом, уж коли вы не в состоянии вбить знания в то, чем они думают, так уж по крайней мере кое-что вобьете в то, на чем они сидят.

– Уж очень ты свиреп, Роджер, – с улыбкой укорил брата мистер Петертон. Он чувствовал себя получше: тяжесть от съеденной утки отпускала.

– Не-ет, это штука очень важная. Лучшее, что принесла нам война – это дисциплина. До этого страна была разболтанной и нуждалась в том, чтобы ее подтянули. – Лицо Роджера прямо-таки светилось истовостью.

С другого конца стола донесся голос Гая:

– Вы слышали «Dieu s’avance à travers la lande» Цезаря Франка[94]? Это одно из самых прекрасных произведений духовной музыки, которое я знаю.

Мистер Петертон посветлел лицом и подался вперед.

– Нет, – сказал он, неожиданно вклинивая свой ответ в самую гущу разговора молодежи. – Я этого не слышал, а вам вот это знакомо? Минуточку. – Он насупил брови, зашевелил губами, словно бы стараясь ухватить ускользающую формулировку. – Ага, вот так. Можете ли вы мне назвать вот это? Название какого известного произведения духовной музыки я произношу, когда заказываю старому плотнику – некогда либералу, а ныне впавшему в консерватизм – изготовить улей для пчел?

Гай, сдаваясь, воздел руки. Опекун его восторженно засиял.

– Ору тори я: о, Иуда, Махом сбей! – произнес он. – Понимаете? Оратория «Иуда Макковей».

Гай сильно жалел, что эти обломки увеселительной юности мистера Петертона волна прибила к его ногам. У него появилось такое чувство, будто он бесстыдно подглядывает «во тьму былого и бездну времени».

– Это хорошая шутка, – посмеивался мистер Петертон. – Мне бы надо поискать, не придет ли еще что-нибудь на память.

Роджер, которого не так-то легко было отвратить от любимой темы, выждал, пока угаснет неуместная искра легкомыслия, и продолжил:

– Замечателен и очевиден тот факт, что никогда, по всей видимости, не удается добиться дисциплины в сочетании с обучением естественным наукам или современным языкам. Кто когда-нибудь слышал про учителя-естественника, что у него хорошая наполняемость в школе? У естественников всегда плохая наполняемость.

– Хм, это весьма странно, – заметил Якобсен.

– Странно, но – факт. Мне вот кажется, что вообще большая ошибка – доверять им классы, если они не могут поддерживать дисциплину. И потом, тут ведь дело еще и в религии. Некоторые из этих учителей, если и заходят в часовню, то только во время дежурств. И потом, спрашиваю я вас, что происходит, когда они готовят своих мальчиков к конфирмации? Что говорить, я знавал мальчиков… они приходили ко мне… кому полагалось быть подготовленными тем или иным из таких учителей, и когда я спрашивал их, то выяснялось, что они совершенно не знают важнейших фактов о евхаристии… Уайт, будьте любезны, положите мне еще этих великолепных вишен… Разумеется, я в таких случаях делаю все, что могу, рассказывая ребятам, что сам лично чувствую по поводу сих священных таинств. Правда, обычно на это времени не хватает: жизнь человеческая столь насыщенна, – вот и идут они на конфирмацию, имея лишь самые смутные познания о том, что все это значит. Вы понимаете, насколько глупо доверять жизни мальчиков кому бы то ни было, кроме людей, обладающих классическими познаниями?

– Взболтай его хорошенько, милая, – обратился мистер Петертон к дочери, подошедшей к нему с лекарством.

– Это что еще такое? – спросил Роджер.

– О, это просто средство для улучшения моего пищеварения. Без него у меня, знаешь ли, почти совсем ничего не переваривается.

– Искренне тебе сочувствую. У меня есть коллега, бедняга Флекснер, так он страдает хроническим колитом. Представить себе не могу, как ему удается с работой справляться.

– Да, такое и в самом деле нельзя представить. Я вот ни за что не могу взяться, для чего потребны усилия и усердие.

Роджер повернулся и в очередной раз ухватился за несчастного Джорджа.

– Уайт, – сказал он, – да послужит это вам уроком. Заботьтесь о своих внутренностях: в них секрет счастливой старости.

Гай резко вскинул голову.

– Не беспокойтесь о его старости, – выговорил он таким странным, резким голосом, совершенно не похожим на его обычную мягкую, тщательно выдержанную речь. – Не будет у него никакой старости. Если война продлится еще год, то его шансы выжить в ней – примерно пятнадцать к трем.

– Перестаньте, – протянул Роджер, – давайте не будем в такой пессимизм впадать.

– А я и не впадаю. Уверяю вас, то, о чем я говорю сейчас, это самый радужный взгляд на шансы Джорджа достичь старости.

Чувствовалось, что слова Гая восприняты как реплика дурного тона. Повисло молчание, взгляды неловко блуждали, стараясь не встретиться друг с другом. Как-то особенно громко прозвучал треск расколотого Роджером ореха. Якобсен, получив полное удовольствие от создавшейся неловкости, сменил тему:

– Прекрасно показали себя наши эсминцы этим утром, не правда ли?

– Просто отрадно было читать об этом, – откликнулся мистер Петертон. – Решительно по-нельсоновски.

Роджер поднял бокал.

– За Нельсона! – провозгласил он и залпом выпил. – Что за человек, а? Я все пытаюсь убедить нашего директора сделать День Трафальгара выходным. Это лучший способ напоминать мальчикам о такого рода вещах.

– Он на удивление нетипичен для англичанина, чтобы стать национальным героем, не так ли? – сказал Якобсен. – В нем так сильны чувства и так недостает присущего британцам бесстрастия.

Преподобный Роджер принял важный вид:

– Одного никогда не мог постичь в Нельсоне, а именно: как муж, во многом бывший образцом чести и патриотизма, мог… э-э… сойтись незаконно с леди Гамильтон. Знаю, что люди говорят, мол, таков был обычай того века, что такие вещи в те времена никакого значения не имели, и всякое такое, только все равно, повторяю, не могу понять, как муж, бывший столь ревностно патриотичным англичанином, был на такое способен.

– Я как-то не пойму, какое отношение к этому имеет патриотизм? – сказал Гай.

Роджер устремил на него свой в высшей степени педагогический взгляд и произнес с расстановкой и рассудительно:

– Тогда мне жаль вас. Вот уж не подумал бы, что есть необходимость втолковывать англичанину, что моральная чистота – национальная традиция. В особенности вам, закончившему частную школу.

– А не пойти нам сыграть сотенку на бильярде? – предложил мистер Петертон. – Роджер, ты идешь? А вы – Джордж, Гай?

– Я играю из рук вон плохо, – напористо возражал Гай, – так что лучше уж не пойду.

– И я тоже, – сказал Якобсен.

– Тогда, Марджори, тебе быть четвертой.

Бильярдисты стройными рядами удалились. Гай и Якобсен остались наедине в тягостных думах о пропавшем ужине. Молчание длилось долго. Мужчины сидели и курили; Гай сидел опустошенно и понуро, словно забытый на стуле полупустой мешок, Якобсен – очень прямо и безмятежно.

– Вас что, дураки настолько забавляют, что вы их так спокойно выносите? – вдруг резко спросил Гай.

– Совершенно спокойно.

– Жаль, что у меня такое не получается. У преподобного Роджера есть обыкновение доводить мою кровь до кипения.

– Но он такая добрая душа! – убеждал Якобсен.

– Смею заметить, все равно он – чудовище.

– Вам следовало бы воспринимать его спокойнее. Я положил себе за правило не поддаваться чувствам из-за каких бы то ни было внешних обстоятельств. Я стойко держусь того, о чем пишу, и того, о чем думаю. Истина – это красота, и красота – это истина, ну и так далее. В конечном счете они единственные, чья ценность не знает урона. – Произнося эти слова, Якобсен с улыбкой взирал на молодого человека. «Никаких сомнений, – говорил он себе, – этому мальчику следовало бы заняться бизнесом. Высшее образование для него, уверен – серьезнейшая ошибка!»

– Само собой, они – единственные! – с чувством воскликнул Гай. – Вы можете позволить себе сказать такое, поскольку вам посчастливилось родиться на двадцать лет раньше меня и за пять тысяч миль глубоких вод, пролегших между вами и Европой. Вот я перед вами – призванный посвятить свою жизнь совершенно иному, чем вы посвятили свою, служа истине и красоте, посвятить свою жизнь… а чему? Не очень уверен, но сохраняю трогательную веру, что – благу. А вы уговариваете меня не обращать внимания на внешние обстоятельства. Попробуйте немного пожить во Фландрии и попытаться… – Он разразился тирадой, в которой нашлось место агонии, смерти, крови и разложению.

– Что делать человеку? – заключил Гай безысходно. – Что, черт побери, правильно? Я помышлял потратить свою жизнь на писательский труд и размышления, на стремление создать нечто прекрасное или открыть некую истину. Но не должен ли человек в конце концов, если он остается в живых, отказаться от всего остального и постараться сделать это омерзительное логово мира чуть более пригодным для обитания?

– Вы, как я полагаю, исходите из того, что мир, который позволил втянуть самого себя в это преступное безрассудство, абсолютно безнадежен. Следуйте своим склонностям – или лучше ступайте в банк и заработайте кучу денег.

Гай разразился смехом, пожалуй, чересчур громко.

– Очаровательно, очаровательно! – воскликнул он. – Возвращаясь к нашему прежнему разговору о дураках, откровенно говоря, Якобсен, не могу представить себе причину, побудившую вас проводить время с моим уважаемым старым опекуном. Он милый старик, но надо признать… – Гай повертел рукой.

– Где-то жить надо, – сказал Якобсен. – А вашего опекуна я считаю интереснейшим человеком, с каким только можно быть рядом… Нет, вы только взгляните на эту собачонку! – Маленький пекинес Марджори по кличке Конфуций готовился устроиться на коврике у камина и поспать. Он усердно проделал церемониальный фарс: поскреб когтями пол, явно представляя себе, что готовит уютное гнездышко, чтобы в нем и улечься. Песик делал круг за кругом, старательно и обстоятельно скребя лапами. Затем он улегся, свернулся в клубочек и тут же заснул, едва закрыв глаза.

– Ну разве это не чудо как по-человечески! – восхитился Якобсен.

Гай подумал, что теперь ему понятно, почему Якобсену так нравится жить с мистером Петертоном. Старик был чудо как человечен.

Позже вечером, когда партии в бильярд завершились и мистер Петертон должным образом высказался по поводу такого нарушения хронологической точности, как включение этой игры в «Антония и Клеопатру», Гай с Марджори пошли прогуляться по саду. Взошедшая над деревьями луна омыла фронтон дома чистым бледным светом, который не тревожил покой спящего разноцветья мира. Белый свет и резкие черные тени привносили с собой все изящество григорианской симметрии.

– Взгляни, вот призрак розы. – Марджори притронулась к крупному холодному цветку, который скорее угадывался, нежели виделся красным – бледный двусмысленный лунный румянец. – И… о, это цветы табака пахнут. Разве они не прелесть!

– Мне всегда казалось, что есть нечто очень таинственное в таком вот продвижении аромата сквозь тьму. Кажется, он приходит из какого-то совершенно иного, нематериального мира, населенного бестелесными чувствами, фантомами страстей. Только подумать о духовном воздействии ладана в темной церкви. Чего уж тут удивляться, что люди верят в существование души.

Они шли в молчании. Порой случайно его рука вскользь задевала ее руку. Гая переполняло нестерпимое чувство ожидания – сродни страху. От этого он чувствовал себя почти физически больным.

– Ты помнишь, – внезапно заговорил он, – те летние каникулы в Уэльсе, которые наши семьи провели вместе? Это было, кажется, в девятьсот четвертом или пятом. Мне было десять лет, а тебе восемь или около того.

– Помню, конечно же! – вскрикнула Марджори. – Все помню. Там еще была такая смешная, маленькая, как игрушечная, железная дорога из сланцевых карьеров.

– А помнишь наш золотой прииск? Все те тонны золотистого железняка, которые мы набрали и упрятали в пещере, полностью уверенные, что это самородки? Каким невероятно далеким это кажется!

– А ты придумал чудесный способ, как проверить, настоящее это золото или нет. И все камни прошли твою пробу с блеском – как взаправдашние. Я помню!

– Этот общий секрет и стал началом нашей дружбы, как мне кажется.

– И мне тоже, – кивнула Марджори. – Четырнадцать лет назад… сколько же времени! И ты уже тогда взялся меня образовывать: чего ты мне только не наговорил про добычу золота, например.

– Четырнадцать лет, – раздумчиво повторил Гай, – и завтра я опять ухожу…

– Не говори об этом. Мне так отвратительно, когда тебя нет. – Она искренне позабыла, как восхитительно проводила лето, если не считать недостатка тенниса.

– Мы должны сделать эти часы счастливейшими в нашей жизни. Возможно, мы в последний раз вместе. – Гай взглянул на луну, и внезапно она представилась ему светящейся сферой, погруженной в бесконечность ночи, а вовсе не плоским диском, приставшим совсем-совсем рядом к стене. Это наполнило его бесконечной слабостью: он ощущал себя слишком незначительным, чтобы вообще жить.

– Гай, не надо так говорить, – взмолилась Марджори.

– У нас есть двенадцать часов, – произнес Гай задумчиво, – но это всего лишь время по часам. Можно в один час вложить все свойства вечности, а можно влачить годы и годы, как будто их и не было. Наше бессмертие мы обретаем здесь и сейчас: тут дело в качестве, а не в количестве. Я не стремлюсь к золотым арфам и чему бы то ни было такого же рода. Я знаю: когда я умру, я буду мертв – и не будет никакого после. Если меня убьют, то мое бессмертие будет в твоей памяти. Еще, возможно, кто-нибудь прочтет написанное мною, и я выживу в его сознании, тускло и отрывочно. Зато в твоем сознании я выживу целиком и полностью.

– А я уверена, что мы продолжим жить после смерти. Смерть не может быть концом. – Марджори осознавала, что уже слышала эти слова прежде. Где? Ах да, это же ревностная Эвангелина произносила их на заседании школьного дискуссионного общества.

– Я бы на это не рассчитывал, – слегка усмехнулся в ответ Гай. – А то, чего доброго, еще и сильно разочаруешься, когда умрешь. – Потом он сменил тон. – Я не хочу умирать. Я ненавижу смерть, страшусь ее. Только, наверное, в конце концов меня убьют. Все равно…

Голос его утих. Они ступили в туннель непроницаемой тьмы между кронами двух высоких грабов. «От меня не оставалось ничего, кроме голоса, – мелькнуло у Гая в голове. – А теперь голос умолк – и я исчез». Голос снова возник, низкий, быстрый, однозвучный, слегка задыхающийся:

– Помню, как-то я читал стихотворение одного из старых провансальских трубадуров, где говорилось о том, как в один прекрасный день Бог одарил его высшим счастьем: в ночь, что оставалась до ухода в крестовый поход, ему даровано было держать свою даму в объятьях – всю короткую вечную ночь напролет. Ains que j’aille oltre mer… Когда уходил я за море.

Голос снова умолк. Они стояли у самого зева аллеи, всматриваясь из этой стиснутой грабовыми берегами реки мрака в океан бледного лунного света.

– Какая тут тишь.

Они не говорили, они едва ли дышали. Их пропитало тишиной.

Марджори прервала молчание:

– Гай, ты хочешь меня так же сильно, как это всё? – Всю ту долгую бессловесную минуту она пыталась высказать эти слова, раз за разом повторяла их про себя, жаждала произнести их вслух, но немела – духу не хватало. И вот наконец она их высказала, отчужденно, словно бы через чей-то чужой рот. Она их слышала очень отчетливо и поражалась обыденности тона.

Ответ Гая принял форму вопроса.

– Вот предположим, меня бы сейчас убили, – сказал он, – так жил ли я когда-нибудь на самом деле?

Они вышли из аллеи, похожей на пещеру, на лунный свет. Теперь ей было ясно видно его, и виделось в нем что-то такое поникшее и подавленное, такое жалостное, он казался так похож на большого ребенка-переростка, что Марджори волною охватила жалость, обостренная другими чувствами, менее материнскими. Ее тянуло взять его на руки, пальцами пройтись по его волосам, убаюкать его, как младенца, чтоб уснул он у нее на груди. А Гай, со своей стороны, ничего лучшего и не желал, только бы она по-матерински пеклась о его истомах и переживаниях, только бы легко целовала его глаза, только бы ласково успокаивала, баюкая. В своих отношениях с женщинами (увы, опыт его в этом был удручающе мал) он привык – неосознанно поначалу, а потом вполне сознавая, что делает, – играть роль ребенка. В моменты самоанализа он сам себе был смешон игрой в этот «дитячий фортель», как он его называл. И вот, пожалуйста… он еще и сам того не заметил… опять за старое – поникший, понурый, очень жалостливый, слабый…

Чувство окрылило Марджори: она отдаст себя любимому, овладеет своим беспомощным и достойным жалости ребенком. Она обвила руками его шею, подняла лицо к его поцелуям, шепча что-то нежное и непонятное.

Гай притянул ее к себе и принялся целовать эти мягкие, теплые губы. Он касался обнаженной руки, обвившей его шею: плоть упруго подавалась под его пальцами, его охватило желание щипать ее, рвать ее.

Все было так же, как и с той маленькой шлюшкой, Минни. В точности то же самое – сплошная мерзкая похоть. Ему припомнился один курьезный физиологический факт из Хавелока Эллиса[95]. Он содрогнулся, будто дотронулся до чего-то противного, и оттолкнул Марджори.

– Нет, нет, нет. Это ужасно, это отвратительно. Пьян от лунного света и несу чувствительную чушь о смерти… Почему бы попросту не сказать с библейской открытостью: «Возляг со мной»… – Возляжешь со мной?

Ужасом наполняло его то, что эта любовь, бывшая такой чудесной, такой новой и прекрасной, должна завершиться похотливо и по-животному, как случка, о которой без стыда и вспомнить нельзя, с Минни (от одной ее пошлости дрожь брала!).

Марджори, зарыдав, убежала, оскорбленная и трепещущая, в уединение гробовой темени.

– Уходи, уходи! – навзрыд выкрикивала она с таким повелительным остервенением, что Гай, охваченный при виде слез угрызениями совести и решивший было остановить ее и просить прощения, принужден был оставить ее в покое.

Почти сразу же вслед за всплеском чувств им овладело холодное, бесстрастное спокойствие. Критически оценив содеянное, он решил – не без некоторого удовлетворения, – считать это величайшим своим «промахом» в жизни. Увы, во всяком случае, что сделано, то сделано, и этого уже не исправить. Его, как и всякого слабовольного человека, тешила бесповоротность поступка. Он ходил взад-вперед по лужайке, курил сигарету и думал (ясно и покойно), вспоминая прошлое и прозревая будущее. Когда сигарета кончилась, он пошел в дом.

Входя в курительную комнату, Гай услышал слова Роджера:

– …Именно бедным в наше время живется привольно. Много еды, много денег и никаких налогов не надо платить. Никаких налогов – это больной вопрос. Возьмите, к примеру, альфредова садовника. Получает двадцать пять – тридцать шиллингов в неделю и необычайно приличное жилье. Он женат, но у него всего один ребенок. Такой, как он, человек необычайно состоятелен. Он должен бы подоходный налог платить – совершенно спокойно может себе это позволить.

Мистер Петертон слушал, впадая в сон, Якобсен – с обычной для него проницательной интеллигентной вежливостью, Джордж играл с голубым персидским котенком.

Договорились, что Джордж останется на ночь, ведь это такая тоска – тащиться в темноте милю с гаком обратно до дому. Гай взял его к себе в комнату и, пока Джордж раздевался, присел на кровать выкурить последнюю сигарету. Настало время откровения: тот самый опасный момент, когда усталость расслабляет стойкость разума, делая его готовым и созревшим для сентиментальности.

– Меня так сильно гнетет мысль, – сказал Гай, – что тебе всего двадцать, а мне всего двадцать четыре. Когда война кончится, ты будешь молод и резв, а я стану старой развалиной.

– Ну, не настолько ты для этого стар, – отозвался Джордж, стаскивая рубашку. Кожа у него была очень белая, в сравнении с нею лицо, шея и руки казались темно-коричневыми: загар оставил резкие отметины своих владений на шее и кистях рук.

– Я не могу без ужаса думать о времени, которое теряется понапрасну в этой кровавой бойне, когда с каждым днем становишься все глупее и грубее, совершенно ничего не достигая. Получится, что пять, шесть… Бог знает, сколько их будет… лет начисто выпадут из жизни. Перед тобой, когда это все закончится, будет целый мир, а вот я уже переживу лучшие свои годы.

– Конечно, для меня разница невелика, – говорил, чистя зубы, Джордж, стараясь не брызгать забившей рот пеной, – я не способен к созданию чего-то особо ценного. Для меня, по правде сказать, все равно, стану ли я вести безупречную жизнь, перепродавая акции, или тратить время на то, чтобы быть убитым. Зато для тебя, согласен, это чертовски паршиво…

Гай курил в молчании, его сознание понемногу заполнялось унылым сожалением о затеянном. Джордж надел пижаму и залез под простыню: ему пришлось свернуться клубочком, потому как Гай лежал поперек края кровати и вытянуть ноги было нельзя.

– Мне кажется, – выговорил наконец раздумчиво Гай, – мне кажется, что в конечном счете единственное утешение – это женщины и вино. Только вот женщины по большей части так ужасающе скучны, а вино нынче такое дорогое.

– Ну, вовсе не все женщины! – Джордж, было очевидно, поджидал момента, чтобы откровением облегчить душу.

– Я так понимаю, ты отыскал исключения.

Джорджа прорвало. Он только что провел шесть месяцев в Челси – шесть нудных месяцев на казарменном пятачке, однако между муштрой и спецподготовкой случались и светлые полосы, которые он заполнял многочисленными памятными походами, открывая для себя незнакомые миры. И главное – Колумб собственной души – он открыл все те психологические хитросплетения и возможности, какие только страсть позволяла обнаружить. «Nosce te ipsum»[96] – таково было повеление, здравое же развитие страстей – один из вернейших путей к самопознанию. Для Джорджа, в его едва двадцать, все это было настолько разительно новым и захватывающим, что Гай выслушивал рассказ о приключениях приятеля с восторгом и ноткой зависти. Он сожалел о тягостной монашеской непорочности, нарушенной всего лишь раз, да как безобразно! Не постиг ли бы он гораздо больше, гадал Гай, не стал бы более подлинным – и лучшим – человеком, если бы пережил то же, что и Джордж? Ему от этого было бы больше пользы, чем о том когда-либо мог мечтать Джордж. Для Джорджа всегда есть риск попросту по-глупому растратить душевные силы на утрату стыда. Он, возможно, не вполне еще личность, чтобы остаться самим собой вопреки тому, что его окружает; рука его вымажется в краске, какой он примется работать. Гай был уверен: сам он такому риску не был бы подвержен, он бы пошел, увидел, покорил и вернулся целехоньким и по-прежнему самим собой, зато обогащенным трофеями нового знания. Не был ли он в конечном счете не прав? И никакой пользы не принесла ему жизнь в затворничестве собственной его философии?

Он взглянул на Джорджа. Нечего было удивляться тому, что женщины благоволили к нему, такому славному эфебу.

«С таким лицом и такой фигурой, как у меня, – раздумывал он, – мне ни за что не удалось бы вести ту же жизнь, что и ему, даже если бы я того захотел». И он рассмеялся про себя.

– Тебе надо с ней познакомиться, – восторженно говорил Джордж.

Гай улыбнулся.

– Нет, мне не надо. Позволь дать тебе маленький совершенно благой совет. Никогда не пытайся делить свои радости с кем-то еще. Люди с сочувствием отнесутся к боли, но только не к удовольствию. Спокойной ночи, Джордж.

Гай перегнулся через подушку и, целуя, прильнул губами к смеющемуся личику, гладкому, как у младенца.

Долгое время Гай лежал без сна, глаза его были сухи и начинали побаливать прежде, чем сон наконец-то сморил его. Часы же эти, проведенные в темноте, он отдал размышлениям – думал упорно, неистово, до боли. И стоило ему откинуться на свое место рядом с Джорджем, как он почувствовал себя отчаянно несчастным. «Искалечен страданием» – таким он представлялся себе. Гай обожал выдумывать и пускать в ход подобные фразы: в нем сильна была потребность художника выразить себя не меньше, чем чувствовать и думать. Искалечен страданием, он улегся в постель, искалечен страданием, он лежал – и думал, думал. Ему ведь и в самом деле чудилось, будто он физически искалечен: внутренности болезненно скручивались, на спине рос горб, ноги отказывались служить…

У него было право страдать. Завтра он отправляется обратно во Францию, он растоптал любовь своей милой, он уже начал сомневаться в самом себе, подумывать, а не была ли вся его жизнь одним нелепым недомыслием.

Подобно человеку на пороге смерти, он обозревал свою жизнь. Родись он в каком-нибудь другом веке, был бы, как ему казалось, религиозен. Религией он переболел рано, как корью: в девять лет – англиканец низкой церкви, в двенадцать – всеобъемлющей церкви[97], а в четырнадцать – агностик, – однако в нем по-прежнему сохраняется нрав религиозного человека. Разумом он вольтерьянец, чувствами – византиец. Выведя в свое время такую формулу, он почувствовал, как явственно продвинулся в самопознании. Но какого же он тогда свалял дурака с Марджори! Ведь это ж ослепление самодовольства – заставить ее читать Вордсворта[98], когда ей этого не хотелось. Интеллектуальная любовь… не всегда его фразы были благом: как безнадежно он самого себя обманул словами! И вот сегодня вечером – венчающий все всплеск, когда он повел себя с нею, как истеричный анахорет, отбивающийся от искушения. При воспоминании от стыда все его тело пронзила дрожь.

И его осенило: вот сейчас он пойдет и увидится с ней, на цыпочках спустится по лестнице к ее комнате, станет на колени у ее постели, попросит у нее прощения. Он лежал не двигаясь, представляя себе всю эту сцену. И даже до того дошел, что встал с кровати, открыл дверь, петли которой издали жалобный стон, похожий на крик павлина, испугавший Гая, и прокрался к началу лестницы. Долго-долго стоял там, ноги все больше и больше сводило холодом, а потом решил, что эта выходка на самом деле омерзительно похожа на начальный эпизод в романе Толстого «Воскресение». Дверь снова застонала, когда он вернулся; Гай улегся в постель, стараясь убедить себя, что его самообладание достойно уважения, и в то же время кляня себя за отсутствие смелости в том, чтобы исполнить задуманное.

Он вспомнил, как однажды прочитал Марджори целую лекцию о Святой и Нечестивой Любви. Бедняжка, как у нее доставало терпения слушать? Он видел, что она внимала ему с таким серьезным выражением лица, что оно сделалось уродливым. Она была так красива, когда смеялась или радовалась! У Уайтов, к примеру, три дня тому назад, когда они с Джорджем танцевали после ужина, а он сидел, втайне завидуя, читал в углу какую-то книгу и с видом превосходства поглядывал оттуда. Танцевать он не научился, зато всегда жалел, что не умеет. Варварское, плотски возбуждающее занятие, говорил он и предпочитал тратить время и силы на чтение. Опять солдат Армии спасения! Насколько же Джордж, как оказалось, был мудрее, чем он. У него нет ни предубеждений, ни теоретических взглядов на руководство жизнью, он просто живет – замечательно, естественно, как подсказывает ему дух или плоть. Если бы только он смог прожить жизнь сызнова, если бы только смог он отделаться от чудовищной глупости сегодняшнего вечера…

Марджори тоже лежала без сна. И тоже чувствовала себя искалеченной страданием. Как он был отвратительно жесток… и как же жаждала она простить его! Наверное, он придет в темноте, когда весь дом уснет, пройдет на цыпочках к ней в комнату, очень тихо опустится на колени у ее постели и попросит прощения. «Придет ли?» – гадала она. Всматривалась в черноту над собой и вокруг себя, желая, чтоб он пришел, приказывая ему… сердитая и разбитая оттого, что он так не спешит прийти, оттого, что вообще не пришел.

И он, и она уснули, когда не было двух часов.

Семь часов сна поразительным образом изменили психическое состояние. Гай, считавший, что он на всю жизнь искалечен, встал с постели нормальным и здоровым. Гнев и отчаяние Марджори улеглись. Час после завтрака до отъезда Гая, который они провели вместе, был заполнен едва ли не банальными разговорами. Гай решительно настроился сказать что-нибудь по поводу случившегося вчера. Однако только лишь в последний момент, когда двуколка была уже, считай, у порога, удалось ему таки произнести, запинаясь, слова покаяния за свое поведение в тот вечер.

– Не думай об этом, – сказала ему Марджори. Так что они поцеловались и расстались, а их отношения остались точно такими же, какими и были до приезда Гая в отпуск.

Джорджа отправили спустя неделю-другую, а через месяц в Блайбери стало известно, что он потерял ногу – по счастью, ниже колена.

– Бедный мальчик! – вздохнул мистер Петертон. – Я сейчас же должен написать пару строк его матери.

Якобсен никак не отозвался, но для него оказалось неожиданным то, что известие его тронуло. «Джордж Уайт лишился ноги, – эта мысль не выходила у него из головы. – Хотя всего лишь ниже колена: повезло ему, можно сказать. Повезло – это прискорбно относительно, – рассуждал он. – Бога благодарим за то, что Он счел нужным лишить одно из созданий Своих конечности».

«И нет Ему услады в ногах человеческих», а? Nous avons changé tout cela[99].

Джордж остался без ноги. Не бывать больше той олимпийской скорости, силе и красоте. Якобсен вызывал в памяти картинку юноши, бегущего с громадной желто-коричневой собакой по зеленому травяному простору. Как он был великолепен! Прекрасные каштановые волосы языками пламени вздымались под ветром, вызванным быстротою бега, щеки пылали, глаза ярко сверкали. А как легок был его бег – большим пружинящим шагом, как поглядывал он на собаку, которая с лаем прыгала рядом с ним!

Было в нем совершенство, а теперь оно порушено. Вместо ноги у юноши культя. «Moignon», – как называют ее французы. В этом самом «moignon» звучит нечто по справедливости отталкивающее, чего недостает в «культе». Soignons le moignon en l’oignant d’oignons[100].

Часто ночами, перед тем как уснуть, он не мог отделаться от мыслей о Джордже, о войне и всех тех миллионах «moignons», которые должны появиться на свете. Однажды ночью ему во сне привиделись осклизлые кровавые вздутия, большие, похожие на полипы, которые разрастались прямо на глазах, распухали у него между рук – «moignons», по сути.

К концу осени Джордж вполне оправился, чтобы вернуться домой. Он выучился очень ловко прыгать на костылях, а вскоре его нелепая, переделанная из ванны тележка с запряженным в нее осликом стала хорошо знакома на всех соседних дорогах. Стоило посмотреть на это великолепие, когда Джордж с грохотом проносился на рысях мимо, подавшись вперед, как юное солнечное божество Феб в своей колеснице, и понукая свое капризное животное и голосом, и костылем. В Блайбери он заезжал почти каждый день. Они с Марджори вели бесконечные разговоры о жизни, о любви, о Гае и о многом другом, не менее захватывающем. С Якобсеном они играли в пикет и обсуждали тысячу всяких вещей. Джордж всегда был весел и радостен – именно это и раздирало сердце Якобсену от жалости.

IV

Начались рождественские каникулы, и преподобный Роджер опять приехал в Блайбери. Он сидел за письменным столом в рабочей гостиной, занятый – в данный момент – тем, что кусал кончик ручки и почесывал у себя в затылке. По лицу его было видно, что преподобный в затруднении: кто-то мог подумать, будто его терзают муки литературного творчества. А он и в самом деле мучился.

– Возлюбленный подопечный Альфреда Петертона… – выговорил он вслух. – Возлюбленный подопечный… – Роджер с сомнением повел головой.

Открылась дверь, в комнату вошел Якобсен. Роджер тут же повернулся к нему:

– Вы уже слышали прискорбную весть?

– Нет. А что такое?

– Бедняга Гай погиб. Полчаса назад мы получили телеграмму.

– Боже праведный! – воскликнул Якобсен, задохнувшись, как от сильной боли, что, похоже, указывало на то, что он выбит из спокойствия, присущего тому, кто ведет жизнь на основе разумности. Еще со времени увечья Джорджа он осознал, как все больше слабеют его защитные укрепления: внешние обстоятельства неуклонно посягали на них. Вот и сейчас одно из них прорвалось сквозь преграды, на какое-то время он оказался в его власти. Погиб Гай.

…Он собрался с духом и, обрывая молчание, смог выдавить из себя:

– Что сказать? Рано или поздно этого следовало ожидать, по-моему. Бедный мальчик.

– Да, прямо-таки ужасно, верно? – сказал Роджер, качая головой. – Я вот пишу извещение, надо послать в «Таймс». Вряд ли стоит вот так: «возлюбленный подопечный Альфреда Петертона», – верно? Звучит как-то не так, а все же хочется как-то во всеуслышание выразить ту глубокую привязанность, какую Альфред к нему испытывал. «Возлюбленный подопечный»… нет, решительно это не подходит.

– Придется вам как-то это обойти, – сказал Якобсен. В присутствии Роджера ему как-то легче оказалось вернуться к жизни на основе разумности.

– Бедный Альфред, – продолжал преподобный. – Вы даже представить не можете, как тяжело он это воспринял. Такое ощущение, будто он сына потерял.

– Какая же это утрата! – воскликнул Якобсен в совершенном расстройстве: «внешнее обстоятельство» чересчур глубоко уязвило его.

– Я как только мог старался утешить Альфреда. Следует всегда иметь в виду, за какое Дело он погиб.

– Уничтожены все имевшиеся возможности. А ведь он был способным парнем, этот Гай. – Якобсен говорил больше сам с собой, нежели с собеседником, но Роджер подхватил его мысль.

– Да, конечно же, он был способный. Альфред считал, что у него впереди большое будущее. Как раз из-за брата я так особенно и скорблю. Сам я не очень-то с этим мальцом ладил. Слишком уж он был эксцентричен, на мой вкус. Такое случается порой: быть чересчур умным, – верно? Это все же не по-человечески. Мальчиком он, бывало, сочинял мне замечательнейшие греческие ямбические стихи. Должен сказать, что при всех своих умствованиях и странностях он был очень хорошим парнем. Все это весьма огорчительно, весьма печально.

– Как он был убит?

– Скончался от ран. Вчера утром. Как думаете, пристойно ли будет в конце извещения в газете вставить какое-нибудь высказывание? Что-нибудь вроде «Dulche et decorum», или «Sed miles, sed pro patria», или «Per ardua ad astra»[101]?

– Вряд ли такое необходимо, – сказал Якобсен.

– Наверное, не нужно. – Губы Роджера молчаливо шевелились: он подсчитывал. – Сорок два слова. Мне кажется, это считается за восемь строк. Бедняжка Марджори! Надеюсь, она не будет слишком горевать. Альфред сообщил мне, что они были неофициально помолвлены.

– Я так и предполагал.

– Боюсь, мне придется известить ее. Альфред слишком сильно расстроен, чтобы сделать что-то самому. Болезненнейшая предстоит задача. Бедная девочка! По-моему, собственно говоря, некоторое время они и не смогли бы пожениться, поскольку у Гая денег, почитай, не было. Эти ранние браки весьма опрометчивы. Прикинем: восемь раз по три шиллинга это один фунт и четыре, – верно? Полагаю, они вполне могут принять плату чеком?

– Сколько ему было?

– Двадцать четыре года и несколько месяцев.

Якобсен беспокойно заходил взад-вперед по комнате.

– Только-только зрелости достигал! В наши дни благодарным надо быть, что есть у тебя работа, что мысли свои есть, чтобы отвратить разум от этих ужасов.

– Это ужасно, верно?.. ужасно. Уже столько моих учеников убито, что с трудом и сосчитать можно.

В стеклянную дверь, ведшую в сад, постучали: Марджори просила впустить ее. Она нарезала остролиста и плюща для рождественских украшений и несла корзину, полную темных блестящих листьев.

Якобсен откинул запор стеклянной двери, и Марджори вошла, пахнув волной холода и улыбок. Такой красивой Якобсен еще никогда ее не видел: она была неподражаема, вся светилась, как Ифигения, вышедшая в своих свадебных одеждах, чтобы быть принесенной в жертву.

– Остролистник в этом году очень слабенький, – заметила она. – Боюсь, не очень-то нам удастся украситься к Рождеству.

Якобсен воспользовался случаем и скользнул в стеклянную дверь. Хотя снаружи и пощипывал неприятный холодок, он все же довольно долго расхаживал туда-сюда по голландскому садику, в чем был, без шляпы, без пальто.

Марджори обходила гостиную, развешивая гирлянды остролистника по рамам картин. Дядя следил за ней, не решаясь заговорить: он чувствовал себя чудовищно неловко.

– Боюсь, – начал он наконец, – что сегодня утром твой отец очень расстроился. – Голос его хрипел, Роджер громко кашлянул, прочищая горло.

– Что, опять сердцебиение? – холодно поинтересовалась Марджори: недуги папы не причиняли ей особого беспокойства.

– Нет-нет. – Роджер понял, что начатый им гамбит оказался ошибкой. – Нет. Тут… э-э… больше душевные страдания и такие, которые, боюсь, и тебя сильно затронут. Марджори, тебе надо быть сильной и стойкой: мы только что узнали, что погиб Гай.

– Гай погиб? – Она не могла поверить, такое ей едва ли в голову приходило, и потом, он же в штабе служит… – О, дядя Роджер, это неправда.

– Боюсь, сомневаться не приходится. Телеграмма из военного министерства пришла сразу после того, как ты пошла за остролистником.

Марджори села на диван и уткнулась лицом в ладони. Гай умер. Она никогда больше не увидит его, никогда больше не увидит его, никогда… Она заплакала.

Роджер подошел и встал, положив ей руку на плечо, с таким видом, будто собирался мысли угадывать. Для охваченных сильным горем прикосновение дружеской руки часто служит утешением. Они низверглись в бездну, и касающаяся рука служит напоминанием: какой бы бездонной ни представлялась им пропасть горя, жизнь, Бог и человеческое участие по-прежнему существуют. На плечо Марджори дядина рука легла влажным давящим теплом, что было особенно неприятно.

– Милое дитя, это очень печально, я понимаю, но ты должна постараться быть сильной, храбро вынести это. У всех у нас есть крест, который мы несем. Через два дня мы будем праздновать Рождение Христа: вспомни, с каким терпением Он воспринял чашу мучения. И еще вспомни, ради какого Дела Гай отдал свою жизнь. Он погиб смертью героя, смертью мученика, свидетельствуя Небесам против сил зла. – Роджер непроизвольно скользнул в словесную колею собственной последней проповеди в школьной часовне. – Тебе следует испытывать гордость от его гибели наравне с горем. Ну же, ну же, бедняжка. – Он два-три раза похлопал девушку по плечу. – Наверное, по-доброму, тебя лучше бы оставить сейчас одну.

Какое-то время после ухода дяди Марджори недвижимо сидела в том же положении: склоненное вперед тело, лицо в ладонях. Она то и дело повторяла слова: «Больше никогда», – самое звучание их наполняло ее отчаянием и исторгало рыдания. Слова эти, казалось, распахивали перед нею какую-то безотрадную, не знающую конца серую перспективу – «больше никогда». Они действовали как заклинание, исторгающее слезы.

Наконец она поднялась и принялась бесцельно бродить по гостиной. Задержалась перед небольшим старинным зеркалом в черной раме, что висело у окна, и глянула на свое отражение. Ждала, что выглядит как-то по-иному, изменившейся. С удивлением обнаружила, что лицо совершенно такое же, каким и было: мрачное, возможно, печальное, но все равно – то же самое лицо, каким оно виделось ей утром, когда она расчесывала волосы. В голове мелькнула странная мысль: а что, сумела бы она сейчас улыбнуться, в этот самый безотрадный момент? Она шевельнула лицевыми мускулами – и сгорела от стыда при виде невеселой усмешки, дразнившей ее из зеркала. Какая же она тварь! Марджори ударилась в слезы и снова бросилась на диван, зарывшись лицом в подушку. Дверь открылась, и по шарканью и постукиванию Марджори догадалась, что это Джордж Уайт подходит к ней на костылях. Она не подняла головы. При виде жалкой фигуры на диване Джордж остановился, не зная, что делать. Уйти ли снова потихоньку или остаться и попробовать сказать что-то в утешение? Вид ее, лежащей там, доставлял ему едва ли не физическую боль. Джордж решил остаться.

Он приблизился к дивану и встал над нею, повиснув на костылях. Марджори и тут не подняла головы, а только еще глубже уткнулась лицом в удушающее укрытие подушки, словно бы отгораживая от своего сознания весь окружающий мир. Джордж молча смотрел на лежавшую. Невероятно прекрасны были маленькие нежные завитки волос у нее на шее пониже затылка.

Наконец он заговорил:

– Мне сказали об этом… только что, как я вошел. Слов нет, как ужасно. Мне кажется, Гай для меня был едва ли не самым дорогим человеком на свете. Мы ведь оба так считали, правда?

Марджори снова принялась всхлипывать. Джордж стыдливо спохватился, коря себя за то, что причинил ей боль, что словами своими так или иначе добавил ей боли.

– Бедняжка, бедняжка, – пробормотал он едва ли не вслух. Марджори была на год старше его, но сейчас, когда она плакала, казалась такой беспомощной и трогательно маленькой.

Устав от долгого стояния, Джордж опустился – осторожно, бережно – на диван рядом с нею. Она наконец подняла голову и стала утирать слезы.

– Джордж, я такая несчастная, а еще несчастнее потому, что я чувствую, что вела себя совсем не так по отношению к милому Гаю. Временами, знаешь, мне даже в голову приходило, а не громадная ли это все ошибка… то, что мы помолвлены. Порой такое чувство охватывало, что я почти ненавидела его. И в эти последние недели я так гадко думала о нем. А теперь вот это… и это заставляет меня понять, как ужасно несправедлива я была к нему. – Марджори почувствовала облегчение, открывшись и признавшись: Джордж так сочувствует, он поймет. – Я была тварью.

Голос у нее сорвался, и у Джорджа в голове будто что-то сорвалось. Жалость обуяла его: невыносимо было видеть, как она страдает.

– Ты не должна понапрасну травить себе душу, Марджори, дорогая, – умолял он, гладя ее по руке своей большой крепкой ладонью. – Не надо.

Марджори, не унимаясь, безжалостно корила себя:

– Когда, вот только что, дядя Роджер сказал мне, знаешь, что я сделала? Я сказала себе: «А если по правде, меня это трогает?» И не могла понять. Я посмотрелась в зеркало, думая прочесть что-то у себя на лице. А потом вдруг решила попробовать, сумею ли я засмеяться, и я сумела. И я сделалась себе настолько отвратительна, что снова принялась плакать. О, какая же я была тварь, Джордж, правда?

Слезы брызнули у нее из глаз, и она вновь уткнулась лицом в ставшую подружкой подушку. Для Джорджа это было невыносимо. Положив руку на плечо девушки, он подался вперед и нагнулся так, что его лицо почти коснулось ее волос.

– Не надо! – произнес он голосом, в котором слышалось рыдание. – Не надо, Марджори. Ты не должна так себя изводить. Я знаю, ты любила Гая, мы оба его любили. Ему бы сейчас хотелось, чтобы мы были счастливы и отважны, чтобы шли по жизни дальше… не обращая его смерть в источник безнадежного отчаяния. – Наступившее молчание прерывалось только тягостными всхлипываниями. – Марджори, дорогая, не надо плакать.

– Вот, уже не плачу, – выговорила Марджори сквозь слезы. – Я постараюсь перестать. Гай не захотел бы, чтобы мы о нем плакали. Ты прав: он бы сейчас хотел, чтобы мы жили за него – достойно, великолепно, как он умел.

– Мы, знавшие и любившие его, должны жизни свои сделать памятником ему. – В обычное время Джордж скорее умер бы, чем произнес нечто подобное. Но говоря об ушедших, люди забываются и поддаются особой траурной направленности и мысли, и речи. Как-то само собой, неосознанно поддался ей и Джордж.

Марджори утерла глаза.

– Спасибо тебе, Джордж. Ты так хорошо понимаешь, чего хотел бы сейчас милый Гай. Ты придал мне сил, чтобы вынести это. Только все равно мне гадко думать о том, как я к нему порой относилась. Я недостаточно любила его. А теперь уже слишком поздно. Я больше никогда не увижу его. – Прозвучавшее «никогда» вновь сделало свое дело: Марджори безысходно зарыдала.

Отчаяние Джорджа не знало границ. Он обнял рукой Марджори за плечи, поцеловал ее волосы.

– Не плачь, Марджори. Все когда-то через такое проходят, даже в отношении людей, которых любят больше всего. Ты, по правде сказать, не должна делать себя несчастной.

И опять она подняла лицо и взглянула на него с улыбкой, от которой сердце разрывалось и слезы наворачивались.

– Ты слишком добр ко мне, Джордж. Даже не знаю, что бы я без тебя делала.

– Бедная моя! – произнес Джордж. – Мне невыносимо видеть тебя несчастной. – Лица их сошлись близко, и казалось естественным, что в этот миг они слились в долгом поцелуе. – Мы будем помнить о Гае только великолепное, только замечательное, – говорил он, – каким он был чудесным человеком, как сильно мы любили его. – И Джордж снова поцеловал ее.

– Наверное, наш милый Гай и сейчас здесь, с нами, – выговорила Марджори, лицо которой дышало восторгом.

– Наверное, так, – эхом отозвался Джордж.

В этот момент раздались тяжелые шаги, чья-то рука затарахтела ручкой двери. Марджори с Джорджем слегка отодвинулись друг от друга. Нарушил уединение, оказывается, Роджер, который решительно шагнул через порог, потирая руки с выражением понимающей сердечности, старательно делая вид, что ничего нарушающего приличия не произошло. Такова наша английская традиция: нам следует скрывать свои чувства.

– Так, так, – проговорил он. – Думаю, нам лучше отправиться обедать. Колокол уже прозвонил.

Евпомп числами придал величие искусству живописи

[102]

– Я совершил открытие, – возвестил Эмберлин, едва я вошел в комнату.

– Что открыл? – спросил я.

– Открытие сделано, – ответил он, – в «Открытиях». – Он так и светился нескрываемой радостью: разговор явно шел точь-в-точь, как он его и предполагал вести. Фразу свою он возгласил и, любовно повторяя ее: Открытие сделано в «Открытиях», – по-доброму улыбался мне, наслаждаясь моим изумлением (признаюсь, я несколько наиграл изумленное выражение на лице, чтобы доставить приятелю удовольствие). Ведь Эмберлин во многом был сущим ребенком, он чувствовал особый восторг, когда озадачивал или ставил в тупик своих знакомых, причем эти мелкие триумфы, эти непритязательные «выигрыши» у людей доставляли ему одно из самых острых удовольствий. Я всегда при случае потакал этой его слабости, потому как очень даже стоило быть у Эмберлина на хорошем счету. Получить позволение стать слушателем в его послеобеденной беседе – это и впрямь была привилегия, безо всяких скидок. Он не только сам в высшей степени умело вел разговор, но к тому ж обладал способностью и другим внушать умение поддерживать интересную беседу. Он походил на некое изысканное вино, пьянящее в меру, лишь до приятного легкого головокружения. Общаясь с ним, вы чувствовали, как возноситесь в сферу живых, деятельных представлений, вы вдруг осознавали, что свершилось некое чудо и вы живете уже не в скучном мире, где все беспорядочно и перепутано, а где-то над этой мешаниной в прозрачном, как стекло, совершенном мироздании идей, где все исполнено смысла, согласовано и симметрично. И именно Эмберлин, подобно божеству, наделен был властью создавать этот новый и подлинный мир. Он его из слов создавал, этот хрустальный Эдем, куда ни за что не мог бы пробраться и нарушить его гармонию никакой змий ползучий, пожиратель банальной болтовни. С тех пор как я узнал Эмберлина, неизмеримо выросло мое уважение к его магии и ко всем догматам его литургии. Если с помощью слов Эмберлин способен создать для меня новый мир, способен дать моему духу напрочь сбросить с себя заскорузлый кокон непререкаемого старья, то почему бы ему, или мне, или кому угодно еще не подыскать подобающих фраз и, пользуясь ими, не сотворить на обыденном языке еще больших чудес, преображая мир простых вещей? В самом деле, когда я сравниваю Эмберлина и какого-нибудь заурядного черного мага торговли, то Эмберлин представляется мне куда большим чудотворцем. Впрочем, оставим это, я отдаляюсь от своей цели, состоявшей в том, чтобы дать некоторое представление о человеке, который так уверенно шепнул мне, что сделал открытие в «Открытиях».

Эмберлин был ученым – в самом лучшем смысле этого слова. Для нас, его знавших, его дом был оазисом отчужденности, тайком внедренным в самое сердце пустыни Лондона, а сам хозяин источал атмосферу, сочетавшую неудержимую фантазию мысли университетского студента с более здравой чудаковатостью немыслимо мудрых старых мэтров-профессоров. Эмберлин обладал безмерной эрудицией, но она никак не походила на энциклопедическую: залежь несущественных сведений, как говорили о нем недруги. Кое-что он написал, однако, как и Малларме[103], избегал публиковаться, считая, что это сродни «соблазну эксгибиционизма». Впрочем, когда-то, лет двенадцать назад, он – по недомыслию юности – издал томик стихов. И уже в наши дни немало времени потратил на прилежные розыски всех экземпляров своей книжки и их сожжение. Если какие и остались на белом свете, то их очень немного. Моему приятелю Коупу повезло недавно отыскать экземпляр – небольшая голубая книжица, которую он под большим секретом показал мне. Я никак не могу понять, отчего Эмберлину хочется стереть все ее следы. В книге нет ничего постыдного: некоторые стихотворения, сказать правду, хороши в своей неуемно восторженной юношеской манере. Впрочем, задуманы они, несомненно, в ключе, не похожем на нынешние его поэтические опусы. Наверное, именно из-за этого он так безжалостен к ним. То, что он пишет сейчас (для очень узкого круга, ходит в рукописных копиях), любопытно. Признаюсь, я предпочитаю его ранние произведения, мне не по душе этот будто вытесанный из камня, с режущими гранями стиль, в котором написана и эта вещь – единственное из его более поздних произведений, какое я помню. Это сонет о фарфоровой фигурке женщины, найденной при раскопках Кносского дворца на Крите:

Глаза ее – мигать не в силах.

Сиянье их – что мрак могилы.

Поклонники взирают хило:

Еще ли здесь – иль позабыла?

Мы, как сирийские владыки,

Тоску утешим нардом диким.

Лежат ресницы на щеках

Пунцовых, словно бергамот.

Се – знак: молчание в веках,

Почтит блаженством стыд народ!

Заплатят дань Киприде страстной

Жестоко, смело и всевластно, —

Приказывай, карай нас, жрица,

Микен безжалостных царица![104]

К сожалению, не могу припомнить ни одного из стихотворений Эмберлина, написанных по-французски. Прихотливая его муза, по-моему, лучше выражала себя как раз на этом языке, нежели на своем родном.

Таков Эмберлин, таков, следовало бы мне сказать, он был, поскольку, как я намерен показать, сейчас он уже не тот, каким был, когда так уверенно шепнул мне, только вошедшему в комнату, что он сделал открытие в «Открытиях».

Я терпеливо ожидал, пока он покончит со своей маленькой забавой в мистификацию, и, когда, казалось, время пришло, попросил его объясниться. Эмберлин с готовностью выплеснул все.

– Итак, – начал он, – факты таковы… вступление, боюсь, нудное, но необходимое. Много лет назад, когда я впервые читал «Открытия» Бена Джонсона[105], эти странные заметки для памяти, мое любопытство пробудила фраза: «Евпомп[106] числами придал величие искусству живописи». Да ты и сам, наверное, поразился этой фразе, ее, должно быть, каждый заметил, как каждый, должно быть, заметил еще и то, что по этому поводу никто из комментаторов не высказал ни единого слова. Такое уж у комментаторов обыкновение: обсуждать и разъяснять очевидное, не жалея слов, зато трудные места, которые пробуждают желание кое-что узнать, пропускать в молчании полнейшего неведения. «Евпомп числами придал величие искусству живописи» – абсурдная фраза застряла у меня в голове. Было время, она просто неотступно преследовала меня. Я ее даже в ванной распевал: положил на музыку как гимн. Получалось, насколько я помню, что-то вроде этого… – Тут он ударился в пение: – «Евпомп, он чи-и-слами при-д-а-а-ал…» – и так далее, через все бесконечные повторы натужных взлетов и падений пародийного гимна. – Я пою это тебе, – пояснил он, закончив пение, – просто чтобы показать, как крепко застряло у меня в мозгу это чудовищное предложение. Восемь лет, то пропадая, то возникая, его бессмыслица изводила меня. Естественно, я просмотрел все очевидные источники, где говорилось о Евпомпе. В них он, естественно, значился: александрийский художник, которого сохранил для вечности какой-то жалкий писателишка в каком-то еще более жалком анекдотишке, который я уже забыл начисто. Во всяком случае, он не имел никакого отношения к возвеличиванию живописи числами. Давным-давно я прекратил поиски как безнадежные. Евпомп остался для меня призрачной фигурой тайны, создателем какого-то безымянного безобразия, даровавшим некое позабытое благо искусству живописи, которым он занимался. Казалось, его историю укутала непроницаемая тьма. И вот вчера я открыл все о нем, и о его живописи, и о его числах. Случайное открытие, а мало сыщется такого, что доставило бы мне большую радость.

Наткнулся я на него, говорю, вчера, когда просматривал том Цилериуса… разумеется, не того Цилериуса, что известен, – быстро добавил он, – иначе сердце из тайны Евпомпа было бы извлечено много лет назад.

– Ну разумеется, – повторил я, – не того Цилериуса, который всем знаком.

– Вот именно, – произнес Эмберлин, всерьез воспринявший мою несерьезность. – Не известного всем Джона Цилериуса-младшего, а старшего Генрикуса Цилериуса, куда менее (хотя, наверное, и незаслуженно) знаменитого, чем его сын. Впрочем, сейчас не время сопоставлять присущие им достоинства. Как бы то ни было, в томе критических диалогов старшего Цилериуса я обнаружил ссылку, о которой, несомненно, шла речь у Джонсона в его записи. (То была, естественно, всего лишь запись для памяти, никогда не предназначавшаяся к публикации, но литературные душеприказчики Джонсона сунули ее в книгу заодно со всеми другими имевшимися посмертными материалами.) «Евпомп числами придал величие искусству живописи» – Цилериус дает весьма обстоятельное описание того, что произошло. Он, должно быть, как я полагаю, нашел источник для такого описания у какого-то писателя, ныне для нас утраченного.

Эмберлин умолк на некоторое время, задумавшись. Утрата труда любого античного писателя наполняла его величайшей скорбью. Я готов поверить, что он и впрямь написал переложение неразысканных книг Петрония. Надеюсь, еще придет день, когда мне будет позволено увидеть, каким Эмберлин представлял себе «Сатирикон» в целом[107]. Он, конечно же, я убежден, воздал Петронию должное – едва ли не чересчур, наверное.

– А что это за история с Евпомпом? – спросил я. – Просто не терпится ее узнать.

Эмберлин глубоко вздохнул и продолжил:

– Повествование Цилериуса весьма убого, но в целом вразумительно и, по-моему, основные моменты случившегося оно освещает. Я передам тебе суть своими словами, это лучше, чем читать его голландскую латынь. Евпомп, стало быть, был одним из самых модных художников-портретистов в Александрии. Заказчиков у него было множество, дело его – несказанно прибыльно. За поясной портрет маслом знаменитые куртизанки отдавали ему то, что зарабатывали за месяц. Он изображал в красках сходство с лицом какого-нибудь купеческого принца в обмен на драгоценнейшие сокровища, какие тот вывез из-за моря. Черные как смоль владыки приезжали за тысячу миль из Эфиопии, чтобы получить миниатюру, написанную на какой-нибудь особо подобранной табличке из слоновой кости, – и расплачивались за нее грузом золота и пряностей, что несли несколько верблюдов. Слава, богатство и почет пришли к художнику, еще когда он был молодым, перед ним, казалось, открывалась невиданная доселе карьера. И вот, совершенно неожиданно, он бросил все: отказывался написать хотя бы еще один портрет. Двери его мастерской были закрыты. И напрасно заказчики, как бы ни были они богаты или знамениты, требовали впустить их, у рабов был твердый приказ: Евпомп не желает видеть никого, кроме самых ему близких.

Эмберлин сделал паузу в рассказе.

– И чем же Евпомп занимался? – задал я вопрос.

– Естественно, он был занят тем, – сказал Эмберлин, – что числами придавал величие искусству живописи. И вот, насколько я смог узнать от Цилериуса, как это все случилось. Он попросту внезапно воспылал любовью к числам. Влюбился по самые уши, любовное наслаждение испытывал от простого счета. Число казалось ему исключительной реальностью, единственным, в чем мог быть уверен человеческий разум. Считать значило заниматься единственно стоящим делом, потому как это было единственное, что вызывало уверенность: ты делаешь правильно. Таким образом, живопись, коль скоро у нее вообще может быть хоть какая-то ценность, должна идти в союзники к реальности – должна, то есть, иметь числовую основу. Идею свою он претворил в практику, создав первую картину в своем новом стиле. То был гигантский холст, покрывавший несколько сотен квадратных футов[108] (у меня сомнений нет, что Евпомп мог бы назвать тебе точную площадь до дюйма), и на нем изобразил беспредельный океан, покрытый, насколько хватало глаз в любом направлении, множеством черных лебедей. Их было тридцать три тысячи, этих черных лебедей, отчетливо выписанных, даже если и обозначенных лишь черными точками на горизонте. Посреди этого океана был остров, на котором стояла более или менее человеческая фигура с тремя глазами, тремя руками и ногами, тремя грудями и тремя пупками. В свинцовом небе смутно догорали три солнца. Больше ничего на картине не было: Цилериус описывает ее в точности. На создание ее Евпомп потратил девять месяцев тяжкого труда. Те немногие счастливцы, кому было позволено увидеть картину, объявили ее непревзойденной, шедевром. Они сплотились вокруг Евпомпа в маленькую школу, называя себя филаритмиками. Могли часами сидеть перед великим творением, созерцая лебедей и пересчитывая их: в соответствии с представлениями филаритмики считать и созерцать было одно и то же.

Следующая картина Евпомпа, где изображался фруктовый сад из одинаковых деревьев, рассаженных пятерками: четыре по углам квадрата и пятое в центре, – было встречено ценителями с меньшим одобрением. В то же время его этюды, запечатлевавшие толпы, ценились более высоко: на них изображенные массы людей располагались группами, которые в точности соответствовали числу и расположению звезд, составлявших наиболее известные созвездия. А потом появилась знаменитая картина с амфитеатром, которая произвела фурор среди филаритмистов. И снова Цилериус дает ее подробное описание. Видны ряд за рядом места, занятые странными циклопическими фигурами. На каждом ряду умещается людей больше, чем на ряду под ним, и количество возрастает в сложной, но постоянной прогрессии. У всех рассевшихся в амфитеатре фигур один-единственный глаз, громадный и ярко высвеченный, торчащий посреди лба, и все эти тысячи единственных глаз прикованы (с грозным, устрашающим вниманием) к похожему на карлика существу, жалко съежившемуся на арене… Он один среди этого множества, у кого два глаза.

Все бы отдал, чтобы увидеть эту картину, – прибавил Эмберлин, помолчав. – Колорит, видишь ли… Цилериус даже намека не дает, но я тем не менее почти уверен, что преобладающим должен быть жгучий кирпично-красный: красный гранит амфитеатра, заполненного облаченными в красные одежды, резко очерчен неумолимо голубым небом.

– Глаза у них должны быть зелеными, – предположил я.

Эмберлин прикрыл глаза, представляя себе это зрелище, и медленно, будто одолевая сомнение, склонил голову в знак согласия.

– До сих пор, – вновь заговорил Эмберлин после долгой паузы, – повествование Цилериуса было весьма ясным. Зато его описания более поздней филаритмической живописи становятся чрезвычайно смутными: сомневаюсь, чтоб он хоть что-нибудь в ней понимал. Я передам тебе тот смысл, какой мне удалось извлечь из его хаоса. Евпомпу, по-видимому, в конце концов надоело живописать просто число предметов. Теперь ему хотелось изобразить самое Число. И тут он задумал план, как представить видимыми основополагающие идеи жизни посредством тех самых чисто числовых значений, к которым, как он полагал, они в конечном счете должны свестись. Цилериус пишет нечто туманное по поводу картины Эроса, которая, вероятно, состояла из чередования перемежающихся плоскостей. Воображение Евпомпа, по-видимому, находилось едва ли не всецело под влиянием различных диалогов Сократа о природе общих представлений, и он сделал к ним серию иллюстраций в том же самом арифметическом стиле. Наконец, у Цилериуса следует дикое описание последней из всех написанных Евпомпом картин. Я в нем мало что понял. Тема произведения по крайней мере указана четко: на нем изображалось Чистое Число, или Бог и Вселенная, или как только тебе будет угодно назвать эту привлекательно бессодержательную идею всеобщности. То была картина космоса, видимого, насколько я представляю, через, пожалуй, неоплатоническую камеру-обскуру: очень четко и в уменьшенном виде. Цилериус намекает на узор из плоскостей, лучащихся из одной точки света. Сказать правду, у меня нет никаких сомнений, что произведение весьма точно передавало в видимой форме представление о единичном и множественном со всеми промежуточными стадиями его постижения от материи до Fons Deitatis[109]. Впрочем, что толку рассуждать понапрасну, как могла выглядеть эта картина? Бедняга Евпомп сошел с ума еще до того, как полностью завершил ее, и, убив двух почитателей-филаритмиков молотком, сам выбросился из окна и сломал себе шею. Таков его конец, и вот так он придал числами величие – к сожалению, скоротечное – искусству живописи.

Эмберлин умолк. Мы в молчании задумчиво потягивали трубки: бедняга Евпомп!

Это произошло четыре месяца назад, и сегодняшний Эмберлин – убежденный и явно неисправимый филаритмист, преданный Евпомпу всей душой.

Эмберлин так всегда поступал: найденные в книгах идеи воспринимал как руководство к действию – и действовал. Однажды, к примеру, он был практикующим алхимиком и, надо сказать, достиг в этом Великом Искусстве значительного мастерства. Он постигал мнемонику по Бруно[110] и Раймунду Луллию[111] и создал для себя самого модель Луллиевой логической машины в надежде обрести всеобщее знание, которое Великий Просветитель гарантировал всякому, кто станет ею пользоваться. На сей раз это было евпомпианство, и оно захватило его крепко. Я убеждал его, пуская в ход самые жуткие предостережения, какие только мог отыскать в истории. Но все было напрасно.

Вот вам картинка, достойная сожаления: доктор наук Джонсон, послушный тирании евпомпиевых ритуалов, бредет по Флит-стрит, пересчитывая фонарные столбы и камни брусчатки. Он сам, как никто, знал, насколько хрупка грань, отделявшая его от сумасшедшего.

Надо сказать, что к евпомпианцам я причисляю всех играющих в азартные игры, основанные на числах, всех вундеркиндов счета в уме, всех толкователей пророчеств Даниила и Апокалипсиса, ну и еще эльберфельдских коней[112], самых искусных из всех евпомпианцев.

А теперь вот, и Эмберлин примкнул к этой секте, опустившись до уровня считающих животных, недалеких ребятишек и более или менее безумных взрослых. Д-р Джонсон, по крайней мере от рождения, страдал евпомпианским помрачением рассудка, Эмберлин же деятельно и сознательно добивался этого. Мои увещевания, уговоры всех его друзей пока результатов не дают. Напрасно я убеждаю Эмберлина, что считать – это самое легкое дело на свете, что, когда я полностью изнурен, мой мозг, не способный уже ни к какой иной работе, просто считает и подсчитывает, как машина, как эльберфельдский конь. Эмберлин совершенно глух ко всем доводам, он просто улыбается и показывает мне какую-нибудь новую открытую им забаву с числами. Эмберлин ни за что теперь не войдет в выложенную кафельной плиткой ванную, не пересчитав, сколько там рядов плитки от пола до потолка. Он относит к существенным фактам то, что в его ванной тридцать шесть рядов плитки и тридцать два – в моей, тогда как число их одинаково во всех общественных туалетах Холборна. Теперь ему точно известно, сколько понадобится шагов, чтобы дойти из одной точки Лондона до любой другой. Я уже перестал ходить с ним на прогулки. На меня все время угнетающе действовал его сосредоточенный взгляд, когда он считал шаги.

Да и вечера у него стали проходить в глубочайшей грусти: разговор, как бы хорошо ни начинался, постоянно начинает крутиться вокруг все той же тошнотворной темы. Мы никуда не можем податься от чисел: Евпомп преследует нас неотступно. И ведь дело обстоит не так, будто мы математики и можем обсуждать всякие интересные или значимые задачки. Нет, никто из нас не математик, и меньше всего – Эмберлин. Эмберлину по душе разговоры о таких вещах, как числовая значимость Троицы, об огромной важности того, что она суть три в одном, не забывая при этом еще большей важности, что она есть един в трех. Ему нравится снабжать нас данными о скорости света или быстроте роста ногтей на пальцах. Он обожает порассуждать о природе нечетных и четных чисел. И, похоже, даже не представляет себе, насколько сильно он изменился к худшему. Его радует это всецело поглощающее увлечение. Так и кажется, что на его рассудок обрушалась какая-то умственная проказа.

Пройдет еще годик или около того, твержу я Эмберлину, и ему окажется почти по плечу состязаться со считающими конями на их собственном поле. Он утратит всяческие следы разумности, зато выучится извлекать кубические корни в уме. Мне приходит в голову, что причина, по которой Евпомп убил себя, не в том, что он сошел с ума, напротив, это случилось потому, что он оказался – на время – в здравом уме. Он много лет был сумасшедшим, а потом вдруг самоуспокоенность идиота озарилась вспышкой разумности. В мгновенно воссиявшем свете он увидел, в какие бездны слабоумия погрузился. Увидел – и понял, весь проникся ужасом, прискорбная бессмыслица положения повергла его в отчаяние. Он мужественно отстоял Евпомпа от евпомпианства, человечность от филаритмики. Мне величайшее удовольствие доставляет мысль, что он, прежде чем умереть самому, избавил мир от двоих из этой гнусной шайки.

Счастливые семейства

[113]

Действие происходит в оранжерее. Очертания буйно цветущих тропических растений вырисовываются в зеленоватой аквариумной полутьме, местами пронзаемой причудливым розовым светом китайских фонариков, которые свисают с потолка и с веток деревьев. Через дверь бального зала в левой части сцены льется теплое желтое сияние. За стеклянной стеной в глубине сцены виднеется черно-белый лунный пейзаж: снежный простор, расчерченный угольно-черными силуэтами изгородей и деревьев. Снаружи холод и смерть, но внутри оранжереи, наполненной жаркими испарениями, пульсирует тропическая жизнь. Громоздятся фантастические деревья, орхидеи всех сортов, ползучие растения, извивающиеся, как змеи. Пространство густо заросло уродливыми цветами, похожими на пауков в банках или на гнойные раны, цветами с глазами и языками, с подвижными чуткими щупальцами, с грудями, с зубами, с пятнистой кожей.

Из бального зала доносятся звуки вальса. Под эту медленную мягкую музыку торжественно входят двумя параллельными рядами две семьи, возглавляемые мистером Астоном Дж. Тирреллом и мисс Топси Геррик.

Предводитель семейства Тирреллов – пожалуй, несколько излишне рафинированный молодой человек, писатель. У него довольно длинные темные волосы и подвижное лицо с красивыми четкими чертами (разве что подбородок немного слабоват). Изысканные модуляции голоса – явное следствие обучения в одном из двух великих университетов Англии. В дальнейшем мы будем называть мистера Тиррелла просто Астоном. Мисс Топси, главе семейства Герриков, не исполнилось еще и двадцати лет. Ее густые гладкие светлые волосы, остриженные коротко, как у пажа, едва прикрывают уши. Тонкостью стана и длиною ног она тоже похожа на мальчика, но вместе с тем женственна и в высшей степени привлекательна. Мисс Топси прелестно рисует и поет негромким чистым голоском, который выворачивает сердце наизнанку и вызывает сладкое ноющее чувство в кишках. Хорошо образованна: знакома с большей частью лучших книг на трех языках (если не читала их сама, то слышала о них), кое-что смыслит в экономике и в учении Фрейда.

Топси и Астон, только что оттанцевавшие, входят в оранжерею рука об руку, волоча за собой нелепых кукол-двойников. Садятся на скамью, стоящую на середине сцены под сводом зеленой беседки, увешанной гирляндами сказочных цветов. Остальные члены обеих семей прячутся в тропических сумерках на заднем плане.

Астон выдвигает свою куклу вперед и заставляет говорить, открывая ей рот и двигая ее руками и ногами при помощи потайных рычажков.

Кукла Астона. Паркет сегодня натерт превосходно!

Кукла Топси. Да, чистый лед, не правда ли? И оркестр хорош.

Кукла Астона. О да, оркестр очень хорош.

Кукла Топси. В обеденное время они, знаете ли, играют в «Некрополе».

Кукла Астона. В самом деле?

Долгое неловкое молчание. Из-под высокого твангового дерева[114] появляется фигура Кейна Вашингтона Тиррелла, чернокожего брата Астона. Вынужден с прискорбием заметить, что в Тирреллах есть примесь негритянской крови и Кейн по прихоти законов Менделя оказался отброшен назад, к чистейшему ямайскому типу. Имеет плотное телосложение, лицо лоснится от жира. Уголки глаз белы, как эмаль, улыбка сияет, как золоченая слоновая кость. На нем безукоризненный вечерний костюм, на животе лента с побрякивающими печатями[115]. Ходит пузом вперед, широко расставляя ноги и прогибаясь в спине, словно бы под тяжестью сценического одеяния времен Аристофана. Улыбаясь и похлопывая себя по жилетке, начинает вышагивать туда-сюда перед парой, сидящей на скамейке.

Кейн. Что за волосы! Ням-ням! А шейка! А тело! Какое стройное! Как красиво двигается! Ням-ням! (Подходит к Астону и шепчет ему на ухо.) А? А? А?

Астон. Уйди, свинья. Убирайся. (Заслоняется куклой, как щитом. Кейн в смущении удаляется.)

Кукла Астона. Попадались ли вам в последнее время какие-нибудь занятные романы?

Топси (поверх головы своей куклы). Нет, романов я не читаю. Они в большинстве своем ужасны, не так ли?

Астон (с воодушевлением). Великолепно! Я тоже не читаю романов. Только пишу их иногда, вот и все.

Топси и Астон бросают своих кукол, и те, упав в объятия друг друга, обмякают с предсмертным вздохом.

Топси. Вы пишете? Не знала…

Астон. О, я предпочел бы, чтобы вы никогда об этом и не узнали. Вам незачем читать мои сочинения. Они все кошмарны. Хотя кусок хлеба, знаете ли, приносят. Но скажите мне, что же вы в таком случае читаете?

Топси. Большей частью книги по истории и философии, а еще кое-что из критики и статьи по психологии. Ну и много стихов.

Астон. Моя дорогая юная леди! Как это чудесно, как нежданно восхитительно!

Появляется Кейн с сэром Джеспером – третьим братом, более бледной, худощавой, мрачной и аристократической копией Астона.

Кейн. Ням-ням-ням…

Сэр Джеспер. Как ты это хорошо сказал, Астон! Прямо как герой Генри Джеймса. «Моя дорогая юная леди…» – можно подумать, ты по меньшей мере лет на сорок ее старше. А причудливая старосветскость этого «нежданно восхитительно»! Потрясающе. Никогда не слышал, чтобы ты открывал партию таким гамбитом, хотя что-то подобное, безусловно, было. (Кейну.) Какой ты мерзкий, Кейн, когда вот так вот скалишь зубы!

Кейн. Ням-ням-ням.

Астон и Топси с интересом разговаривают о книгах. Два брата, так и не дождавшись, чтобы на них обратили внимание, возвращаются под сень своего твангового дерева. Между тем за спиной у Топси уже некоторое время маячит Белль Геррик. Ее миловидность очевиднее, чем у сестры. Она пышногруда, смеющийся рот пухл и красен. Не сумев завладеть вниманием Топси, Белль оборачивается и кричит: «Хенрика!» Из-за мохнатого, как нога мамонта, ствола дерева кадапу (листья пурпурные, цветы огненные) высовывается бледное лицо с удивленно расширенными глазами. Это младшая сестра Топси, Хенрика. На ней белое муслиновое платьице, отделанное голубыми лентами.

Хенрика (на цыпочках выходит вперед). Я здесь. Что такое? Этот человек немножко напугал меня. Но кажется, на самом деле он милый и кроткий, правда?

Белль. Ну разумеется! Какая ты глупая гусыня, что пряталась!

Хенрика. По-моему, он человек добрый, спокойный и учтивый. И такой умный!

Белль. А какие славные руки! (Подходит к Топси и шепчет ей на ухо). Волосы лезут тебе в глаза, дорогая. Откинь их красиво, как ты умеешь. (Топси встряхивает головой, и мягкий золотистый колокол ее прически гибко колышется возле ушей.) Вот так!

Кейн (совершает прыжок и приземляется на широко расставленные согнутые ноги, упершись руками в колени). О ням-ням!

Астон. О, как грациозно! Это движение, словно па виртуозного танцора, заставляет сердце замереть от удивления и удовольствия.

Сэр Джеспер. Красиво, не правда ли? Испытываешь наслаждение чисто эстетическое и эстетически чистое. Послушай Кейна.

Астон (обращаясь к Топси). А сами вы когда-нибудь писали? Уверен, вам стоит попробовать.

Сэр Джеспер. Да-да, мы уверены, что непременно стоит. А, Кейн?

Топси. Хм, в разное время я пробовала себя в поэзии. Вернее, сочинила несколько плохих стихов.

Астон. Неужели? И о чем же они, позвольте спросить?

Топси. Ну… (колеблется) о разном, знаете ли. (Довольно нервозно обмахивается.)

Белль (наклоняется через плечо Топси и говорит Астону). Главным образом про Любовь (сладострастно тянет последний слог).

Кейн. О, харашо, чертовски харашо! (В моменты эмоционального возбуждения от его манер и речи сильнее обычного веет старой плантацией.) Видал ее лицо?

Белль (медленно и торжественно повторяет). Главным образом про любовь.

Хенрика. Ах, ах! (Закрывает лицо руками.) Как ты можешь! Я вся дрожу! (Снова прячется за деревом кадапу).

Астон (очень серьезно и вдумчиво). Вот как? Это чрезвычайно интересно. Я бы хотел, чтобы вы как-нибудь дали мне почитать ваши стихи.

Сэр Джеспер. Мы такое любим, правда, Астон? Помнишь миссис Таулер? Прехорошенькая была. И когда мы разбирали ее сочинения…

Астон. Миссис Таулер… (Его передергивает, как будто он прикоснулся к чему-то мягкому и гадкому). Ах, Джеспер, прекрати!

Сэр Джеспер. Милая миссис Таулер! Мы очень благосклонно отозвались о ее стихах, верно? Помнишь вот это:

Моя любовь – лилея на златом бокале,

В саду мечты цветок сей бережно храним.

Он не затем расцвел, чтобы его сорвали,

Он создан для того, чтоб любовались им.

Помнится, даже Кейна это позабавило.

Астон. Миссис Таулер! Боже мой! Но это же совсем другое! Эта девушка, в самом деле, интересна мне.

Сэр Джеспер. О да, понимаю. И тебе, Кейн, она тоже интересна, не так ли?

Кейн (исполняет несколько движений негритянского танца кекуок и поет). О моя сладкая, о моя сладкая!

Астон. Но говорю же тебе: это совсем другое.

Сэр Джеспер. Ну конечно, другое. Любому ослу сразу видно. Я уже согласился с тобой.

Астон (к Топси). Так вы покажете мне ваши стихи? Я бы очень хотел их видеть.

Топси (в сильном смущении). Ах нет, не могу. Вы ведь профессиональный литератор…

Хенрика (из-за дерева кадапу). Ты не должна ему показывать! Ведь многие из них на самом-то деле мои!

Белль. Вздор! (Наклоняется и двигает ногу Топси так, что обтянутая белым чулком икра превосходной формы выглядывает из-под платья чуть больше прежнего.) Поправь подол, моя милая. Ты выглядишь неприлично.

Кейн (поднося к глазу монокль). О ням-ням, сладкая! Поедем в Диксиленд!

Сэр Джеспер. Хм… Этот жест кажется не совсем бессознательным, ты не находишь?

Астон. Но ведь и профессиональные литераторы – тоже люди, моя дорогая юная леди. Вероятно, я мог бы помочь вам в вашем сочинительстве.

Топси. Вы ужасно добры, мистер Тиррелл.

Хенрика. О, не показывай их ему! Я не хочу, чтобы он их видел. Не показывай.

Астон (с тяжеловесным шармом). Мне всегда бывает чрезвычайно интересно слышать о том, как молодежь – надеюсь, вы не обидитесь на меня за то, что я причисляю вас к молодежи… – как молодежь пробует свои силы в писательстве. Одна из важнейших обязанностей моего поколения – поддерживать и направлять молодых. Этим мы можем сослужить Искусству великую службу.

Сэр Джеспер. Если память мне не изменяет, именно так я всегда и говорил миссис Таулер.

Топси. Не могу передать вам, мистер Тиррелл, как это приятно, когда твой труд воспринимают всерьез. Я вам очень признательна. Так значит, я могу послать на ваш адрес мои скромные опыты?

Кейн танцует степ под яростное щелканье пары костей[116].

Сэр Джеспер. Поздравляю, Астон! Блестящий стратегический ход!

Белль. Интересно, что же он сделает теперь? Как волнительно! Топси, вскинь голову еще раз. Да, так. Ах, вот бы что-нибудь произошло!

Хенрика. Зачем же ты, Топси?! Нет, ты не должна посылать ему моих стихотворений!

Белль. Ты же сама только сейчас сказала, что он мил.

Хенрика. Ну да, он мил, не отрицаю. И все-таки, согласись, он мужчина. Я не хочу, чтобы он их видел.

Топси (твердо). Ты ведешь себя просто глупо, Хенрика. Мистер Тиррелл – выдающийся литератор, и он был настолько любезен, что поинтересовался моей работой. Его советы будут мне очень полезны.

Белль. Конечно, будут. И глаза у него такие очаровательные! (Пауза. Звуки, которые до сих пор едва доносились из бального зала, становятся громче. Играют вальс – бархатистый, густой и мягкий, как сливки.) Какая восхитительная музыка! Хенрика, давай потанцуем. (Обнимает сестру за талию и начинает вальсировать.)

Хенрика сначала перебирает ногами неохотно, но постепенно ритм все больше захватывает ее, и наконец она, словно бы войдя в транс, превращается в живой и зримый символ вальса: веки полуопущены, движения исполнены истомы. Астон и Топси, откинувшись на спинку скамейки, лениво отбивают такт руками. Кейн в экстазе раскачивается и вращается, исполняя свою собственную неподражаемую версию танца.

Сэр Джеспер (наблюдавший эту сцену с улыбкой). Какая милая картинка! «Чары музыки…»[117]

Хенрика (почти угасшим голосом). О Белль, Белль, я вечно могла бы так танцевать. Я как будто бы пьяна.

Топси (Астону). Приятная мелодия!

Астон. В самом деле. Она называется, если не ошибаюсь, «Грезы желания».

Белль. До чего прелестное название!

Топси. Здешние цветы чудесны.

Астон. Так идемте поглядим на них. (Встают и начинают бродить по оранжерее. При их приближении цветы загораются: внутри каждого бутона электрический шарик.) Вот этот лиловый с глазами – асафетида. Не наклоняйтесь к ней, она пахнет паленой плотью. А вот суматранский циприпедиум – единственный в мире цветок-людоед. Обратите внимание на два ряда его зубов. (Подносит к цветку палочку, и тот мгновенно захлопывает пасть, как капкан.) Подлая зверюга! Это цветки твангового дерева. Они похожи на лиловую губку. Если их сжать, сочится кровь. Это ионезия – спрут растительного мира. В каждой из ее восьми ног жало, способное убить лошадь. А теперь мы дошли до самого интересного и поучительного: пачули являют нам ярчайший пример структурных изменений организма в ходе эволюции. Видел бы это Дарвин! Вы, наверное, слышали о том, что некоторые растения трансформируются ради удобства опыления пчелами, бабочками, пауками и другими насекомыми? Так вот, этот цветок, произрастающий в лесах Гватемалы, может опыляться только английскими исследователями. Посмотрите на его строение: из плоского основания растет пестик, над ним нависает носик изогнутой, как арка, трубки. По обе стороны от щели глубиной примерно в три четверти дюйма различимы мясистые половины чашевидного тела. Английскому путешественнику это растение напоминает автоматы на железнодорожных станциях – те, что за один пенни выдают капельку духов. Повинуясь силе привычки, он достает из кармана монетку и погружает ее в отверстие. Результат не заставляет себя ждать: из носика тут же вырывается струя пахучей пыльцы, которая, попадая на пестик, оплодотворяет цветок. Ну разве не чудо? А кто-то еще отрицает существование Бога! Несчастные глупцы!

Топси. Восхитительно! (Нюхает.) Какой приятный запах!

Астон. Чистейшие пачули.

Белль. До чего сладостный аромат! Ах, моя дорогая… (Блаженно закрывает глаза.)

Хенрика (одурманенно). Сладостно… ладостно…

Сэр Джеспер. Мне тоже нравятся эти до-вольно-таки вульгарные благовония. Уж очень замечательный эффект они производят.

Астон. Вот леопардовый цветок. Взгляните на его пятнистые лепестки и на шипы, напоминающие агатовые когти. А вот алокузия-алокузия кантатрикс. Ее обнаружил Гумбольдт во время второй экспедиции в амазонские джунгли. Если погладить горло этого цветка в нужном месте, он запоет, как соловей. Позвольте, я покажу. (Берет Топси за запястье и подносит ее руку к пульсирующей шее гигантского цветка, имеющего форму граммофонного раструба. Алокузия начинает петь голосом Карузо.)

Кейн. О, ням-ням! Какая ручка! О моя сладкая! (Проводит по руке Топси толстым черным пальцем.)

Топси. Замечательный цветок!

Белль. Хотела бы я знать, случайно ли он погладил мою руку или же нарочно.

Хенрика (слегка вздрагивая). Он меня касается, он меня касается! Но я отчего-то такая сонная, что не могу пошевелиться.

Топси (переходит к следующему цветку, Белль не позволяет ей сразу высвободить руку). А вот у этого запах любопытный!

Астон. Осторожно, осторожно! Этот цветок выделяет хлороформ.

Топси. Ах, у меня кружится голова, я чувствую слабость. Этот запах и жара… (Едва не падает. Астон ее поддерживает.)

Астон. Бедное дитя!

Кейн. Детка бедняга! Детка бедняга! (Увивается вокруг Топси, почти касаясь ее ладонями и трясясь от возбуждения. Глаза, сияющие белизной, уродливо выкатились.)

Астон. Открою дверь. От свежего воздуха вам станет лучше. (Распахивает дверь оранжереи, правой рукой все еще поддерживая Топси.)

Слышится устрашающий свист ветра. В помещение врывается снег. Цветы издают пронзительные вопли ярости и ужаса, их огоньки неистово мигают. Некоторые, совершенно почернев, падают на пол и корчатся в агонии. Цветок-спрут размахивает щупальцами, из бутонов твангума каплет кровь. Листья всех деревьев задевают друг о друга, производя резкое шуршание.

Топси (слабым голосом). Спасибо, так лучше.

Астон (закрывая дверь). Бедное дитя! Идемте снова сядем. Хлороформный цветок действительно опасен. (Растроганно ведет ее к скамейке.)

Кейн (воинственно пляшет вокруг сидящей пары). Детка бедняга, детка бедняга! Ням-ням-ням!

Сэр Джеспер. Глядя на вас, в тысячный раз убеждаешься, как это небезопасно – играть доброго самаритянина по отношению к страдающему лицу противоположного пола. Даже наш славный Кейн едва не плачет от жалости.

Белль. О, знать бы, что сейчас случится! Как волнительно! Я рада, что Хенрика уснула.

Топси. Это было глупо с моей стороны – вдруг так ослабеть.

Астон. Мне следовало вовремя предупредить вас о хлороформе.

Белль. Какое приятное чувство! Я словно бы принимаю горячую ванну с вербеной и солью. Тело до того расслаблено, что едва хватает сил пошевелиться, но мне так хорошо!

Астон. Как вы теперь себя чувствуете? Боюсь, вы очень бледны. Бедное дитя!

Кейн. Детка бедняга! Детка бедняга!

Сэр Джеспер. Я немного смыслю в таких вещах, но, по-моему, дорогой Астон, настал самый подходящий момент.

Астон. Мне так жаль! Ах вы бедненькая… (Очень осторожно целует ее в лоб.)

Белль. А-а-ах…

Хенрика. Ой! Он поцеловал меня. Но он такой добрый и милый, такой добрый и милый! (Пошевелившись, снова впадает в сонный транс.)

Кейн. Детка бедняга! Детка бедняга! (Наклоняется через плечо Астона и начинает грубо целовать безвольно разомкнутые губы Топси.)

Она открывает глаза, видит черное лоснящееся лицо, зубы из слоновой кости с позолотой, толстогубый розовый рот и эмалевые белки выпученных глаз. Кричит. Хенрика, встрепенувшись, тоже принимается кричать. Топси соскальзывает на пол. Кейн и Астон остаются лицом к лицу с Хенрикой. Она бледна, как смерть, полные ужаса глаза широко раскрыты. Дрожит всем телом.

Астон (отталкивает Кейна, тот опрокидывается на спину). О, простите меня (падая на колени перед жалкой фигурой Хенрики), простите! Я животное! Не знаю, о чем я только думал, когда осмелился на такое!

Сэр Джеспер. Мой милый мальчик, боюсь, вы с Кейном слишком хорошо знаете, о чем вы думали. Слишком хорошо…

Астон. Сможете ли вы меня извинить? Сам я себя извинить не могу.

Хенрика. Ах, вы сделали мне больно, вы напугали меня. Я не в силах это терпеть. (Плачет.)

Астон. О боже! О боже! (У него на глазах тоже появляются слезы. Берет руку Хенрики и начинает целовать.) Мне так жаль, так жаль!

Сэр Джеспер. Если будешь недостаточно осторожен, Астон, тебе опять придется иметь дело с Кейном.

Кейн уже встал и крадется к паре, стоящей посреди оранжереи.

Астон (оборачиваясь). Кейн, скотина, пошел вон! (Кейн отползает.) О, простите ли вы меня за мою свинскую выходку? Что мне сделать, чтобы вы меня простили?

Топси (придя в себя, поднимается и оттесняет Хенрику на задний план). Благодарю вас. Все в порядке. Думаю, будет лучше, если мы больше ни слова не скажем об этом. Забудем случившееся.

Астон. Так значит, вы меня прощаете?

Топси. Конечно, конечно. Пожалуйста, встаньте, мистер Тиррелл.

Астон (поднимаясь). Ума не приложу, как я мог вдруг превратиться в такое животное.

Топси (холодно). Кажется, мы договорились больше не упоминать об этом инциденте.

Молчание.

Сэр Джеспер. Ну что, Астон? Было довольно забавно.

Белль. Напрасно, Топси, ты обошлась с ним так холодно. Бедный молодой человек! Он в самом деле раскаивается. Это сразу заметно.

Хенрика. Но ты видела то ужасное лицо? (Содрогается и закрывает глаза рукой.)

Астон (подбирает свою куклу и манипулирует ею). Здесь очень жарко, не правда ли? Не вернуться ли нам в танцевальный зал?

Топси (тоже подбирает свою куклу). Да, давайте вернемся.

Кукла Астона. Что это играют? Кажется, «Розы Пикардии»?

Кукла Топси. Полагаю, да. Оркестр очень хорош, вы не находите?

Кукла Астона. Да. В обеденное время они играют в «Некрополе». (Джесперу.) О господи, какой же я осел! Совсем забыл! Ведь она сама мне это говорила, когда мы вошли.

Кукла Топси. В «Некрополе»? В самом деле?

Кукла Астона. Оркестр очень хорош и паркет тоже.

Кукла Топси. Да, пол натерт превосходно, не правда ли? Совсем как стекло…

Выходят. За ними следуют члены их семей. Белль поддерживает Хенрику, все еще очень слабую после пережитого потрясения.

Белль. Как это было волнительно! Правда, Хенрика?

Хенрика. Ах, было ужасно! Ужасно! О это лицо…

Кейн, подавленный, молча следует за Астоном. Сэр Джеспер замыкает шествие. Его физиономия выражает свойственную ему немного скучающую насмешливость. Зажигает сигарету.

Сэр Джеспер. Чудесный вечер, чудесный вечер… Теперь, когда он окончен, я и не знаю, был ли он вообще.

Выходит. В оранжерее становится пусто. Вспыхивают пестики цветков. Глаза асафетиды важно моргают. Листья дрожат, раскачиваются и шуршат. Кое-кто из цветов потихоньку усмехается, а алокузия, иронически присвистнув, напоследок громко и по-восточному смачно икает.

Занавес медленно опускается.

Кинфия

[118]

Когда (лет эдак через пятьдесят) внуки спросят меня, что я делал в Оксфорде в те далекие времена наступавшего чудовищного нашего века, я оглянусь, всматриваясь во все более необозримую бездну времени, и (с совершенно чистой совестью) поведаю им, что никогда меньше восьми часов в день не работал, что проявлял живой интерес к общественной деятельности и что кофе был самым крепким напитком, каким я себя взбадривал. А они (весьма справедливо) спросят… впрочем, надеюсь, это до моих ушей не дойдет. Вот почему я намереваюсь как можно скорее засесть за мемуары, до того, как успею все перезабыть, с тем чтобы, имея правдивое свидетельство перед глазами, во времени грядущем я никогда не оказался способен (сознательно или неосознанно) рассказывать враки о самом себе.

В данный момент у меня нет времени писать полный отчет о том решающем этапе в истории моей жизни. А потому должен довольствоваться описанием одного-единственного случая из времен моей учебы в университете. Его я выбрал потому, что он занимателен и одновременно целиком отвечает духу оксфордской жизни накануне войны.

Мой приятель Лайкэм заработал себе оплаченное обучение в колледже Толстонога[119]. В этом парне сочетались кровь (он невероятно гордился своим англосаксонским происхождением и тем, что его фамилия образована от староанглийского слова «lycam», означавшего «труп») и мозги. Вкусы у него были чудаковатые, привычки – прискорбные, круг познаний – неохватный. Поскольку ныне он покойник, то о его нраве я больше ничего говорить не стану.

Продолжаю рассказ о том случае. Однажды вечером, как то у меня было заведено, я зашел к нему в его обитель у Толстонога. Было самое начало десятого: когда я взбирался по лестнице, колокол Большой Том еще гудел.

In Thomae laude

Resonto bim bam sine fraude[120], —

как некогда гласила прелестная в своей глупости присказка, и в этот вечер колокол был верен ей, оглашая все вокруг глубочайшим басом своих напористых «бим-бом-бим-бом», которые составляли поразительно неблагозвучный фон для звуков неистовой игры на гитаре, доносившихся из комнаты Лайкэма. По тому, как яростно рвал он струны, я понял, что произошло нечто, не идущее ни в какое сравнение с обычными для него катаклизмами, поскольку милосердию было угодно, чтобы Лайкэм касался гитары только в моменты величайшего душевного волнения.

Я вошел в комнату, зажав ладонями уши.

– Ради Бога… – взмолился я. В раскрытое окно лился бас-профундо Тома в ми-бемоль, расходившийся волнами полутонов и обертонов, тогда как гитара визгливо тараторила в чистом ре. Лайкэм рассмеялся, отшвырнул гитару на кушетку с таким неистовством, что все струны разом издали дрожащий стон, и бросился мне навстречу. Сердечно (и довольно болезненно) хлопнул меня по плечу, все лицо его просто светилось радостью и волнением.

Я способен сочувствовать людской боли, но не людскому довольству. В чужом счастье есть нечто до странности скучное.

– С тебя пот градом льет, – холодно заметил я.

Лайкэм отерся, но по-прежнему лыбился во весь рот.

– Ну, и что же на сей раз? – спросил я. – У тебя опять предсвадебная помолвка?

Лайкэма прямо-таки распирало от восторженной радости человека, который наконец-то обрел возможность снять с себя бремя гнетущей тайны. В ответ он выкрикнул:

– Куда лучше, чем это!

Я застонал.

– Полагаю, какой-нибудь амурчик, более неказистый, чем обычно. – Я знал, что за день до этого приятель мой побывал в Лондоне: настоятельная необходимость посетить зубного врача явилась оправданием того, что пришлось остаться там на ночь.

– Давай без грубостей, – произнес Лайкэм с каким-то нервическим смешком, который подтвердил, что мои подозрения весьма и весьма основательны.

– Что ж, послушаем про прелестницу Флосси, или Эффи, или… каким бы именем ее ни нарекли, – смиренно согласился я.

– Я говорю тебе: она богиня.

– Богиня благоразумия, я полагаю.

– Просто богиня, – не унимался Лайкэм, – самое чудесное существо, какое я только видел. Необычайно то, – прибавил он доверительно и со злонамеренной гордостью, – что сам я, выходит, своего рода бог.

– Палисадников. Впрочем, давай-ка обратимся к фактам.

– Я расскажу тебе все как есть. Было так. Вчера вечером я был в городе, ты знаешь, и пошел посмотреть первоклассную пьесу, которую поставили на Принц-Консорт[121]. Такое оригинальное сочетание мелодрамы и проблемной пьесы, которая пробирает тебя до самых костей и одновременно внушает добродетельное чувство, будто ты посмотрел нечто серьезное. Так вот, я закатился довольно поздно, заранее обеспечив себе прелестное местечко в первом ряду бельэтажа. Протопал через публику и мельком заметил сидевшую рядом девушку, перед которой я извинялся за то, что отдавил ей ногу. Весь первый акт у меня о ней и мысли не было. В антракте, когда снова дали свет, я стал обозревать окрестности в целом, и тут мне открылось: рядом со мной сидела богиня. Стоит только на нее взглянуть, и сразу поймешь: богиня. Она была совершенно неправдоподобно прекрасна: довольно бледна, безупречна и стройна и одновременно весьма величественна. Я не в силах описать ее, она попросту совершенство – и больше тут ничего не скажешь.

– Совершенство, – повторил я. – Но такими же были и все остальные.

– Дурак! – нетерпеливо отозвался Лайкэм. – Все остальные были просто, черт побери, женщинами. Эта же – богиня, говорю я тебе. И не перебивай меня больше. Так смотрю я, дивясь, на ее профиль, а она поворачивает голову и смотрит прямо на меня. В жизни своей не видел ничего более восхитительного – я едва рассудка не лишился. Наши глаза встретились…

– Что за жуткое выражение, прямо из романа! – постарался образумить я его.

– Ничего не могу поделать: другого слова не найти. Наши глаза действительно встретились и мы оба одновременно влюбились.

– Говори за себя.

– Я видел это в ее глазах. Ладно, идем дальше. Мы несколько раз посмотрели друг на друга во время первого антракта, потом начался второй акт. Во время действия я – совершенно случайно – уронил на пол программку и, нагнувшись поднять ее, коснулся руки богини. Вот. Явно ничего больше не оставалось сделать, как взять ее руку в свою.

– И что она сделала?

– Ничего. Мы вот так и просидели весь остаток акта, восторженно счастливые и…

– И тихо покрывая по́том одну ладонь от другой. Известно в точности, так что это мы можем пропустить. Дальше.

– Конечно же, тебе и в малейшей степени ничего не известно: ты никогда не держал богиню за руку. Когда свет опять зажегся, я неохотно отпустил ее руку, мне не по себе было от мысли, что нечестивая толпа увидит нас, и, не найдя ничего лучшего сказать, я спросил, действительно ли она и на самом деле богиня. Она сказала, что вопрос мой забавен, поскольку она все сидит и гадает, что я за бог. Ну, тут мы оба в один голос: как это невероятно! И я сказал, что уверен, что она богиня, и она сказала, что убеждена, что я бог, и я купил шоколадок, и начался третий акт. Теперь, коль скоро это мелодрама, то в третьем акте, конечно же, есть сцены убийства и грабежа, во время которых гасят весь свет. И в тот волнующий момент полной темноты я почувствовал на своей щеке ее поцелуй.

– Мне показалось, ты сказал, что она непорочна.

– Такая она и была: абсолютная, льдистая непорочность, – только сделана богиня была из пламенеющего льда, если ты меня понимаешь. Она была непорочно страстной – именно такое сочетание и ожидаешь найти в богине. Признаюсь, я обалдел, когда она поцеловала меня, но с безграничным самообладанием я ответил ей тем же – поцеловал в губы. Тут убийство завершилось и снова дали свет. Больше ничего особенного не произошло до самого конца спектакля, когда я помог ей надеть пальто и мы вышли вместе, как будто то была самая очевидная вещь на всем белом свете, и сели в такси. Я попросил водителя отвезти нас куда-нибудь, где можно поужинать, он туда нас и отвез.

– Не без объятий в пути?

– Да, не без определенного рода объятий.

– И все время страстно непорочна?

– И все время страстно непорочна.

– Давай дальше.

– Так вот, мы поужинали… решительно олимпийская трапеза: нектар, амброзия и пожатья рук украдкой. С каждым мгновением она становилась все чудесней и чудесней. Боже мой, видел бы ты ее глаза! В их глубине, казалось, вся душа горела, словно огонь под морской водою…

– Для повествования, – перебил я его, – эпический или героический стиль вообще-то подходит больше, нежели лирический.

– Ладно, я и говорю, мы поужинали, а после этого память моя обращается в своего рода обжигающий туман.

– Давай-ка поспешим откинуть неизбежную вуаль. Как ее зовут?

Лайкэм признался, что не знает: она ведь богиней была, так, в сущности, не было никакого проку от ее земного имени. Как же он намеревался снова отыскать ее? Он об этом не думал, но знал: так или иначе она объявится. Я сказал ему, что он дурак, и спросил, а какой именно, по его мнению, богиней она была и какой именно бог он сам.

– Мы говорили об этом, – признался он. – Сначала мы подумали об Аресе и Афродите, только она не была Афродитой, какой я ее себе представляю, и я не считаю, что сам очень уж похож на Ареса.

Он задумчиво посмотрелся в венецианское зеркало, висевшее над камином. Смотрелся Лайкэм самодовольно, поскольку весьма носился со своей внешностью, которая на самом-то деле вызывала отвращение с первого взгляда, однако, если хватало сил взглянуть еще разок, представала в какой-то необычной и пленительной в своем уродстве красоте. Будь у него борода, вполне мог бы сойти за Сократа. Но Арес!.. Нет, Аресом он точно не был.

– Наверное, ты Гефест, – предположил я, но мысль моя была встречена холодно.

Уверен ли он, что она богиня? Не может она быть просто нимфой какой-нибудь? Европой, например. Лайкэм с негодованием отверг напрашивавшееся предположение, что он – бык, а заодно и слышать не хотел о себе как о лебеде или золотом дожде. Вообще-то, считал он, может так быть, что он Аполлон, а она Дафна, возродившаяся из своего растительного состояния[122]. И хотя я от души смеялся, представляя себе его Фебом Аполлоном, Лайкэм все решительнее и решительнее проникался этой идеей. Чем больше он думал об этом, тем больше ему казалось вероятным, что его нимфа с ее пламенеющей холодной непорочной страстью была Дафной, и само собой ему вряд ли приходило в голову усомниться, что именно он и есть Аполлон.

Примерно недели две спустя, в июне, к концу учебного года, мы таки нашли олимпийскую небожительницу Лайкэма. Как-то после обеда мы, Лайкэм и я, решили пройтись. Отправились наугад сквозь бледное умиротворение сумерек и, следуя по проложенной дорожке, дошли по берегу реки до самого Годстоу, где зашли в корчму выпить по стакану портвейна да поболтать с выдающейся женщиной, эдаким Фальстафом в черном шелке, которая была владелицей этой корчмы. Приняли и развлекали нас по-царски – и сплетнями, и старым вином, а после того как Лайкэм спел смешную песенку, что превратило пожилую леди в трясущееся желе, исходящее истерическим хохотом, мы отправились дальше, решив пройтись еще по речному берегу, а уж потом повернуть обратно. К этому времени опустилась темнота, в небе зажглись звезды, настала одна из тех летних ночей, с какими Марло[123] сравнивал Елену Троянскую. Над лугами кружили невидимые чибисы, время от времени печально крича, грохотанье отдаленной запруды несмолкаемо и ровно подавляло все другие незначительные звуки в ночи. Мы с Лайкэмом шагали в молчании. Прошли, наверное, с четверть мили, как вдруг мой спутник встал и устремил пристальный взгляд влево, в сторону Уизем-Хилл. Я тоже приостановился и понял, что взор свой он вперил в тоненький серпик луны, собиравшийся сойти в темные леса, венчавшие вершину холма.

– Ты на что уставился? – спросил я.

Но Лайкэм, не обращая на мой вопрос никакого внимания, лишь бормотал что-то себе под нос. Потом вдруг вскрикнул: «Это она!» – и галопом рванул через поля в сторону холма. Понимая, что приятель ни с того ни с сего рехнулся, я побежал следом. Первый барьер из каких-то кустов мы одолели с разрывом шагов в тридцать, потом на пути легла заводь. Лайкэм исполнил нечто вроде тройного прыжка, причем, после первого, пролетев три четверти заводи, попал в воду, но все же выскочил на илистый берег. Я прыгнул получше и приземлился прямо в грязь и поросли тростника на противоположном берегу. Еще два барьера из живой изгороди, потом вспаханное поле, барьер, дорога, ворота, еще поле – и мы наконец в самом Уиземском лесу. Под деревьями темень была непроглядная, и Лайкэму волей-неволей пришлось несколько умерить прыть. Я двигался ему вослед, прислушиваясь к шуму и треску, с каким он продирался через мелкую поросль, да к ругательствам, когда он ударялся обо что-то. Лес оказался сплошным ночным кошмаром, но мы все же как-то сквозь него продрались и выскочили на открытую поляну на вершине холма. Сквозь деревья на ее противоположной стороне светила луна, казавшаяся невероятно близкой – рукой достать можно. А потом вдруг на этой самой дорожке лунного света показалась женская фигура и вышла, минуя деревья, на поляну. Лайкэм стремглав бросился к ней, кинулся к ее ногам и обвил руками ее колени, а она склонилась и принялась разглаживать его взъерошенные волосы. Я отвернулся и пошел прочь: не дело простого смертного смотреть на объятия богов.

Шагая обратно, я раздумывал, кем же, черт побери… впрочем, скорее кем же, могли бы прибрать на небеса этого Лайкэма. Ведь вот на моих глазах девственная Кинфия отдала ему себя самым недвусмысленным манером. Может, он Эндимион[124]? Ну нет, это настолько несообразная фантазия, что на нее и время терять жалко. Увы, никто другой, кого бы любила непорочная луна, мне в голову не приходил. И все же я был уверен, что, кажется, смутно припоминаю: был, был такой осчастливленный бог, вот только, хоть убей, не могу вспомнить – кто. На всем пути по дорожке, проложенной вдоль речного берега, я рылся в памяти, отыскивая его имя, и всякий раз оно ускользало от меня.

Зато, вернувшись, я заглянул в «Классический словарь античности» Ламприера… и чуть не умер со смеху, когда выяснил все как есть. Мне представлялись венецианское зеркало Лайкэма, его самодовольные взгляды искоса на собственное отражение в нем, его вера в то, что он Аполлон, – и я хохотал и хохотал. Когда же (значительно позже полуночи) Лайкэм вернулся в колледж, я встретил его у входа, тихонько тронул за рукав и шепнул в ухо: «Козлоногий»[125] – и тут же опять прямо-таки покатился со смеху.

Книжная лавка

[126]

Вот уж где, казалось бы, книжной лавки никак быть не должно. Все остальные торговые предприятия по соседству создавались с прицелом на удовлетворение самых насущных житейских нужд суетливой убогости окрестностей. Этой улице (одной из основных магистралей города) обманчивый блеск и жизнь придавал поток быстро проносящихся машин. Улица оставляла впечатление почти воздушной, почти веселой. Но повсюду вокруг из сырости прорастали огромные пространства трущоб. Обитатели делали покупки на главной улице: они шли мимо, держа в руках куски мяса, нездоровая липкость которых проглядывала даже сквозь оберточную бумагу, они торговались, сбивая цену на линолеум у дверей обойщика, женщины – в черных шляпках и черных шалях – шаркающей походкой направлялись на рынок за продуктами с расползшимися сумками из плетеной соломы. Разве таким покупать книги, гадал я, и зачем? А вот поди ж ты, стоит себе: крохотная лавчужка, и витрина уставлена полками, и бурые корешки книг. Справа – большой торговый центр, заполонивший чуть не весь проход на улице своей баснословно дешевой мебелью, слева – занавешенные, неболтливые окна какого-то пункта питания, возвещавшего рублеными белыми буквами достоинства шестипенсовых обедов. А между – такая узенькая, что лишь едва-едва не дает слиться воедино питанию с мебелью, – эта маленькая лавка. Дверь и четыре фута[127] витрины – вот и весь ее вид с улицы. Сразу понятно: литература здесь роскошь, она заняла подобающее ей место в этом краю насущнейших потребностей. И все равно утешало уже то, что лавка как-то перебивалась, определенно перебивалась.

Владелец стоял в дверях – маленький, седобородый старичок с очень живыми глазами по углам очков, оседлавших его острый нос.

– Торговля хорошо идет? – поинтересовался я.

– Во времена моего дедушки шла лучше, – сообщил он, печально покачивая головой.

– С каждым поколением мы все больше омещаниваемся, – высказал я догадку.

– Это все наша дешевая печать. Эфемерное одолевает нетленное, классическое.

– Эта журналистика, – согласился я, – или, говоря точнее, эта жалкая банальщина – проклятие нашего века.

– Годна только для… – Он зашевелил пальцами рук, словно прищелкнуть хотел, как будто подыскивал подходящее слово.

– Для растопки.

Старичок с торжествующим напором поправил:

– Нет. Для канализации.

Я ответил на его порыв сочувственным смехом и сказал:

– Мы с вами чарующе едины во взглядах. Не позволите мне немного полюбоваться на ваши сокровища?

Внутри лавки царил бурый сумрак, пронизанный запахом старой кожи и той мельчайшей нежной пыли, что льнет к страницам забытых книг, словно бы предохраняя их тайны подобно сухому песку азиатских пустынь, под которым (все еще в невероятной целостности) лежат сокровища и мусор тысячелетней давности. Я раскрыл первый же подвернувшийся под руку том. Это оказалась книга цветных иллюстраций образцов модной одежды, искусно подкрашенных от руки пурпуром и лиловым, густо-малиновым и малиновым посветлее, кирпично-красным и теми тающими оттенками зеленого, которые предшествующее поколение называло «страданиями Вертера». Красавицы в кринолинах с величавостью павильонных кораблей проплывали по страницам. Их ножки были тоненькими, плоскими, черными, словно чаинки, стыдливо выглядывающие из-под юбок. Их овальные лица в обрамлении волос воронова крыла с отливом несли выражение безукоризненной чистоты. Я подумал о наших современных моделях с их высокими каблуками и круто изогнутыми стопами, с их приплюснутыми лицами и выпяченными губами, сложенными в обещающую улыбку. Тут без труда уверуешь в деградацию. Я легко поддаюсь символам: есть в моей натуре что-то от Куорлза[128]. Ум мой к философии не склонен, и я предпочитаю видеть абстракции выраженными в конкретных образах. А тогда мне пришло в голову: если бы мне понадобился символ для изображения святости брака и влияния домашнего очага, я бы не нашел ничего лучшего, чем две черные ножки, что благопристойными чаинками проглядывают из-под краешка широких обманчивых юбок. А вот высокие каблуки и породистые стопы должны бы изображать… ну, словом, обратное.

Поток моих мыслей прервал старческий голос:

– Я так полагаю, вы разбираетесь в музыке? – спросил владелец лавки.

А? Да, немного – и он протянул мне увесистый фолиант.

– Вы когда-нибудь слышали это? – последовал вопрос.

«Роберт-Дьявол»[129]… Нет, никогда не слышал. И не сомневался, что это пробел в моем музыкальном образовании.

Старичок взял книгу и откуда-то из сумрачных тайников лавки подтащил к себе стул. И только тогда я заметил нечто поразительное: то, что я, мельком глянув, принял за обыкновенную стойку, предстало теперь передо мной как пианино – какое-то квадратное, незнакомой формы. Старичок сел за него и сказал, повернувшись ко мне:

– Вы должны извинить любые нелады в тональности. Это ранний Бродвуд, из Джорджии, знаете ли, и он немало послужил за свои сто лет.

Он поднял крышку, и пожелтелые клавиши оскалились на меня в темноте, как зубы старой лошади.

Старичок пошелестел страницами, пока не отыскал нужное место.

– Балетная музыка, – сказал он, – она превосходна. Послушайте вот это.

Его костистые, немного дрожащие руки вдруг с удивительным проворством запорхали, и возникла – слабая и звенящая на фоне рева уличного движения – веселая кружащаяся музыка. Инструмент изрядно дребезжал, и громкость звука была слабенькой, как струйка заморенного засухой ручейка, но все равно мелодию он держал, и мелодия звучала – прозрачная, воздушная.

– А теперь – застольная песня! – вскрикнул старичок, взволнованно распаляясь игрой. Он исполнил череду аккордов, забираясь в тональности все выше и выше до критической точки – настолько по-оперному возвышенной, что явно пародировала тот миг напряженного возбуждения, когда певцы в порыве страсти бросаются в объятия друг другу. А вот зазвучал и застольный хор. Так и представляешь себе мужчин в плащах, буйно веселящихся за столом, уставленным пустыми картонными бутылями.

Versam’ a tazza piena

Il generoso umor…[130]

Голос старичка срывался и в нем проскальзывали визгливые нотки, зато его восторженность искупала все огрехи исполнения. В жизни никого не видел, кто бы настолько всей душой отдавался бражничеству.

Он перевернул еще несколько страниц.

– А-а, «Адский вальс», – воскликнул он. – Это хорошо.

Последовала грустная прелюдия, а затем мелодия, не настолько уж и адская, как можно было бы ожидать, но все равно вполне приятная. Я глянул через плечо на слова и запел под аккомпанемент:

Demoni fatali

Fantasmi d’orror,

Dei regni infernali

Plaudite al signor[131].

Проехавший мимо громадный грузовик, развозивший пиво, так взревел своим двигателем на пару, что напрочь заглушил последнюю строку. Руки старичка по-прежнему порхали над пожелтевшими клавишами, рот у меня открывался и закрывался, только не было слышно ни звука – ни слов, ни музыки. Как будто бесы роковые, ужаса виденья, устроили внезапный набег на это мирное, притаившееся местечко.

Я глянул на улицу сквозь узенькую дверь. Машины неслись нескончаемым потоком, мимо спешили мужчины и женщины с застывшими лицами. Все они – ужаса виденья, адское государство – вот их обиталище. Там, снаружи, люди жили, подчиняясь тирании вещей. Каждое их действие диктовалось простой материей: деньгами, либо орудиями их ремесла, либо не нуждавшимися в мысли законами привычки и удобства. А вот здесь я, похоже, защищен от вещей, живя в отрыве от действительности, здесь, где бородатый старичок, немыслимо как уцелевший от каких-то иных времен, неудержимо играет музыку любви, невзирая на то, что видения ужаса то и дело заглушают ее звучание своим ором.

– Так как, берете? – Голос старичка пробился сквозь мои мысли. – Я уступлю ее вам за пять шиллингов. – Он протягивал этот толстенный ветхий фолиант мне. По лицу его было видно, как мучительно он беспокоен. Я понял, как страстно жаждал он получить мои пять шиллингов, как они – бедняга! – нужны ему. Значит, он, подумал я с неосознанной горечью, значит, он просто представление мне устроил, как дрессированный пес. Его отрешенность, его культура – всего-навсего деловой трюк. Меня взяла обида. Букинист оказался просто одним из видений ужаса, вырядившимся в маскарадное облачение ангела этого своего рода комического рая созерцательности. Я дал ему две монеты в полкроны, и старичок принялся обертывать книгу бумагой.

– Говорю вам, – причитал он, – мне жаль с нею расставаться. Я привязываюсь к своим книгам, знаете ли, но им всегда приходится уходить.

Он вздохнул с такой явной подлинностью чувства, что я раскаялся в суждении, какое вынес по его поводу. Он был невольным обитателем адского царства, таким же, как в общем-то и я сам.

Снаружи уже выкрикивали заголовки вечерних газет: судно затонуло, траншеи захвачены, кто-то произнес новую зажигательную речь. Мы обменялись взглядами: старый книготорговец и я, – ничего не говоря. Мы понимали друг друга без речей. Вот тут мы – в особенности, а вот тут – все человечество в общем, и над всеми царит гадливое торжество вещей. В этой непрерывной бойне людей, в вынужденной жертве этого старичка равно торжествует материя. И шагая к дому через Риджент-парк, я тоже убедился в торжестве материи над собой. Книга моя была бессовестно тяжелой, и я все пытался сообразить, что, скажите на милость, стану я делать с клавиром «Роберта-Дьявола», когда приду домой. Он станет лишь еще одной вещью, которая придавит и подомнет меня, мешая двинуться, она уже, в этот вот миг была очень… у-у, омерзительно тяжела. Я перегнулся через перила, окружавшие декоративный водоем, и, как мог неприметно, без нарочитости, позволил книге упасть в заросли кустов.

Я часто думаю: было бы лучше всего не пытаться искать решения для сложности жизни. Жизнь сама по себе достаточно тяжела, чтобы еще больше осложнять ее ход размышлениями о ней. Самое мудрое, наверное, это принимать как должное «гнетущую для человечества судьбу родиться по закону одному, во власти ж оказаться – у другого» и оставить все как оно есть, не делая попыток примирить несовместимое. О, глупая замысловатость всего этого! А я ведь, помимо прочего, еще и пять шиллингов попусту потратил, что, знаете ли, серьезное дело в наши тощие времена.

Смерть Лалли

[132]

Море покойно дышало, галера, прижавшись к прозрачной воде, медленно, ритмично покачивалась в такт его сонной жизни. Внизу, в самых глубинах кристально чистого Средиземного моря по белому песку дна лениво, длинным темным пятном колыхалась ее тень, очень медленно, чуть вперед, чуть назад; зеленая мгла двигалась едва заметно, очень медленно, туда – сюда. Иногда появлялись рыбы; они то зависали, неспешно поводя плавниками, то легко и до невероятия быстро куда-то срывались; и их обездвиженность и рывки, казалось, не имели цели; их жизнь казалась таинственной и непознаваемой, как жизнь ангелов.

На галере стояла полнейшая тишина. В вонючем трюме под палубой, сидя на узких банках, спали прикованные цепями гребцы. Матросы на палубе тоже спали или, рассевшись небольшими группками, играли в кости. Передняя часть палубы, судя по всему, предназначалась для знатных пассажиров. Двое, мужчина и женщина, устроились на лежанках, их лица, полуголые руки и ноги расцветила красная тень от большого натянутого над ними тента.

Как прослышали моряки, на борту у них находился благородный господин со своей наложницей. Они плавали в Скандерун и теперь возвращались домой в Испанию. Гордые, как черти, эти испанцы. Господин обращался с матросами, будто с рабами или собаками. Женщина еще ничего, но такую мордашку и пару грудей можно найти и в родной Генуе. При одном взгляде на нее кого-нибудь из моряков с другого конца галеры обладатель наложницы приходил в бешенство. Одного он ударил за то, что тот ей улыбнулся. Проклятый каталонец, ревнивый, как старый олень. Они желали ему оленьих рогов и оленьего же нрава.

Даже под тентом было очень жарко. Мужчина очнулся от беспокойного сна и потянулся туда, где на маленьком столике подле него стояла глубокая серебряная чаша с вином, смешанным с водой. Он сделал глоток; вино, теплое, как кровь, ничуть не охладило горло. Он повернулся и, облокотившись, посмотрел на спутницу. Она лежала на спине и, приоткрыв рот, ровно дышала – еще спала. Он наклонился и ущипнул ее за грудь. Вскрикнув от боли, она испуганно подскочила.

– Зачем ты разбудил меня? – спросила она.

Он рассмеялся и пожал плечами. У него и в самом деле не было причин будить ее, кроме разве той, что ему не нравилось, когда она спокойно спит, в то время как он бодрствует, испытывая неудобства от жары.

– Жарко как никогда, – сказал он, получая мрачное удовольствие при мысли о том, что теперь ей придется мучиться так же, как и ему. – Вино вместо того, чтобы охлаждать, палит. Солнце, кажется, вообще никогда не сядет.

Женщина надулась.

– Ты больно ущипнул меня. И все равно не понимаю, зачем было меня будить.

Он опять улыбнулся, на сей раз с похотливым добродушием.

– Мне захотелось тебя поцеловать, – сказал он и властно провел рукой по ее телу, как гладят собаку.

Внезапно предвечерний покой был нарушен. Тишина воздуха сотряслась от сильного шума, комканого, рваного. Рокочущий гул низких голосов, бой барабанов и скрежет металла прорезали громкие крики.

– Что там еще в городе? – с тревогой спросила женщина любовника.

– Бог его знает, – ответил тот. – Наверно, псы-язычники что-то не поделили с нашими.

Он встал и подошел к поручням галеры. В четверти мили за гладкими водами залива виднелся маленький африканский городок, который они остановились посмотреть. Ярко, беспощадно четко освещало его солнце. Небо, пальмы, белые дома, купола, башни были выделаны словно из какого-то прочного металла и покрыты слоем эмали. В обе стороны разворачивалась гряда низких красных холмов. Солнечные лучи высвечивали все до малейших подробностей, так что у наблюдателя пропадало ощущение расстояния. Будто картина была нарисована в двух измерениях на плоской поверхности.

Молодой человек вернулся под навес к лежанке и прилег. Было жарко как никогда, по крайней мере так казалось, после того как он приложил усилия, для того чтобы встать. Он задумался о высокогорных прохладных пастбищах, где далеко внизу, не видно глазу, в глубоких руслах приятно журчат реки. О свежих ароматных ветрах – не тех, что дышат лишь пылью и пламенем. Об узких темных овалах теней от кипарисов, о зеленой прохладе каштановых рощ, менее густой, текучей, прозрачной. О людях, которые – он не забыл – сидели под деревьями, молодые, ярко, нарядно одетые, их жизнь – сплошное веселье и услада. Песни, что они пели, – он припомнил голоса и вереницу танцоров. И запахи – одна танцорка оказалась близко, – слабый дурманящий дух женского тела. Он помнил их рассказы; один особенно высветился в памяти, прелестный рассказ о волшебнике, который предложил превратить в кобылу одну крестьянку и дурачил ее мужа, забавляясь с ней у того на глазах, а потом, когда не смог превратить ее обратно в женщину, очаровательно извинился. При этих воспоминаниях испанец улыбнулся сам себе и, протянув руку, коснулся наложницы. Грудь под пальцами была мягкая, влажная от пота; у него возникло неприятное ощущение, что женщина расплывается от жары.

– Зачем ты меня трогаешь? – спросила она.

Он не ответил и, отвернувшись от нее, задумался о том, как же люди будут воскресать во плоти. Это представлялось странным, учитывая столь явную активность червей. А если воскресать будут в старом теле? Он содрогнулся, вообразив себе, во что превратится эта женщина в шестьдесят, семьдесят. Станет неописуемо отвратительной. Старые мужчины тоже мерзкие. От них несет, глаза слезятся, блестят, как у оленей. Он решил, что убьет себя, прежде чем придет старость. Сейчас ему двадцать восемь. Он отпустил себе еще двенадцать лет. А потом он положит всему конец. Его мысли померкли и растворились во сне.

Пока он спал, женщина смотрела на него. Хороший, думала она, хотя иногда жестокий. Он отличался от других известных ей мужчин. Раньше, в шестнадцать, только вступая на поприще любви, она считала, что в постель ложатся одни пьяные. Все мужчины были грязные и походили на животных; она считала себя выше их. Но этот благородный. Она не понимала его; его мысли оставались для нее загадкой. Она чувствовала себя ниже и боялась его самого и этих его проявлений жестокости; но все-таки он хороший и волен делать с ней что угодно.

Издалека послышались весла – ритмичные удары о воду и скрип. Кто-то окликнул, и в пугающей близости, с расстояния вытянутой руки моряк крикнул в ответ. Молодой человек подскочил.

– В чем дело? – спросил он, сердито повернувшись к девушке, словно возлагая на нее ответственность за то, что прервали его неглубокий сон.

– Кажется, лодка, – ответила она. – Похоже, возвращается с берега.

Люди взобрались из лодки на борт, и все застоявшееся живое, что было на галере, возбужденно слетелось на них. Они стали центром водоворота, куда устремились все. Даже молодого каталонца при всей его ненависти к вонючим генуэзским матросам затянул этот поток. Все заговорили разом, и в общем гаме вопросов и ответов толком невозможно было ничего разобрать. Гул перекрывал высокий голос маленького юнги с лодки. Он обегал всех по очереди и повторял:

– Я в одного попал. Слышите, попал. Камнем в лоб. Кровища так и хлынула. О, если бы вы только видели! – Он невольно приплясывал от возбуждения.

Капитан поднял руку, требуя тишины.

– Так, по очереди, – велел он, и когда воцарился относительный порядок, ворчливо добавил: – Прямо как свора собак над костью. Ты, боцман.

– Я в одного попал, – повторил юнга.

Кто-то дал ему подзатыльника, и он затих.

Когда затянувшийся рассказ боцмана по лабиринту не относящихся к делу замечаний, преодолевая бесчисленные препятствия в виде уточнений и реплик других участников, достиг-таки логического завершения, испанец вернулся к своей спутнице под тент, снова приняв обычный безразличный вид.

– Чуть не в клочья разодрали, – вяло ответил он на ее нетерпеливые расспросы. – Эти, – испанец махнул рукой в направлении города, – забросали камнями старика, проповедовавшего веру. И бросили его мертвого на берегу. Нашим пришлось бежать.

Больше ей ничего не удалось из него вытащить. Он отвернулся и сделал вид, что хочет спать.

* * *

Ближе к вечеру к ним подошел капитан. Это был крупный красивый мужчина, в густой черной шевелюре блестели золотые серьги.

– Божественное Провидение, – церемонно начал он после обычных вежливых фраз, – призвало нас исполнить весьма важное дело.

– Вот как? – отозвался молодой человек.

– Ничуть не меньше, – продолжил капитан, – как спасти от когтей неверных и язычников бесценные останки святого мученика.

Тут капитан оставил высокопарный стиль. Было очевидно, что он тщательно продумал эти благочестивые фразы, так гладко они сошли у него с языка. Однако теперь ему не терпелось продолжить рассказ, и он продолжил куда проще:

– Если бы вы знали эти воды так же, как я – а я уже почти двадцать лет тут хожу, – вам бы наверняка было известно об этом святом человеке, которого проклятые арабы – да погубит за это Господь их души! – забили до смерти. В свое время я много слышал о нем, и не только хорошего; потому что, сказать правду, он больше навредил своими проповедями честным христианским торговцам, чем сделал добра язычникам с их черными душами. Как я говорю, оставь пчел в покое, и если можно спокойно урвать с них немножко меда, тем лучше; так нет, он ковырялся палкой в ульях и навлекал неприятности и на себя, и на других. А я считаю, оставь их в покое с их бесами и бери в этих адских краях, что можешь. Но погиб он все ж таки святой смертью мученика. Да упокоит Господь его душу! Удивительная штука – мученик, поди ж ты, где уж нам понять, что все это значит.

Говорят еще, он умел делать золото. Мое мнение, что Богу и людям куда больше понравилось бы, если бы он остался дома, варганил монеты и раздавал их беднякам, чтобы не надо было больше работать и ломаться за кусок хлеба. Да-а, понимал толк в золоте, да и в книгах тоже. Мне рассказывали, его звали Просвещенным Доктором. Я-то его знаю как простого Лалли. Слышал про него, про простого Лалли, от своего отца, правда, сплошные непристойности.

Мой отец вкалывал тогда корабельным плотником на Менорке… когда ж это было? Лет пятьдесят-шестьдесят назад. Так вот, он его знал и часто про него рассказывал. Беспутный был пес, скажу я вам. Пил, таскался по бабам, играл в кости, всех перещеголял, а между запоями, говорят, писал стихи, да такие, что мало кто может. И вдруг он все это бросил. Раздал земли, отошел от прежних собутыльников, удалился отшельником в горы и жил там один, как лис в норе, высоко над виноградниками. И все из-за женщины и из-за своей нежной утробы.

Моряк умолк и отпил немного вина.

– А что сделала эта женщина? – с интересом спросила девушка.

– Эх, да не в том дело, что она сделала, а в том, чего она не сделала, – ответил капитан, покосившись на нее и подмигнув. – Она его не подпускала – только один раз, только один раз; это-то и привело его на путь мученичества. Но я забегаю вперед. Сейчас, соберусь.

Она была знатная дама на острове, по-моему, из какого-то там замка. Выскочило у меня из головы, как ее звали… Анастазия, что-то в этом роде. Так вот, Лалли воспылал к ней страстью, воздыхал и ходил за ней не знаю сколько месяцев и лет. Но ее добродетель, понимаете ли, стояла твердо, как судейский трон. Ну, а в конце концов случилось вот что. Все просочилось потом, когда он уже ушел отшельником в горы. Случилось, значит, вот что. Она наконец говорит, приходи, дескать, и назначает ему уединенное, интересное такое место и время, а именно: в ее комнате с наступлением ночи. Можете себе представить, как он завивает волосы, моется, душится, бреется, жует анис, натирается мускусом или чем там еще мажутся развратники. И вот он идет, мечтает о головокружительных экстазах, предвкушает невыразимые наслаждения. Приходит, а дама какая-то грустная. Ну ладно, она вообще такая, но тут-то мужчина вправе ожидать хотя бы улыбки. И все-таки он, не смутившись, бросается к ее ногам, описывает ей свое плачевное положение, говорит, что страдал семь лет, больше ста ночей глаз не смыкал, превратился в тень, словом, погиб, если она над ним не сжалится. Она грустно так – но понимаете, она вообще такая – говорит, мол, готова тебе отдаться и тело мое в твоей власти. И с этими словами позволяет ему делать с собой, чего он хочет, но все как-то грустно. «Ты моя, – говорит он, – ты вся моя». И расшнуровывает ей лиф, чтобы это самое доказать. Но он ошибся. У нее на груди уже пригрелся другой любовник, и поцелуи его были еще какими страстными, он отцеловал ей половину левой груди. От соска и вниз ее всю выгрыз рак.

Ничего себе… Да такую мерзость можно увидеть в любой день на улице или у церкви, где обычно толпятся нищие. Уверяю вас, отвратное зрелище – пожранная червями плоть, но все-таки, согласитесь, недостаточное, чтобы стать отшельником. Но, говорю же вам, уж очень чувствительная у него была утроба. Хотя, конечно, это был Божий замысел сделать из него святого мученика. Правда, если бы его не затошнило, он бы там и остался и жил бы до сих пор, старый кобель, или помер бы где-нибудь в вонючей луже, а не вступил бы, сияя праведностью, в райские врата.

Не знаю, что с ним было, после того как он ушел в горы и до того как отправился искать мученичества. Я впервые увидел его лет десять назад, в Тунисе. За проповедь его вечно бросали в тюрьму или таскали за бороду. Но, похоже, на сей раз из него таки сделали святого мученика, прилично сработали, не смазали. Ну что ж, пусть он молится за наши души у престола Божьего. Сегодня ночью я потихоньку выкраду его тело. Оно там на берегу, за причалом. Важное дело, скажу я вам, вернуть такой ценный труп христианству. Ух, какое важное…

Капитан потер руки.

* * *

Было уже после полуночи, но на галере царила суета. С минуты на минуту ждали лодку с телом мученика. На корме для него поставили погребальный одр – лежанку, аккуратно затянутую черным, в ногах и изголовье по две горящих свечи. Капитан пригласил испанца и наложницу посмотреть его.

– Глядите, как здорово, – сказал он с оправданной гордостью. – Отличный одр для мученика. Пусть кто попробует смастерить лучше. И на берегу бы так не сделали, хоть все под рукой. Но мы, моряки, понимаете, можем соорудить все из ничего. Низенькая передвижная кровать, кусок просмоленной парусины, четыре сальных маканых свечи из каютных ламп – и вот вам, пожалуйста, королевский кречел.

Капитан торопливо ушел, и скоро молодой человек и девушка услышали, как он внизу отдает приказания и с кем-то ругается. В безветренном воздухе свечное пламя будто замерло, звезды отражались в неподвижной воде длинными, тонкими огневыми штрихами.

– Сюда бы еще душистых цветов и звуки лютни, – сказал молодой испанец, – и ночь сама задрожала бы от страсти. В такие ночи, посреди черных вод и мирно уснувших у них на груди звезд любовь и приглашать не нужно.

Он обнял девушку одной рукой и наклонился поцеловать, но та отвернулась. Испанец почувствовал, как она содрогнулась всем телом.

– Не сегодня, – прошептала она. – Я думаю о бедном страдальце. Хочется помолиться.

– Нет, нет! – воскликнул испанец. – Забудь о нем. Помни только, что мы живы, что у нас совсем немного времени и его нельзя терять.

Он затащил ее в тень фальшборта, уселся на смотанные веревки, прижал к себе и принялся яростно целовать. Сначала она безжизненно висела у него на руках, но постепенно в ответ на его страсть загорелась.

Плеск весел возвестил о приближении лодки. Капитан окликнул в темноту:

– Нашли?

– Да, он у нас, – послышалось в ответ.

– Хорошо. Поднимайте, и водрузим тело. Погребальный одр готов. Пусть ночь полежит спокойно.

– Но он живой! – крикнул голос из ночи.

– Живой?! – словно громом пораженный переспросил капитан. – А как же одр?

Тонкий, слабый голос произнес:

– Ваш труд не пропадет, друг мой. Одр понадобится мне очень скоро.

Капитан несколько смутился и ответил уже тише:

– Мы полагали, святой отец, что язычники чего только не натворили и Всемогущий Господь уже увенчал вас венцом мученика.

В этот момент лодка показалась из темноты. На кормовом парусе лежал старик, его седые волосы и борода были в крови, пропылившаяся доминиканская ряса разодрана. Увидев его, капитан стащил шапку и опустился на колени.

– Благословите нас, святой отец, – попросил он.

Старик вытянул руку, призывая мир на моряка. Затем мученика подняли на борт и по его просьбе положили на одр, приготовленный для мертвого тела.

– Лишние хлопоты нести меня куда-то еще, все равно скоро улягусь здесь, – сказал он.

Так старик и лежал неподвижно между парами свечей. Его уже можно было принять за мертвеца, если бы не блестели так ярко глаза, когда он их открывал. Мученик отослал с кормы всех, кроме молодого испанца.

– Мы соотечественники, – сказал он, – и оба благородной крови. Я бы предпочел, чтобы со мной побыли вы, чем кто-либо еще.

Матросы приняли благословение и исчезли; скоро послышался скрип поднимаемого якоря; безопаснее было уйти до рассвета. Испанец и его наложница опустились на колени по обе стороны освещенного одра подобно участникам траурной церемонии. Тело старика, который еще не умер, мирно лежало в свете свечного пламени. Мученик какое-то время молчал, потом открыл глаза и посмотрел на молодого человека и женщину.

– Я тоже когда-то был влюблен, – сказал он. – Нынче как раз годовщина моей последней земной страсти; пятьдесят лет минуло с тех пор, как я жаждал плоти – и пятьдесят лет, как Господь отверз мои очи на мерзость разложения, которое навлек на себя человек.

Вы молоды, тела ваши чисты, стройны; ни нарывы, ни опухоли, ни проказа не уродуют их вожделенную красоту; но наружное цветение, возможно, тем более гноит ваши души изнутри.

Однако Господь все создал совершенным; изъяны лишь результат случая и злой воли. Все металлы были бы золотом, если бы их элементы не имели пагубного желания сочетаться по собственному усмотрению. Так же и с людьми: горящая сера страсти, соль мудрости, юркая ртутная душа – им бы сплавиться и создать золотое существо, не подверженное порче и рже. Но элементы смешиваются, препираясь друг с другом, не в чистой гармонии любви, и золото – редкость, а свинец, железо и ядовитая медь, от которой привкус, как от угрызений совести, повсюду.

Господь открыл мне глаза, прежде чем молодость моя окончательно истлела. Это случилось полвека назад, но я еще вижу ее перед собой, мою Амброзию, белое, печальное лицо, нагое тело и жуткий недуг, выедающий грудь.

С тех пор я жил, пытаясь исправлять зло, восстанавливать, насколько было в моих слабых силах, некую меру изначального совершенства испорченного мира. Я стремился вернуть всем металлам их подлинную природу, сделать подлинное золото из поддельных, ненастоящих, случайных свинца, меди, олова, железа. Я занимался и более сложной алхимией, предпринимая попытки преобразования человека. Теперь, силясь соскрести мерзейший шлак неверия с душ язычников, я умираю. Достиг ли я чего-либо? Не знаю.

Галера тронулась, развернувшись носом в сторону моря. Свечи затрепетали на ветру, отбрасывая на лицо мученика неверный, изменчивый свет. На корме воцарилась долгое молчание. Весла, поскрипывая, со всплеском уходили под воду. Иногда снизу раздавался крик, это надсмотрщик отдавал рабам приказы, или ругался, или бил. Старик заговорил снова, слабее, словно сам с собой.

– Я провел так восемьдесят лет, восемьдесят лет посреди разъедающего моря ненависти и раздоров. Человек должен хранить в чистоте, не сплавляя ни с чем, свою сердцевину из золота, это крохотное средоточие совершенства, которое, хоть и хиреет от времени, дается при рождении всем. Все остальные металлы, будь они прочные, как сталь, блестящие и твердые, как латунь, расплавятся во всепожирающей горечи жизни. Ненависть, похоть, гнев – порочные страсти покроют ржавчиной вашу железную волю, воинственное великолепие ваших медных доспехов. Чтобы противостоять им, необходимо золотое совершенство чистой любви и чистого знания.

Богу было угодно, чтобы я стал камнем – о, слабым в добродетели, – коснувшимся и преобразившим хоть толику неблагородных металлов в то золото, что превыше порчи. Но это тяжкий труд – неблагодарный труд. Человек соорудил из своего мира ад и поставил править им богов боли. Похотливые козлоподобные божества, услаждающиеся на своих оргиях агонией этого измученного мира, разглядывающие его, как те омерзительные любовники, сластолюбие которых тусклым огнем перегорает в жестокость.

Лихорадка понукает нас мчаться по жизни в горячке безумия. Жаждая трясины зла, откуда и пришла эта лихорадка, жаждая собственных бредовых видений, человек очертя голову бросается сам не зная куда. А всепожирающий рак непрестанно грызет его внутренности и в конечном счете погубит, и тогда даже жуткого вдохновения лихорадки недостанет, чтобы подпереть его. И он рухнет, загромождая землю, груда гнили и боли, пока наконец очищающий огонь не сметет этот ужас.

Лихорадка и рак; кислоты, жгучие и едкие… Я жил так восемьдесят лет. Слава Богу, конец.

Светало; свечи стали почти неразличимы в лучах солнца, они полностью растворились, как души в благодати. Скоро старик уснул.

На корму на цыпочках прошел капитан и для доверительной беседы отвел испанца в сторонку.

– Как вы думаете, он сегодня умрет? – спросил он.

Молодой человек кивнул.

– Да упокоит Господь его душу, – богобоязненно сказал капитан. – Но что вы думаете, куда лучше отвезти тело – на Менорку или в Геную? На Менорке немало дадут за собственного мученика. В то же время, если Генуя получит такую священную реликвию, слава ее возрастет, хотя праведник и никак не связан с городом. Вот в чем сложность-то. Понимаете, а вдруг мои генуэзцы не захотят тела, потому что он с Менорки, а не их земляк. Тогда, отвезя его туда, я окажусь в дураках. Ох, как же трудно, как же трудно. И все-то нужно продумать. Не знаю, конечно, но мне сдается, сначала все-таки стоит отвезти его на Менорку. Как вам кажется?

Испанец пожал плечами:

– Ничего не могу вам посоветовать.

– О Господи, – пробормотал капитан, заторопившись с кормы, – вот мудреный узел эта жизнь, а ты его распутывай.

Мирская суета

Улыбка Джоконды

[133]

I

– Мисс Спенс сейчас пожалует, сэр.

– Благодарю вас, – сказал мистер Хаттон, не оборачиваясь. Горничная мисс Спенс была до такой степени уродлива – уродлива предумышленно, как ему всегда казалось, злонамеренно, преступно уродлива, – что он старался по возможности не смотреть на нее. Дверь закрылась. Оставшись один, мистер Хаттон встал и заходил по гостиной, поглядывая на знакомые вещи, которые встречало здесь его созерцательное око.

Фотографии греческой скульптуры, фотографии римского Форума, цветные репродукции картин итальянских мастеров – все такое бесспорное, такое известное. Бедняжка Дженнет! Какая узость кругозора, какой интеллектуальный снобизм! О ее подлинном вкусе можно судить вот по этой акварели уличного художника, за которую она заплатила два с половиной шиллинга (а за рамку тридцать пять). Сколько раз ему приходилось выслушивать от Дженнет эту историю, сколько раз она восхищалась при нем этой ловкой подделкой под олеографию. «Подлинный художник, и где – на панели!» – и слово «художник» звучало в ее устах с большой буквы. Понимайте так, что ореол его славы осенил отчасти и Дженнет Спенс, не пожалевшую дать ему полкроны за копию с олеографии. Она как бы воздавала должное собственному вкусу и художественному чутью. Подлинный старый мастер за полкроны. Бедняжка Дженнет!

Мистер Хаттон остановился перед небольшим продолговатым зеркалом. Нагнувшись слегка, чтобы разглядеть в нем свое лицо, он провел белым холеным пальцем по усам. Усы у него были такие же пышные и золотистые, как и двадцать лет назад. Волосы тоже не поседели, и пока что никакого намека на плешь – только лоб стал несколько выше. «Как у Шекспира», – улыбнувшись, подумал мистер Хаттон, разглядывая блестящую и гладкую крутизну своего чела.

С другими спорят, ты ж неуязвим… Из бездн к вершинам… Величие твое… Шекспир! О, если бы ты жил средь нас!.. Впрочем, это, кажется, уже о Мильтоне – прекрасная дама Христова Колледжа. Да, но в нем-то, в нем самом ничего дамского нет. Таких, как он, женщины называют настоящими мужчинами. Поэтому он и пользуется успехом – женщинам нравятся его пышные золотистые усы и то, что от него приятно пахнет табаком. Мистер Хаттон снова улыбнулся – он был не прочь подшутить над самим собой. Прекрасная дама Христова? Э-э, нет! Дамский Христос – вот он кто. Мило, очень мило. Дамский Христос. Мистер Хаттон пожалел, что здесь не перед кем блеснуть таким каламбуром. Бедняжка Дженнет – увы! – не сможет оценить его.

Он выпрямился, пригладил волосы и снова заходил по гостиной. Римский Форум, бр-р! Мистер Хаттон терпеть не мог эти унылые фотографии.

Вдруг он почувствовал, что Дженнет Спенс здесь, стоит в дверях. Он вздрогнул, точно застигнутый на месте преступления. Дженнет Спенс всегда появлялась бесшумно, как призрак, – это была одна из ее особенностей. А что, если она давно стоит в дверях и видела, как он разглядывает себя в зеркале? Нет, не может быть! А все-таки неприятно.

– Вы застали меня врасплох, – сказал мистер Хаттон, с протянутой рукой идя ей навстречу, и улыбка снова заиграла у него на лице.

Мисс Спенс тоже улыбалась – своей улыбкой Джоконды, как он однажды полунасмешливо польстил ей. Мисс Спенс приняла комплимент за чистую монету и с тех пор старалась держаться на высоте леонардовского образца. Отвечая на рукопожатие мистера Хаттона, она продолжала улыбаться молча – это тоже входило в роль Джоконды.

– Как вы себя чувствуете? Надеюсь, неплохо? – спросил мистер Хаттон. – Вид у вас прекрасный.

Какое странное у нее лицо! Этот ротик, стянутый улыбкой Джоконды в хоботок с круглой дыркой посредине, словно она вот-вот свистнет, был похож на ручку без пера. Надо ртом – тонкий нос с горбинкой. Глаза большие, блестящие и темные – глаза того разреза, блеска и темноты, которые будто созданы для ячменей и воспаленно-красных жилок на белке. Красивые, но неизменно серьезные глаза, ручка без пера могла сколько угодно изощряться в улыбке Джоконды, но взгляд оставался по-прежнему серьезным. Смело изогнутые, густо прочерченные темные брови придавали верхней части этого лица неожиданную властность – властность римской матроны. Волосы были темные, тоже как у римлянки; от бровей кверху – истинная Агриппина.

– Решил заглянуть к вам по дороге домой, – говорил мистер Хаттон. – Ах, как приятно… – он повел рукой, охватив этим жестом цветы в вазах, солнечные блики и зелень за окном, – как приятно вернуться на лоно природы после делового дня в душном городе.

Мисс Спенс села в кресло и указала ему на стул рядом с собой.

– Нет, нет, увольте! – воскликнул мистер Хаттон. – Тороплюсь домой, надо узнать, как там моя бедная Эмили. Ей нездоровилось с утра. – Тем не менее он сел. – Все жалуется на приступы печени. Вечное недомогание. Женщинам… – Мистер Хаттон осекся на полуслове и кашлянул, стараясь замять дальнейшее. Он чуть не сказал, что женщинам с плохим пищеварением не следует выходить замуж; но это было бы слишком жестоко с его стороны, да он, собственно, так и не думал. К тому же Дженнет Спенс веровала в неугасимый пламень чувств и духовное единение. – Эмили надеется, что ей будет лучше, – добавил он, – и ждет вас к завтраку. Приедете? Ну, пожалуйста! – Он улыбнулся для вящей убедительности. – Учтите, что приглашение исходит и от меня.

Она потупилась, и мистеру Хаттону показалось, что щеки у нее чуть порозовели. Это была дань ему; он провел рукой по усам.

– Если Эмили действительно не утомит мой приезд, я непременно буду.

– Разумеется, не утомит. Ваше присутствие подействует на нее благотворно. И не только на нее, но и на меня тоже. Поговорка «третий лишний» обычно не распространяется на супружескую жизнь.

– О-о, какой вы циник!

Всякий раз, как мистер Хаттон слышал это слово, ему хотелось огрызнуться: «Гав-гав-гав!» Оно коробило его больше всех других слов в языке. Однако вместо того, чтобы залаять, он поспешил сказать:

– Нет, что вы! Я только повторяю печальную истину. Действительность не всегда соответствует нашим идеалам. Но это не уменьшает моей веры в них. Я страстно предан мечте об идеальном браке между двумя существами, живущими душа в душу. И, по-моему, этот мой идеал достижим. Безусловно, достижим.

Он многозначительно замолчал и бросил на нее лукавый взгляд. Девственница – но еще не увядшая, несмотря на свои тридцать шесть лет. Не лишена своеобразной прелести. И к тому же в ней действительно есть что-то загадочное. Мисс Спенс ничего не ответила ему и продолжала улыбаться. Бывали минуты, когда мистеру Хаттону претила эта джокондовская улыбка. Он встал.

– Ну, мне пора. Прощайте, таинственная Джоконда. – Улыбка стала еще напряженнее, она сосредоточилась в стянувшемся по краям хоботке. Мистер Хаттон взмахнул рукой – в этом жесте было что-то от Высокого Возрождения – и поцеловал протянутые ему пальцы. Он впервые позволил себе такую вольность, и ее, видимо, не сочли чрезмерной. – С нетерпением буду ждать завтрашнего дня.

– В самом деле?

Вместо ответа мистер Хаттон поцеловал ей руку еще раз и повернулся к двери. Мисс Спенс вышла вместе с ним на террасу.

– А где ваша машина?

– Я оставил ее у ворот.

– Я пойду провожу вас.

– Нет, нет! – Тон у мистера Хаттона был шутливый, но в то же время решительный. – Ни в коем случае! Запрещаю!

– Но мне хочется вас проводить, – запротестовала мисс Спенс, стрельнув в него своей Джокондой.

Мистер Хаттон поднял руку.

– Нет, – повторил он, потом коснулся пальцами губ, что можно было принять чуть ли не за воздушный поцелуй, и побежал по аллее – побежал на цыпочках, размашистыми, легкими прыжками, совсем как мальчишка. Сердце его переполнилось гордостью; в этом беге было что-то пленительно юношеское. Тем не менее он обрадовался, когда аллея кончилась. У поворота – там, где его еще можно было увидеть из дома, – он остановился и посмотрел назад. Мисс Спенс по-прежнему стояла на ступеньках террасы и улыбалась все той же улыбкой. Мистер Хаттон взмахнул рукой и на сей раз совершенно открыто и недвусмысленно послал ей воздушный поцелуй. Потом все тем же великолепным легким галопцем завернул за темный мыс деревьев. Зная, что теперь его не видят, он перешел с галопа на рысцу и наконец с рысцы на шаг. Он вынул носовой платок и вытер шею под воротничком. Боже, какой идиотизм! Есть ли на свете кто-нибудь глупее милейшей Дженнет Спенс? Вряд ли, разве только он сам. Причем его собственная глупость более зловредна, потому что он-то видит себя со стороны и все же упорствует в своей глупости. Спрашивается – зачем? А-а, поди разберись в самом себе, поди разберись в других людях…

Вот и ворота… У дороги стояла большая, шикарная машина.

– Домой, Мак-Нэб. – Шофер поднес руку к козырьку. – И у перекрестка, там, где всегда, остановитесь, – добавил мистер Хаттон, открывая заднюю дверцу. – Ну-с? – бросил он в полутьму машины.

– Ах, котик, как ты долго! – Голос, произнесший эти слова, был чистый и какой-то ребячливый. В выговоре слышалось что-то простецкое.

Мистер Хаттон согнул свой полный стан и юркнул внутрь с проворством зверька, наконец-то добравшегося до своей норки.

– Вот как? – сказал он, захлопнув дверцу. Машина взяла с места. – Значит, ты сильно соскучилась без меня, если тебе показалось, что долго? – Он откинулся на спинку низкого сиденья; его обволокло уютным теплом.

– Котик… – И прелестная головка со счастливым вздохом склонилась на плечо мистера Хаттона. Упоенный, он скосил глаза на ребячески округлое личико.

– Знаешь, Дорис, ты будто с портрета Луизы де Керуайл. – Он зарыл пальцы в ее густые кудрявые волосы.

– А кто она есть, эта Луиза… Луиза Кера… как там ее? – Дорис говорила будто откуда-то издалека.

– Увы! Не есть, а была. Fuit[134]. О всех нас скажут когда-нибудь – были такие. А пока…

Мистер Хаттон покрыл поцелуями юное личико. Машина плавно шла по дороге. Спина Мак-Нэба за стеклом кабины была точно каменная – это была спина статуи.

– Твои руки, – прошептала Дорис. – Не надо… не трогай. Они как электричество.

Мистер Хаттон обожал, когда она, по молодости лет, несла вот такую чушь. Как поздно в жизни дано человеку постичь свое тело!

– Электричество не во мне, а в тебе. – Он снова стал целовать ее, шепча: – Дорис, Дорис, Дорис! – Это научное название морской мыши, думал он, целуя запрокинутую шею, белую, смиренную, как шея жертвы, ждущей заклания карающим ножом. Морская мышь похожа на колбаску с переливчатой шкуркой… странное существо. Или нет, Дорис – это, кажется, морской огурец, который выворачивается наизнанку в минуту опасности. Надо непременно съездить еще раз в Неаполь – хотя бы ради того, чтобы побывать в тамошнем аквариуме. Морские обитатели – существа совершенно фантастические, просто невероятные.

– Котик! – Тоже из зоологии, но он причислен к разряду наземных. Ох уж эти его убогие шуточки! – Котик! Я так счастлива!

– Я тоже, – сказал мистер Хаттон. Искренно ли?

– Но, может быть, это нехорошо? Ах, если бы знать! Скажи мне, котик, хорошо это или дурно?

– Дорогая моя, я уже тридцать лет ломаю голову над этим вопросом.

– Нет, правда, котик! Я хочу знать. Может, это нехорошо. Может, нехорошо, что я сейчас с тобой, что мы любим друг друга и что меня бьет как электрическим током от твоих рук.

– Почему же нехорошо? Испытывать электрические токи гораздо полезнее для здоровья, чем подавлять в себе половые инстинкты. Надо тебе почитать Фрейда. Подавление половых инстинктов – страшное зло.

– Нет, ты не хочешь помочь мне. Поговори со мной серьезно. Если бы ты знал, как тяжело бывает у меня на душе, когда я думаю, что это нехорошо. А вдруг адское пекло и все такое и вправду есть? Я просто не знаю, как быть дальше. Может, мне надо разлюбить тебя.

– А ты смогла бы? – спросил мистер Хаттон, твердо веруя в свою обольстительность и в свои усы.

– Нет, котик, ты ведь знаешь, что не смогу. Но ведь можно бежать от тебя, спрятаться, запереться на ключ и заставить себя не встречаться с тобой.

– Дурочка! – Он обнял ее еще крепче.

– Боже мой! Неужели это так скверно? А иногда на меня найдет, и мне становится все равно – хорошо это или дурно.

Мистер Хаттон растрогался. Эта девочка будила в нем покровительственные нежные чувства. Он прильнул щекой к ее волосам, и оба они замолчали, прижавшись друг к другу и покачиваясь вместе с машиной, которая, чуть кренясь на поворотах, с жадностью вбирала в себя белую дорогу и окаймляющую ее пыльно-зеленую изгородь.

– До свидания, до свидания!

Машина тронулась, набрала скорость, исчезла за поворотом, а Дорис стояла одна у дорожного столба на перекрестке, все еще чувствуя дурман и слабость во всем теле после этих поцелуев и прикосновений этих ласковых рук, пронизывающих ее электрическим током. Надо было вздохнуть всей грудью, силой заставить себя очнуться, прежде чем идти домой. И за полмили ходьбы до дому еще придумать очередную ложь.

Оставшись один в машине, мистер Хаттон вдруг почувствовал, как его обуяла невыносимая скука.

II

Миссис Хаттон лежала на кушетке у себя в будуаре и раскладывала пасьянс. Был теплый июльский вечер, но в камине у нее горели дрова. Черный шпиц, разомлевший от жары и тягот пищеварительного процесса, спал на самом пекле у камина.

– Уф-ф! А тебе не жарко тут? – спросил мистер Хаттон, войдя в комнату.

– Ты же знаешь, милый, как мне нужно тепло. – Голос был на грани слез. – Меня знобит.

– Как ты себя чувствуешь? Лучше?

– Да нет, не очень.

Разговор увял. Мистер Хаттон стоял, прислонившись спиной к каминной доске. Он посмотрел на шпица, лежавшего на ковре, перевернул его навзничь носком правого ботинка и почесал ему брюшко и грудь с проступавшими сквозь шерсть белыми пятнышками. Пес замер в блаженной истоме. Миссис Хаттон продолжала раскладывать пасьянс. Он не получался. Тогда она переложила одну карту, вторую сунула обратно в колоду и пошла дальше. Пасьянсы у нее всегда выходили.

– Доктор Либбард говорит, что мне надо съездить на воды в Лландриндод этим летом.

– Ну что ж, дорогая, поезжай. Конечно, поезжай.

Мистер Хаттон вспоминал, как все было сегодня: как они с Дорис подъехали к лесу, нависшему над склоном, оставили машину поджидать их в тени деревьев, а сами вступили в безветрие и солнце меловых холмов.

– Мне надо пить минеральную воду от печени, и еще он советует массаж и курс физиотерапии.

Со шляпой в руках Дорис подкрадывалась к голубеньким бабочкам, которые вчетвером плясали над скабиозой, голубенькими огоньками мерцая в воздухе. Голубой огонек разлетелся четырьмя искрами и потух; она засмеялась, вскрикнула совсем по-детски и погналась за ними.

– Я уверен, что это пойдет тебе на пользу, дорогая.

– А ты, милый, поедешь со мной?

– Но ведь я собираюсь в Шотландию в конце месяца.

Миссис Хаттон умоляюще подняла на него глаза.

– А дорога? – сказала она. – Я не могу думать об этом без ужаса. Как я доберусь? И ты прекрасно знаешь, что в отелях меня мучает бессонница. А багаж и все другие хлопоты? Нет, одна я ехать не могу.

– Почему же одна? С тобой поедет горничная. – Он начинал терять терпение. Больная женщина оттесняла здоровую. Его насильно уводили от воспоминаний о залитых солнцем холмах, о живой, смеющейся девушке и вталкивали в нездоровую духоту этой жарко натопленной комнаты с ее вечно на что-то жалующейся обитательницей.

– Нет, одна я не смогу поехать.

– Но если доктор велит ехать, так ехать надо. Кроме того, дорогая, перемена обстановки пойдет тебе на пользу.

– На это я и не надеюсь.

– Зато Либбард надеется, а он не станет говорить зря.

– Нет, не могу. Это мне не под силу. Я не доеду одна. – Миссис Хаттон вынула платок из черной шелковой сумочки и поднесла его к глазам.

– Все это вздор, дорогая. Возьми себя в руки.

– Нет, предоставьте мне умереть здесь, в покое. – Теперь она плакала по-настоящему.

– О Боже! Ну нельзя же так! Подожди, послушай меня.

Миссис Хаттон зарыдала еще громче. Ну что тут станешь делать! Он пожал плечами и вышел из комнаты.

Мистер Хаттон чувствовал, что ему следовало бы проявить бо́льшую выдержку, но ничего не мог с собой поделать. Еще в молодости он обнаружил, что не только не жалеет бедных, слабых, больных, калек, а попросту ненавидит их. В студенческие годы ему случилось провести три дня в одном ист-эндском пункте благотворительного общества. Он вернулся оттуда, полный глубочайшего, непреодолимого отвращения. Вместо участия к несчастным людям в нем было одно только чувство гадливости. Он понимал, насколько несимпатична в человеке эта черта, и на первых порах стыдился ее. А потом решил, что такова уж у него натура, что себя не переборешь, и перестал испытывать угрызения совести. Когда он женился на Эмили, она была цветущая, красивая. Он любил ее. А теперь? Разве это его вина, что она стала такой?

Мистер Хаттон пообедал один. Вино и кушанья настроили его на более миролюбивый лад, чем до обеда. Решив загладить свою недавнюю вспышку, он поднялся к жене и вызвался почитать ей вслух. Она была тронута этим, приняла его предложение с благодарностью, и мистер Хаттон, щеголявший своим выговором, посоветовал что-нибудь не слишком серьезное, по-французски.

– По-французски? Да, я люблю французский. – Миссис Хаттон отозвалась о языке Расина, точно о тарелке зеленого горошка.

Мистер Хаттон сбегал к себе в кабинет и вернулся с желтеньким томиком. Он начал читать, выговаривая каждое слово так старательно, что это целиком поглощало его внимание. Какой прекрасный у него выговор! Это обстоятельство благотворно сказывалось и на качестве романа, который он читал.

В конце пятнадцатой страницы ему вдруг послышались звуки, не оставляющие никаких сомнений в своей природе. Он поднял глаза от книги: миссис Хаттон спала. Он сидел, с холодным интересом разглядывая лицо спящей. Когда-то оно было прекрасно; когда-то, давным-давно, видя его перед собой, вспоминая его, он испытывал такую глубину чувств, какой не знал, быть может, ни раньше, ни потом. Теперь это лицо было мертвенно-бледное, все в морщинках. Кожа туго обтягивала скулы и заострившийся, точно птичий клюв, нос. Закрытые глаза глубоко сидели в костяном ободке глазниц. Свет лампы, падавший на это лицо сбоку, подчеркивал бликами и тенями его выступы и впадины. Это было лицо мертвого Христа с «Pietà» Моралеса.

Le squelette était invisible

Au temps heureux de l’art païen[135].

Он чуть поежился и на цыпочках вышел из комнаты.

На следующий день миссис Хаттон спустилась в столовую ко второму завтраку. Ночью у нее были неприятные перебои, но теперь она чувствовала себя лучше. Кроме того, ей хотелось почтить гостью. Мисс Спенс слушала ее жалобы и опасения насчет поездки в Лландриндод, громко соболезновала ей и не скупилась на советы. О чем бы ни говорила мисс Спенс, в ее речах всегда чувствовался неудержимый напор. Она подавалась вперед, как бы беря своего собеседника на прицел, и выпаливала слово за словом. Бац! Бац! Взрывчатое вещество в ней воспламенялось, слова вылетали из крохотного жерла ее ротика. Она пулеметной очередью решетила миссис Хаттон своим сочувствием. Мистеру Хаттону тоже случалось попадать под такой обстрел, носивший большей частью литературный и философский характер, – в него палили Метерлинком, миссис Безант, Бергсоном, Уильямом Джеймсом. Сегодня пулемет строчил медициной. Мисс Спенс говорила о бессоннице, она разглагольствовала о целебных свойствах легких наркотиков и о благодетельных специалистах. Миссис Хаттон расцветала под этим обстрелом, как цветок на солнце.

Мистер Хаттон слушал их молча. Дженнет Спенс неизменно вызывала в нем любопытство. Он был не настолько романтичен, чтобы представить себе, что каждое человеческое лицо – это маска, за которой прячется внутренний лик, порой прекрасный, порой загадочный, что женская болтовня – это туман, нависающий над таинственными пучинами. Взять хотя бы его жену или Дорис – какими они кажутся, такие они и есть. Но с Дженнет Спенс дело обстояло иначе. Вот тут-то, за улыбкой Джоконды и римскими бровями, наверняка что-то кроется. Весь вопрос в том, что именно. Это всегда оставалось неясным мистеру Хаттону.

– А может быть, вам и не придется ехать в Лландриндод, – говорила мисс Спенс. – Если вы быстро поправитесь, доктор Либбард смилуется над вами.

– Я только на это и надеюсь. И в самом деле, сегодня мне гораздо лучше.

Мистеру Хаттону стало стыдно. Если бы не его черствость, ей было бы лучше не только сегодня. Но он утешил себя тем, что ведь речь идет о самочувствии, а не о состоянии здоровья. Одним участием не излечишь ни больной печени, ни пороков сердца.

– На твоем месте я не стал бы есть компот из красной смородины, дорогая, – сказал он, вдруг проявляя заботливость к жене. – Ведь Либбард запретил тебе ягоды с кожицей и зернышками.

– Но я так люблю компот из красной смородины, – взмолилась миссис Хаттон, – а сегодня мне гораздо лучше.

– Нельзя быть таким деспотом, – сказала мисс Спенс, взглянув сначала на него, а потом на миссис Хаттон. – Дайте ей полакомиться, нашей бедной страдалице, вреда от этого не будет. – Она протянула руку и ласково потрепала миссис Хаттон по плечу.

– Благодарю вас, милочка. – Миссис Хаттон подложила себе еще компота.

– Тогда уж не вини меня, если тебе станет хуже.

– Разве я тебя, милый, когда-нибудь в чем-нибудь винила?

– Я не давал тебе повода для этого, – игриво ответил мистер Хаттон. – У тебя идеальный муж.

После завтрака они перешли в сад. С островка тени под старым кипарисом виднелась широкая ровная лужайка, где металлически поблескивали цветы на клумбах.

Глубоко вздохнув, мистер Хаттон набрал полную грудь душистого, теплого воздуха.

– Хорошо жить на свете, – сказал он.

– Да, жить хорошо, – подхватила его жена, протянув на солнце бледную руку с узловатыми пальцами.

Горничная подала кофе; серебряный кофейник, молочник и маленькие голубые чашки поставила на складной столик возле их стульев.

– А мое лекарство! – вдруг вспомнила миссис Хаттон. – Клара, сбегайте за ним, пожалуйста. Белый пузырек на буфете.

– Я схожу, – сказал мистер Хаттон. – Мне все равно надо за сигарой.

Он поспешил к дому. И, остановившись на минутку у порога, посмотрел назад. Горничная шла по лужайке к дому. Сидя в шезлонге, его жена раскрывала белый зонтик. Мисс Спенс разливала кофе по чашкам, склонившись над столиком. Он вошел в прохладный сумрак дома.

– Вам с сахаром? – спросила мисс Спенс.

– Да, будьте добры. И, пожалуйста, побольше. Кофе отобьет вкус лекарства.

Миссис Хаттон откинулась на спинку шезлонга и загородилась зонтиком от ослепительно сияющего неба.

У нее за спиной мисс Спенс осторожно позвякивала посудой.

– Я положила вам три полных ложки. Это отобьет вкус лекарства. А вот и оно.

Мистер Хаттон вышел из дома с винным бокалом, до половины наполненным какой-то светлой жидкостью.

– Пахнет вкусно, – сказал он, передавая бокал жене.

– Оно чем-то приправлено для запаха. – Миссис Хаттон выпила лекарство залпом, передернулась и скорчила гримасу. – Фу, какая гадость! Дай мне кофе.

Мисс Спенс подала ей чашку; она отхлебнула из нее:

– Получился почти сироп. Но это даже вкусно после отвратительного лекарства.

В половине четвертого миссис Хаттон пожаловалась, что ей стало хуже, и ушла к себе – полежать. Муж хотел было напомнить ей про красную смородину, но вовремя удержался. Упрек «что я тебе говорил» принес бы ему сейчас слишком легкую победу. Вместо этого он проявил сочувствие к жене и повел ее под руку в дом.

– Отдохнешь, и все будет хорошо, – сказал он. – Да, кстати, я вернусь домой только после обеда.

– Как? Ты уезжаешь?

– Я обещал быть у Джонсона сегодня вечером. Нам надо обсудить проект памятника погибшим воинам.

– Пожалуйста, не уезжай! – Миссис Хаттон чуть не заплакала. – Может, ты все-таки не поедешь? Я так не люблю оставаться одна дома.

– Но, дорогая моя, я же обещал – и давно обещал. – Как неприятно, что приходится лгать! – А сейчас мне надо вернуться к мисс Спенс.

Он поцеловал ее в лоб и снова вышел в сад. Мисс Спенс так и нацелилась ему навстречу.

– Ваша жена совсем плоха, – выпалила она.

– А по-моему, ваш приезд так подбодрил ее.

– Это чисто нервное, чисто нервное. Я наблюдала за ней. Когда у человека сердце в таком состоянии, да к тому же нарушено пищеварение… да, да, нарушено… всего можно ждать.

– Либбард смотрит на здоровье бедной Эмили далеко не так мрачно. – Мистер Хаттон открыл калитку, ведущую из сада в подъездную аллею. Машина мисс Спенс стояла у подъезда.

– Либбард всего лишь сельский врач. Вам надо пригласить к ней специалиста.

Он не мог не рассмеяться.

Мисс Спенс протестующе подняла руку.

– Я говорю совершенно серьезно. По-моему, бедняжка Эмили в тяжелом состоянии. Все может случиться… в любой час, в любую минуту.

Он подсадил ее в машину и захлопнул дверцу. Шофер завел мотор и сел за руль.

– Сказать ему, чтобы трогал? – Мистер Хаттон не желал продолжать этот разговор.

Мисс Спенс подалась вперед и выстрелила в него своей Джокондой.

– Не забудьте, я жду вас к себе, и в самое ближайшее время.

Он машинально осклабился, пробормотал что-то вежливое и помахал вслед отъезжающей машине. Он был счастлив, что наконец-то остался один.

Через несколько минут мистер Хаттон тоже уехал. Дорис ждала его у перекрестка. Они пообедали в придорожной гостинице, в двадцати милях от его дома. Покормили их невкусно и дорого, как обычно кормят в загородных ресторанах, рассчитанных на клиентуру проезжих автомобилистов. Мистер Хаттон ел через силу, но Дорис пообедала с удовольствием. Впрочем, она всегда и от всего получала удовольствие. Мистер Хаттон заказал шампанское – не лучшей марки. Он жалел, что не провел этот вечер у себя в кабинете.

На обратном пути Дорис, немножко охмелевшая, была сама нежность. В машине было совсем темно, но, глядя вперед, мимо неподвижной спины Мак-Нэба, они видели узкий мирок ярких красок и контуров, вырванных из мрака автомобильными фарами.

Мистер Хаттон попал домой в двенадцатом часу. В холле его встретил доктор Либбард. Это был человек невысокого роста, с изящными руками, тонкими, почти женскими чертами лица. Его большие карие глаза смотрели грустно. Он тратил уйму времени на пациентов, подолгу сидел у их постели, излучая печаль взглядом своих глаз, и вел тихую, печальную беседу – собственно, ни о чем. От него исходил приятный запах, безусловно антисептический, но в то же время неназойливый и тонкий.

– Либбард? – удивился мистер Хаттон. – Почему вы здесь? Моей жене стало хуже?

– Мы весь вечер старались связаться с вами, – ответил мягкий грустный голос. – Думали, вы у Джонсона, но там ответили, что вас нет.

– Да, я задержался в дороге. Машина сломалась, – с досадой ответил мистер Хаттон. Неприятно, когда тебя уличили во лжи.

– Ваша жена срочно требовала вас.

– Я сейчас же поднимусь к ней. – Мистер Хаттон шагнул к лестнице.

Доктор Либбард придержал его за локоть.

– К сожалению, теперь уже поздно.

– Поздно? – Его пальцы затеребили цепочку от часов; часы никак не хотели вылезать из кармашка.

– Миссис Хаттон скончалась полчаса тому назад.

Тихий голос не дрогнул, печаль в глазах не углубилась. Доктор Либбард говорил о смерти так же, как он стал бы говорить об игре в крикет между местными командами. Все на свете суета сует и все одинаково прискорбно.

Мистер Хаттон поймал себя на том, что вспоминает слова мисс Спенс: «В любой час, в любую минуту…» Поразительно! Как она была права!

– Что случилось? – спросил он. – Умерла? Отчего?

Доктор Либбард пояснил: паралич сердца – результат сильного приступа рвоты, вызванного, в свою очередь, тем, что больная съела что-то неудобоваримое. Компот из красной смородины, подсказал мистер Хаттон. Весьма возможно. Сердце не выдержало. Хронический порок клапанов, напряжение было чрезмерно. Теперь все кончено, она мучилась недолго.

III

– Какая досада, что похороны назначены на день матча между Итоном и Харроу, – говорил старый генерал Грего, стоя с цилиндром в руках под крытым входом на кладбище и вытирая лицо носовым платком.

Мистер Хаттон услышал эти слова и с трудом подавил в себе желание нанести тяжелое увечье генералу. Ему захотелось расквасить этому старому негодяю его обрюзгшую, багровую физиономию. Не лицо, а тутовая ягода, присыпанная мукой. Должно же быть какое-то уважение к мертвым! Неужели всем все равно? Теоретически ему тоже было более или менее все равно – пусть мертвые хоронят своих мертвецов, – но тут, у могилы, он вдруг поймал себя на том, что плачет. Бедная Эмили! Когда-то они были счастливы. Теперь она лежит на дне глубокой ямы. А этот Грего ворчит, что ему не придется побывать на матче между Итоном и Харроу.

Мистер Хаттон оглянулся на черные фигуры, которые по двое, по трое тянулись к машинам и каретам, стоявшим за воротами кладбища. Рядом с ослепительной пестротой июльских цветов, зеленью трав и листвы эти фигуры казались чем-то неестественным, чуждым здесь. Он с удовольствием подумал, что все эти люди тоже когда-нибудь умрут.

В тот вечер мистер Хаттон допоздна засиделся у себя в кабинете над чтением биографии Мильтона. Выбор пал на Мильтона потому, что эта книга первая подвернулась ему под руку, только и всего. Когда он кончил читать, было уже за полночь. Он встал с кресла, отодвинул задвижку на стеклянной двери и вышел на небольшую каменную террасу. Ночь стояла тихая и ясная. Мистер Хаттон посмотрел на звезды и на черные провалы между ними, опустил глаза к темной садовой лужайке и обесцвеченным ночью клумбам, перевел взгляд на черно-серые под луной просторы вдали.

Он думал – напряженно путаясь в мыслях. Есть на свете звезды, есть Мильтон. В какой-то мере человек может стать равным звездам и ночи. Величие, благородство души. Но действительно ли существует различие между благородством и низостью? Мильтон, звезды, смерть и он… он сам. Душа, тело – возвышенное, низменное в человеческой природе. Может, в этом и есть доля истины. Прибежищем Мильтона были Бог и праведность. А у него что? Ничего, ровным счетом ничего. Только маленькие груди Дорис. В чем смысл всего этого? Мильтон, звезды, смерть, и Эмили в могиле, Дорис и он – он сам… Всегда возвращающийся к себе.

Да, он существо ничтожное, мерзкое. Доказательств тому сколько угодно. Это была торжественная минута. Он сказал вслух:

– Клянусь! Клянусь! – Звук собственного голоса в ночной темноте ужаснул его; ему казалось, что столь грозная клятва могла бы связать даже богов. – Клянусь! Клянусь!

В прошлом, в канун Нового года и в другие торжественные дни, он чувствовал такие же угрызения совести, давал такие же обеты. Все они растаяли, эти решения, рассеялись, словно дым. Но таких минут, как эта, не было никогда, и он еще не давал себе более страшной клятвы. Теперь все пойдет по-иному. Да, он будет жить, повинуясь рассудку, он будет трудиться, он обуздает свои страсти, он посвятит всю свою жизнь какому-нибудь полезному делу. Это решено, и так тому и быть.

Он уже прикидывал мысленно, что утренние часы пойдут на хозяйственные дела, на разъезды по имению вместе с управляющим; земли его будут обрабатываться по последнему слову агрономии – силосование, искусственные удобрения, севооборот и все такое прочее. Остаток дня будет отведен серьезным занятиям. Сколько лет он собирался написать книгу – «О влиянии болезней на цивилизацию».

Мистер Хаттон лег спать, сокрушаясь в сердце своем, полный кротости духа, но в то же время с верой в то, что на него снизошла благодать. Он проспал семь с половиной часов и проснулся ярким солнечным утром. После крепкого сна вчерашние волнения улеглись и перешли в обычную для него жизнерадостность. Очнувшись, он не сразу, а только через несколько минут вспомнил свои решения, свою стигийскую клятву. При солнечном свете Мильтон и смерть уже не так волновали его. Что касается звезд, то они исчезли. Но принятые им решения правильны, это было несомненно даже днем. Позавтракав, он велел оседлать лошадь и объехал свое поместье в сопровождении управляющего. После второго завтрака читал Фукидида – о чуме в Афинах. Вечером сделал кое-какие выписки о малярии в Южной Италии. Раздеваясь на ночь, вспомнил, что в юмористическом сборнике Скелтона есть забавный анекдот о «потнице». Жаль, не оказалось карандаша под рукой, он записал бы и это.

На шестой день своей новой жизни мистер Хаттон, разбирая утром почту, увидел конверт, надписанный знакомым ему неинтеллигентным почерком – почерком Дорис. Он распечатал его и стал читать письмо. Она не знает, что сказать ему, ведь слова ничего не выражают. Его жена умерла – и так внезапно… Как это страшно! Мистер Хаттон вздохнул, но дальнейшее показалось ему более интересным:

«Смерть – это ужас, я стараюсь гнать от себя мысли о ней. Но когда услышишь про такое, или когда мне нездоровится, или когда бывает скверно на душе, я вспоминаю, что смерть – вот она, близко, и начинаю думать о всем нехорошем, что делала в жизни, и о нас с тобой, и не знаю, что будет дальше, и мне становится страшно. Я такая одинокая, котик, и такая несчастная и ума не приложу, что делать. Я не могу не думать о смерти, и я такая неприкаянная, такая беспомощная без тебя. Я не хотела тебе писать, думала – подожду, когда ты снимешь траур и сможешь опять встретиться со мной, но мне было так одиноко, так грустно, котик, что я не удержалась и пишу тебе. Я не могу иначе. Прости! Но я так хочу быть с тобой. Ты у меня один во всем мире. Ты такой добрый, нежный, ты все понимаешь, таких, как ты, больше нет. Я никогда не забуду, какой ты был добрый и ласковый ко мне. И ты такой умный и столько всего знаешь, что я не понимаю, как ты мог заметить меня – необразованную, глупую, и не только заметил, но и полюбил, потому что ты ведь любишь меня немножко, правда, котик?»

Мистер Хаттон почувствовал стыд и угрызения совести. Перед ним преклоняются, ему приносят благодарность. И кто, за что? Эта девушка за то, что он совратил ее! Это уже слишком! Большей нелепости не выдумаешь. С его стороны это был каприз. Бессмысленный, дурацкий каприз – только и всего. Ведь если говорить начистоту, так большой радости это ему не принесло. По сути дела, он не столько развлекался, сколько скучал с Дорис. Когда-то он мнил себя гедонистом. Но гедонизм не исключает известной доли рассудочности – это сознательный выбор заведомых наслаждений, сознательное уклонение от заведомых страданий. Он же поступал безрассудно, вопреки рассудку. Ему заранее было известно – слишком хорошо известно! – что его жалкие романы ничего не принесут – ни увлечений, ни радостей. И все же, как только смутный зуд в крови охватывал его, он поддавался ему и – в который раз! – увязал в этих глупейших интрижках. Вспомнить хотя бы Мэгги – горничную его жены, Эдит – девушку с соседней фермы, и миссис Прингл, и лондонскую официантку, и других, чуть ли не десятки других. И всякий раз ничего, кроме однообразия и скуки. Он знал заранее, как все сложится, всегда знал. И все-таки, все-таки… Опыт ничему нас не учит.

Бедная маленькая Дорис! Он ответит ей ласково, постарается утешить, но встречаться они больше не будут. Вошедший лакей доложил, что лошадь подана и ждет его у подъезда. Он сел в седло и уехал. В то утро старик управляющий действовал ему на нервы больше, чем обычно.

Спустя пять дней Дорис и мистер Хаттон сидели на пристани в Саутэнде: Дорис – в легком белом платье с розовой отделкой – так и сияла от счастья; мистер Хаттон, вытянув ноги и сдвинув панаму на затылок, покачивался на стуле и пытался войти в роль эдакого заправского гуляки. А ночью, когда уснувшая Дорис тепло дышала возле него, сквозь мрак и истому во всем теле к нему пробрались космические чувства, владевшие им в тот вечер – всего лишь две недели назад, – когда он принял такое важное решение. Итак, ту торжественную клятву постигла участь многих других его решений. Безрассудство восторжествовало, он поддался первому же зуду желания. Безнадежный, совершенно безнадежный человек.

Он долго лежал с закрытыми глазами, размышляя над своим позором. Дорис шевельнулась во сне, мистер Хаттон повернул к ней голову. В слабом свете, проникавшем с улицы сквозь неплотно задернутые занавески, виднелась ее обнаженная до плеча рука, ее шея и темная путаница волос на подушке. Она была такая красивая, такая соблазнительная. Стоит ли ему сокрушаться о своих грехах? Какое это имеет значение? Безнадежный? Ну и пусть, надо извлечь все самое лучшее из своей безнадежности. Ликующее чувство свободы вдруг охватило его. Он свободен, он волен делать все, что угодно. В порыве восторга он привлек Дорис к себе. Она проснулась, растерянная, почти испуганная его грубыми поцелуями.

Буря желания утихла, перейдя в какую-то бездумную веселость. Все вокруг словно переливалось неудержимым беззвучным смехом.

– Кто, ну кто любит тебя больше, чем я, котик? – Вопрос прозвучал еле слышно, он донесся сюда из далеких миров любви.

– А я знаю кто, – ответил мистер Хаттон. Подводный смех вскипал, ширился и, того и гляди, мог вырваться на поверхность тишины.

– Кто? Скажи мне. О ком это ты? – Теперь голос звучал совсем близко, настороженный, тревожный, негодующий, он был от мира сего.

– А-а…

– Кто?

– Ни за что не отгадаешь. – Мистер Хаттон продолжал ломать комедию, пока это не наскучило ему, и тогда назвал имя: – Дженнет Спенс.

Дорис не поверила своим ушам.

– Мисс Спенс, та, что живет на вилле? Та самая старуха? – Это было просто смехотворно. Мистер Хаттон тоже расхохотался.

– Нет, правда, правда, – сказал он. – Она без ума от меня. – Вот комедия! Он повидает ее сразу же, как только вернется, – повидает и покорит. – По-моему, она метит за меня замуж, – добавил он.

– Но ты… ты не собираешься…

Воздух словно дрожал от его веселья. Мистер Хаттон захохотал во весь голос.

– Я собираюсь жениться на тебе, – ответил он. Ничего комичнее он в жизни своей не придумывал.

Когда мистер Хаттон уезжал из Саутэнда, он снова стал женатым человеком. Между ними было решено держать это в секрете до поры до времени. Осенью они уедут за границу, и тогда пусть все узнают. Пока же он возвращался домой, а Дорис – к своим.

На следующий день после приезда он пошел навестить мисс Спенс. Она встретила его обычной Джокондой.

– А я ждала вас.

– Разве я могу подолгу не видеться с вами, – галантно ответил мистер Хаттон.

Они сидели в садовой беседке. Это было миленькое сооружение в виде древнего храма, приютившееся среди густых зарослей вечнозеленого кустарника. Мисс Спенс и тут оставила свою печать: над скамьей висел бело-синий рельеф с мадонной делла Роббиа.

– Хочу поехать осенью в Италию, – сказал мистер Хаттон. Веселость бродила в нем, как имбирное пиво в бутылке, из которой того и гляди вылетит пробка.

– Италия… – Мисс Спенс в экстазе закрыла глаза. – Меня тоже влечет туда.

– Почему же не поддаться этому влечению?

– Ах, не знаю. Как-то нет ни сил, ни охоты путешествовать в одиночестве.

– В одиночестве… – Ах, этот рокот гитар, гортанное пение! – Да, в одиночестве путешествовать скучно.

Мисс Спенс молча откинулась на спинку кресла. Глаза у нее были все еще закрыты. Мистер Хаттон погладил усы. Молчание длилось и начинало затягиваться.

Когда мистера Хаттона стали настоятельно приглашать к обеду, он и не подумал отказываться. Самое интересное только начиналось. Стол накрыли в лоджии. Сквозь проемы ее арок им были видны садовые склоны, равнина под ними и далекие холмы. Свет заметно убывал; жара и молчание становились гнетущими. По небу ползла большая туча, издалека доносились чуть слышные вздохи грома. Они звучали все явственнее, поднялся ветер, упали первые капли дождя. Посуду со стола убрали. Мисс Спенс и мистер Хаттон сидели в сгущающейся темноте.

Мисс Спенс нарушила долгое молчание, задумчиво проговорив:

– По-моему, каждый человек имеет право на свою долю счастья, ведь правда?

– Безусловно.

Но к чему она клонит? Такие обобщения, как правило, предваряют излияния на личные темы. Счастье. Он оглянулся на свое прошлое и увидел безмятежное, мирное существование, не омраченное ни невзгодами, ни тревогами, ни сколько-нибудь серьезными горестями. У него всегда были деньги, он всегда пользовался свободой и, в общем, мог делать почти все, что угодно. Да, пожалуй, счастье улыбалось ему – больше, чем многим другим людям. А теперь он не только счастлив – в чувстве безответственной свободы перед ним открылся секрет жизнерадостности. Он уже собрался распространиться на эту тему, но тут мисс Спенс заговорила снова:

– Такие люди, как вы, как я, – имеем же мы право испытать счастье хоть раз в жизни.

– Такие, как я? – с удивлением переспросил мистер Хаттон.

– Бедный Генри! Судьба была не очень-то милостива к нам с вами.

– Ну что вы! Со мной она могла бы обойтись и похуже.

– Вы просто бодритесь, и это, конечно, мужественно с вашей стороны. Но знайте, эта маска ничего от меня не скроет!

Дождь шумел все сильнее и сильнее, мисс Спенс говорила все громче и громче. Ее слова то и дело тонули в громовых раскатах. Она не умолкала, стараясь перекричать их.

– Я так понимаю вас, я давно, давно поняла вас.

Ее осветила вспышка молнии. Она целилась в него, напряженно подавшись всем телом вперед. Глаза – как черные грозные жерла двустволки. И снова темнота.

– Ваша тоскующая душа искала близкую душу. Я знала, как вы одиноки. Ваша супружеская жизнь…

Удар грома оборвал конец фразы. Потом голос мисс Спенс послышался снова:

– …не пара человеку вашего склада. Вам нужна родная душа.

Родная душа – ему? Родная душа! Боже! Какая несусветная чепуха! «Жоржет Леблан – когда-то родная душа Мориса Метерлинка». На днях он видел такой заголовок в газете. Значит, вот каким рисует его в своем воображении Дженнет Спенс – охотником до родной души? А в глазах Дорис он кладезь ума и сама доброта. Что же он такое на самом деле? Кто знает…

– Сердце мое потянулось к вам. Я все, все понимала. Я тоже была одинока. – Она положила руку ему на колено. – Вы были так терпеливы! – Вспышка молнии. Мисс Спенс по-прежнему опасно целилась в него. – Ни слова жалобы! Но я догадывалась… догадывалась.

– Как это мило с вашей стороны! – Так, значит, он âme incomprise[136]. – Только женская интуиция…

Гром грянул, прокатился в небе, затих где-то вдали и оставил после себя лишь шум дождя. Гром – это был его смех, вырвавшийся наружу, усиленный во сто крат. Опять молния, удар – теперь прямо у них над головой.

– А вы не чувствуете, что эта буря сродни вам? – Он будто видел, как она подается всем телом вперед, произнося эти слова. – Страсть сближает нас со стихиями.

Каков же будет его следующий ход? По-видимому, надо сказать «да» и отважиться на какой-нибудь недвусмысленный жест. Но мистер Хаттон вдруг струсил. Имбирное пиво, бродившее в нем, сразу выдохлось. Эта женщина не шутит – какие там шутки! Он пришел в ужас.

– Страсть? Нет, – с отчаянием в голосе ответил он. – Страсти мне неведомы.

Однако его ответ то ли не расслышали, то ли оставили без внимания, ибо мисс Спенс говорила все взволнованнее, но так быстро и таким жгуче-интимным шепотом, что ее с трудом можно было расслышать. Насколько он понимал, она рассказывала ему историю своей жизни. Молния сверкала теперь реже, и они подолгу сидели в кромешной тьме. Но при каждой вспышке он видел, что она по-прежнему держит его на прицеле и так и тянется к нему всем телом. Темнота, дождь – и вдруг молния! Ее лицо было близко, совсем близко. Бескровная, зеленоватая маска: огромные глаза, крохотное жерло ротика, густые брови. Агриппина… или нет, скорее… да, скорее Джордж Роби.

Планы спасения, один другого нелепее, зародились у него в мозгу. А что, если вдруг вскочить, будто он увидел грабителя? «Держи вора! Держи вора!» – и броситься во мрак в погоню за ним. Или сказать, будто ему стало дурно – сердечный приступ… или что он увидел призрак в саду – призрак Эмили? Поглощенный этими ребяческими выдумками, он не слушал мисс Спенс. Но ее пальцы, судорожно вцепившиеся ему в руку, вернули его к действительности.

– Я уважала вас за это, Генри, – говорила она.

Уважала? За что?

– Узы брака священны, и то, что вы свято чтили их, хотя ваш брак не принес вам счастья, заставило меня уважать вас, восхищаться вами и… осмелюсь ли я произнести это слово?..

Грабитель, призрак в саду! Нет, поздно!

– …и полюбить вас, Генри, полюбить еще сильнее. Но, Генри, теперь мы свободны!

Свободны? В темноте послышался шорох – она опустилась на колени перед его креслом.

– Генри, Генри! Я тоже была несчастна.

Ее руки обвились вокруг него, и по тому, как вздрагивали ее плечи, он понял, что она рыдает. Словно просительница, молящая о милости.

– Не надо, Дженнет! – воскликнул он. Эти слезы были ужасны, ужасны. – Нет! Только не сейчас. Успокойтесь, подите лягте в постель. – Он похлопал ее по плечу и встал, высвободившись из ее объятий. Она так и осталась на полу возле кресла, на котором он сидел.

Пробравшись ощупью в холл и даже не разыскав свою шляпу, он вышел из дома и осторожно прикрыл за собой дверь, так, чтобы и не скрипнуло. Тучи рассеялись, в чистом небе светила луна. Дорожка была вся в лужах, из канав и стоков доносилось журчание воды. Мистер Хаттон шлепал прямо по лужам, не боясь промочить ноги.

Как она рыдала! Душераздирающе! К чувству жалости и раскаяния, которое вызывало в нем это воспоминание, примешивалось чувство обиды. Неужели она не могла подыграть ему в той игре, которую он вел, – в жестокой, забавной игре? Но ведь он с самого начала знал, что она не захочет, не сможет играть в эту игру, знал и все же продолжал свое.

Что она там говорила о страстях и стихиях? Что-то донельзя избитое и в то же время правильное, правильное. Она была как подбитая чернотой туча, чреватая громом, а он, наивный мальчонка Бенджамин Франклин, запустил воздушного змея в самую гущу этой угрозы. Да еще жалуется теперь, что его игрушка вызвала молнию.

Может, она и сейчас стоит там, в лоджии, на коленях перед креслом и плачет.

Но почему он не мог продолжать свою игру? Почему чувство полной безответственности вдруг исчезло, бросив его, мгновенно отрезвевшего, на милость этого холодного мира? Ответов на свои вопросы он не находил. В мозгу у него ровным, ярким огнем горела одна мысль – мысль о бегстве. Бежать отсюда – не медля ни минуты.

IV

– О чем ты думаешь, котик?

– Так, ни о чем.

Наступило молчание. Мистер Хаттон сидел, облокотившись о парапет земляной террасы, подперев подбородок руками, и смотрел вниз, на Флоренцию. Он снял виллу на одном из холмов к югу от города. С маленькой террасы в глубине сада открывался вид на плодородную долину, тянувшуюся до самой Флоренции, на темную громаду Монте-Морелло за ней, а правее, к востоку, на рассыпанные по склону белые домики Фьезоле. Все это ярко освещалось в лучах сентябрьского солнца.

– Тебя что-нибудь тревожит?

– Нет, спасибо.

– Признайся, котик.

– Но, дорогая моя, мне не в чем признаваться. – Мистер Хаттон оглянулся и с улыбкой похлопал Дорис по руке. – Шла бы ты лучше в комнаты, сейчас время сиесты. Здесь слишком жарко.

– Хорошо, котик. А ты придешь?

– Вот только докурю сигару.

– Ну хорошо. Только докуривай скорей, котик. – Медленно, неохотно она спустилась по ступенькам в сад и пошла к вилле.

Мистер Хаттон продолжал созерцать Флоренцию. Ему хотелось побыть одному. Хорошо было, хоть ненадолго, избавиться от присутствия Дорис, от этой неустанной заботливости влюбленной женщины. Он никогда не испытывал мук безответной любви, зато теперь ему приходилось терпеть муки человека, которого любят. Последние несколько недель тянулись одна другой томительнее. Дорис всегда была с ним, как навязчивая мысль, как неспокойная совесть. Да, хорошо побыть одному.

Он вынул из кармана конверт и не без опаски распечатал его. Он терпеть не мог письма – теперь, после его вторичной женитьбы. Это письмо было от сестры. Он наскоро пробежал оскорбительные прописные истины, из которых оно состояло. «Неприличная поспешность», «положение в обществе», «равносильно самоубийству», «не успела остыть», «девица из простонародья» – все как на подбор. Без таких слов не обходилось теперь ни одно послание от его благожелательных и трезво мыслящих родственников. Раздосадованный, он хотел было изорвать в клочья это глупейшее письмо, как вдруг на глаза ему попалась строка в конце третьей страницы. Сердце у него болезненно заколотилось. Это что-то чудовищное! Дженнет Спенс распускает слухи, будто он отравил свою жену, чтобы жениться на Дорис. Откуда такая дьявольская злоба! Мистер Хаттон – человек по натуре мягкий – почувствовал, что его трясет от ярости. Он отвел душу бранью, с чисто ребяческим удовлетворением обзывая эту женщину последними словами.

И вдруг ему открылась нелепейшая сторона всей ситуации. Подумать только! Будто он мог убить кого-то, чтобы жениться на Дорис! Если бы кто знал, как ему томительно-скучно с ней. Бедняжка Дженнет! Она хотела отомстить, а добилась лишь того, что выставила себя дурой.

Звуки шагов привлекли его внимание, он оглянулся. В саду под террасой хозяйская служанка снимала апельсины с деревьев. Эта неаполитанская девушка, которую занесло из родных мест так далеко на север, во Флоренцию, являла классический, хоть и несколько огрубленный тип красоты. Такой профиль можно увидеть на не очень старинной сицилианской монете. Крупные черты ее лица, верные великому идеалу, свидетельствовали о глупости, доведенной почти до совершенства. Самым красивым в этом лице был рот; природа каллиграфически вывела ей линию губ, в то же время придав рту выражение тупого ослиного упрямства… Под безобразным черным платьем мистер Хаттон угадывал тело – сильное, упругое, литое. Он и раньше поглядывал на нее с интересом и смутным любопытством. Сегодня любопытство определилось и перешло в нечто другое – стало желанием. Идиллия Теокрита. Вот она, женщина; правда, сам он не очень-то похож на пастушка с вулканических холмов.

Он окликнул ее:

– Армида!

Улыбка, которой она ответила ему, была такой вызывающей, говорила о столь легковесной добродетели, что мистер Хаттон струхнул. Он снова, снова на грани. Надо отступить назад, скорее, скорее, не то будет поздно. Подняв голову, девушка смотрела на него.

– На chiamato?[137] – спросила она наконец.

Что ж? Безрассудство или разум? А-а, выбора теперь уже нет. Безумие всегда побеждало.

– Scendo![138] – крикнул мистер Хаттон. С террасы в сад было двенадцать ступенек. Он считал их одну за другой. Вниз, вниз, вниз… Мистер Хаттон ясно видел со стороны, как он спускается из одного круга ада в другой – из мрака, где бушуют вихри и град, в бездну зловонной грязи.

V

В течение многих дней дело Хаттона не сходило с первых страниц всех газет. Более сенсационного процесса не было с тех самых пор, как Джордж Смит на время затмил мировую войну, утопив в теплой ванне свою седьмую супругу. Читающую публику волновали газетные отчеты об убийстве, раскрытом только спустя много месяцев со дня его совершения. Все считали, что это тот самый случай в человеческой жизни, тем более примечательный по своей исключительности, когда неисповедимое правосудие становится понятно и зримо каждому. Преступная страсть толкнула безнравственного человека на убийство жены. Долгие месяцы он прожил во грехе, мнил себя в полной безопасности и под конец был внезапно низвергнут в яму, вырытую собственными руками. Вот лучшее доказательство тому, что убийство скрыть нельзя. Читатели газет получили полную возможность следить за каждым движением карающей десницы Божией. Сначала неясные, но упорные слухи среди соседей; полиция наконец-то принимает меры. Постановление об эксгумации, вскрытие тела, предварительное следствие, заключения экспертов, судебный процесс, вердикт присяжных, обвинительный приговор. На сей раз провидение выполнило свой долг грубо, наглядно-поучительно, как в мелодраме. Газеты поступили правильно, преподнеся этот процесс как основную пищу для умов своих читателей на целый сезон.

Когда мистера Хаттона вызвали из Италии для дачи показаний на предварительном следствии, первой его реакцией было возмущение. Ну не чудовищно, не позорно ли, что полиция принимает всерьез какие-то пустые, злобные сплетни! Как только предварительное следствие закончится, он подаст в суд на начальника полиции графства за ничем не обоснованное судебное преследование; он притянет за клевету эту мерзавку Спенс.

Предварительное следствие началось: выявились поразительные факты. Эксперты произвели вскрытие тела и обнаружили следы мышьяка; они считают, что причиной смерти миссис Хаттон было отравление мышьяком.

Отравление мышьяком… Эмили умерла, отравленная мышьяком? Вслед за тем мистер Хаттон узнал, к своему удивлению, что в его оранжереях было достаточно мышьяковых инсектицидов, чтобы отравить целую армию.

И только тогда он вдруг понял: его подозревают в убийстве. Словно завороженный, он следил за тем, как это дело росло, росло, подобно некоему чудовищному тропическому растению. Оно опутывало, окружало его со всех сторон; он блуждал в непроходимой чаще.

Когда был дан мышьяк? Эксперты сошлись на том, что покойная проглотила его за восемь-девять часов до смерти. Примерно во время второго завтрака? Да, примерно во время второго завтрака. Вызвали горничную Клару. Миссис Хаттон, показала она, велела ей принести лекарство. Мистер Хаттон вызвался сходить за ним сам; он ушел в дом один. Мисс Спенс… гроза, бледное, нацелившееся на него лицо! Как это было страшно! Мисс Спенс подтвердила показания Клары и добавила, что мистер Хаттон принес не весь флакон, а винный бокал с дозой лекарства.

Возмущение мистера Хаттона как рукой сняло. Он был подавлен, испуган. Это казалось ему настолько диким, что отнестись серьезно к такому кошмару он не мог, и тем не менее факт оставался фактом – все происходило наяву.

Мак-Нэб не раз видел, как они с Дорис целовались. Он возил их в день смерти миссис Хаттон. Ему было все видно в ветровое стекло, и если поглядеть искоса – тоже видно.

Предварительное следствие закончилось. В тот вечер Дорис легла в постель с сильной головной болью. Войдя к ней в спальню после обеда, мистер Хаттон застал ее в слезах.

– Что с тобой? – Он сел на кровать рядом с ней и погладил ее по волосам. Она долго не могла ответить ему, и он машинально, почти бессознательно гладил ее по голове, иногда наклоняясь и целуя ее в обнаженное плечо. Но думал он о своих делах. Что произошло? Каким образом эта нелепая сплетня оказалась правдой? Эмили умерла, отравленная мышьяком. Это было немыслимо, это не укладывалось у него в голове. Естественный ход вещей нарушен, и он во власти какой-то бессмыслицы. Что же произошло, что будет дальше? Ему пришлось оторваться от своих мыслей.

– Это моя вина… Это моя вина! – сквозь слезы вырвалось у Дорис. – Зачем я тебя полюбила! Зачем я позволила тебе полюбить меня! Зачем я родилась на свет Божий!

Мистер Хаттон ничего не сказал, молча глядя на эту жалкую фигурку, лежавшую на кровати.

– Если с тобой что-нибудь сделают, я не останусь жить.

Она приподнялась в постели и, держа его за плечи на расстоянии вытянутых рук, впилась ему в лицо таким взглядом, точно они виделись в последний раз.

– Я люблю тебя, люблю, люблю! – Она притянула его к себе – вялого, покорного, – прижалась к нему. – Котик! Я не знала, что ты так любишь меня. Но зачем, зачем ты это сделал?

Мистер Хаттон высвободился из ее рук и встал. Лицо у него побагровело.

– Ты, кажется, убеждена, что я действительно убил свою жену, – сказал он. – Это просто дико! За кого вы меня все принимаете? За героя экрана? – Он начинал выходить из себя. Все раздражение, весь страх и растерянность, владевшие им целый день, вылились в ярость против нее. – Боже! Как это глупо! Имеешь ли ты хоть малейшее понятие об интеллекте цивилизованного человеческого существа? Неужели я похож на человека, который убивает всех походя? Ты, верно, воображаешь, что я влюбился в тебя до полной потери сознания и с легкостью решился на такое безумство. Когда вы, женщины, поймете, что любви до потери сознания не бывает? Человеку нужно одно: спокойная жизнь – то, чего вы как раз не хотите ему дать. Я сам не понимаю, какого черта мне понадобилось жениться на тебе. Это была глупейшая шутка. А теперь ты твердишь, что я убийца. Довольно, хватит с меня!

Твердо ступая, мистер Хаттон пошел к двери. Он знал, что наговорил ужасных вещей, недопустимых вещей, что надо немедленно взять свои слова обратно. Но нет, этого он делать не станет. Он затворил за собой дверь.

– Котик! – Он повернул дверную ручку, язычок щелкнул. – Котик! – В голосе, который донесся до него сквозь запертую дверь, была мука. Вернуться? Да, надо вернуться. Он взялся за ручку, тут же отдернул пальцы и быстро зашагал прочь, но на середине лестницы остановился. Она способна сотворить любую глупость – выброситься из окна, сделать бог знает что… Он внимательно прислушался – все было тихо. Но ему ясно представилось, как она на цыпочках идет к окну, поднимает раму, насколько можно, и высовывается наружу, на холодный ночной воздух. Шел небольшой дождь. Под окном каменная терраса. Сколько до нее? Футов двадцать пять – тридцать? Однажды он шел по Пикадилли, и с третьего этажа отеля «Риц» свалилась собака. Он видел, как она упала, слышал стук о тротуар. Вернуться? Да ни за что в жизни; он ненавидел ее.

Он долго сидел у себя в кабинете. Что произошло? Что происходит? Он прикладывал и так и сяк и не находил ответа на свой вопрос. А что, если придется досмотреть этот кошмар до страшного конца? Ему грозит смерть. Из глаз у него потекли слезы; он так страстно хотел жить. «Хорошо жить на свете». Несчастной Эмили тоже хотелось жить, вспомнилось ему. «Да, жить хорошо». Есть еще столько мест в этом удивительном мире, где он не успел побывать, столько милых, забавных людей, с которыми он не успел познакомиться, столько очаровательных женщин, которых он и в глаза не видал. Могучие белые волы по-прежнему будут медленно влачить свои повозки по тосканским дорогам; кипарисы, стройные, как колонны, будут все так же вздыматься в голубое небо; но он ничего этого не увидит. А сладкие южные вина – «Слеза Христова» и «Иудина кровь»? Не он будет пить их – другие, не он. Другие будут бродить по узким полутемным проходам между книжными полками в недрах Лондонской библиотеки, вдыхать приятный пыльный запах хороших книг, вглядываться в незнакомые заглавия на корешках, открывать неизвестные имена, вести разведку на подступах к необъятному миру познания. Он будет лежать в земле, на дне глубокой ямы. Но за что, за что? Смутно он чувствовал в этом какой-то не поддающийся разуму акт справедливости. В прошлом он был полон легкомыслия, глупости, совершал безответственные поступки. Теперь судьба вела с ним такую же легкомысленную, безответственную игру. Значит, око за око, значит, Бог все-таки есть.

Ему захотелось молиться. Сорок лет назад он каждый вечер становился на колени у своей кроватки. Ежевечерняя формула детства сама собой вернулась к нему из какой-то давно замкнутой на замок каморки памяти. «Боженька, храни папу и маму, Тома, сестренку и маленького братца, мадемуазель и няню и всех, кого я люблю, и сделай так, чтобы я стал хорошим мальчиком. Аминь». Все они давно умерли – все, кроме Сисси.

Мысли его утихли и словно размылись; великий покой объял душу. Он поднялся вверх по лестнице просить прощения у Дорис. Она лежала на кушетке в ногах кровати. Рядом, на полу, валялся синий флакон с жидкостью для растирания; на этикетке надпись: «Наружное». Она, должно быть, выпила не меньше половины его содержимого.

– Ты не любил меня, – только и выговорила она, открыв глаза и увидев его склонившимся над ней.

Доктор Либбард приехал вовремя и успел предотвратить серьезные последствия.

– Больше так делать нельзя, – сказал он, когда мистер Хаттон вышел из комнаты.

– А что меня остановит? – вызывающе спросила Дорис.

Доктор Либбард устремил на нее взгляд своих больших печальных глаз.

– Ничто и никто, – сказал он. – Никто, кроме вас и вашего ребенка. Разве это справедливо, если вы не дадите вашему ребенку родиться на свет Божий только потому, что вам самой захотелось уйти из него?

Дорис долго молчала.

– Хорошо, – наконец прошептала она. – Больше не буду.

Остаток ночи мистер Хаттон просидел у ее кровати. Теперь он и вправду считал себя убийцей. Он пробовал внушить себе, что любит эту жалкую девочку. Он задремал в кресле и очнулся, весь окостеневший, продрогший, – очнулся с ощущением полной пустоты в душе. От него прежнего не осталось ничего, кроме усталости, страдающего остова. В шесть часов утра он разделся, лег в постель и уснул часа на два. В тот же день коронер вынес решение о «предумышленном убийстве», и дело мистера Хаттона передали в суд.

VI

Мисс Спенс чувствовала себя плохо. Выступления на людях в качестве свидетельницы оказались весьма тягостными, и, когда все кончилось, у нее было нечто вроде депрессии. Она плохо спала и страдала нарушением пищеварения на нервной почве. Доктор Либбард навещал ее каждый день. Она подолгу говорила с ним – все больше о деле Хаттона… Ее возмущенные чувства не сходили с точки кипения. Подумать только, что у тебя в доме бывал убийца, просто ужас берет! Подумать только, как долго можно ошибаться в человеке! (Правда, у нее-то с самого начала были кое-какие подозрения.) А эта девица, с которой он сбежал, – она же из простых, чуть ли не с панели. Весть о том, что вторая миссис Хаттон ожидает ребенка, который родится после смерти отца, осужденного и казненного преступника, возмутила ее, в этом было что-то оскорбительное, непристойное. Доктор Либбард отвечал ей мягко, уклончиво и прописывал бром.

Однажды утром он перебил на полуслове ее обычные тирады.

– Между прочим, – сказал он, как всегда, ровным и печальным голосом, – ведь это вы отравили миссис Хаттон?

Две-три секунды мисс Спенс смотрела на него в упор своими огромными глазами, потом чуть слышно проговорила:

– Да. – И заплакала.

– Подсыпали в кофе?

Она кивнула, по-видимому, утвердительно. Доктор Либбард вынул вечное перо и своим четким каллиграфическим почерком выписал ей рецепт на снотворное.

И соловьи поменялись местами

[139]

Ночь на террасе перед отелем «Чимароза». В задней части сцены виднеется голая белая стена с тремя французскими окнами и балкончиками на высоте три метра над землей; с террасы в фойе ведет двойная стеклянная дверь; сейчас она распахнута, через нее струится желтый свет. На мощеной террасе стоят два или три позеленевших металлических столика со стульями. Слева раскинулась плотная темная листва падубов и кипарисов, в их тени также располагаются столы и стулья. На заднем фоне слева, между углом отеля и темными деревьями, синеет полоска неба, вся в звездах. Чудесный июньский вечер. Позади деревьев крутой склон, который ведет к старому городу в долине, о чьем невидимом присутствии можно догадаться лишь по перезвону бесчисленных колоколов, доносящемуся со стройных башен – такой приятный, печальный диссонанс, который, похоже, оплакивает каждый пройденный час. Когда поднимается занавес, терраса практически пуста; ужин в отеле еще не закончен. Единственный гость, граф Альберто Тиретта, сидит за одним из зеленых столиков, демонстрируя наигранное отчаяние. Рядом с ним, преисполненный сочувствия, почтительно замер официант. Альберто – невысокий мужчина с огромными лучистыми глазами и черными усами, примерно двадцати пяти лет от роду. Он обладает трогательным очарованием итальянского беспризорника, у которого пригожее и душещипательное личико, как у юных бедняков кисти Мурильо.

Альберто (взмахнув правой рукой, левой прикрывая глаза). После чего, официант (излагает печальный рассказ), она захлопнула дверь прямо перед моим носом. (Его правая рука с грохотом падает на стол.)

Официант. Прямо перед носом, синьор? Невероятно!

Альберто. Невероятно, но факт. Принеси, будь добр, еще немного бренди; сил нет. (Официант открывает бутылку, которую держит под рукой, и наполняет бокал Альберто.)

Официант. С вас лира двадцать пять, синьор.

Альберто (роняет купюру). Сдачу оставь себе.

Официант (кланяясь). Спасибо, синьор. На месте синьора, я бы задал ей жару. (Он поднимает бутылку коньяка и для наглядности шлепает по ее черным блестящим бокам.)

Альберто. Задал жару? Но я же влюблен.

Официант. Тем более, синьор. Не только необходимость, так сказать, строго в воспитательных целях, а еще и удовольствие; да, синьор, уж поверьте, такое удовольствие.

Альберто. Хватит, довольно. Ты испохабишь мне всю грусть, все великолепие моих помыслов. Мои чувства сейчас небывало деликатны и чисты. Прошу уважать их. Неси бренди, будь добр.

Официант (наливая бренди). Деликатны, чисты… Ой, синьор, поверьте мне… С вас лира двадцать пять.

Альберто (роняя еще одну банкноту тем же исключительно аристократическим жестом). Сдачу оставь себе.

Официант. Благодарю, синьор. Но как я уже говорил, синьор: вся эта деликатность, чистота помыслов… По-вашему, я таких отношений не понимаю? Но нет, синьор, под этой скромной манишкой бьется сердце. А если у синьора чувства через край, так у меня имеется племянница. Уже восемнадцать, а какие глаза, какие формы!

Альберто. Аккуратнее, притормози. Пощади мои чувства, как и уши той молодой дамы (он показывает на стеклянную дверь). Не забывай, она американка. (Официант кланяется и идет в отель.)

На террасу выходят Сидни Долфин и мисс Эми Тумис. Изящная головка мисс Эми покоится на одной из самых точеных шеек, что когда-либо происходили из Миннеаполиса. Глаза темные, ясные, взгляд наивный; губы говорят о чувствительности. В свои двадцать два она наследница тех самых «грязных» миллионов Тумисов.

Сидни Долфин, романтик аристократической наружности. Ему бы подошел покрой 1830-х годов. Бальзак описал бы его лицо как plein de poésie[140]. На самом деле так уж вышло, что он и вправду оказался поэтом. Два тома стихотворений, «Калейдоскоп» и «Трепет ушей», понимающими критиками были оценены как выдающиеся. Но до какой степени их можно считать поэзией – не уверен никто, и меньше всех сам Долфин. Возможно, это всего-навсего искусные плоды работы очень образованного и развитого мозга. Всего-навсего любопытные вещицы, кто знает? По возрасту ему двадцать семь. Сидни Долфин и мисс Эми присаживаются за один из железных столиков.

Альберто они не видят; тот скрыт в тени деревьев. Причем он настолько поглощен смакованием собственного отчаяния, что не обращает внимания на тех, кто выходит. Повисает долгое, неловкое молчание. Долфин надевает на себя маску мыслителя: хмурый вид, сморщенный лоб и приставленный ко лбу палец. Эми взирает на эту романтическую горгулью с некоторым изумлением. Польщенный таким интересом, Долфин ломает голову, как бы использовать сие любопытство себе во благо; но он слишком застенчив, чтобы разыграть хотя бы один из тех гамбитов, которые приходят на ум. Эми, преодолев социальные устои, заговаривает с ним; в ее мелодичном голосе слышны интонации Среднего Запада.

Эми. Правда, сегодня замечательный день?

Долфин (вздрагивая, словно пробудившись от глубокомысленных размышлений). Да, да, замечательный.

Эми. В Англии, полагаю, такие выдаются нечасто.

Долфин. Не часто.

Эми. В наших краях тоже.

Долфин. Пожалуй. (Молчание. Спазм душевных страданий искажает лицо Долфина; но он снова принимает вид закоренелого мыслителя. Эми задерживает на нем взгляд, потом, в порыве растущего любопытства, у нее вырывается несколько ребяческое):

Эми. Вы так усердно думаете, мистер Долфин. Потрясающая способность. Или вы просто расстроены?

Долфин (поднимает глаза, улыбается и краснеет; чары рассеяны). Палец у виска, мисс Тумис, это ведь не дуло револьвера.

Эми. То есть вы не грустите о чем-то, а просто задумались?

Долфин. Просто задумался.

Эми. О чем же?

Долфин. О жизни, ну, знаете, жизнь и романы.

Эми. Романы? Любовные?

Долфин. Нет, нет. Романы в литературном контексте; романы как противовес реальной жизни.

Эми (разочарованно). А… литература. Нам в школе преподавали литературу. Но Эмерсона мне не понять. А зачем вы думаете о литературе?

Долфин. Знаете ли, мне интересно. Я много читаю; и даже пытаюсь писать.

Эми (чрезвычайно воодушевившись). Правда? Так вы писатель, мистер Долфин? А может, поэт?

Долфин. Увы, чистейшая правда. Я – писатель.

Эми. И что вы пишете?

Долфин. Поэзию и прозу, мисс Тумис. Всего лишь поэзию и прозу.

Эми (с восторгом). Удивительно! Знаете, я никогда раньше не встречала поэта.

Долфин. Везет же вам. А я до отъезда из Англии посетил завтрак, организованный Поэтическим Обществом, так там присутствовало не менее ста восьмидесяти девяти поэтов. Именно это зрелище и побудило меня отправиться в Италию.

Эми. Вы мне покажете свои книги?

Долфин. Конечно, нет, мисс Тумис. Это бы разрушило нашу дружбу. В своих произведениях я невыносим. В них я даю выход ужасным мыслям и порывам, которые ни в коей мере не смею выразить или воплотить в реальной жизни. Считайте меня тем, кого вы видите перед собой, ведь здесь я – приличный экземпляр, робкий, однако, когда корка льда подтаивает, способный поддерживать интеллектуальную беседу; нецелеустремленный, не очень успешный, но в общем и целом довольно славный малый.

Эми. Но этот человек, мистер Долфин, мне уже знаком. А мне хочется узнать поэта. Расскажите, какой он.

Долфин. Он старше, мисс Тумис, чем скалы, на которых он сидит. Чудовищный тип. Он… а вот здесь мне и правда следует остановиться. Хоть вы меня и подталкиваете. Признайтесь, вы это нарочно?

Эми. Что нарочно?

Долфин. Заставляете рассказывать о себе. Если хотите понравиться людям, нужно завести беседу о них самих. Что может быть приятнее? Они вдохновенно проговорят несколько часов, а уходя, скажут, что вы очаровательнейший человек, умнейший из тех, кого они встречали. Но вам это, конечно, уже известно. Ведь вы следуете принципам Макиавелли.

Эми. Макиавелли? Вы первый, кто мне об этом говорит. Я всегда считала себя бесхитростной и прямолинейной. Часто такое слышу… Ой, теперь и я говорю о себе. С вашей стороны это было нечестно. К тому же, если вы хотели, чтобы ваш трюк удался, не стоило мне о нем рассказывать.

Долфин. Вы правы. Глупо с моей стороны. Если бы промолчал, вы бы продолжили рассказывать о себе и решили бы, что я милейший человек на этом свете.

Эми. Я хочу послушать про вашу поэзию. Вы сейчас что-то пишете?

Долфин. Я сочинил первую строку изумительной эпической поэмы. Но не могу продвинуться дальше ни на шаг.

Эми. И как она звучит?

Долфин. Примерно так (прокашливается). «Казбин еще стоит, Магриба больше нет». Да, это все бренность материального мира! Но вдохновение меня покинуло.

Эми. А что конкретно означает эта строка?

Долфин. О, мисс Тумис, вы просите слишком многого. Официант, кофе для двоих.

Официант (стоит у двери в фойе). Si[141], синьор. Господа хотят выпить кофе здесь или, может быть, в саду?

Долфин. Хорошее предложение. Почему бы господам не выпить кофе в саду?

Эми. Действительно, почему бы и нет?

Долфин. В таком случае, официант, мы сядем у фонтана. И там, под звуки падающей воды, поговорим о нас.

Эми. И вы, мистер Долфин, почитаете свои стихи. Просто мне нравится поэзия. Вам знакомы «Стихи о любви» миссис Уилкокс? (Они уходят влево. Соловей роняет два или три перелива из своей песни; где-то вдалеке, в центре города, в ритме вальса бренчат колокола, а затем неспешно замирают, превратившись в тишину, из которой ранее и возникли.)

Как раз в этот момент из отеля выходит Лукреция Граттарол, она слышит последнее замечание мисс Тумис и видит, как та медленно удаляется под руку с Сидни Долфином. Лукреция обладает изящной, аристократической внешностью: нос с горбинкой, превосходный изгиб чувственных губ, благородный белый лоб, чуть подрагивающие ноздри. Она последняя из рода, фамилия которого в венецианских хрониках известна не менее Фоскарини, Тьеполо или Тронов. Она притопывает ножкой в туфельке на несуразно высоком каблуке и беспокойно покачивает головой.

Лукреция. Страсть! Как видно, страсть! Американка! (Она хочет кинуться вослед удаляющейся паре, но тут Альберто, который сидел, зажав голову руками, поднимает глаза и замечает ее.)

Альберто. Лукреция!

Лукреция (вздрагивает, так как из-за тени от деревьев она его не видела). Ой! Альберто, как меня вы напугали! Я сейчас спешу. Чуть позже, если вы…

Альберто (отчаянным голосом, который прерывается всхлипами). Лукреция! Вы должны поговорить со мной. Должны.

Лукреция. Но говорю вам, сейчас я не могу, Альберто. Чуть позже.

Альберто (по его щекам струятся слезы). Сейчас, сейчас, сейчас! Вы подойдете сейчас. Иначе я погибну.

Лукреция (нерешительно переводя взгляд с Альберто на тропинку, по которой Эми вместе с Сидни Долфином скрылись с глаз). А если в таком случае погибну я?

Альберто. Но я погибаю быстрее. О, вы и понятия не имеете, что значит страдать. Nur wer die Sehnsucht kennt weiss wass ich leide[142]. О, Лукреция… (Безудержно рыдает.)

Лукреция (подходит к Альберто. Похлопывает его по плечу и гладит поникшую голову в черных кудрях.). Будет, будет, мой маленький Бертино. Расскажите, что такое? Не нужно плакать. Ну, хватит, хватит.

Альберто (слезы высыхают, и он трется головой, как кот, который жаждет ласки). Как я могу вас отблагодарить, Лукреция? Вы же мне как мать.

Лукреция. Я знаю. Это и пугает.

Альберто (падает головой ей на грудь). Лукреция, я, как измученное дитя, ищу у вас утешения.

Лукреция. Ну что же вы, дружочек! (Она проводит рукой по его волосам, обвивая густые черные завитки вокруг пальцев. От вида Альберто разрывается сердце.)

Альберто (не открывая глаз, с ангельской улыбкой). О, эта мягкость, вся прелесть материнского инстинкта!

Лукреция (энергично, во внезапном припадке страсти). Хотите сказать, вся омерзительность? (Она отталкивает его. Голова Альберто вяло покачивается, словно нечто неживое, но затем он взбадривается.) Материнский инстинкт – бррр! – сгубил так много женщин. Вы, мужчины, любите побыть детьми и эксплуатируете нашу сентиментальность во имя собственной похоти. Будьте же мужчиной, Бертино. Или будьте женщиной, в смысле – если сможете.

Альберто (поднимает на нее глаза, полные по-собачьи молчаливого упрека). Лукреция! И вы туда же? Есть ли хоть кто-нибудь, кому я не безразличен? Какой жесточайший удар. Он равносилен смерти. (Он снова предается слезам.)

Лукреция (возвращается в нерешительности, хотя уже собралась уходить). Бертино, а ну-ка не плачьте. Разве вы не можете вести себя как разумное существо? (Она снова делает вид, что уходит.)

Альберто (сквозь рыдания). И вы, Лукреция! О, мне этого не вынести, не вынести.

Лукреция (в отчаянии возвращаясь). Но что вы от меня хотите? Почему именно я должна держать вас за руку?

Альберто. Я был лучшего о вас мнения, Лукреция. Дайте мне уйти. Мне ничего не остается, лишь умереть. (Он поднимается на ноги, делает пару шагов и тут же падает на другой стул, не в силах двигаться.)

Лукреция (ее раздирают раздражение и чувство вины). Так, Бертино, начните вести себя здраво. Ну, будет вам, будет… не нужно плакать. Простите, если вас задела. (Глядя влево, на тропинку по которой ушли Эми и Долфин.) О, проклятье! (Она притопывает ножкой.) Так, Бертино, возьмите себя в руки. (Поднимает его.) Вот, а теперь вам нужно перестать лить слезы. (Выпускает его из рук, и голова Альберто тут же падает на железный стол. Раздается противный глухой удар, который Лукреция вынести не в силах. Она склоняется над ним, гладит по голове, даже целует блестящие кудри.) Ой, простите меня, простите! Я просто чудовище. Но, для начала, что стряслось, Бертино? В чем дело, мальчик мой? Рассказывайте.

Альберто. Никто меня не любит.

Лукреция. Что вы? Мы все к вам нежно привязаны, Бертино мио.

Альберто. Не все. Она сегодня захлопнула у меня перед носом дверь.

Лукреция. Она? Та француженка, о которой вы рассказывали? Луиза, кажется?

Альберто. Да, с золотистыми волосами.

Лукреция. И белоснежными ногами. Я помню, вы видели, как она купалась.

Альберто (прижимая ладонь к сердцу). О, даже не напоминайте. (Его лицо передергивает судорога.)

Лукреция. И она сбежала, захлопнув перед носом дверь.

Альберто. Прямо перед носом, Лукреция.

Лукреция. Бедняжечка!

Альберто. Мне остается лишь кромешный мрак. И больше ничего.

Лукреция. И что, думаете, дверь закрыта навечно?

Альберто. На веки вечные. Сомнений нет.

Лукреция. А стучать не пробовали? Может статься, в конце концов и откроют, пусть и на щелочку.

Альберто. Что? Предлагаете наставить себе синяков в попытках разбить гранит ее сердца?

Лукреция. Поменьше поэзии, Бертино мио. В любом случае почему бы не попробовать еще разок?

Альберто. Вы вселяете в меня мужество.

Лукреция. Попытка не пытка.

Альберто. Мужество, чтобы жить, чтобы покорять. (Он бьет себя кулаком в грудь.) Я снова чувствую себя мужчиной благодаря вам, Лукреция, моя вдохновительница, моя Муза, моя Эгерия. Мою признательность не выразить словами. (Он целует ее.) По духу я ваш сын. (Он снова ее целует.)

Лукреция. Довольно, хватит. Я не планирую быть матерью, пока, по крайней мере. Поторопитесь, Бертино, я верю, все у вас получится.

Альберто (нахлобучивая на голову шляпу и ударив по земле тростью). Удача или смерть, Лукреция. (Он выходит, громко чеканя шаг.)

Лукреция (обращаясь к официанту; тот идет через сцену с подносом, на котором стоит кофейник и чашки). Джузеппе, вы не видели синьорину Тумис?

Официант. Синьорина там, в саду. Как и синьор Долфин. У фонтана, синьорина. Я как раз несу синьору кофе.

Лукреция. Джузеппе, а у вас есть мать?

Официант. К сожалению, синьорина.

Лукреция. К сожалению? Она, верно, с вами плохо обращалась?

Официант. Как с собакой, синьорина.

Лукреция. О, мне нужно с ней познакомиться. Я бы хотела попросить у нее совета, пусть подскажет, как растить детей.

Официант. Но зачем, синьорина? Вы ведь не в положении, или…

Лукреция. Лишь образно, Джузеппе. Мои дети – исключительно духовные чада.

Официант. Верно, верно! С моей же матерью, увы, никакой духовной связи. Как, впрочем, и с невестой.

Лукреция. Не знала, что вы помолвлены.

Официант. С ангелом из преисподней. Поверьте, синьорина, с этой женщиной я иду к своей погибели, причем с открытыми глазами. Спасенья нет. Такие, как она, в Библии зовутся (крестится) Ловцами Человека.

Лукреция. Незаурядные сравнения, Джузеппе.

Официант. Ваши слова, синьорина, делают мне честь. Но кофе стынет. (Он поспешно уходит влево.)

Лукреция. В саду! У фонтана! Еще и соловей распелся не на шутку! Боже праведный! Что же там происходит? (Она бросается вслед за официантом.)

Из отеля появляются двое, виконт де Барбазанж и Баронесса Кох де Вормс. Поль де Барбазанж, чрезвычайно любезный молодой человек лет двадцати шести. Под метр восемьдесят, хорошо сложен, темноволосый, лощеный, благороднейшие породистые черты, монокль. Симона де Вормс – ей сорок, зрелая семитская красота. Еще лет пять, и точка невозврата, когда плод переспел, будет пройдена. Но пока, благодаря массажу, мощным корсетам, маскам для кожи и пудре она по-прежнему прекрасна той красотой, которой так восхищаются итальянцы; пышная, даже чуть с жирком. Поль, который обладает безупречным вкусом на старинные безделушки и женщин, к тому же по рождению и воспитанию убежденный антисемит, находит ее безгранично омерзительной. Баронесса входит, громко и пронзительно хихикнув. Она шлепает Поля зеленым веером из перьев.

Симона. Ах, проказник! Quelle histoire! Mon Dieu![143] Как только смеете вы рассказывать мне подобные истории!

Поль. Ради вас, баронесса, я готов на все, даже рискуя впасть в немилость.

Симона. Прелестный юноша! Но такие истории… К тому же вид у вас – сама невинность! А вы еще знаете?

Поль (неожиданно помрачнев). Не совсем. Я лучше расскажу вам другую, правдивую историю, печальную.

Симона. Я раз видела, как женщину переехал поезд. Рассказывала? Раскромсало на куски, в буквальном смысле на куски. Так неприятно. Я вам потом расскажу. А о чем ваша история?

Поль. Да так, пустяки, мелочи.

Симона. Но вы обещали.

Поль. Это старый анекдот. Молодой человек, бедный, но из дворян, с именем и положением достаточным, чтобы держаться на плаву. Пара безумств молодости, куча долгов, единственный выход – взять в руки револьвер. Это все скучно и довольно тривиально. Но теперь самое интересное. Он уже решился сделать последний шаг, но тут встречает женщину своей мечты, богиню, ангела, свой идеал. Он любит, но должен умереть, не проронив ни слова. (Он отворачивается от баронессы, словно его захлестывают эмоции, что недалеко от истины.)

Симона. Виконт… Поль… этот молодой человек – вы?

Поль (торжественно). Да.

Симона. А женщина?

Поль. О, я не в силах, не могу сказать.

Симона. Кто женщина? Скажите же мне, Поль.

Поль (разворачивается к ней и падает на колени). А женщина, Симона, это вы. О, я не должен был вам это говорить.

Симона (дрожа от волнения). Мой Поль! (Она прижимает его голову к своей груди. Гримаса брезгливости искажает правильные черты Поля. Он мужественно терпит нежности Симоны.) При чем здесь револьвер? Ведь это лишь шутка, Поль? Скажите, что это не всерьез.

Поль. Увы, Симона, серьезнее некуда. (Он похлопывает по карману пиджака.) Он здесь. Завтра мне нужно выплатить сто семьдесят тысяч франков или потерять свою честь. Такой суммы у меня нет. Ни один Барбазанж не вынесет бесчестья. Мои предки были крестоносцами, храбрыми рыцарями, все до одного. Их законы – мои законы. Лучше умереть, чем запятнать свою честь.

Симона. Mon Dieu[144], Поль, сколько в вас благородства! (Она кладет руки ему на плечо, отклоняется чуть назад и оглядывает его на расстоянии вытянутой руки, на ее лице – выражение гордости и беспокойного счастья.)

Поль (целомудренно потупив взор). Вовсе нет. Я родился с титулом, с положением, а положение, как говорят в нашей семье, обязывает. Прощайте, Симона, я вас люблю, но должен умереть. Мои последние мысли будут о вас. (Он целует ей руку, поднимается на ноги и делает вид, будто уходит.)

Симона (вцепившись в его руку). Нет, Поль, нет! Вы не должны, вы не станете совершать ничего необдуманного. Сто семьдесят тысяч франков, вы сказали? Гроши. Разве нет того, кто может одолжить или просто дать вам такую сумму?

Поль. Ни души. Прощайте, Симона.

Симона. Остановитесь, Поль. Я… едва решаюсь вас об этом просить… вас, с такими благородными взглядами на честь, но, может, вы… у меня?

Поль. Взять деньги у дамы? О, Симона, не искушайте меня более. Я могу совершить постыдный поступок.

Симона. Но это же у меня, Поль, у меня. В ваших глазах я не в одном ряду с другими, разве нет?

Поль. Конечно, мои предки, крестоносцы, храбрые рыцари могли, не теряя чести, принимать подарки от избранных дам: строевых лошадей, мечи, доспехи или более деликатные вещицы, перчатки, например, подвязки. Это верно. Но деньги… нет; неслыханное дело.

Симона. Но какая польза от того, что я подарю вам меч и коня? Зачем они нужны? Только подумайте, мой рыцарь, мой благородный сэр Поль, в наши дни рыцарский поединок принял иную форму; оружие и доспехи уже не те, что раньше. Вашим мечом должны служить золото и банкноты; ваш нагрудный щит – наличные; ваша лошадь – надежные ценные бумаги. Я предлагаю вам сверкающий арсенал современного крестоносца. Вы примете его?

Поль. Ваши речи убедительны, Симона. Вашим ангельским голоском вы могли бы склонить на свою сторону самого дьявола. Но так нельзя. Деньги всегда остаются деньгами. Законы чести неизменны. Я не могу принять ваше предложение. Есть только один выход. (Он вытаскивает из кармана автоматический пистолет.) Спасибо, Симона, и прощайте. Как же прекрасна любовь непорочной женщины.

Симона. Поль, Поль, отдайте это мне! (Она выхватывает у него пистолет.) Если с вами что-нибудь случится, Поль, я застрелюсь. Вы должны жить, должны согласиться принять эти деньги. Не стоит из-за чести превращаться в мученика.

Поль (смахивая слезу). Нет, не могу… Отдайте мне пистолет, молю вас.

Симона. Но, Поль, ради меня.

Поль. О, вы не оставляете мне шанса сделать то, что подсказывают голоса предков… Что ж, Симона, ради вас я соглашаюсь жить. И ради вас осмелюсь принять ваш дар.

Симона (в порыве благодарности целует его руку). Благодарю вас, благодарю вас, Поль. Как я счастлива!

Поль. И я, свет моей жизни, тоже счастлив.

Симона. Мне сегодня поступит месячное содержание. И банковский чек как раз с собой. (Она вытаскивает его из корсажа.) Двести тысяч франков. Все уже подписано. Вы можете получить деньги, как только утром откроются банки.

Поль (обуреваемый порывом искренних эмоций целует без разбора сам чек, баронессу, собственные руки). Мой ангел, вы спасли меня. Как я могу вас отблагодарить? Как я могу вас одарить своей любовью? О, mon petit bouton de rose[145].

Симона. Ой, вот шалун, какой шалун! Не сейчас, мой Поль; нужно подождать, как-нибудь в другой раз.

Поль. Я сгораю от нетерпения.

Симона. Quelle fougue![146] Хорошо, тогда слушайте. Через час, Поль, chéri[147], в моем будуаре; я буду одна.

Поль. Через час? Ведь это вечность.

Симона (игриво). Через час. Я буду ждать. До встречи, мой Поль. (Она посылает воздушный поцелуй и убегает; от ее поступи дрожат декорации.)

(Поль смотрит на чек, затем вытаскивает огромный шелковый платок и промакивает шею под воротником.)

(Слева появляется Долфин. Он курит сигарету, но кажется, без особого удовольствия.)

Поль. Один?

Долфин. Увы!

Поль. Все, как обычно, размышляете над устройством мироздания? Завидую вашей философской отрешенности. Лично я считаю, что этот мир от нас очень устал и дьявол тоже (он бросает взгляд на чек в своей руке), а всему виной плотские желания. Бог мой, эти желания… (Он снова вытирает шею.)

Долфин. Моя философская отрешенность? Так это всего лишь маска, призванная скрыть беспомощное желание соприкоснуться с этим миром.

Поль. Что может быть проще! Сделай шаг, и тут же натолкнешься на того, кто рядом.

Долфин. Не с моим характером. Только представьте робость сильнее, чем любопытство или страсть, робость, парализующую все способности. Вы – светский человек. К тому же от рождения в шкуре льва и порвете любого в сложной ситуации. О, если бы вы только знали, какая пытка оказаться в присутствии некой женщины… к которой, возможно, есть не только философский интерес; оказаться в присутствии этого человека и быть неспособным, да, физически неспособным сказать ни слова, чтобы проявить этот интерес или выказать желание перейти к более тесной дружбе. Теперь я сам говорю, как женщина. Что неизбежно, ведь человек, о котором я толкую, женского пола.

Поль. Разумеется, разумеется. Это даже не обсуждается. Так в чем проблема? Ведь с женщинами иметь дело проще простого.

Долфин. Я знаю. Предельно просто, если ты в нужном настроении. Я и сам это понял; бывают мгновения – хотя, увы, чрезвычайно редко! – когда в меня вселяется дух уверенности, когда я одержим ангелом или бесом власти. О да, в такие моменты я чувствую себя преотменно. Я могу добиться всего, что вижу. В такие краткие мгновения мне открываются все тайны этого мира. Я сознаю, что высшее качество, присущее человеческой душе – это наглость. Гений решительного человека – не что иное, как апофеоз шарлатанства. Александр Македонский, Наполеон, мистер Гладстон, Ллойд Джордж – кто они? Всего лишь обычные люди, которые прошли сквозь волшебный фонарь феноменальной наглости, вследствие чего став в тысячу раз масштабнее. Взгляните на меня. Я намного умнее любого из них; у меня более развито эмоциональное восприятие; с моральной точки зрения я лучше их всех. Но я не шарлатан, поэтому совсем ничего из себя не представляю. Мои достоинства проецируются через другой конец телескопа, и этот мир воспринимает меня намного меньше, чем я есть на самом деле. Но этот мир… кого он вообще заботит? Заботить нас должны лишь женщины.

Поль. Очень справедливое замечание, мой дорогой Долфин. Женщины… (Он смотрит на чек и еще разок вытирается розовато-лиловым шелковым платком.)

Долфин. Сегодняшний вечер – мой триумф. Внезапно я ощутил, что свободен от своих комплексов.

Поль. Надеюсь, вы воспользовались этим благоприятным обстоятельством.

Долфин. Воспользовался. Я делал успехи. Честно… но не знаю, стоит ли надоедать вам своими секретами. Удивительно, как можно терять речь перед близкими друзьями и выворачивать душу перед почти незнакомцем. Мне следует принести извинения.

Поль. Но я готов внимать и сопереживать, мой дорогой Долфин. И мне кажется, не совсем справедливо с вашей стороны считать меня незнакомцем. (Он кладет руку на плечо Долфина.)

Долфин. Благодарю вас, Барбазанж, спасибо. И коли уж вы согласились стать хранителем моих печалей, то я продолжу их изливать… Мисс Тумис… Скажите честно, что думаете о ней.

Поль. Ну…

Долфин. Немного простодушна и даже чуть глупа?

Поль. Поскольку вы сами так выразились, то да, в интеллектуальном отношении она определенно не блещет.

Долфин. Вот именно. Но… О, эти ярко-синие с зеленоватым оттенком глаза, эта непосредственность, эта трогательная, обворожительная глупость! Она затрагивает забытые струны души. Знаете, я обожаю «Хроматическую фантазию» Баха, меня восхищает «Соната № 32» Бетховена, его сто одиннадцатое по счету творение; но сей факт не мешает мне расплакаться от нового упоительного вальса в исполнении оркестра отеля. Даже в самых ладно скроенных мозгах всегда найдется местечко, что реагирует на видовые открытки, крошку Нелли и фильм «Идеальный день подходит к концу». Мисс Тумис нащупала мою ахиллесову пяту. Она скучна, глупа, пожалуй, несуразна, но, боже! – как это умилительно и как прелестно.

Поль. Мой бедный Долфин, вы пропали, утонули… spurlos[148].

Долфин. И так хорошо все складывалось, я упивался своей вновь обретенной уверенностью и, осознавая ее недолговечность, старался изо всех сил. Я проделал огромную работу, но затем – вуаля! – все мои усилия одним махом пошли насмарку. Уж не знаю, какой был в том злой умысел, но она, эта Лукреция, налетает вдруг стервятником и беспардонно, не выдумав даже предлога, прямо перед носом похищает мисс Тумис. Какая женщина! Она меня пугает. Я постоянно пытаюсь от нее удрать.

Поль. А, значит, полагаю, она вас постоянно преследует.

Долфин. Она испортила мне вечер, а возможно, и все шансы на успех. Мой драгоценный час уверенности в себе будет истрачен попусту (хотя надеюсь, мои слова вас не обидят)… истрачен на вас.

Поль. Шанс еще представится.

Долфин. Вопрос когда… когда? К тому моменту я, верно, буду уже ни на что не годен, изведусь весь в муках.

Поль. Да, муки ожидания мне знакомы. Я сам в 1916 году был обручен с румынской княжной. Но потом досадным образом рухнул курс румынской валюты, и наш союз пришлось отложить на неопределенное время. Да, больно, но, поверьте, это можно пережить. (Он смотрит на чек, потом на часы.) Есть вещи много хуже. Поверьте, Долфин, это можно пережить.

Долфин. Наверное, можно. Ведь когда слова все сказаны, мало кто, черт возьми, принимает произошедшее близко к сердцу. К счастью, такие как Жюли де Леспинас, встречаются нечасто. Моя эмоциональность так даже ниже нормы. В двадцать я верил, что обладаю страстной натурой: как и любой в этом возрасте. Но сейчас, когда я уже в состоянии оценивать себя без лукавства, понимаю, что я, собственно, из тех, кто ни разу не чувствовал остро, не жаждал сильно. Мне все абсолютно безразлично. Иногда я пытаюсь огорчиться той мыслью, что наш мир – выгребная яма, что люди – убогие выродки приматов, чьи кропотливо состряпанные идеалы – чистый вздор и с реальной жизнью не в ладу, что вся эта жизнь – затянутая дурная шутка, которая идет к концу. Но по-настоящему меня это не тревожит. Мне дела нет. Прискорбно, ведь дело быть должно. Лучшие мира сего считали это своим делом. И все же, должен сказать, я хотел бы заполучить мисс Тумис. И сбить с толку эту женщину, эту Граттарол. Зачем, черт побери, она за мной таскается?

Поль. Надеюсь, мы сейчас это выясним.

Поль показывает кивком головы влево, что они уже не одни. Из сада выходят Лукреция и Эми. Лукреция держит спутницу за руку и решительно шагает к двум мужчинам. Эми явно страдает от того, что ее так тащат.

Лукреция. Виконт, мисс Тумис хочет, чтобы вы поведали ей о Корреджо.

Эми (чуть испуганно). Да? Правда?..

Лукреция. И еще (грозно) о Микеланджело. Она большая поклонница искусства.

Эми. Пожалуйста, не стоит утруждаться…

Поль (изящно склонившись). С радостью. А мисс Тумис в ответ поведает мне о Лонгфелло.

Эми (засияв). О да, разве вы не любите его «Эванджелину»?

Поль. Конечно, люблю; но с вашей помощью, мисс Тумис, надеюсь, что научусь любить ее сильнее.

Лукреция (обращаясь к Долфину; тот смотрит на Эми, потом на виконта, а потом снова на Эми; его взгляд выдает некоторую обеспокоенность). Вам, право, нужно взглянуть, как над горами поднимается луна, мистер Долфин. Лучше всего это видно с нижней террасы. Пройдемте?

Долфин (вздрагивает и сжимается). Но уже довольно прохладно… То есть, по-моему, мне нужно идти, нужно написать письмо.

Лукреция. Но это может подождать до завтра.

Долфин. Нет, правда.

Лукреция. Вы и понятия не имеете, как прекрасна луна.

Долфин. Но я должен…

Лукреция (кладет руку на его рукав и тянет за собой, настойчиво взывая). Луна, луна…

Поль и Эми молча наблюдают за их уходом.

Поль. Непохоже, чтобы он сильно хотел посмотреть на луну.

Эми. Наверное, он догадывается, что ждет его.

Поль (удивившись). Как? Неужели все это время вы прекрасно отдавали себе отчет в происходящем?

Эми. В чем именно?

Поль. Я про нашу la belle[149] Лукрецию.

Эми. Не понимаю. Мне известно лишь то, что она планирует устроить мистеру Долфину нагоняй. Он такой меркантильный. Меня возмутило то, что она рассказала. Еще и интриган! Знаете, в Америке у нас однозначные представления о чести и достоинстве.

Поль. У нас здесь тоже, мисс Тумис.

Эми. А мистер Долфин – исключение. Бог мой, я огорчилась страшно; больше огорчилась, чем разозлилась. Я чрезвычайно признательна синьорине Граттарол.

Поль. Но я недоумеваю, о чем именно идет речь.

Эми. Я и сама сбита с толку. Кто бы мог подумать? Я думала, он такой хороший человек.

Поль. И что он натворил?

Эми. Мисс Граттарол сказала, что это все из-за денег. Она-то знает. Он как раз делал мне предложение, и думаю, что я ответила бы «да». Но тут вошла она, в самый последний момент. Похоже, он хотел на мне жениться только потому, что я так богата. А я ему совершенно безразлична. Мисс Граттарол знает, что он за человек. Кошмар! О боже, я бы о нем такого никогда не подумала.

Поль. Но вы должны простить его, мисс Тумис. Деньги – большой соблазн. Возможно, если бы вы дали ему еще один шанс…

Эми. Исключено.

Поль. Бедняга Долфин! Такой милый молодой человек.

Эми. Я тоже так считала. Но он обманщик.

Поль. Не будьте с ним уж столь суровы. Деньги, наверное, имеют для него большое значение. Это все проблемы воспитания. От того, кто не жил среди традиций нашей почтенной знати, нельзя ожидать такого презрения, почти ненависти к богатству; эта ненависть – признак истинной аристократии. Если его, как и меня, вырастили в старинном зубчатом замке на реке Луаре в окружении призраков своих предков, замке, пропитанном духом крестоносцев и храбрых рыцарей, которые прежде там обитали, если он усвоил, что на самом деле означает «положение обязывает», уж поверьте мне, мисс Тумис, он не мог сделать подобную вещь.

Эми. Я сама едва не ошиблась, месье де Барбазанж.

Поль. Вы даже не представляете, мисс Тумис, как тяжело для человека истинно благородных побуждений свыкнуться с тем фактом, что вы чрезвычайно богаты. Когда я услышал, что ваше состояние – сто миллионов долларов…

Эми. Боюсь, побольше. Двести.

Поль. …хорошо, двести миллионов долларов… это лишь усугубляет ситуацию; я, мисс Тумис, был весьма подавлен. Ведь эти двести миллионов стали преградой, которую потомок крестоносцев и храбрых рыцарей не смог преодолеть. Честь, мисс Тумис, честь не позволила. О, если бы только эти проклятые деньги не стояли на пути… Когда я впервые увидел вас, о да, как взволновал меня тот образ красоты и невинности, хотелось вечность созерцать вас, не отрываясь. Но потом я услышал об этих миллионах. Долфин – счастливчик: для него они не стали помехой. Но хватит, довольно. (Он сдерживает растущую волну эмоций.) Мисс Тумис, дайте бедняге Долфину еще один шанс. Он славный малый в глубине души, и может быть, со временем научится ценить вас ради вас самих и позабудет миллионы, что затуманивают взор.

Эми. Никогда. Я могу выйти замуж только за того, кто всецело бескорыстен.

Поль. Разве вы не понимаете, что ни один бескорыстный человек не сможет решиться вас об этом попросить? Как он смог бы доказать свое бескорыстие? Никто не поверил бы в чистоту его помыслов.

Эми (крайне взволнованно). Об этом мне судить. Я узна́ю человека бескорыстного, когда его увижу. Даже в Америке понимают, что такое честность.

Поль (со всхлипыванием в голосе). До свидания, мисс Тумис.

Эми. Нет, нет, я не хочу, чтобы со мной прощались.

Поль. Так нужно. О Барбазанже никогда не скажут, что он охотится на женщин из-за денег.

Эми. Какая разница, что говорит весь мир, если я считаю иначе?

Поль. А вы считаете иначе? Благодарю, благодарю. Хотя нет, прощайте.

Эми. Постойте. О! Вы вынуждаете меня сделать то, что абсолютно не подобает делать женщине. Вы заставляете меня просить на мне жениться. Вы – единственный бескорыстный человек, которого я встречала или которого, судя по тому, что я видела в этом мире, есть вероятность когда-либо встретить. Неужели вы держались от меня подальше вопреки своим чувствам? Неужели вы даже пытались заставить меня слушать другого мужчину, того, кто недостоин чистить вам ботинки? О, боже, как это поразительно, как великодушно! Это похоже на сценарий к фильму. Поль, я предлагаю вам себя. Вы возьмете меня в жены, несмотря на мои миллионы?

Поль (оседая на колени и целуя подол юбки Эми). Мой ангел, вы правы; какая разница, что говорит весь мир, пока вы верите в меня? Эми, amie, bien-aimée…[150] О, это слишком хорошо! Слишком, слишком хорошо, чтобы быть правдой! (Он поднимается на ноги и обнимает ее с неподдельной страстью.)

Эми. Поль, Поль… Выходит, это любовь. Ну разве не прекрасно?

Поль (тревожно оглядываясь). Эми, милая, не стоит никому рассказывать о нашей помолвке. В отеле, знаете, могут наговорить кучу гадостей.

Эми. Конечно, я не стану об этом распространяться. Мы сохраним секрет о нашем счастье между нами, я права?

Поль. Всецело между нами; а завтра мы отправимся в Париж, условимся о свадьбе.

Эми. Да, да; поедем на восьмичасовом поезде.

Поль. Дорогая, давайте не на восьмичасовом. Мне нужно завтра зайти в банк, уладить небольшое дельце. Придется подождать до половины первого.

Эми. Так и быть. До половины первого. О, как же я счастлива!

Поль. И я, моя любовь. Словами и не выразить, как сильно.

Слышен звук открывающегося окна. Они поднимают глаза и видят, как на правом из трех балконов появляется баронесса в нежно-голубом пеньюаре.

Эми. О, душа моя! Пожалуй, я пойду. Доброй ночи, мой Поль. (Она вбегает в отель.)

Симона. Ну что, эта противная американочка ушла? (она вглядывается вниз; потом, упокоившись, посылает Полю воздушный поцелуй) Мой Ромео!

Поль. Уже иду, Джульетта.

Симона. Дарю вам поцелуй.

Поль (обеими руками раздавая воздушные поцелуи). А я вам. Еще один, еще. Мой ангел, двести миллионов поцелуев.

Симона (посмеиваясь). Как много!

Поль. Много, здесь вы правы. Двести миллионов… Уже иду, моя Джульетта.

Он устремляется в отель; замешкавшись в дверях, пока Баронесса его не видит, он снова вытирается своим огромным платком. Завершив процедуру, решительно заходит внутрь. Баронесса на минуту задерживается на балконе. Затем видит, что слева идут Долфин с Лукрецией, и удаляется, закрыв окно и задернув за собой шторы. Долфин идет большими шагами; Лукреция, тревожно глядя на него, следует чуть позади.

Лукреция. Пожалуйста, пожалуйста…

Долфин. Нет, я ничего не хочу больше слышать. (Он раздраженно расхаживает по сцене туда-сюда. Лукреция стоит, опираясь одной рукой на спинку стула, а другую прижимает к сердцу.) Вы правда намеренно пошли к ней и сказали, что мне от нее нужны лишь деньги? О, вот беда, беда. Позор! Я не имел ни малейшего понятия, что у нее вообще есть деньги. Вдобавок ко всему мне деньги не нужны; своих достаточно. Какой позор, позор!

Лукреция. Я знаю, что поступила ужасно. Но не могла иначе. Неужели нужно было молча смотреть, как вас уводит эта дурочка?

Долфин. Она мне небезразлична.

Лукреция. Вы мне небезразличны в большей мере. Я – страстная натура, а она – ни рыба ни мясо. Вы не познали бы с ней счастья. Я могу одарить вас такой любовью, о которой она не может и мечтать. Да что она знает о страсти?

Долфин. Ничего, я счастлив вам сказать. Да не нужна мне страсть, как вы не поймете? Я сам не обладаю ей, и страстные натуры мне не по вкусу. Я человек нежных привязанностей, с налетом безмятежного сладострастия. Говорю вам, не нужна мне страсть. Это слишком острое чувство, оно меня пугает. Скорее всего, жить с вами я не смог бы. Вы бы за день в прах разбили мой душевный покой. О! Ну почему вы до сих пор здесь!

Лукреция. Но Сидни, Сидни, разве вы не понимаете, что значит быть влюбленным до безумия? Вы не можете быть так жестоки.

Долфин. Но ведь мое благополучие вас не сильно заботило, когда вы влезли в наши с мисс Тумис отношения? Вы, судя по всему, разрушили мне всю жизнь, только и всего. И право не пойму, почему я должен вас жалеть.

Лукреция. Отлично, тогда покончу жизнь самоубийством. (Она рыдает.)

Долфин. О, уверяю вас, из-за такого самоубийством не кончают. (Он подходит к ней и похлопывает по плечу.) Ну, ну, полноте, не стоит так переживать.

Лукреция (кидается ему на шею). Но Сидни, Сидни…

Долфин (с неожиданной силой и проворством высвобождается из ее объятий). Нет, нет, довольно, умоляю. Еще минута – и натворим мы разных дел. Лично я иду спать. И посоветовал бы вам сделать то же самое, мисс Граттарол. Вы на пределе. Нам обоим не помешает принять пару капель брома. (Он входит в отель.)

Лукреция (поднимает глаза и простирает к нему руки). Сидни!..

Долфин не оглядывается и исчезает, пройдя через стеклянные двери отеля. Лукреция закрывает лицо руками, садится и беззвучно рыдает. Поет соловей. От всех двадцати колоколен центра города в долине раздаются бесконечно тоскливые полуночные звуки. Издалека доносятся судорожные переливы гитары и песня, которую пронзительно, страстно хриплым голосом поет какой-то итальянец. Идут секунды. Лукреция поднимается на ноги и медленно бредет в отель. На пороге она встречает виконта, который выходит наружу.

Поль. Вы, синьорина Лукреция? Я сбежал, чтобы подышать свежим, прохладным воздухом. Не хотите вместе пройтись? (Лукреция качает головой.) Ну что ж, тогда спокойной ночи. Вы будете рады услышать, что мисс Тумис теперь знает о Корреджо все. (Он глубоко вдыхает. Потом переводит взгляд на смокинг и начинает стряхивать с него пылинки. Слева вползает жалкая фигура. Это Альберто. Если бы у него был хвост, то он волочился бы между ног по земле.)

Поль. Ба, Альберто. Что стряслось? Вы проигрались в карты?

Альберто. Хуже.

Поль. Кредиторы лишают права выкупа?

Альберто. Намного хуже.

Поль. Неосторожно провернув пару афер, разорился ваш отец?

Альберто. Нет, нет, нет. Не в деньгах дело.

Поль. Ну, что ж. Тогда это не так серьезно. Наверное, женщины.

Альберто. Моя возлюбленная совсем не хочет меня видеть. Я несколько часов стучал в ее дверь, но тщетно.

Поль. Вот всем бы так везло, Бертино. Моя-то живенько распахивает дверь. Загвоздка в том, что выйти сложно. Ваша тоже от души обсыпается вонючей пудрой? Я вымазался с головы до ног. Фу! (Он снова чистит пиджак.)

Альберто. Поль, вы можете серьезнее?

Поль. Могу, конечно… когда речь идет о серьезных проблемах. Но разве можно требовать, чтобы я корчил унылые гримасы из-за вашей возлюбленной? Не раздувайте из крошки-мухи огромного слона.

Альберто. С вами бесполезно говорить. У вас нет ни души, ни сердца.

Поль. На самом деле, дорогой мой Альберто, это значит, что тело надо мной не властно. И страсть мне в голову не бьет. Я всегда в здравом уме и твердой памяти. А вы нет, в этом вся разница.

Альберто. О, вы мне противны… Сегодня повешусь.

Поль. Давайте. А мы за ланчем завтра все обсудим.

Альберто. Чудовище!

Он входит в отель. Поль прогуливается по направлению к саду, на ходу насвистывая мелодию из Моцарта. Слева открывается окно, и на балкон выходит Лукреция. Ее распущенные рыжие волосы доходят почти до талии. Ночная рубашка время от времени соскальзывает то с одного плеча, то с другого, напоминая пышные облаченья эпохи Реставрации, что обнажали туго затянутые прелести кнеллеровских красавиц. Удивительно романтическая фигура. Она стоит, босая, опершись о балюстраду; взгляд, что мрачнее ночи, устремлен в темноту. Запели соловьи, запереливались колокола, зазвучали гитара и страстный голос. В небе пульсируют огромные звезды. Высоко на небосвод выплыла луна. Внизу в саду цветы, незримо благоухая, выпускают в воздух свою сущность. Все это уже чересчур, чересчур. По щекам Лукреции текут гигантские слезы, а потом падают, разбиваясь о землю. Откуда ни возьмись, бесшумно, словно кот, на центральном из трех балконов появляется Альберто; в розовой пижаме у него инфантильный вид. Он видит Лукрецию, но она так глубоко погружена в свои раздумья, что не замечает его приближения. Альберто ставит локти на перила балкона, закрывает лицо и начинает всхлипывать, сначала бесшумно, а затем все чаще, с возрастающим крещендо. На седьмом всхлипе Лукреция вздрагивает и понимает, что он стоит рядом.

Лукреция. Альберто! Я не заметила… Давно вы здесь? (Альберто нечленораздельно бормочет что-то в ответ, всхлипы продолжают усиливаться.) Альберто, вы расстроены? Ответьте.

Альберто (выдержав паузу, еле выдавливает). Да.

Лукреция. Она что, вас не пустила?

Альберто. Нет. (Он судорожно всхлипывает.)

Лукреция. Бедняжка.

Альберто (поднимая заплаканное лицо навстречу лунному свету). Я так несчастлив.

Лукреция. Вы не можете быть несчастнее меня.

Альберто. О да, могу. Несчастнее меня быть невозможно.

Лукреция. Но я несчастна больше.

Альберто. Нет, не больше. О, Лукреция, как можно быть столь жестокой? (Он снова закрывает лицо.)

Лукреция. Но, Альберто, я лишь сказала, что несчастна.

Альберто. Да, знаю. Получается, вы совсем обо мне не думали. Никто меня не любит. Сегодня ночью я повешусь на поясе от своего халата.

Лукреция. Нет, нет, Альберто. Не стоит принимать скоропалительных решений.

Альберто. Нет, стоит. Ваше бессердечие стало последней каплей.

Лукреция. Простите меня, Бертино мио. Ах, если бы вы только знали, как мне было плохо. Я вовсе не хотела показаться черствой. Бедняжка. Мне так жаль. Не плачьте, ну же, бедный мальчик.

Альберто. О да, я знал, что вы не покинете меня, Лукреция. Вы всегда были для меня как мать. (Он тянется и хватает ее протянутую руку; однако балконы располагаются слишком далеко друг от друга, и он не может ее поцеловать; старается, но терпит крах. Рост слишком невысок.) Вы не позволите мне перелезть к вам на балкон, Лукреция? Я хочу выразить свою признательность.

Лукреция. Но это можно сделать и с вашего балкона.

Альберто. Пожалуйста, пожалуйста, Лукреция. Не будьте снова так со мной суровы. Я этого не вынесу.

Лукреция. Ну, что ж… Но только на минутку, и не больше.

Альберто перелезает с одного балкона на другой. Он слегка напоминает мартышку в штанах, стоящую на шарманке. Забравшись на балкон, он приземляется на колено и целует Лукреции руку.

Альберто. Вы спасли меня. Вы заново вдохнули в меня стремление жить, заново подарили веру в эту жизнь. Лукреция, дорогая, не знаю, как вас и благодарить!

Лукреция (поглаживая его по голове). Ну, будет, будет. Мы всего лишь два несчастных создания. Нужно стараться друг друга утешить.

Альберто. Экий я грубиян! Даже не подумал о вашем несчастье. Такой эгоист. В чем же дело, Лукреция?

Лукреция. Не могу рассказать, Бертино, но мне очень больно.

Альберто. Бедное дитя, бедное дитя. (Он осыпает ее поцелуями, начав с кисти, поднявшись уже чуть выше по руке, характер поцелуев при этом заметно меняется. Когда он доходит до плеча, их обоих распирает пыл, который не мог быть вызван теми дружескими поцелуями, когда губы едва касались пальцев.) Бедняжка! Вы уже утешили меня. Теперь позвольте облегчить ваши страдания.

Лукреция (через силу). Я думаю, вам уже пора, Бертино.

Альберто. Еще минуточку, моя радость. Ну же, ну, моя дорогая Лукреция. (Он обвивает ее рукой, целует волосы и шею. Лукреция склоняет голову ему на грудь. Слышится звук шагов. Они оба поднимают испуганные, широко распахнутые глаза.)

Лукреция. Нас не должны увидеть, Бертино. Что подумают люди?

Альберто. Я возвращаюсь.

Лукреция. Нет времени. Нужно войти в комнату. Поторопитесь.

Они незаметно проскальзывают через французское окно, но недостаточно быстро, их замечает Поль, который возвращается с ночной прогулки. Виконт на секунду замирает, глядя на опустевший балкон. Он тихо посмеивается и, отбросив сигарету, заходит в дом через стеклянные двери. Теперь все стихло, слышны лишь соловьи и приглушенные звуки колоколов. Чтобы показать, что прошло несколько часов, на минуту опускается занавес. Он снова поднимается уже вместе с солнцем. Окно Лукреции распахивается, она появляется на балконе. На мгновение, одной ногой уже в проеме, она замирает, всем телом выражая настороженность. Потом ее взгляд упирается в розовую пижаму, вернее, в самую важную ее часть, которая смятая валяется на полу, будто чье-то тело, лишенное души. Лукреция переворачивает ее босой ногой. По ее телу проходит нервная дрожь, и она качает головой, словно таким символическим действием стряхивая с себя что-то липкое и грязное. Потом выходит навстречу сиянию утреннего солнца, простирая руки к его лучам. Она утыкается лицом в руки и громко причитает.

Лукреция. О боже, ну зачем, зачем, зачем?

Последний вскрик «зачем» слышит Официант, который без пиджака и в комнатных туфлях, с тряпкой в руке тихонечко вышел на улицу, чтобы убраться. Он восхищенно смотрит на нее, проводит языком по губам. Затем, вздохнув, принимается вытирать столы.

ЗАНАВЕС.

Банкет в честь Тиллотсона

[151]

I

Мало кто решился бы упрекнуть юного Споуда в снобизме: для этого он был слишком неглуп и слишком порядочен в основе своей. Снобом он не был, и все же мысль о предстоящем дружеском обеде с лордом Баджери доставляла ему подлинное удовольствие. Это было поистине великое событие: Споуд, несомненно, делал шаг вперед, важный шаг к тому самому успеху – социальному, материальному, литературному, – в поисках которого в свое время он приехал в Лондон. Осада и завоевание лорда Баджери могли стать решающими в этой кампании.

Эдмунд, сорок седьмой барон Баджери, был прямым потомком того самого Эдмунда Ле Блеро, который высадился на английскую землю в обозе Вильгельма Завоевателя. Облагороженные родством с Вильгельмом Рыжим, представители рода Баджери оказались среди тех очень немногих знатных фамилий, которым посчастливилось уцелеть в войнах Алой и Белой Розы и в прочих катаклизмах английской истории. Надо сказать, что они всегда отличались благоразумием и чадолюбием. Никто из рода Баджери никогда не сражался на поле брани, никто из рода Баджери никогда не занимался политикой. Они мирно коротали свой век, плодясь и размножаясь, в громадном норманнском замке с бойницами, окруженном тройным рвом, который покидали лишь для того, чтобы навести порядок в своих владениях и собрать налоги. В восемнадцатом веке жить стало поспокойней, и Баджери все чаще и чаще стали появляться в свете. Из неотесанных сквайров они постепенно превратились в grands seigneurs[152], покровителей художников и музыкантов. Их владения были обширны, капиталы внушительны, ну а в новые индустриальные времена род Баджери еще больше разбогател. Деревни, расположенные на его землях, выросли в промышленные города, а обширные вересковые пустоши, как оказалось в один прекрасный день, таили несметные запасы угля. К середине девятнадцатого столетия семья Баджери значилась среди богатейших фамилий английского дворянства. Доходы сорок седьмого барона исчислялись двумястами тысячами фунтов стерлингов в год. В соответствии со славной семейной традицией лорд Баджери решительно отверг как политическую, так и военную карьеры. Он коллекционировал картины, он проявлял интерес к театральной жизни, он был другом и покровителем литераторов, художников и музыкантов. Одним словом, в мире, где юный Споуд собирался добиться славы и успеха, лорд Баджери был весьма заметной фигурой.

Споуд совсем недавно окончил университет. Его приметил Саймон Голлами, главный редактор газеты «В нашем мире» (или, как ее называли, «В нашем, лучшем из миров»). Он всегда внимательно следил за юными талантами, а поскольку в Споуде он разглядел явные способности, то пригласил его вести раздел искусства в своей газете. Голлами вообще обожал собирать вокруг себя трепетную молодежь. Наличие учеников льстило его самолюбию, а кроме того, он уже давно пришел к выводу, что гораздо удобнее работать с теми, кто только начинает карьеру журналиста, – послушными и старательными, – чем с повидавшими виды упрямцами ветеранами. Споуд как газетчик оказался на высоте. Во всяком случае, его статьи были написаны так недурно, что ими заинтересовался лорд Баджери собственной персоной. Им-то, собственно, и был обязан Споуд приглашением отобедать сегодня вечером в Баджери-Хаусе.

Подкрепившись вином нескольких марок и бокалом старого бренди, Споуд почувствовал, как исчезает скованность, владевшая им на протяжении всего вечера. По правде говоря, общаться с лордом Баджери было совсем не просто. У него была отвратительная привычка то и дело перескакивать с одного предмета на другой: он не мог говорить на одну тему более двух минут. Споуд не на шутку расстроился, когда в середине его весьма тонкого и интересного (во всяком случае, так показалось ему самому) рассуждения об искусстве барокко его хозяин обвел комнату отсутствующим взглядом и ни с того ни с сего спросил, любит ли он, Споуд, попугаев. Споуд вспыхнул и подозрительно покосился на собеседника, пытаясь понять, не таится ли в его словах оскорбительный смысл. Но полное, белое лицо лорда Баджери, напоминавшее портреты представителей Ганноверской династии, светилось самым искренним добродушием. В его маленьких зеленоватых глазках не было никакого ехидства. Судя по всему, ему и правда хотелось знать, любит ли гость попугаев. Проглотив раздражение, юноша ответил утвердительно. Тут же лорд Баджери рассказал забавную историю про попугаев. Не успел Споуд открыть рот, чтобы угостить хозяина не менее удачным анекдотом на ту же тему, как тот заговорил о Бетховене. В таком духе и продолжалась беседа. За какие-нибудь десять минут Споуд остроумно высказался насчет Бенвенуто Челлини и королевы Виктории, поговорил о спорте и религии, Стивене Филлипсе и мавританской архитектуре. Лорд Баджери был в восторге от своего умного и обаятельного юного гостя.

– Если вы уже допили кофе, – сказал он, поднимаясь из-за стола, – то мы можем пойти взглянуть на картины.

Споуд проворно вскочил на ноги и тут же понял, что выпил чуть больше, чем следовало бы. Он решил, что теперь надо быть настороже: тщательно подбирать слова, смотреть, куда ставишь ногу, и вообще не торопиться.

– У меня не дом, а какой-то склад картин, – жаловался между тем лорд Баджери. – На прошлой неделе я отправил в свой загородный особняк целый фургон. И все равно осталось слишком много. Мои предки – вы только вообразите – заказывали свои портреты Ромни. Это не художник, а какой-то кошмар, вы со мной не согласны? Удивляюсь, почему им не пришло в голову обратиться к Гейнсборо или, на самый худой конец, к Рейнолдсу. Я велел повесить Ромни в комнатах слуг. Если б вы знали, как легко у меня стало на душе при мысли о том, что я никогда больше его не увижу. Кстати сказать, вы, я надеюсь, представляете себе, кто такие древние хетты?

– В общем-то, конечно… – последовал скромный ответ.

– В таком случае взгляните вот на это. – Лорд Баджери указал на огромную каменную голову в шкафу у самой двери столовой.

– Это не Греция, не Рим, не Персия. Так что если и хетты тут ни при чем, тогда уж я не знаю, что это такое. Кстати, это напомнило мне очаровательную историю про лорда Джорджа Сенгера, короля цирка…

И, так и не дав Споуду как следует осмотреть хеттскую реликвию, он стал подниматься по массивной лестнице, то и дело прерывая свой рассказ, чтобы обратить внимание гостя на очередной шедевр или просто на любопытную вещицу.

– Я полагаю, вы слышали про пантомимы Дебюро? – осведомился Споуд, как только лорд Баджери замолчал. У него прямо-таки язык чесался поскорее сообщить про Дебюро. Рассказ Баджери про этого чудака Сенгера предоставлял Споуду отменную возможность блеснуть. – Вы, наверно, согласитесь со мной, что это был удивительный человек. Он имел обыкновение…

– Вот моя главная галерея, – сказал лорд Баджери, отбрасывая половинку высокой раздвижной двери. – Мне, конечно, следовало бы перед вами извиниться: она больше походит на зал для катания на роликовых коньках.

Он пошарил в поисках выключателя, и, когда вспыхнул свет, оказалось, что они были в огромном зале, другой конец которого в полном соответствии со всеми законами перспективы терялся где-то вдали.

– Вы, наверно, слышали о моем бедном отце, – говорил лорд Баджери. – То был человек со странностями. Прирожденный механик, гений в своем роде, но, как говорится, весьма чудаковатый. В этом зале он соорудил игрушечную железную дорогу. Радовался ей невероятно, вечно ползал по полу, поезда пускал. Ну а картины у него были свалены в подвале. Если б вы знали, в каком жутком состоянии я их там обнаружил: на полотнах Боттичелли росли грибы! Обратите внимание на Пуссена – это гордость моей коллекции; картина, кстати, написана им специально для Скаррона.

– Удивительно! – воскликнул Споуд, проводя рукой так, словно вычерчивал в воздухе правильную геометрическую форму. – Сколько энергии в этих деревьях, в этих склоненных фигурах! Как точно схвачены они, какой поразительный контраст создается этой одинокой фигурой божества, когда она движется им навстречу! А одежды…

Но лорд Баджери уже двинулся дальше и теперь стоял перед изображением мадонны – деревянной статуей работы пятнадцатого века.

– Германия, – пояснил он.

Осмотр галереи продолжался в стремительном темпе. Лорд Баджери не давал своему спутнику задерживаться перед той или иной картиной больше чем на сорок секунд. Споуду очень хотелось постоять в спокойной задумчивости перед некоторыми из этих прекрасных творений, но не тут-то было.

Пробежав по галерее, они оказались в примыкавшей к ней небольшой комнате. При виде того, что открылось взору Споуда в сиянии огней, он так и ахнул.

– Это что-то прямо из Бальзака, – воскликнул он. – Un de ces salons dorés oú se déploie un luxe insolent[153].

– Все выдержано в стиле девятнадцатого века, – пояснил лорд Баджери. – Льщу себя надеждой, что нигде – разве что лишь в Виндзоре – нет ничего подобного.

Споуд на цыпочках обошел комнату, он не мог оторвать изумленных глаз от изделий из стекла, позолоченной бронзы, фарфора, перьев, бисера, воска, он смотрел на предметы самых причудливых цветов и форм, на все те странные плоды эпохи декаданса, которыми была наполнена комната. На стенах висели картины – холсты Мартина, Уилки, раннего Лэндсира, несколько работ Этти, большое полотно Хейдона, очаровательный акварельный набросок девушки – работа Уэйнрайта, ученика Блейка и знаменитого отравителя, и еще десятка два других картин. Но Споуд не мог отойти от полотна средних размеров, изображавшего въезд Троила в Трою: осыпаемый цветами, среди восторженно рукоплещущей толпы, он забыл обо всех на свете (это было хорошо видно по выражению его лица), кроме Крессиды, которая смотрела на него из окна, а из-за ее плеча улыбался Пандар.

– Какая странная и очаровательная картина! – воскликнул Споуд.

– А! Стало быть, понравился вам мой Троил! – с довольным видом улыбнулся лорд Баджери.

– Какие яркие, какие гармоничные краски! Прямо как у Этти, только гораздо интенсивнее и нет его чуть назойливой красивости. А какая удивительная во всем этом сила – очень похоже на Хейдона. Только Хейдон вряд ли смог бы сделать все с таким безукоризненным вкусом. Кто же автор? – вопросительно обернулся к своему хозяину Споуд.

– Вы не так уж ошиблись, когда упомянули Хейдона, – отозвался лорд Баджери. – Это его ученик, Тиллотсон. К великому сожалению, других его работ у меня нет. Правда, о нем вообще почти ничего не известно. Кроме того, он вроде бы написал очень мало.

На этот раз настала очередь Споуда перебить собеседника.

– Тиллотсон, Тиллотсон, – забормотал он, приставив руку ко лбу. Нахмуренные брови удивительно не сочетались с его круглым и румяным лицом. – Минуточку… Ну да, конечно же. – Теперь в его по-детски чистом взгляде ощущалось ликование. – Тиллотсон. Уолтер Тиллотсон. Да будет вам известно, что он еще жив.

– Между прочим, – улыбнулся лорд Баджери, – эта картина написана в тысяча восемьсот сорок шестом году.

– Ну и что, все правильно. Предположим, что родился он в тысяча восемьсот двадцатом году, в двадцать шесть лет создал этот вот шедевр, а сейчас, в тысяча девятьсот тринадцатом году, ему, стало быть, всего-навсего девяносто три года. Тициану, кстати сказать, было больше.

– Но после тысяча восемьсот шестидесятого года о нем никто ничего не слышал, – возразил лорд Баджери.

– Совершенно верно. Когда вы назвали это имя, я вспомнил об одном открытии, сделанном мною на днях, когда я работал в наших газетных архивах, просматривая биографические данные для некрологов – мы каждый год все заново уточняем, чтобы быть наготове, если кто-нибудь из наших знаменитостей вдруг прикажет долго жить. Короче, там-то я и натолкнулся на биографию Уолтера Тиллотсона. Удивительно подробную до тысяча восемьсот шестидесятого года, а затем – сплошное белое пятно, если не считать карандашной пометки, гласившей, что в самом начале нашего столетия он вернулся с Востока. Больше никаких добавлений там не было, а некролог у нас не проходил. Из этого я делаю очевидное заключение: старик еще жив, просто все о нем забыли.

– Но это же просто великолепно, – оживился лорд Баджери. – Вы должны его найти, Споуд, вы просто обязаны его разыскать. Я хочу попросить его расписать фресками комнату, в которой мы с вами находимся. Именно об этом я так давно – и пока, увы, тщетно – мечтаю. О настоящем художнике девятнадцатого века, который сделал бы для меня фрески. Нет, мы немедленно должны его разыскать – немедленно!

Лорд Баджери заметался по комнате в большом возбуждении.

– Я знаю, что надо сделать, чтобы комната стала произведением искусства, – продолжал он. – Мы выкинем отсюда все шкафы, а по этой стене пустим героическую фреску – что-нибудь типа «Гектор и Андромаха» или «Арест на имущество», а может быть, изобразим Фанни Кембл в роли Бельвидеры из «Спасенной Венеции» – неважно что, главное, чтобы все было исполнено в величественном стиле тридцатых – сороковых годов. Ну а вот здесь у меня будет ландшафт с прелестной перспективой или же что-то монументально-возвышенное, например Валтасаров пир. Камин Адама мы, конечно, разберем, а вместо него придумаем что-нибудь в стиле мавританской готики. А на этой стене надо повесить зеркала, хотя нет… тут стоит подумать.

Он погрузился в задумчивое молчание, из которого, однако, вскоре пробудился с воплем:

– Старик! Старик! Споуд, нам надо во что бы то ни стало разыскать этого великолепного старца. Но только никому ни полслова. Тиллотсон будет нашей тайной. Нет, это просто замечательно, просто невероятно. Фрески… Вы только себе представьте!

Глаза лорда Баджери горели. Он проговорил на одну тему почти четверть часа.

II

Три недели спустя лорд Баджери, любивший поспать днем, был потревожен в своей дремоте телеграммой. Она состояла из двух слов: «Нашел. Споуд». Что-то человеческое мелькнуло в лице лорда Баджери, когда обычная маска пресыщенности уступила место выражению удовольствия. «Ответа не будет», – сказал он. Неслышно ступая, лакей удалился.

Лорд Баджери закрыл глаза и предался мечтаниям. «Нашел!» Подумать только, какая у него теперь будет чудесная комната! Второй такой не найти нигде. Фрески, камин, зеркала, потолок… Вся комната в лесах, а по ним быстро и ловко карабкается крошечный сморщенный старичок – ни дать ни взять маленькая усатая обезьянка из зоологического сада, – снует туда-сюда, водит кистью… Фанни Кембл в роли Бельвидеры, Гектор и Андромаха, а может – чем плохо? – герцог Кларенс в бочонке мальвазии… герцог Мальвазии в бочонке кларенса… Лорд Баджери крепко спал.

Вслед за телеграммой не замедлил появиться и Споуд собственной персоной. К шести часам он уже был в Баджери-Хаусе. Его светлость находился в комнате девятнадцатого века: он, раскрасневшись и запыхавшись, выносил из нее разные безделушки.

– А вот, стало быть, и вы! – приветствовал он Споуда. – Как видите, готовлюсь к прибытию великого человека. Ну а теперь рассказывайте о нем, да поподробнее.

– Он оказался старше, чем я предполагал, – отозвался Споуд. – В этом году ему стукнет девяносто семь. Просто уму непостижимо! Впрочем, я начал не с того конца.

– Начинайте, откуда хотите, – улыбнулся лорд Баджери.

– Не стану перечислять детали моей охоты. Если бы вы знали, чего мне стоили эти поиски. Пришлось сделаться Шерлоком Холмсом – признаться, не ожидал я от себя такой прыти. Когда-нибудь обязательно напишу про это книгу. Но все это пустяки: главное, что все-таки я его обнаружил.

– Где же?

– В Холлоуэе. Есть там квартал, где живут обнищавшие интеллигенты. Он старше, бедней, несчастней, чем можно было предположить. Мне, кстати сказать, удалось выяснить, почему он оказался в полной безвестности, почему все забыли о его существовании. Дело в том, что в шестидесятые годы ему вдруг взбрело в голову поехать в Палестину. Он тогда писал на религиозные темы и ему недоставало «местного колорита» – разных там козлов отпущения и всего такого прочего. Он отправился в Иерусалим, побывал на горе Ливанской, а затем двинулся дальше. В общем, он так и застрял где-то в самом сердце Малой Азии – застрял лет на сорок.

– Но чем же он там все это время занимался?

– Писал картины, основал миссию, обратил в христианство трех турок, преподавал тамошним пашам английский и латынь, а также учил их законам перспективы. Потом, где-то в году тысяча девятьсот четвертом, он вдруг понял, что стареет и что слишком давно не был на родине. Он вернулся в Англию, но выяснилось, что все те, кого он знал, умерли, торговцы картинами о нем понятия не имеют, работы его их не интересуют и вообще для всех он просто смешной старый чудак и не более того. С грехом пополам устроился он преподавать рисование в женской школе Холлоуэя – там он и работал, а сам между тем старел, слабел, слепнул, глохнул и вообще потихоньку впадал в маразм, пока наконец его из школы не уволили. Когда я обнаружил его, он начал тратить последние десять фунтов. Живет он в какой-то жуткой дыре, в подвале, где полно тараканов. Когда кончатся его сбережения, ему ничего не останется, кроме как тихо умереть.

Баджери поднял белую руку:

– Довольно, прошу вас! У нас очень мрачная литература. Хотелось бы, чтобы хоть действительность была повеселей. Вы не сказали ему, что я хотел бы поручить ему написать фрески?

– Но он не в состоянии писать. Он еле ноги волочит и к тому же почти ничего не видит.

– Не в состоянии писать? – ужаснулся Баджери. – Но тогда какой же от него прок?

– Ну, если исходить из такой точки зрения… – начал было Споуд.

– Стало быть, пропали мои фрески! Будьте так любезны, позвоните в звонок.

Споуд выполнил его просьбу.

– Какое право имеет Тиллотсон продолжать занимать место под солнцем? – продолжал тем временем брюзжать лорд Баджери. – Ведь только это и было главным оправданием его существования.

В дверях появился лакей.

– Пусть кто-нибудь все снова расставит по местам, – распорядился лорд Баджери, взмахом руки указав на опустошенные шкафы, на груду стекла и фарфора на полу, на снятые с крюков картины. – Пройдемте-ка в библиотеку, Споуд. Там нам будет удобнее.

Они двинулись по длинной галерее, затем стали спускаться по лестнице. Впереди шествовал лорд Баджери.

– Какая жалость, что старик Тиллотсон нас так подвел, – извиняющимся тоном пробормотал Споуд.

– Давайте поговорим о чем-нибудь другом. У меня пропал к нему интерес.

– Но все-таки, не кажется ли вам, что имело бы смысл ему помочь? Между ним и богадельней всего-навсего десять фунтов. Если бы вы видели, сколько в его подвале тараканов.

– Довольно, довольно! Я сделаю все, что вы сочтете необходимым.

– А что, если организовать подписку среди истинных ценителей искусства?

– Где вы таких найдете? – фыркнул лорд Баджери.

– Вы, разумеется, правы, но очень многие примут в ней участие из одного снобизма.

– Снобы раскошеливаются, только когда им это выгодно.

– Вы совершенно правы. Я, признаться, об этом не подумал. – На мгновение Споуд замолчал. – Кстати, почему бы нам не устроить обед в его честь. Грандиозный банкет в честь Тиллотсона. «Старейшина английской живописи». «Живой классик». Вы представляете, какие будут заголовки в газетах. Я и сам напишу о нем. Снобы сбегутся толпой.

– Надо будет пригласить побольше художников и критиков, и прежде всего таких, что терпеть не могут друг друга. То-то будет потеха, когда они перегрызутся, – подхватил лорд Баджери и расхохотался. Затем он снова помрачнел. – Все равно, – добавил он, – это будет слабая замена моим фрескам. Разумеется, сегодня вы обедаете у меня.

– Раз вы так любезны… Чрезвычайно вам признателен.

III

Банкет в честь Тиллотсона должен был состояться через три недели. Споуд, взявший на себя все хлопоты по его подготовке, оказался великолепным организатором. Он арендовал большой банкетный зал кафе «Бомба» и, сочетая непреклонность с лаской, довел хозяина «Бомбы» до того, что тот капитулировал под его напором и согласился приготовить банкет на пятьдесят персон из расчета двенадцать шиллингов с человека, включая вино. Споуд разослал приглашения и занялся сбором средств по подписке. Газета «В нашем мире» опубликовала его статью о Тиллотсоне. Она была написана легко, не без изящества, хотя и чуть-чуть свысока, с оттенком небрежной покровительственности, с которой было принято говорить о знаменитостях былых времен. Не забыл Споуд и самого Тиллотсона. Чуть ли не ежедневно приезжал он к нему в Холлоуэй и часами внимал бесконечным стариковским историям про Малую Азию, про знаменитую выставку 1851 года и про Бенджамина Хейдона. Этот осколок далекого прошлого вызывал у него самое искреннее сочувствие.

Комната Тиллотсона была на десять футов ниже уровня мостовой. Серый свет пробивался через решетку и с трудом проникал сквозь тусклое от пыли и грязи окно, а затем, попав в этот подземный каземат, бесследно растворялся – как капля молока, угодившая в чернильницу. В каморке стоял кислый запах мокрой штукатурки и гниющего дерева. Скудная мебель – кровать, умывальник, комод, стол, пара стульев – пряталась по углам и закоулкам этой темницы, лишь изредка попадаясь на глаза. Сюда-то и приходил каждый день Споуд, сообщая старику, как идет подготовка к банкету. Он неизменно заставал его в одной и той же позе у окна – старик как бы купался в той крошечной лужице света, что проникала в комнату. «Старее старцев седовласых мир не знал», – говорил про себя Споуд, глядя на художника, которого, строго говоря, нельзя было назвать седовласым – на его неровной лысине уцелело всего несколько волосков. Заслышав стук в дверь, мистер Тиллотсон обычно поворачивался на стуле и смотрел на посетителя моргающими невидящими глазами. Он всегда долго извинялся за то, что не сразу понимал, кто к нему пришел.

– Не сочтите это неучтивостью с моей стороны, – обычно прибавлял он, спросив, кто там. – Дело не в том, что я вас забыл. Просто здесь так темно, а зрение у меня уже не то…

После этого он издал неизменный смешок и, тыча пальцем в направлении решетки, говорил:

– Замечательное место для человека со зрением. Отсюда так хорошо смотреть на лодыжки. Отменный наблюдательный пункт.

До великого события оставался всего один день. Споуд явился с очередным визитом. Мистер Тиллотсон, по своему обыкновению, отпустил шутку насчет лодыжек, а Споуд, по своему обыкновению, засмеялся.

– Ну что ж, мистер Тиллотсон, – сказал он отсмеявшись, – завтра состоится ваше возвращение в большой свет, в мир искусства. Полагаю, вы заметите кое-какие перемены.

– Мне всегда на удивление везло, – сказал мистер Тиллотсон, и по выражению его лица было ясно, что он действительно так считает и что он уже забыл про свой подвал, про тараканов и про неумолимо таявшие десять фунтов, которые отделяли его от богадельни. – Судите сами: чем, как не поразительным везением, можно объяснить то, что вы обнаружили меня именно теперь. Этот банкет позволит мне снова занять мое настоящее положение в мире. У меня снова будут деньги, а потом – кто знает, – глядишь, и наладится мое зрение и я снова смогу писать. Мне вообще кажется, что я стал видеть лучше. Скажу прямо: будущее представляется мне в самом розовом свете.

Мистер Тиллотсон поднял глаза, лицо его сморщилось в подобие улыбки, и в подтверждение сказанному он закивал головой.

– Вы верите в инобытие? – брякнул вдруг Споуд и тут же страшно покраснел, устыдившись жестокости своих слов.

Но, к счастью, мистер Тиллотсон был слишком весел и воодушевлен, чтобы вникнуть в смысл сказанного.

– В инобытие? – переспросил он. – Нет, во все эти штучки я не верю с тысяча восемьсот пятьдесят девятого года. Дело в том, что в тот год я прочитал «Происхождение видов», и эта книга перевернула все мои привычные представления. Какое уж тут инобытие, покорнейше благодарю. Вы-то, конечно, не помните, какой ажиотаж она вызвала тогда. Вы еще очень молоды, мистер Споуд.

– Сказать по правде, теперь я не так стар, как прежде, – сострил Споуд. – Самые пожилые люди – это старшеклассники и первокурсники. Ну, а я настолько повзрослел, что могу смело сказать: «Да, я молод!»

Споуд был не прочь развить высказанный парадокс, но вовремя заметил, что мистер Тиллотсон его не слушает. Тогда он решил приберечь это тонкое суждение до лучших времен и блеснуть перед теми, кто ценит удачно сказанное слово.

– Вы начали говорить о «Происхождении видов», мистер Тиллотсон, – напомнил он.

– О «Происхождении видов»? – удивился мистер Тиллотсон, с трудом выходя из вдруг охватившего его оцепенения.

– Да. Вы говорили о том, как эта книга перевернула все ваши представления.

– Ах да, ну конечно же. Для веры это был страшный удар. Мне, правда, запомнились слова Поэта-лауреата о том, что в честном сомнении веры больше… больше, чем… Не помню точно, чем где, но, надеюсь, вы улавливаете мою основную мысль. Да, то был период тяжких испытаний для религии. Великое счастье, что мой учитель Хейдон не дожил до того дня. Он был человеком страстным. Прекрасно помню, как метался по своей студии в Лисон-гроув, пел, что-то выкрикивал, молился – все сразу. Меня это тогда, признаться, немного пугало. Но он был замечательным человеком, великим человеком. «Человек во всем, ему подобных мне уже не встретить». Бард, как всегда, прав. Но это все было много-много лет назад, когда вы, мистер Споуд, еще не родились.

– Что ж, теперь я не так стар, как прежде, – вторично сострил Споуд, надеясь, что на сей раз его остроумие будет оценено по достоинству. Но мистер Тиллотсон не обратил внимания на его слова и продолжал:

– Это было много-много лет назад, но теперь, когда я вспоминаю былые времена, у меня возникает такое ощущение, что все это случилось вчера или позавчера. Удивительное дело: порой один день кажется вечностью, а проходят годы – но для тебя они промелькнули, как несколько часов. Я как сейчас вижу старика Хейдона, который мечется по своей мастерской. Я его вижу гораздо отчетливей, чем вас, мистер Споуд. У памяти зрение не слабеет. Впрочем, мне кажется, что я стал гораздо лучше видеть. Скоро я опять смогу смотреть на эти самые лодыжки…

Старик надтреснуто засмеялся – как старый дребезжащий звонок, подумал Споуд. Звонок, который хрипло надрывается в старинном доме, в комнате прислуги.

– И очень скоро, – продолжал мистер Тиллотсон, – я опять начну писать. Ах, мистер Споуд, мне на удивление везет, я верю в свое счастье, я верую в него. Ведь, если разобраться, что такое счастье? Всего-навсего другое обозначение понятия Провидение, несмотря на «Происхождение видов» и все такое прочее. Тысячу раз прав был Поэт-лауреат, когда сказал, что в честном сомнении гораздо больше веры, чем… одним словом… как бы вам сказать… Я рассматриваю вас, мистер Споуд, как посланца Провидения. Ваше появление стало поворотным пунктом в моей жизни, ознаменовало собой начало новой эры. Знаете, что я сделаю, когда мое материальное положение поправится? Заведу себе ежа.

– Заведете себе ежа, мистер Тиллотсон?

– Да, чтобы избавиться от тараканов. Еж – лучшее средство от этих насекомых. Он будет пожирать их, пока его не стошнит, пока он не объестся и не лопнет. Это, кстати сказать, напомнило мне одну мою шутку: мой бедный учитель Хейдон готовил эскиз фресок для нового здания парламента, и я предложил ему изобразить короля Иоанна, который умирает, объевшись устрицами. Я сказал тогда, что это важнейшее событие в истории английской демократии, классический пример вмешательства Провидения, устранившего тирана.

Мистер Тиллотсон снова рассмеялся – маленький колокольчик в доме, где больше никто не живет: рука призрака дергает шнур в гостиной, и на тихое дребезжание звонка спешит лакей-фантом.

– Я до сих пор помню его смех – раскатистый, величественный, заразительный. Но его эскиз отвергли, и это стало для него чудовищным потрясением, роковым ударом, первой и главной причиной его самоубийства.

Мистер Тиллотсон замолчал. Воцарилась долгая тишина. Споуд, сам не зная почему, почувствовал вдруг неизъяснимую симпатию к своему собеседнику, такому дряхлому и хрупкому телом, стоявшему одной ногой в могиле, но душой бодрому, полному жизни. Ему вдруг стало стыдно за себя, он застеснялся своей молодости и бойкости. Он ощутил себя мальчишкой, пугающим птиц трещоткой. Он и впрямь слишком много трещал, размахивал руками, тратил время и энергию на какую-то полную чушь, а что касается птиц, которых он отпугивал, не давал им свить гнездо в его душе, так то были удивительные создания с огромными широкими крыльями – прекрасные мысли, чувства, убеждения, что посещают людей, познавших высокую прелесть жизни покойной и уединенной. Он же любыми способами отпугивал этих благостных посланцев. Внутренний мир старика с его ежами и честными сомнениями напоминал Споуду чудесную тихую полянку, куда охотно слетались прекрасные стаи непуганых белокрылых существ. Ему вдруг стало мучительно стыдно. А может быть, попробовать изменить свою жизнь, пока не поздно? Хорошо бы уверовать – только возможно ли это, не бредовая ли это затея?

– Ежа достать несложно, – сказал он. – Они наверняка есть сейчас в продаже у Уитли.

Перед самым уходом Споуд сделал открытие, которое весьма его огорчило. Выяснилось, что у Тиллотсона не было выходного костюма. Времени оставалось слишком мало, чтобы можно было успеть что-то сшить, да, кроме того, был ли смысл в таких больших расходах?

– Нам придется у кого-то одолжить костюм, мистер Тиллотсон, – сказал он. – Жаль, что я об этом не подумал раньше.

– Одолжить костюм? – переспросил мистер Тиллотсон, заметно приуныв от огорчительной новости. – Господи, какой кошмар!

Споуд умчался держать совет с лордом Баджери, который на удивление быстро сообразил, что надлежит предпринять. «Позовите-ка ко мне Борхема!» – приказал он лакею, явившемуся на его звонок.

Борхем был одним из тех дряхлых дворецких, что обитают в домах знатных фамилий, переживая поколение за поколением. Ему было уже сильно за восемьдесят, годы иссушили и согнули его.

– Все старики примерно одной комплекции, – изрек лорд Баджери. – А, вот и он. Послушайте, Борхем, нет ли у вас лишнего вечернего костюма?

– Да, милорд, у меня есть старый костюм, который я не носил с… дай Бог памяти… с тысяча девятьсот седьмого или восьмого года.

– Это как раз то, что надо. Я был бы чрезвычайно признателен вам, Борхем, если бы вы могли одолжить его на один день мистеру Споуду.

Старик удалился и вскоре вернулся – через руку у него был переброшен старый-престарый черный костюм. Борхем поднял брюки и пиджак для всеобщего обозрения. При свете дня они являли собой весьма жалкое зрелище.

– Вы просто не можете себе представить, – проворчал он Споуду, – как легко испачкать одежду едой. Чуть что – и появляется пятно. И это при всей аккуратности, сэр! При всей аккуратности.

– Вы правы, – сочувственно отозвался Споуд.

– При всей аккуратности, сэр!

– Ничего, при искусственном освещении костюм будет выглядеть прилично.

– Очень даже прилично, – согласился лорд Баджери. – Благодарю вас, Борхем. Вы получите костюм назад в четверг.

– Как вам будет угодно, милорд, как вам будет угодно, – отозвался старик и, откланявшись, удалился.

В день великого события Споуд явился к мистеру Тиллотсону со свертком, в котором находились отставной парадный костюм Борхема и все необходимые дополнения в виде рубашки, воротничка и так далее. Темнота и слабое зрение Тиллотсона сделали свое дело: старик не обратил внимания на изъяны в праздничном наряде. Он вообще находился в состоянии крайнего нервного возбуждения. Ему хотелось немедленно начать одеваться – несмотря на то что было всего-навсего три часа, и Споуду пришлось потратить немало усилий, чтобы охладить его пыл.

– Не волнуйтесь, мистер Тиллотсон, ради Бога, не волнуйтесь. До половины восьмого у нас еще бездна времени.

Через час Споуд уехал, и, не успела дверь комнаты закрыться за ним, мистер Тиллотсон начал наряжаться. Он зажег газ и пару свечей и, близоруко щурясь, мучительно вглядываясь в свое смутное отражение в крошечном зеркальце, которое стояло на комоде, принялся за дело с рвением юной красавицы, готовящейся к первому в жизни балу. К шести часам были нанесены последние штрихи, и было ясно, что мистер Тиллотсон гордился проделанной работой.

Он вышагивал взад и вперед по своему подвалу, мурлыкая под нос песенку, которая была очень популярна лет пятьдесят тому назад:

О, Энн Мери Джонс! Королева

Рояля, струны и напева.

Через час явился Споуд; он приехал в одном из «роллс-ройсов» лорда Баджери. Он приоткрыл дверь стариковской каморки и на мгновение застыл у порога с широко раскрытыми глазами. Мистер Тиллотсон стоял у решетки давно не топленного камина, облокотившись на каминную доску, закинув ногу за ногу в непринужденно-аристократической позе. Свет от свечей падал ему на лицо таким образом, что каждая линия, каждая морщинка отбрасывала густую тень, подчеркивая его дряхлость и придавая ему вид одновременно благородный и жалко-трогательный. Что касается старого костюма Борхема, то он выглядел просто чудовищно. Пиджак был сильно длинен в рукавах и фалдах, брюки обвисали вокруг лодыжек гигантскими складками. Жировые пятна были заметны даже при тусклом подвальном освещении. Белый галстук, который мистер Тиллотсон завязывал так долго и так старательно, сбился набок, чего старый художник по своей слепоте не заметил. Он ухитрился застегнуть пиджак так, что одной пуговице не досталось петли, а петле пуговицы. По пластрону у него струилась широкая зеленая лента неизвестного Споуду ордена.

Рояля, струны и напева, —

пискляво допел мистер Тиллотсон и поприветствовал гостя.

– А вот и вы, Споуд! Как видите, я уже готов. Костюм, слава Богу, оказался мне впору, словно специально на меня шили. Я сердечно признателен джентльмену, который так любезно одолжил его мне. Рискованное дело одалживать одежду. Ибо, как сказал Бард, «легко и ссуду потерять, и друга». А Бард всегда прав.

– Минуточку! – перебил его Споуд. – Маленькое улучшение. – Он расстегнул злополучный пиджак и снова застегнул его, восстановив необходимую симметрию.

Мистер Тиллотсон был явно обескуражен таким вопиющим промахом с собственной стороны.

– Благодарю вас, благодарю вас, – бормотал он, стараясь избавиться от опеки непрошеного камердинера. – Все в полном порядке, уверяю вас. Я сам, сам… Какая глупость с моей стороны. Но, слава Богу, костюм мне впору…

– Да и галстук не мешало бы, – осторожно начал Споуд, но старик был непреклонен.

– Нет, нет, с галстуком полный порядок. Я умею завязывать галстуки, мистер Споуд, вы уж мне поверьте. С галстуком полный порядок. Ради всех святых, давайте оставим все как есть.

– Какой у вас интересный орден!

Мистер Тиллотсон не без удовольствия взглянул себе на грудь:

– Обратили, значит, внимание? Давненько я его не надевал. Меня наградили за заслуги в русско-турецкой войне. Это орден Целомудрия второй степени. Первой степени вручают только коронованным особам… лицам королевской крови и еще послам. Ну, а второй степени может получить паша самого высокого ранга. У меня как раз второй степени. Первой степени вручают только коронованным особам…

– Все понятно, – перебил его Споуд.

– Как вы полагаете, мистер Споуд, я неплохо выгляжу? – осведомился мистер Тиллотсон, в голосе которого зазвучала некоторая тревога.

– Вы выглядите просто превосходно, мистер Тиллотсон, просто превосходно, да и орден у вас замечательный.

Старик снова просиял.

– Слава Богу, – отозвался он, – что костюм мне впору. Но я вообще-то не люблю одалживать одежду. Как сказал Бард, «легко и ссуду потерять, и друга». А Бард всегда прав.

– Тьфу, опять этот гадкий таракан, – воскликнул Споуд.

Мистер Тиллотсон наклонился и стал шарить взглядом по полу.

– Вот он! – сказал он наконец и топнул ногой по крошечному угольку, который, хрустнув, обратился под его подошвой в пыль. – Нет, обязательно заведу себе ежа.

Пора было ехать. Вокруг огромной машины лорда Баджери собралась толпа мальчишек и девчонок. Шофер, явно полагавший, что подобное любопытство есть надругательство над такими понятиями, как честь и достоинство, сидел, как статуя, окаменело уставясь в вечность. Когда Споуд и мистер Тиллотсон вышли на улицу, их приветствовал вопль, в котором насмешка и уважение слились воедино. Когда же они садились в машину, их провожали молчаливо-почтительные взгляды.

– В кафе «Бомба», – распорядился Споуд.

«Роллс-ройс» издал что-то очень похожее на вздох и тронулся с места. Дети снова завопили и ринулись вдогонку, размахивая руками от возбуждения. И тогда мистер Тиллотсон непередаваемо изящным движением подался вперед и бросил в толпу сорванцов свои последние три медяка.

IV

Огромный зал кафе «Бомба» постепенно наполнялся гостями. Длинные зеркала в позолоченных рамах отражали ту причудливую смесь, что являли собой участники банкета. Академики средних лет подозрительно косились на молодых людей, в которых они видели (и совершенно справедливо) бунтарей, устроителей выставок постимпрессионистов. Враждующие критики, столкнувшись вдруг лицом к лицу, кипели от еле сдерживаемой злости. Миссис Нобс, миссис Крокодилер и миссис Мандрагор, неутомимые охотницы за крупной дичью мира искусств, были вне себя от гнева: слишком уж неожиданно оказались они вместе в том обширном заповеднике, где каждая надеялась всласть поохотиться в одиночку. Среди этого скопища не выносящих друг друга тщеславцев прохаживался лорд Баджери с мягким и учтивым выражением лица. Глядя на него, как-то не верилось, что он хотя бы смутно догадывается о том, какие интриги и страсти кипят вокруг. Он был на седьмом небе от счастья. За неподвижно-восковыми чертами его лица-маски – нос как у представителей Ганноверской династии, тусклые поросячьи глазки, бледные полные губы – скрывался маленький и озорной бесенок, который прямо-таки покатывался от хохота.

– Как мило, что вы решили посетить нас, миссис Мандрагор, – говорил он, – и тем самым воздали честь великому прошлому нашего искусства. Я душевно рад, что вы привели с собой очаровательную миссис Крокодилер. А это неужели наша дорогая миссис Нобс? Ну да, конечно же, она! Как это я ее раньше не заметил? Какая прелесть. Я всегда считал вас истинными ценительницами искусства.

И он умчался – было грех упустить восхитительную возможность представить знаменитого скульптора сэра Герберта Херна молодому, но уже достаточно влиятельному критику, который в одной из своих рецензий назвал сэра Герберта каменщиком-монументалистом.

Вскоре в дверях раззолоченного зала появился метрдотель. «Мистер Тиллотсон!» – громко и торжественно возвестил он. Поддерживаемый сзади юным Споудом, мистер Тиллотсон медленными и неуверенными шагами вошел в зал. От яркого света он часто и болезненно моргал, веки над его подернутыми пеленой глазами казались крыльями плененного мотылька. Войдя в зал, он остановился и как-то подтянулся, постаравшись придать себе облик спокойного достоинства. К нему подбежал лорд Баджери и стал трясти ему руку.

– Добро пожаловать, мистер Тиллотсон, добро пожаловать от имени всего английского искусства.

Мистер Тиллотсон молча наклонил голову. Он был так взволнован, что ничего не мог сказать.

– Позвольте мне представить вас некоторым из ваших младших коллег, собравшихся здесь в вашу честь.

Затем лорд Баджери представил всех находившихся в зале старому художнику, который отвешивал поклоны, обменивался рукопожатиями, издавал какие-то странные, похожие на кашель звуки, но по-прежнему не мог ничего сказать. Зато немало любезностей наговорили миссис Нобс, миссис Крокодилер и миссис Мандрагор.

Подали угощение, все стали рассаживаться по местам. Во главе стола сидел лорд Баджери, по правую руку от которого был мистер Тиллотсон, а по левую – сэр Герберт Херн. Прекрасная кухня и замечательные вина, которыми по праву славилось кафе «Бомба», сделали свое дело: мистер Тиллотсон ел и пил от души, как человек, много лет проживший в каморке с тараканами на одной картошке и капусте. После второго бокала он вдруг заговорил, бурно и внезапно, словно прорвало плотину.

– В Малой Азии, – начал он свой монолог, – на званых обедах принято икать в знак сытости и благодарности хозяевам. Eructavit cor meum[154], как сказал Псалмопевец, который ведь тоже был с Востока.

Споуд устроил так, что его соседкой оказалась миссис Крокодилер: у него были на нее свои виды. Что и говорить, она была жуткая женщина, но с деньгами и могла оказаться весьма полезной. Споуд поставил себе целью во что бы то ни стало завоевать ее расположение: ему хотелось уговорить ее приобрести кое-что из работ молодых художников, друзей Споуда.

– В подвале? – ужасалась тем временем миссис Крокодилер. – С тараканами? Какой ужас! Бедный, несчастный старик! Вы, кажется, сказали, что ему девяносто семь лет? Подумать только! Надеюсь, что подписка будет не так уж мала. Разумеется, каждый из нас был бы счастлив дать побольше. Но при нынешней дороговизне, при огромных расходах…

– Я понимаю, – поддакнул Споуд.

– А все из-за лейбористов, – продолжала миссис Крокодилер. – Конечно, было бы неплохо время от времени приглашать его пообедать, но вообще-то мне кажется, что он уже слишком стар, слишком farouche[155] и gâteux[156]. Так что все это было бы ему самому в тягость. А вы, значит, работаете у мистера Голлами? Очаровательнейший человек, талантливый, прекрасный собеседник…

– Eructavit cor meum, – в третий раз произнес мистер Тиллотсон.

Лорд Баджери сделал было попытку отвлечь его от особенностей турецкого этикета, но неудачно.

В половине десятого те недобрые чувства, что царили перед обедом, задремали, усыпленные вином. Сэр Герберт Херн, например, пришел к выводу, что молодой кубист, сидевший с ним рядом, отнюдь не безумец и неплохо разбирается в творчестве «старых мастеров». Молодое поколение, со своей стороны, вдруг обнаружило, что далеко не все «старики» – злобные интриганы, хотя, конечно, в большинстве своем они не отличались большим умом. Миссис Нобс, миссис Крокодилер и миссис Мандрагор, будучи дамами старой закалки, почти не пили вина, а потому огонь взаимной ненависти по-прежнему жег их сердца.

Настало время речей. Поднялся лорд Баджери, сказал все, что от него ожидалось, и передал слово сэру Герберту Херну, который и должен был произнести главный тост вечера. Сэр Герберт откашлялся, улыбнулся и стал говорить. Тост длился минут двадцать, и за это время он успел угостить собравшихся анекдотами о Гладстоне, лорде Лейтоне, сэре Альма-Тадеме, а также о покойном епископе Бомбейском. Он сочинил три каламбура, он цитировал Шекспира и Уиттьера, он был остроумен, он был красноречив, он был торжествен. В конце своего выступления сэр Герберт вручил мистеру Тиллотсону шелковый кошелек, в котором было пятьдесят восемь фунтов десять шиллингов – именно эту сумму удалось собрать по подписке. С громкими возгласами одобрения были подняты бокалы за здоровье старого художника.

Затем на ноги поднялся мистер Тиллотсон, что стоило ему немалых усилий. Его крошечное высохшее личико раскраснелось, галстук совсем сбился набок, зеленая лента ордена Целомудрия второй степени съехала вниз по смятому и запачканному пластрону.

– Милорды, дамы и господа, – начал он сдавленным голосом и вдруг совершенно потерял над собой контроль. На него было больно смотреть. Чувство сильной неловкости охватило всех, кто взирал на этот обломок былых времен, который застыл на виду у всех, всхлипывая и заикаясь. Казалось, зала внезапно коснулось дыхание смерти, прогнав винные пары и клубы табачного дыма, потушив пламя свечей и взрывы смеха. Собравшиеся сидели в напряжении, стараясь не смотреть на старика. Лорд Баджери, однако, и здесь оказался на высоте. Он предложил старику бокал вина, и вино возымело действие. Вскоре гости услышали, как старик забормотал отдельные бессвязные слова:

– Великая честь… беспредельной добротой… этот роскошный банкет… полная неожиданность… в Малой Азии… Eructavit cor meum…

В этот момент лорд Баджери резко дернул за одну из его длинных пиджачных фалд. Мистер Тиллотсон замолчал, отпил еще вина и, получив таким образом новый заряд энергии, вдруг заговорил вполне связно:

– Жизнь художника полна тягот. Его труд совершенно не похож на труд обыкновенных людей, которые могут делать свое дело механически, как во сне. Труд художника требует постоянных духовных затрат. Художник отдает все лучшее, что есть в нем, а взамен получает удовольствие – это бесспорно, славу – иногда, но что касается материального успеха, то он выпадает на его долю очень и очень редко. Вот уже восемьдесят лет я служу искусству верой и правдой – повторяю, восемьдесят лет! – и снова и снова убеждаюсь в том, о чем только что вам сказал: жизнь художника полна тягот.

Этот монолог, внезапный именно своей полной осмысленностью, вызвал у собравшихся ощущение еще большей неловкости. Теперь волей-неволей приходилось относиться к старому художнику со всей серьезностью. До сих пор он был для всех живым анахронизмом, нелепо наряженной мумией с зеленой лентой на груди. Теперь же приходилось относиться к нему как к человеку – такому же, как все вокруг. Многие стали внутренне ругать себя, что так поскупились при подписке. Что и говорить, пятьдесят восемь фунтов десять шиллингов при всем желании нельзя было назвать огромной суммой. Но, к великому облегчению для всех собравшихся, мистер Тиллотсон опять запнулся, отпил еще вина и в полном соответствии со своей первоначальной ролью снова понес ахинею.

– Когда я думаю о жизни Бенджамина Хейдона, этого удивительного человека, одного из величайших людей за всю английскую историю… – Здесь слушатели вздохнули спокойно: все снова становилось на свои места. Раздались аплодисменты и крики «браво». Мистер Тиллотсон обвел собравшихся невидящим взором и с благодарностью улыбнулся маячившим перед ним смутным очертаниям. – Этот удивительный человек Бенджамин Хейдон, – продолжал он, – которого я с гордостью называю своим учителем и которого, как я рад отметить, все вы помните и чтите, – этот великий человек, один из величайших людей за всю английскую историю, прожил жизнь настолько печальную, что, вспоминая о нем, я всякий раз не могу сдержать слез.

И с бесконечными повторами и отступлениями мистер Тиллотсон поведал собравшимся биографию Бенджамина Хейдона, где были долговые тюрьмы, сражения с Академией, творческие победы и поражения, отчаяние, самоубийство. Пробило половину одиннадцатого, а мистер Тиллотсон предавал анафеме тупых и пристрастных судей, которые предпочли хейдоновским эскизам росписи нового здания парламента жалкую пачкотню какого-то немчика.

– Этот удивительный человек, один из величайших за всю английскую историю, Бенджамин Хейдон, которого я с гордостью называю своим учителем и которого, как я рад отметить, все вы помните и чтите, не вынес такого оскорбления, не выдержало его великое сердце. Он, всю свою жизнь боровшийся за то, чтобы государство признало художников, он, в течение тридцати лет обращавшийся с петициями ко всем тогдашним премьер-министрам – в том числе и к герцогу Веллингтонскому, – призывал использовать подлинно талантливых художников в работе над интерьерами общественных зданий, он, благодаря усилиям которого эскиз росписи нового здания парламента… – Здесь мистер Тиллотсон совсем запутался в синтаксисе и начал новую фразу: – Это была смертельная рана, это оказалось последней каплей… Жизнь художника полна тягот.

В одиннадцать часов мистер Тиллотсон вещал о прерафаэлитах. В четверть двенадцатого он начал рассказывать биографию Хейдона по второму разу. Без двадцати пяти двенадцать он совершенно выбился из сил и рухнул в кресло. К тому времени большинство гостей уже разъехалось, немногие оставшиеся поспешили откланяться. Лорд Баджери довел старика до выхода и усадил его в тот самый «роллс-ройс», в котором он приехал. Банкет в честь Тиллотсона был окончен. Вечер явно удался, хоть и несколько затянулся.

Домой в Блумсбери Споуд отправился пешком. Он шел и насвистывал. Дуговые фонари Оксфорд-стрит отражались в гладкой мостовой, которая казалась рекой с темно-бронзовой водой. Хороший образ, надо как-нибудь использовать его в статье, решил он. Настроение у Споуда было отменное, обработка Крокодилихи прошла без сучка и без задоринки. «Voi che sapete»[157], – выводил он, получалось чуть фальшиво, но Споуда это не огорчало.

На следующий день домохозяйка мистера Тиллотсона, зайдя к своему квартиранту, обнаружила его лежащим на кровати одетым. Мистер Тиллотсон выглядел очень дряхлым и очень больным. Выходной костюм Борхема был в плачевном состоянии, а зеленая лента ордена Целомудрия превратилась в грязную тряпку. Мистер Тиллотсон лежал не шелохнувшись, но он не спал. Услышав шаги, он приоткрыл глаза и слабо застонал. Домохозяйка окинула его взглядом, не предвещавшим ничего хорошего.

– Стыд и срам, – бросила она. – В ваши-то годы! Стыд и срам, больше ничего.

Мистер Тиллотсон снова застонал. Сделав над собой усилие, он извлек из кармана брюк большой шелковый кошелек, открыл его и извлек из него соверен.

– Жизнь художника полна тягот, миссис Грин, – сказал он, протягивая ей монету. – Окажите мне такую услугу: пошлите за доктором. Что-то мне нездоровится. Боже мой, а что же мне делать с этим костюмом? Что я скажу джентльмену, который так любезно одолжил его мне? «Легко и ссуду потерять, и друга». Бард всегда прав.

Зеленые туннели

[158]

– В итальянских садах тринадцатого века… – Мистер Буццакотт прервал сам себя, чтобы взять предложенную ему очередную порцию ризотто. – Прекрасное у вас ризотто, – заметил он. – Если человек не в Милане родился, ни за что не сумеет приготовить его как следует. Так говорят.

– Так говорят, – повторил мистер Тоупс голосом, как всегда, печальным и извиняющимся и тоже взял себе добавки.

– Лично я, – с напором известила миссис Тоупс, – считаю всю итальянскую стряпню омерзительной. Не люблю растительное масло… особенно когда на нем жарят. Нет, благодарю вас. – Она даже отпрянула от предложенного блюда.

Прожевав отправленное в рот, мистер Буццакотт положил вилку.

– В итальянских садах тринадцатого века, – вновь заговорил он, привычно вскидывая длинную бледную руку и сводя пальцы в подобие распустившегося цветка, чтобы потом свести их у себя на бородке, – часто и в высшей степени удачно использовались зеленые туннели.

– Зеленые туннели? – Барбара разом очнулась от своего отрешенного молчания. – Зеленые туннели?

– Да, дорогая моя, – кивнул ей отец. – Зеленые туннели. Арочные аллеи, увитые виноградом или другими ползучими растениями. Длина их была весьма значительной.

Но Барбара уже в который раз перестала обращать внимание на то, что говорил отец. Зеленые туннели… Слова наплывали на нее откуда-то из проникновенных глубин мечтаний через громадные просторы задумчивости, поражали, словно звуки чужеголосого колокола. Зеленые туннели… Какой прелестный образ! И не станет она слушать отца, объяснениями своими загоняющего такую фразу в тусклую скуку. Он все делает тусклым – прямо какой-то алхимик наоборот, обращающий золото в свинец. Воображение рисовало ей пещеры в громадном аквариуме, аллеи, уходящие вдаль среди камней с едва шевелящимися водорослями и бледными, утратившими цвет кораллами, бесконечные полутемные коридоры с бесцельно шныряющими по ним туда-сюда огромными ленивыми рыбами. Зеленолицые чудища с выпученными глазами и ртами, которые медленно раскрываются и закрываются. Зеленые туннели…

– Я их видел нарисованными в иллюстрированных рукописях того времени, – продолжал мистер Буццакотт; он снова ухватил себя за клинышек каштановой бородки – ухватил и пропустил его сквозь длинные пальцы.

Мистер Тоупс поднял взгляд. От движения головы сверкнули круглые совиные стеклышки его очков.

– Я знаю, что вы имеете в виду, – произнес он.

– Я решительно настроен устроить один такой здесь, у себя в саду.

– Много времени уйдет, пока все вырастет, – вздохнул мистер Тоупс. – На этих песках, в такой близи от моря вы сможете только виноград посадить. А он поднимается очень медленно… в самом деле очень медленно. – Он покачал головой, и пятнышки света лихо заплясали на стеклах очков. Голос его безнадежно поник, поникли седые усы, и сам он весь тоже поник. Потом неожиданно воспрял. На лице затеплилась застенчивая извиняющаяся улыбка. Неловко выгнул спину, а затем, решительно и быстро крутнув головой, выплеснул поэтическую цитату:

«Но с каждым днем все ближе слышу за спиной

Плеск крыл у колесницы Времени, несущейся за мной».

Слова мистер Тоупс выговаривал нарочито неспешно, и голос его подрагивал. Всякий раз высказать нечто отборное и не затасканное стоило ему мучительных трудов, а все равно: какое же это сокровище – хранить в памяти фразы, и как всегда уместно в уме его чеканятся новые их смыслы!

– Да вовсе не так уж и медленно они растут, – взялся уверять его мистер Буццакотт. Ему только-только перевалило за пятьдесят, а выглядел он красавчиком лет тридцати пяти, не больше. Отпускал он себе еще никак не меньше сорока лет жизни: если разобраться, так даже и не начинал подумывать о возможности хоть когда-то подводить итоги.

– Мисс Барбара, наверное, будет рада ему… вашему зеленому туннелю. – Мистер Тоупс вздохнул и взглянул через стол на дочку хозяина дома.

Барбара сидела, уперев локти в стол, уткнув подбородок в сложенные руки и глядя прямо перед собой. Звучание собственного имени едва-едва долетело до ее слуха. Девушка повернула голову в сторону мистера Тоупса, и взгляд ее вдруг наткнулся на блеск круглых выпуклых стекол. В конце зеленого туннеля (она неотрывно смотрела на сияющие кружочки) повисли глаза испуганной рыбы. Они надвигались, плывя все ближе и ближе, по полутемному подводному коридору.

Встретившись с ее застывшим пронзительным взглядом, мистер Тоупс отвернулся. Какой глубокомысленный взгляд! Он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь видел глаза, настолько заполненные мыслью. Некоторые из мадонн Мантеньи[159], раздумывал он, очень похожи на нее: тихие маленькие светловолосые мадонны со слегка вздернутыми носиками и очень, очень молодые. А вот он стар: пройдет немало лет, прежде чем, невзирая на утверждения Буццакотта, виноград разрастется в зеленый туннель. Тоупс отпил глоток вина, потом машинально прихватил нижней губой поникшие седые усы.

– Артур!

При звуке жениного голоса мистер Тоупс вздрогнул и поднес ко рту салфетку. Миссис Тоупс не позволяла ему обсасывать усы. Если он когда и нарушал ее запрет, то только в моменты рассеянной задумчивости, вот как сейчас.

– К нам на чашку кофе пожалует маркиз Прамполини, – вдруг сообщил мистер Буццакотт. – Я едва не забыл сказать вам.

– Я полагаю, один из этих итальянских маркизов, – хмыкнула миссис Тоупс, вовсе не испытывавшая тяги к высшему обществу, разве что – в Англии. И слегка вздернула подбородок.

Мистер Буццакотт проделал тот же плавный жест, направив раскрытый бутон своих пальцев в ее сторону:

– Уверяю вас, миссис Тоупс, он принадлежит к весьма древнему и знаменитому семейству. Родом они из Генуи. Ты помнишь их дворец, Барбара? Его строил Алесси[160].

Барбара подняла голову.

– Ах да, – невнятно выговорила она. – Алесси. Знаю.

Алесси… Алеппо – это где какой-то зловредный и в чалме турок. «И в чалме» – ей всегда это казалось очень смешным.

– Несколько его предков, – продолжал мистер Буццакотт, – отличились, будучи вице-королями Корсики. Они превосходно умели подавлять мятежи. Странно, верно, – он склонился, прогнувшись, к мистеру Тоупсу, – то, как всегда сочувствие оказывается на стороне мятежников? Как люди своей суматохой истрепали Корсику! Возьмите, к примеру, эту скандальную книгу Грегоровиуса[161]. А еще ирландцы, поляки и все остальные. Мне это всегда кажется чрезмерным и глупым.

– А разве это, возможно, в какой-то мере не естественно? – с робкой осторожностью начал мистер Тоупс, однако хозяин дома продолжал, не слушая его.

– Нынешний маркиз, – сказал он, – глава местных фашистов. Конца и краю нет их превосходной работе в этом округе в том, как поддерживается закон и порядок, а низшим классам указывается на их место.

– Ах, фашисты, – благожелательно повторила миссис Тоупс. – Хотелось бы увидеть нечто подобное в Англии. А то со всеми этими забастовками…

– Он просил меня о пожертвовании в фонды их организации. Разумеется, что-то я им пожертвую.

– Разумеется, – кивнула миссис Тоупс. – Мой племянник, тот, что был майором во время войны, пошел в добровольцы, когда недавно угольщики начали стачку, и очень сожалел – уж я-то знаю! – что дело не дошло до драки. «Тетя Энни, – сказал он мне, когда мы недавно виделись, – если бы дошло до драки, мы бы их разнесли вчистую, просто-таки – вчистую».

В Алеппо фашисты, зловредные и в чалмах, сходились в драках под пальмовыми деревьями. Ведь это же пальмы были, такие, с длинными зелеными листьями хохолком на макушке?

– Как, сегодня льда нет? Niente gelato[162]? – обратился мистер Буццакотт к прислуге, поставившей на стол персики в сиропе.

Кончетта извинилась: в деревне сломалась машина, которая лед делает, так что льда теперь до завтра не будет.

– Крайне неприятно, – произнес мистер Буццакотт. – Troppo male, Concetta[163].

Прямо под пальмами Барбара и видела их: прыгали-скакали, ведя сражения. Восседали верхом на огромных собаках, а на деревьях сидели птицы с невероятно красочным оперением.

– Вот так так! Девочка совсем спит. – Миссис Тоупс протягивала блюдо с персиками. – И долго мне еще держать это у тебя под носом, Барбара?

Барбара почувствовала, как зарумянилась. Она неловко взяла блюдо и пробормотала:

– Извините.

– Грезим наяву. Это дурная привычка.

– Порой она всех нас одолевает, – вставил как бы в оправдание мистер Тоупс, испытывая легкое нервное подрагивание в руке.

– Тебя – может быть, дорогой, – сказала его жена. – А меня – нет.

Мистер Тоупс потупил глаза в тарелку и вновь принялся за еду.

– Machese должен появиться с минуты на минуту, – заметил мистер Буццакотт, взглянув на часы. – Надеюсь, он не опоздает. Я, оказывается, всякий раз очень плохо себя чувствую, если приходится сиесту откладывать. В этой итальянской жаре, – прибавил он с нарастающей горечью, – просто невозможно переусердствовать в осмотрительности.

– Ах, а вот когда я была с отцом в Индии, – начала миссис Тоупс тоном превосходства, – он, знаете ли, был индийским чиновником…

Алеппо, Индия… Неизменные пальмовые деревья. Кавалькады огромных собак, а еще тигры.

Кончетта ввела маркиза. Восхищен. Рад с вами познакомиться. Говорите по-английски? Да, д-да. Pocchino[164]. Миссис Тоупс. И мистер Тоупс, выдающийся коллекционер-антиквар. Ах, конечно же, его имя вам очень хорошо знакомо. Моя дочь. Очарован. Часто вижу, как синьорина купается. Любовался, как она ныряет. Прелестно – и рука делает долгий ласкающий жест. Уж эти спортивные английские синьорины! На сильно загорелом лице поразительной белизной сверкали зубы, блестели темные глаза. Барбара снова почувствовала, как заливается румянцем, отвернулась, глуповато улыбнулась. Маркиз уже обратился к мистеру Буццакотту.

– Так вы решили обосноваться у нас в Карраресе.

Ну не то чтобы обосноваться, мистер Буццакотт не решился бы назвать это словом «обосноваться». Так, небольшой домик на летние месяцы. А зимой – в Риме. Приходится жить за границей. Налоги в Англии… Вскоре говорили уже все. Барбара взглянула на них. Не считая маркиза, все как полумертвые. А у того лицо вспыхивало, когда он говорил, жизнь, казалось, бурлила в нем. Отец ее поникший и бледный, как вещь, которую долго-долго прятали от света, а мистер Тоупс весь какой-то высохший и сморщенный, а миссис Тоупс еще больше, чем всегда, была похожа на какой-то механизм, работавший, как часы. Говорили они о социализме и фашизме и о всяком таком. В то, что говорилось, Барбара не вслушивалась, зато внимательно и увлеченно всех разглядывала.

До свидания, до свидания. Оживленное лицо с ослепительной улыбкой, словно светильник, обращалось то к одному, то к другому. Сейчас вот к ней повернулось. Возможно, как-нибудь вечером она зайдет – с отцом и синьорой Тоупс. Они с сестрой временами устраивают танцы, так, чу-уть-чуть. Только под граммофон, разумеется. Но и это лучше, чем ничего, а синьорина, должно быть, танцует божественно (и опять румянец), он это видит. И снова пожал ее руку. До свидания.

Настало время сиесты.

– Не забывай опускать москитную сетку, деточка, – увещевал мистер Буццакотт. – Всегда есть опасность, что залетят малярийные комары.

– Хорошо, папа. – Барбара направлялась к двери и, отвечая, даже головы не повернула. Отец до ужаса надоедлив всегда со своей москитной сеткой. Один раз они ездили по Кампанье в наемной машине, полностью укрытой со всех сторон целым шатром из сеток. Сквозь эту завесу свадебных покровов проглядывали смутные очертания памятников, стоявших вдоль Аппиевой дороги. А еще все так смеялись. Только отец ее, конечно, даже не замечал этого. Он никогда ничего не замечал.

– Она в Берлине, эта очаровательная маленькая мадонна Мантаньи? – ни с того ни с сего задал вопрос мистер Тоупс. – Та, с коленопреклоненным Дарителем в левом углу, как бы собирающимся поцеловать ножку Младенца? – Очки его сверкнули в сторону мистера Буццакотта.

– А вы почему спрашиваете?

– Не знаю. Я просто думал о ней.

– Полагаю, вы, должно быть, имеете в виду ту, что в коллекции Монда[165].

– Да-да, очень возможно. В собрании Монда…

Барбара открыла дверь и шагнула в полумрак своей защищенной ставнями комнаты. Но даже тут было жарко: в ближайшие три часа даже пошевелиться вряд ли удастся. А еще эта старая дура, миссис Тоупс, вечно шум поднимает, если кто-то выходит к обеду с голыми ногами и в купальном халатике. «В Индии мы всегда брали себе за правило пристойно и подобающе одеваться. Англичанка должна соответствовать своему положению среди туземцев, а итальянцы во всех отношениях так и остаются туземцами». Вот и приходится всякий раз в самый жаркий час дня выряжаться в туфли, чулки и монашеское платье до пола. Не женщина, а прямо какая-то старая ослица! Барбара как можно быстрее выскользнула из одежды. Стало немного полегче.

Стоя перед большим зеркалом в двери гардероба, она пришла к унизительному для себя выводу, что похожа на ломтик плохо поджаренного хлеба. Лицо коричневое, шея и плечи коричневые, руки коричневые, ноги от колен и ниже тоже коричневые, зато все остальное у нее – белое, нелепо, изнеженно, по-городскому белое. Вот если б можно было бегать совсем без одежды, пока не станешь такой же бронзовотелой, как детишки, что крутятся и кувыркаются на обжигающем песке! А то сейчас она будто еще до готовности не дошла, наполовину пропеченная какая-то и совершенно нелепая. Она долго рассматривала свое бледное отражение. А видела себя бегущей – сплошь бронзовой – по песку… или по цветочному полю из нарциссов и диких тюльпанов… или по мягкой траве под серыми оливами. Внезапно вздрогнув, она резко обернулась. Там, в тени, позади нее… Нет, конечно же, ничего там не было. Это все та ужасная картинка, которую она увидела в журнале много-много лет назад, когда она еще совсем ребенком была. Там дама сидела за туалетным столиком, прическу себе делала перед зеркалом, а сзади к ней подкрадывалась громадная волосатая черная обезьяна. У нее с тех пор мурашки по телу бегают, когда она в зеркало смотрится. Очень глупо. Все равно – бегают. Отвернувшись от зеркала, Барбара пересекла комнату и, не опуская сетчатых занавесей, улеглась на кровать. Вокруг жужжали мухи, постоянно садившееся ей на лицо. Девушка дергала головой, сердито шлепала мух руками. Если опустить сетку, настал бы покой. Однако воображение рисовало ей смутную картину Аппиевой дороги, увиденную сквозь завесу свадебных покровов, и она предпочитала страдать от мух. В конце концов не выдержала и сдалась: наглые насекомые – это для нее чересчур. Зато, во всяком случае, опустить занавеси ее заставил совсем не страх перед малярийными комарами.

Безмятежная и недвижимая, она лежала, вытянувшись во весь рост, под прозрачным колоколом из газа в сеточку. Экспонат под витринным стеклом. Сознанием овладела причудливая картина. Ей виделся громадный музей с тысячами стеклянных витрин, заполненных ископаемыми и бабочками, чучелами птиц и средневековыми ложками, военными доспехами и флорентийскими ювелирными украшениями, мумиями, резными фигурками из слоновой кости и рукописными книгами с рисунками. А в одной из витрин находилось человеческое существо, засаженное туда заживо.

Ни с того ни с сего Барбаре вдруг стало ужасно невмоготу. «Скучища, скучища, скучища», – шептала она, размышляя вслух. Неужели никогда не избавиться от скуки? На глаза навернулись слезы. Как же все это ужасно! И наверное, вот так же гадко, как сейчас, вся жизнь ее будет тянуться. Семнадцать из семидесяти получается пятьдесят три. Пятьдесят три года такой жизни. А если ей жить до ста лет, то получится больше восьмидесяти.

Мысль эта угнетала ее целый вечер. Даже купание после чая не принесло отрады. Заплыв далеко-далеко, она лежала там, покачиваясь на теплой воде. То в небо смотрела, то поворачивала голову к берегу. В обрамлении сосен виллы казались такими же маленькими и нарядными, как на рекламе приморского курорта. Зато за ними через всю плоскую равнину тянулись горы. Острые обнаженные пики известняка, зеленые, поросшие лесом склоны и серо-зеленые широченные террасы оливковых деревьев – они казались такими чудесно близкими и отчетливыми в этом вечернем свете. И прелестными, прелестными – прямо слов нет. Только от этого, что ни говори, лишь еще хуже делается. И Шелли жила в нескольких милях дальше по берегу, за мысом, ограждавшим залив Специя. Шелли утонула в этом теплом, как парное молоко, море. И от этого тоже хуже.

Солнце спустилось низко-низко, повиснув красным шаром над морем. Барбара медленно плыла к берегу. На пляже поджидала недовольная миссис Тоупс. Она с кем-то там была знакома, с сильным мужчиной, которого от чересчур долгого пребывания в воде судороги свели. Камнем на дно пошел. Прямо камнем. С чудными какими-то людьми миссис Тоупс знакомство водила! Какие забавные номера они выкидывали и какие странности с ними приключались!

Ужин в тот вечер бы еще скучнее, чем всегда. Барбара рано отправилась спать. Всю ночь напролет эта давно надоевшая цикада трещала и трещала в соснах – однозвучно и неумолчно, как заведенная. Цир-цир-цир-цир-цир. Скучища, скучища. Неужто этой живности никогда не надоест ее собственный стрекот? Даже странно, что не надоедает. Хотя, если подумать, собственный шум никому не надоедает. К примеру, миссис Тоупс: этой никогда не надоедает. Цир-цир-цир-цир-цир. Цикада трещала непрерывно.

В половине восьмого в дверь постучала Кончетта. Утро было таким сияющим и безоблачным, какими были и все утра. Барбара подпрыгнула, из одного окна посмотрела на горы, из другого – на море: похоже, и с теми, и с другим все было в порядке. И с нею все было в порядке – в это утро. Сидя перед зеркалом, она почти даже и не думала про большую обезьяну в темном углу комнаты. Платье для купания и банный халат, сандалии, платок вокруг шеи – и она готова. Сон не оставил никаких воспоминаний о скуке смертной вчерашнего вечера. Барбара сбежала вниз по лестнице.

– Доброе утро, мистер Тоупс.

Мистер Тоупс прогуливался по саду среди виноградных лоз. Он обернулся, снял шляпу и приветственно улыбнулся.

– Доброе утро, мисс Барбара. – Помолчал. Потом, смущенно извившись на подступах к беседе, продолжил: – Сущее чосеровское[166] утро, мисс Барбара. Майское утро – даром что на дворе сентябрь. Природа свежа и сияет, и в сем саду грез есть по крайней мере одно существо, – он извился еще более неловко, чем обычно, и на круглых линзах его очков затрепетали яркие блики света, – из тех, кого поэт называл «народцем посвежей да помоложе». – Поклон в ее сторону, извиняющаяся улыбка, и он замолчал. Реплика, как ему показалось теперь, когда он кончил говорить, вышла все же не совсем так удачно, как он рассчитывал.

Барбара засмеялась.

– Чосер! Когда-то в школе нас заставляли читать «Кентерберийские рассказы». Только они всегда на меня скуку наводили. Вы собираетесь купаться?

– Только не до завтрака, – повел головой из стороны в сторону мистер Тоупс. – Кое-кто становится слишком стар для этого.

– Разве? – Почему этот глупый старикашка всегда говорит «кое-кто», имея в виду «я»? Барбара не могла смотреть на него без смеха. – Ладно, я должна поспешить, не то опять к завтраку опоздаю, а вы же знаете, что мне за это бывает.

Она побежала прочь через ворота в садовой стене, через пляж к бело-красной кабинке для переодевания, стоявшей перед домом. В сотне шагов от себя увидела маркиза Прамполини, море все еще стекало с него по каплям, пока он бежал к своей кабинке. Заметив ее, маркиз сверкнул улыбкой и вскинул руку в воинском приветствии. Барбара помахала рукой, потом сообразила, что жест был излишне фамильярным… но в такой утренний час трудно не поддаться дурным солдатским манерам в общении… и, исправляясь, опустила руку и склонила голову в строгом поклоне. В конце концов, она с ним только вчера познакомилась. Вскоре она плыла уже навстречу открытому морю и – брр! – множеству гадких медуз в нем.

Мистер Тоупс неспешно последовал за нею через ворота и через полосу песка. Следил, как бежала она, по-мальчишески стройная, от кабинки длинным пружинящим шагом. Следил, как прыгала, поднимая тучу брызг, по делавшейся все глубже воде, как бросилась вперед и поплыла. Следил, пока не превратилась в крохотную темную точку в дальней дали.

Вышедший из своей кабинки маркиз встретил его медленно бредущим по пляжу со склоненной головой и шевелящимися губами, словно бы обладатель их повторял про себя то ли молитву, то ли стихи.

– Доброе утро, синьор. – Маркиз пожал ему руку, вложив в пожатие нечто большее, чем обычная английская любезность.

– Доброе утро, – ответил мистер Тоупс, позволяя пожать себе руку. Ему было обидно, что прервали ход его мыслей.

– Она очень здорово плавает, эта мисс Буццакотт.

– Очень, – нашел нужным подчеркнуть мистер Тоупс и улыбнулся про себя, подумав, сколько прекрасного и поэтического он мог бы наговорить, если б захотел.

– В общем, так, – проговорил маркиз слишком уж по-простецки. Обменявшись рукопожатием, мужчины пошли каждый своей дорогой.

Барбара по-прежнему была в сотне метров, когда услышала, как раскатисто прокатился, наплывая от виллы, и замер гуд гонга. Черт, опять она опоздала! Она убыстрила движения рук, потом, взметая брызги, выскочила на мелководье, раскрасневшаяся и задыхающаяся. Прикинула: минут на десять опоздает – только-только и успеет волосы в порядок привести и одежду. Миссис Тоупс снова выйдет на военную тропу, хотя что за дело этой старухе читать ей нотации, одному только Богу известно.

Пляж был почти пустынным – когда она, тяжело дыша, рысила по нему, то взгляд не замечал никого ни справа, ни слева. Вот если б был у нее конь, чтоб мчаться галопом по кромке воды многие-многие мили. Она б тогда ускакала прямо до самого Бокка-д’Арно, одолела бы реку вплавь (видела себя припавшей к спине коня, пока тот плыл, ноги на седло закинула, стараясь не замочить подошв), а потом опять – галопом, галопом, одному только Богу известно – докуда.

У кабинки она неожиданно встала. Там, на волнистом песке, увидела надпись. Путь ей преградили большие, с трудом различаемые буквы:

О, КЛАРА Д’ЭЛЛЕБЁЗ

Барбара сложила неясные буквы воедино. Их не было, когда она купаться шла. Кто?.. Девушка глянула вокруг. Пляж был совершенно пуст. И что это значит? «О, Клара д’Эллебёз». Барбара взяла из кабинки банный халат, сунула ноги в сандалии и, как могла быстро, помчалась обратно к дому. В душу ей закрался жуткий-прежуткий страх.

Утро выдалось таким душным, что ломило голову, дул горячий сирокко, вздымавший все флаги на флагштоках. К середине дня половину неба затянуло грозовыми тучами. На море солнце еще блистало, зато над горами все сделалось черно-синим. Гроза шумно разразилась над головами, как раз когда все пили послеобеденный кофе.

– Артур, – произнесла миссис Тоупс с мучительным спокойствием, – будь любезен, закрой ставни.

Она вовсе не была напугана, нет. Но предпочитала не видеть молний. Когда в комнате потемнело, она принялась говорить – учтиво и без умолку.

Откинувшись на спинку глубокого кресла, Барбара думала о Кларе д’Эллебёз. Что это значит и кто такая Клара д’Эллебёз? И зачем он написал это там, чтобы она увидела? Он… какие могут быть сомнения в том, кто это написал? Сверкание зубов и глаз, военное приветствие: ведь знала же, что не должна махать ему в ответ. Он написал это там, пока она в море плавала. Написал, а потом убежал. Ей это даже начинало нравиться: просто необычное слово на песке, как след человеческой ноги в «Робинзоне Крузо».

– Лично я, – говорила миссис Тоупс, – предпочитаю «Харродз»[167].

Грянул и раскатами разошелся гром. Недурное развлечение, подумала Барбара, кое-кто, во всяком случае, чувствует, что что-то происходит, все-таки разнообразие. Ей вспомнилась маленькая комнатка на половине лестницы в доме леди Тингами – с книжными полками, зелеными занавесками и оранжевым абажуром на лампе, а еще тот гадкий молодой человек, похожий на белого слизняка, который там попытался ее поцеловать, в прошлом году, когда они танцевали. Только то было совсем другое – ничего серьезного, а молодой человек был до ужаса уродлив. Ей виделся маркиз, бегущий по пляжу – быстрый и живой. Все тело, будто из меди, и черные волосы. Он, конечно же, очень красив. Но так, чтобы влюбиться… а вообще, что это означает? Возможно, когда она его получше узнает. Даже сейчас ей воображалось, что она нечто такое обнаружила. «О, Клара д’Эллебёз». Какая же необычайная это штука!

Длинные пальцы мистера Буццакотта прочесывали бородку. Этой зимой, думал он, надо бы еще тысячу вложить в итальянскую валюту, когда курс будет благоприятный. По весне он всегда, похоже, падает. Кое-кто мог бы выручить три сотни фунтов на свой капитал, если курс упадет ниже семидесяти. Доход с трех сотен – это пятнадцать фунтов в год, а пятнадцать фунтов – это сейчас полторы тысячи лир. Полторы же тысячи лир, если хорошенько подумать, – это на самом деле шестьдесят фунтов. Иначе говоря, кое-кто мог бы прибавить больше фунта в неделю к своему доходу с помощью такой простой маленькой спекуляции. Тут до него дошло, что миссис Тоупс о чем-то его спросила.

– Да, да, замечательно, – произнес он.

Миссис Тоупс заговорила дальше: она поддерживала в себе бодрость духа. Это правда или ей показалось, что гроза гремит уже не так пугающе громко и близко?

Мистер Тоупс сидел, протирая стекла очков белым шелковым платком. Блеклые и близорукие за морщинистыми веками, его глаза казались потерянными, бесприютными и несчастными. Он раздумывал о красоте. Есть определенные пропорции между веками и висками, между грудью и плечом. Есть определенная последовательность звучаний. Вот только к чему они? А-а, в том-то и загадка… в том-то и загадка. А еще есть юность, есть невинность. Только все это очень смутно, и существует такое множество фраз, память хранит такое множество картин и мелодий: он, по-видимому, позволил себе заплутать в них. А еще он так стар и ни на что не годен.

Мистер Тоупс снова надел очки, и в его затуманенный мир пришла четкость. В комнате с закрытыми ставнями было очень темно. Различался ренессансный профиль мистера Буццакотта, с бородкой и тонкими чертами лица. Барбара, проступавшая белой фигурой в своем глубоком кресле, казалось, отдавалась покою и раздумьям. От миссис Тоупс же остался один только голос во мраке. Она перешла уже к браку принца Уэльского: кого подберут ему в невесты?

Клара д’Эллебёз, Клара д’Эллебёз. Ей так ясно представлялось, что она marchesa. У них будет дом в Риме – дворец. Она видела себя на Палаццо-Спада[168]… там такой прелестный сводчатый проход ведет от внутреннего дворика к садам сзади. «Маркиза Прамполини, Палаццо-Спада, Рим» – внушительная визитная карточка, великолепно гравированная. И она станет каждый день ездить верхом на Пинчио. «Mi porta il mio cavallo[169]», – скажет она привратнику, который явится на звук колокольчика. «Porta» – так разве правильно будет? Вряд ли. Придется ей взять несколько уроков итальянского, чтобы обращаться к слугам как подобает. Она никогда не должна выставлять себя в смешном виде перед слугами. «Voglio il mio cavallo»[170]. Вот так надменно скажет кое-кто, сидя за своим письменным столиком в костюме для верховой езды, не поворачивая головы. Костюм будет зеленый и такая черная шляпка-треуголочка, отделанная серебром.

«Prendero la mia collazione al letto»[171]. Так, что ли, правильно сказать про завтрак в постель? Потому как она завтракать будет в постели – всегда. А когда встанет, то там будет такое прелестное зеркало, с тремя створками, в котором кое-кто сможет увидеть себя в профиль. Она видела, как склоняется вперед, как пудрит нос, осторожно, по-ученому. С подбирающейся сзади обезьяной? У-уф! Ужасно! «Ho paura di questa scimmia, questo scimmione»[172].

С верховой прогулки она вернется к обеду. Наверное, Прамполини будет уже там, до сих пор она не решалась пускать его в свои видения. «Dov’ è il marchese?» – «Nella sala di pranza, signora»[173]. Я начал без тебя: так проголодался. Pasta asciutta[174]. Где ты была, любовь моя? Каталась верхом, мой голубок. Она решила, что такие выраженьица войдут у них в привычку. Так у всех, кажется. А ты? Я был на встрече с фашистами.

Ох уж эти фашисты! Чего стоит такая жизнь, когда он все время уходит со всякими пистолетами, бомбами и прочим? Придет день, и его принесут домой на носилках. Она видела это. Бледный-бледный, а на нем – кровь. Il signore è ferito. Nel petto. Gravamente. E morto[175].

Как сможет она вынести это? Это слишком страшно, слишком, слишком ужасно. Дыхание прервалось чем-то похожим на рыдания, Барбара вздрогнула, словно от боли. E morto. E morto. На глазах у нее выступили слезы.

Внезапно ослепивший свет пробудил от грез. Гроза ушла достаточно далеко, чтобы позволить миссис Тоупс распахнуть ставни.

– Дождь-то почти совсем перестал.

Вот так человек чуждый, чужой голос взял и вломился, когда кое-кто погружен в душевную печаль и самозабвение у ложа смерти… Барбара отвернула лицо от света и тайком вытерла глаза. Могут увидеть, спрашивать начнут, чего это она плачет. Она ненавидела миссис Тоупс за то, что та раскрыла ставни: нежданный напор света подхватил и унес что-то прекрасное, какое-то настроение исчезло – безвозвратно. Прямо кощунство какое-то.

Мистер Буццакотт взглянул на часы.

– Боюсь, уже слишком поздно для сиесты, – сказал он. – А не позвонить ли нам и не попросить ли подать чай пораньше?

– Бесконечная череда застолий, – молвил с дрожью в голосе мистер Тоупс и вздохнул. – Такова, по-видимому, и жизнь… подлинная жизнь.

– Я тут подсчитывал, – мистер Буццакотт обратил на гостя свои бледно-зеленые глаза, – что, возможно, сумею-таки позволить себе тот миленький ларчик для игр. Поджаться надо будет немного. – Он поиграл бородкой. – Но все же…

После чая Барбара с мистером Тоупсом отправились прогуляться по пляжу. Идти ей не особенно хотелось, но миссис Тоупс сочла, что прогулка пойдет ей на пользу. Гроза прошла, и небо над морем было ясное. Но волны по-прежнему с непрестанным шумом разбивались на мелководье, таща за собой широкие белые пенистые полотнища воды далеко-далеко на песок пляжа, метров за двадцать – тридцать от линии, где обычно в погожие дни замирал прибой. Гладкий, сверкающий простор воды подступал и отступал, словно бы стальная платформа двигалась туда-сюда в какой-то громадной машине. Сквозь промытый дождем воздух горы были видны с невероятной четкостью. А над ними громадными массами нависали облака.

– Облака над Каррарой, – произнес мистер Тоупс, сопровождая свое высказывание мучительным поворотом головы и движением плеч. – Порой мне нравится представлять себе, что среди этих мраморных круч нашли обиталище души великих скульпторов и что именно их незримые руки придали облакам такие невероятно великолепные формы. Я представляю себе их призраки, – голос его подрагивал, – как охватывают их сверхчеловеческие замыслы, как выстраивают они в воображении громадные группы, фризы, величественные фигуры, убранные в ткани, которые будто ветром раздувает… как замысливают они, задумывают, но никогда не достигают совершенства. Взгляните, есть что-то от Микеланджело вот в том белом облаке с темными тенями понизу. – Мистер Тоупс указал рукой, и Барбара закивала:

– Да, да, – хотя и не была уверена, какое облако он имел в виду.

– Похоже на Ночь на гробнице Медичи: вся сила и страсть вынашиваются внутри, сдерживаются. А вон в том широко раскинувшемся, размашистом клочке испарений… вы видите то, которое я имею в виду?.. это Бернини. Все от страсти – на поверхности, нарочито размашистый жест пойман в самый неистовый момент. А та гладкая, элегантная белая мужская фигура… вон там… это изысканный абсурд Кановы. – Мистер Тоупс издал тихий ликующий смешок.

– Почему вы всегда говорите про искусство? – заговорила Барбара. – Вы этих умерших людей повсюду суете. Что я знаю про Канову, или кто он там есть?

Их уж в живых-то никого нет. Она думала о том темном лице, какое ярко, как светильник, излучало жизнь. Он-то по крайней мере не мертвый. Вдруг подумалось: а сохранились ли все еще на песке перед кабинкой те буквы? Нет, конечно же нет: дождь и ветер порушили их.

Мистер Тоупс молчал, он шагал, подогнув колени, взгляд его был устремлен в землю, голову укрывала соломенная шляпа в черно-белую крапинку. Он всегда думал об искусстве – и в том-то его беда. Он похож на старое дерево: держится на мертвом стволе, через который тянутся лишь немногочисленные волоконца жизни, не давая древесине сгнить заживо. Долгое время они шагали в молчании.

– А вот и река, – выговорил наконец мистер Тоупс.

Еще несколько шагов, и они оказались на берегу широкого потока, который неспешно стекал по равнине к морю. Сразу за пляжем поток обрамляли сосны, за деревьями видна была равнина, а за равниной – горы. В этом покойном послегрозовом свете все казалось необычайным. Цвета – глубже и насыщеннее, чем в обычное время. И хотя все такое четкое, все равно вокруг какая-то таинственная атмосфера отрешенности. Ни звука не слышится, кроме нескончаемого дыхания моря. Они постояли немного, созерцая, потом повернули обратно.

В дальнем конце пляжа навстречу им медленно двигались две фигуры. Белые фланелевые брюки, розовая юбка.

– Природа, – четко провозгласил мистер Тоупс, дернув головой. – Всегда возвращаешься к природе. В такой момент, как этот, в таком вот окружении это понимаешь. Кое-кто живет ныне… спокойнее, быть может, но проникновеннее, глубже. Глубокие воды. Глубокие воды…

Фигуры приблизились. Неужели это маркиз? А кто это с ним? Барбара глаза напрягала, чтобы разглядеть.

– Кое у кого большая часть жизни, – не умолкал мистер Тоупс, – стала одним растянутым во времени усилием не позволять себе думать. Ваш отец и я, мы коллекционируем картины и читаем об умерших. Другие люди достигают того же, напиваясь допьяна, или разводя кроликов, или любительски столярничая. Что угодно, только не несуетное размышление о вещах важных.

Мистер Тоупс умолк. Глянул вокруг себя – на море, на горы, на величественные облака, на свою спутницу. Хрупкая мадонна Мантеньи на фоне всего вечного: море, клонящееся к западу солнце, горы и гроза. А ему шестьдесят, позади вся жизнь, безмерно долгая и безвременно краткая – пустая жизнь. Он думал о смерти и о чуде красоты; круглые поблескивающие стекла очков подернулись влагой, защипало глаза, захотелось разрыдаться.

Приближавшаяся пара была уже совсем близко.

– Какой забавный старый морж, – сказала дама.

– Морж? У тебя плоховато было с природоведением. – Маркиз рассмеялся. – Он слишком сух для моржа. Я бы сказал, это в некотором роде старый кот.

– Пусть себе, кем бы он там ни был, а вот бедную малышку мне жаль. Подумать только: никого нет получше, с кем выйти прогуляться!

– Хорошенькая, верно?

– Да, только слишком молода, само собой.

– Мне нравится невинность.

– Невинность? Cher ami![176] Уж эти девочки-англичаночки… О-ла-ла! Может, вид у них и невинный. Только, поверь мне…

– Ш-ш, они тебя услышат.

– Ерунда, они не понимают по-итальянски.

Маркиз взметнул руку.

– «Старый морж…» – прошептал он, а потом громко и оживленно обратился к подошедшим: – Добрый вечер, синьорина. Добрый вечер, мистер Тоупс. После грозы воздух всегда самый чистый, вы не находите, а?

Барбара кивнула, предоставив отвечать мистеру Тоупсу. Это не его сестра. Это та самая русская, о ком миссис Тоупс когда-то говорила, что позволить ей остановиться в гостинице – это позор. Вон взяла и отвернулась, будто разговор ее не касается: Барбара смотрела в сторону отвернувшегося лица. Мистер Тоупс говорил что-то про Пасторальную симфонию. Багровая пудра для лица при дневном свете – гадкий вид.

– Что ж, au revoir[177].

Сверкнувшая улыбка маркиза была обращена к ним. Русская отвернулась от моря, отдала легкий поклон, вяло улыбнулась. Ее тяжелые белые веки почти сомкнулись – она казалась жертвой чудовищной тоски.

– Они немного несозвучны, – заговорил мистер Тоупс, когда Барбара и он отошли за пределы слышимости, – они несозвучны времени, месту, настроению. Нет у них невинности для этого… этого… – Он выгнулся червем и с дрожью вымолвил то самое, слишком даже драгоценное слово: – …этого состояния природы до грехопадения.

Он скосил глаза на Барбару и подумал: интересно, что за мысли заставляют ее так хмуриться. О, милое и нежное юное создание! Что бы ему сказать такое подобающее о смерти, красоте и нежности? Нежность…

– Все это, – отчаянно продолжал он и взмахом руки обозначил небо, море, горы, – весь этот вид подобен чему-то хранящемуся в памяти, четкому и совершенно покойному, тому, что помнится через громадные бездны надвигающегося времени.

Нет, не это хотел он сказать на самом-то деле.

– Вы понимаете, что я имею в виду? – неуверенно спросил он. Барбара не ответила. Как могла она понять? – Вид этот настолько ясный, настолько чистый и отдаленный… необходим соответствующий настрой. Эти люди выпадали из гармонии. Они не были достаточно ясны и чисты. – Похоже, он становился еще бестолковее, чем всегда. – Это настрой юности и старости. Вы смогли почувствовать это, я смог почувствовать это. А те люди не смогли. – Ему забрезжил выход из непролазной путаницы. Куда он его выведет в конце концов? – Есть стихи, которые выражают это. Вам знакомо имя Фрэнсиса Джеймса? В последнее время я так много думал о его поэтическом творчестве. Искусство вместо жизни, как обычно, но таким уж я сотворен. Не могу не думать о Джеймсе. О том, с какой нежностью и изяществом написал он о Кларе д’Эллебёз.

– Кларе д’Эллебёз? – Барбара остановилась и вперила в него взгляд.

– Вам знакомы эти строки? – Мистер Тоупс восторженно заулыбался. – Эта обстановка заставляет меня думать, что вы заставляете меня думать о них. «J’aime dans les temps Clara d’Ellábeuse…»[178] Но, Барбара, дорогая моя, что с вами?

А она уже разрыдалась – совсем безо всякой причины.

Монашка к завтраку

– Что я поделывала с тех пор, как мы с вами виделись в последний раз? – Мисс Пенни повторила мой вопрос громким голосом, акцентируя каждый слог. – Постойте, а когда мы с вами виделись в последний раз?

– Должно быть, в июне, – подсчитал я.

– Уже после того, как моей руки просил русский генерал?

– Да, кажется, я что-то слыхал о русском генерале.

Мисс Пенни откинула голову и рассмеялась. Закачались, забряцали длинные серьги – трупы, подвешенные на цепях (это образное выражение будет здесь вполне уместно). Смех ее звучал как лязг медных тарелок в духовом оркестре, но об этом уже шла речь.

– Это была преуморительная история. Жаль, что вы о ней уже слышали. Я обожаю рассказывать про русского генерала. «Vos yeux me rendent fou»[179]. – Она снова рассмеялась.

Vos yeux… У нее были заячьи глаза, той же окраски, что и волосы, и очень блестящие – наружный, ничего не выражающий блеск. Чудовищная женщина. Мне стало жаль русского генерала.

– «Sans coeur et sans entrailles»[180], – продолжала она цитировать слова бедняги. – Восхитительный девиз, вам не кажется? Похоже на «Sans peur et sans reproche»[181]. Но, дайте подумать, что же все-таки я делала с тех пор? – Она задумчиво вонзила свои длинные, острые, белые зубы в корку хлеба.

– Два ассорти из жареного мяса, – вставил я, обращаясь к официанту.

– Ну конечно же! – воскликнула вдруг мисс Пенни. – Мы не виделись с вами с моей поездки в Германию. Всевозможные происшествия. Аппендицит. Монашка.

– Монашка?

– Моя изумительная монашка. Я должна вам все о ней рассказать.

– Я жду. – Рассказы мисс Пенни всегда были занятны. Я предвкушал интересный завтрак.

– Вы знаете, что я была в Германии этой осенью?

– По правде говоря, нет… Однако…

– Я переезжала с места на место. – Ее украшенная драгоценными камнями рука очертила в воздухе круг. На мисс Пенни всегда побрякивали массивные, кричащие, немыслимые украшения. – Переезжала без цели с места на место, жила на три фунта в неделю, развлекалась и одновременно собирала материал для моих статеек. «Каково Быть Побежденной Нацией» – душещипательная чепуха для либеральной прессы, или: «Как Фриц Пытается Увильнуть от Контрибуции» – для всех остальных газет. Нужно извлекать пользу из наших и ваших, вы согласны? Но не будем переходить на профессиональные темы. Так вот, я переезжала с места на место без всякой цели, и мне это очень пришлось по вкусу. Берлин, Дрезден, Лейпциг. Затем Мюнхен и его окрестности. В один прекрасный день я оказалась в Граубурге. Вы бывали в Граубурге? Это один из тех немецких городков, что рисуют в детских книжках с картинками: замок на холме, висячие садики, где можно выпить пива на открытом воздухе, готический собор, старинный университет, река и живописный мост, а вокруг – леса. Очарование. Но мне, увы, не удалось оценить по достоинству все эти красоты. На следующий день после приезда – бац! – я свалилась с приступом аппендицита… вопя во всю глотку, должна признаться.

– Какой ужас!

– Не успела я оглянуться, как меня примчали в больницу и распотрошили. Великолепный хирург, первоклассные сестры милосердия – я не могла попасть в лучшие руки. Но какая тоска быть привязанной к постели в течение четырех недель… С ума можно сойти. Однако это кое-чем возмещалось. Моя монашка, например. А-а, наконец-то нам несут.

Мясное ассорти оказалось превосходным. Описание монахини доходило до меня урывками. Круглое, розовое, миловидное лицо в обрамлении чепца с крыльями; голубые глаза, правильные черты; идеальные зубы, даже слишком… по правде сказать, искусственные, но общее впечатление на редкость приятное. Молодая тевтонка двадцати восьми лет.

– Она не была моей палатной сестрой, – объяснила мисс Пенни, – но я видела ее достаточно часто, – она то и дело заходила взглянуть на tolle Engländerin[182]. Звали ее сестра Агата. Мне рассказали, что во время войны она обратила в истинную веру кучу раненых солдат… и чему тут удивляться при ее миловидности.

– А вас она не пыталась обратить? – спросил я.

– Ну, она же была не дурочка, – засмеялась мисс Пенни. Загремели миниатюрные виселицы.

Я на минутку позабавился мыслью об обращении мисс Пенни в католичество – вот мисс Пенни дает отпор целому синклиту отцов церкви, вот она бряцает серьгами в ответ на их рассуждения о святой троице, вот смеется своим чудовищным смехом над доктриной непорочного зачатия, вот отвечает на суровый взгляд великого инквизитора, сверкнув на него блестящими, лишенными эмоций заячьими глазами… Почему эта женщина внушает такой ужас? В чем ее секрет?

Но я пропустил мимо ушей часть ее рассказа. Что же там случилось? Ах да, соль всего была в том, что однажды утром после двух- или трехдневного отсутствия сестра Агата появилась в больнице не в одежде монахини, а в халате уборщицы, а вместо чепца с крыльями на ее бритой голове был платок.

– Мертвец, – сказала мисс Пенни, – форменный мертвец. Живой труп, вот чем она была. На нее страшно было смотреть. Я не представляла, что человек может так измениться за такое короткое время. Двигалась она с трудом, как после долгой болезни, вокруг глаз – огромные коричневые круги, на лице – глубокие морщины. И до того пришибленный, до того удрученный вид… Это было ни на что не похоже.

Мисс Пенни подалась вперед, в проход между двумя рядами столиков, и поймала проходящего официанта за фалду фрака. Маленький итальянец оглянулся с удивлением, тут же перешедшим в страх.

– Полпинты ирландского портера, – приказала мисс Пенни. – И принесите мне на десерт сдобный рулет с повидлом.

– Рулета с повидлом сегодня нет, мадам.

– Черт! – сказала мисс Пенни. – Тогда принесите все равно что.

Она отпустила официанта и возобновила свой рассказ.

– На чем я остановилась? А, вспомнила. Она вошла ко мне в палату с ведром воды и шваброй, в халате уборщицы. Естественно, я была крайне удивлена. «Что, ради всего святого, это значит, сестра Агата?» – спросила я. Молчание. Она покачала головой и принялась тереть пол. Когда закончила, вышла из комнаты, даже не взглянув на меня. «Что случилось с сестрой Агатой?» – спросила я свою сиделку, когда она ко мне зашла. «Не могу сказать». – «Не хотите сказать?» Молчание. Мне понадобилась неделя, чтобы выяснить, что же произошло на самом деле. Никто не смел и рта раскрыть, это было strengst verboten[183], как говорили в добрые старые времена. Но в конце концов я все из них вытянула. Из сиделки, из врача, из уборщицы – из каждого понемножку. Я всегда добиваюсь того, чего хочу. – Мисс Пенни засмеялась своим похожим на ржанье смехом.

– Я в этом не сомневаюсь, – вежливо отозвался я.

– Весьма вам признательна, – поблагодарила мисс Пенни. – Но вернемся к моей монашке. Сведения поступали ко мне обрывочно, шепотом, отдельными фразами. «Сестра Агата убежала с мужчиной!» – «О Боже!» – «С одним из больных!» – «Не может быть!» – «С преступником из тюрьмы». Фабула усложняется. «А он от нее убежал». Фабула снова проясняется. «Ее привезли назад; лишили сана. В церкви было отпевание… гроб и всякое такое. Ей велено было там быть… на собственных похоронах. Она больше не монахиня. Она теперь работает уборщицей, делает в больнице самую грязную работу. Ей не разрешено ни с кем разговаривать и никому не разрешается разговаривать с ней. Она все равно что покойница». – Мисс Пенни приостановилась, чтобы окликнуть измученного маленького итальянца. – Мое пиво? – прокричала она.

– Несу, несу! – И голос с акцентом крикнул вниз, в шахту лифта: – Ирландское пиво!

Снизу отозвались эхом:

– Ирландское пиво.

– Постепенно я заполняла пробелы подробностями. Начать с героя нашей истории. Мне было необходимо вывести его на сцену, а это оказалось довольно трудно, ведь я никогда его не видела. Но я достала снимок. Полиция повсюду разослала его фотографию, когда он убежал: не думаю, чтобы они его поймали. – Мисс Пенни открыла сумку. – Вот он, – сказала она. – Я всегда ношу карточку с собой, она стала для меня талисманом, я суеверна. Помню, много лет подряд я носила с собой пучок вереска, перевязанный бечевкой. Хорош, правда? Что-то в нем есть ренессансное, вам не кажется? Он наполовину итальянец.

Итальянец. Это все объясняло. А я-то удивился, откуда могло взяться в Баварии это узкое лицо с огромными черными глазами, тонко вылепленным носом и подбородком и мясистыми губами, такого царственного и чувственного рисунка.

– Спору нет, он великолепен, – сказал я, возвращая фотографию.

Мисс Пенни аккуратно положила ее в сумку.

– Верно? – сказала она. – Совершенно бесподобен. А по натуре и складу ума и того лучше. Один из тех невинных, бесхитростных, как дети, аморальных выродков, которые даже не подозревают о существовании добра и зла, – таким он мне представляется. И у него был талант – присущий всем итальянцам талант к разработке природных богатств, к господству над природой и использованию ее в своих целях. Истинный сын римских строителей акведуков и брат гидротехников. Только Куно – так его звали – укрощал не воду. Он укрощал женщин. Он умел взнуздать и запрячь природную силу страсти; он заставлял влечение вертеть колеса своей мельницы. Коммерческое использование любовной энергии – такова была его профессия. Порой я спрашиваю себя, – добавила мисс Пенни другим тоном, – попробует ли, когда я постарею и останусь одна, кто-нибудь из этих молодых профессионалов использовать меня в своих интересах. Это будет унизительно, ведь сама-то я очень мало использовала их.

Она нахмурилась и на миг умолкла. Нет, мисс Пенни решительно была дурна собой: положа руку на сердце, нельзя было сказать, что у нее есть шарм или что она привлекательна. Это красное, как у всех шотландцев, лицо, заячьи глаза, голос, устрашающий смех, рост – все в этой женщине было чудовищным. Нет, нет, нет.

– Вы говорите, он был в тюрьме, – сказал я. Молчание, со всем, что за ним крылось, становилось неловким.

Мисс Пенни вздохнула, подняла глаза и кивнула:

– Он оказался настолько глуп, что свернул с прямого и надежного пути использования женщин на опасную стезю грабежа со взломом. На всех нас порой находит безумие. Ему вынесли суровый приговор, но через неделю, после того как его посадили в тюрьму, ему посчастливилось заболеть… воспалением легких, если не ошибаюсь. Его перевели в больницу. Сестру Агату, известную своим даром спасать заблудшие души, приставили к нему в качестве личной сиделки. Только, боюсь, на этот раз обратил ее в свою веру он.

Мисс Пенни проглотила последний кусок имбирного пудинга, который официант принес ей вместо рулета с вареньем.

– Вы, вероятно, не курите манильских сигар, – сказал я, открывая портсигар.

– По правде говоря, курю, – ответила мисс Пенни. Она внимательно оглядела ресторан. – Надо только проверить, нет ли здесь этих мерзких сплетников репортеров. Кому хочется появиться на столбцах светской хроники? «Вряд ли широкой публике известно, а посему мы спешим поделиться с ней этим фактом, что наша видная журналистка мисс Пенни всегда завершает свои дневные трапезы шестидюймовой бирманской сигарой. Я видел ее вчера в ресторане – в двух шагах от Кармелит-стрит, – она дымила, как паровоз». Сами знаете этих щелкоперов. Но берег, кажется, чист.

Она взяла одну из предложенных сигар, прикурила от протянутой мной спички и продолжала:

– Да, на этот раз юный Куно обратил ее в свою веру. Сестра Агата вновь стала Мельпоменой Фуггер, каковой и была, до того как сделалась Христовой невестой.

– Мельпоменой Фуггер?

– Так ее звали в миру. Я выведала ее историю у своего добряка доктора. На его руках рождались и умирали, на его глазах жили многие поколения жителей Граубурга. Мельпомена Фуггер?.. Ему ли ее не знать, он ведь сам помог появиться на свет крошке Мелпл, малютке Мельпхел. Ее отец был профессор Фуггер, великий профессор Фуггер, berühmter Geolog[184]. О да, разумеется, мне знакомо это имя… Итак… Профессор написал классический трактат о Лемурии… знаете, о той гипотетической стране, откуда появились лемуры… Я выказала должное уважение… Он был человек либеральных взглядов, последователь Гердера, гражданин мира, как они прелестно это там называют. К тому же англофил, всю жизнь ел на завтрак овсянку… до августа 1914 года. А сияющим утром пятого числа того месяца он навсегда ее отверг, торжественно, со слезами на глазах. Национальная пища народа, предавшего культуру и цивилизацию, – разве он мог по-прежнему ее употреблять?.. Она застряла бы у него в горле. Теперь ее заменит яйцо всмятку. На мой взгляд – совершенный душка. Его дочь, Мельпомена, тоже, на мой взгляд, была душка: такие толстые белокурые косы в детстве! Мать ее умерла, и домом правила сестра профессора – правила железной рукой. Ее звали тетя Берта. Ну, так вот, Мельпомена росла, делалась все более пухленькой и аппетитной. Когда ей исполнилось семнадцать, с ней случилось нечто пренеприятное и омерзительное. Даже доктор не знал в точности, в чем там было дело, но он бы не удивился, если бы оказалось, что ко всему этому был причастен тогдашний профессор латыни, старый друг семьи, в котором большая эрудиция сочеталась, по-видимому, с роковым пристрастием к молоденьким девушкам.

Мисс Пенни стряхнула полдюйма пепла в пустой стакан.

– Если бы я писала рассказы, – задумчиво продолжала она, – но это слишком канительно, – я бы сделала из нашей сомнительной истории эдакое жизнеописание в эпизодах, начав со сцены сразу после прискорбного инцидента в жизни Мельпомены. Я так ясно вижу эту сцену. Бедная крошка Мелпл склонилась над бастионами Граубургского замка, орошая слезами июньскую ночь и шелковицы, растущие в саду в тридцати футах под ней. Ее одолевают мысли о том, что постигло ее в этот злосчастный день. Профессор Энгельман, старый друг ее отца, с великолепной рыжей ассирийской бородой… Какой ужас… какой ужас! Но, как я уже говорила, писать рассказы слишком канительно, а возможно, я для этого слишком глупа. Дарю этот сюжет вам. Вам ничего не стоит с ним расправиться.

– Вы очень щедры.

– Отнюдь, – сказала мисс Пенни, – мои условия: десять процентов комиссионных с американских изданий. Увы, их не будет. История бедняжки Мельпомены не годится для целомудренной публики Американских Штатов. Однако послушаем, что вы намереваетесь сделать с Мельпоменой, полученной от меня с рук на руки на бастионах замка.

– Ну, это просто, – сказал я. – Мне хорошо известны немецкие университетские городки и замки на холмах. Она станет всматриваться в июньскую ночь – как вы предложили, – в фиолетово-синюю ночь, пронизанную золотыми остриями света. Позади – темный силуэт замка с крутыми крышами и башенками в колпаках. Из висячих пивных в городке у ее ног сквозь ночную мглу долетает пение студентов, выводящих на четыре голоса «Röslein, Röslein, Röslein rot»[185] и «Das Ringlein sprang in zwei»[186], – старые, любимые, надрывающие душу песни, от которых она заплачет еще сильнее. Слезы будут барабанить дождем по листьям шелковицы внизу… Ну как, подходит?

– Очень мило, – сказала мисс Пенни, – но как вы собираетесь ввести в этот пейзаж вопросы пола и все сопутствующие драмы?

– Дайте подумать. – Я стал припоминать те далекие годы за границей, когда я завершал там свое образование. – Нашел. Внезапно под шелковицами появится множество двигающихся огоньков – свечи, китайские фонарики. Представьте яркие огни во тьме, сверкающую, как изумруд, листву, лица, руки и ноги бегущих мужчин и женщин, мелькнувшие и тут же исчезнувшие вновь. Это студенты и девушки-горожанки, вышедшие в эту безветренную июньскую ночь потанцевать под деревьями. Они кружатся в хороводе, притопывая в лад собственной песне:

Мы умеем играть

На скри-скри-скрипке,

Мы умеем играть

На скрипке.

Но вот ритм меняется, делается быстрей:

Мы умеем танцевать, бумс-та-ра-ра,

Бумс-та-ра-ра, бумс-та-ра-ра,

Мы умеем танцевать, бумс-та-ра-ра,

Бумс-та-ра-ра, ра-ра!

Пляска все убыстряется, переходит в неуклюжие тяжелые прыжки на сухой лужайке под шелковицами. Со своего бастиона Мельпомена глядит вниз, и внезапно на нее нисходит повергающее в ужас прозрение: все на свете – секс, секс, секс. Мужчины и женщины, самцы и самки – всегда одно и то же, и все это, в связи с тем, что произошло с ней днем, отвратительно. Вот как я это сделаю, мисс Пенни.

– Недурно. Но я бы хотела, чтобы у вас там нашлось местечко для моей беседы со старым доктором. Мне не забыть, как он покашливал, прежде чем приступить к своей деликатной теме. «Вы, возможно, знаете, гм-гм, милая барышня, – начал он, – вы, возможно, знаете, что религиозное рвение часто, гм-гм, является следствием сексуальной травмы». Я ответила – да, до меня доходили кое-какие слухи, подтверждающие, что среди католиков дело обстоит именно так, но в англиканской церкви – а я лично исповедую англиканскую веру – все иначе. Возможно, отвечал доктор. На протяжении его длительной врачебной практики у него не было случая изучить англиканское вероисповедание. Но он готов поручиться, что среди его пациентов здесь, в Граубурге, мистицизм очень тесно связан с Geschlechtsleben[187]. Примером тому служит Мельпомена. После того ужасного дня она сделалась крайне религиозна. Профессор латыни повернул ее чувства в новое русло. Она восстала против безмятежного агностицизма отца и по ночам, когда ее Аргус, тетя Берта, смыкала веки, читала тайком такие запрещенные книги, как «Жизнь святой Терезы», «Цветочки святого Франциска», «Подражание Христу» и в высшей степени увлекательное «Житие мучеников». Тетя Берта конфисковывала эти опусы всякий раз, как они попадались ей на глаза: она считала их более вредными, чем романы Марселя Прево. Подобное чтение могло оказать крайне пагубное влияние на будущую добропорядочную домохозяйку и мать семейства. Мельпомена вздохнула с облегчением, когда летом тысяча девятьсот одиннадцатого года тетя Берта покинула наш бренный мир. Она была из тех незаменимых людей, без которых – как выясняется, после того как они нас оставят, – прекрасно можно обойтись. Бедная тетя Берта!

– Мельпомена, вероятно, старалась убедить себя, что сожалеет о тетушке, и, к своему ужасу и стыду, обнаружила в глубине души чуть ли не радость.

Я думал, что говорю нечто оригинальное, но мисс Пенни приняла мое предположение как нечто само собой разумеющееся.

– Именно, – сказала она. – И это должно было лишь укрепить те склонности и придать новую силу тем устремлениям, потворствовать которым теперь, когда тетушкина смерть развязала ей руки, она могла сколько угодно. Муки совести, раскаяние неизбежно ведут к мысли об искуплении. А для той, что упивалась жизнеописаниями мучеников, искупление естественно выразилось в умерщвлении плоти. Мельпомена часами простаивала ночью на коленях в своей холодной спальне, недоедала, а когда у нее болели зубы, что случалось часто, – они причиняли ей беспокойство, сказал доктор, с самого детства, – она и не думала идти к дантисту и лежала всю ночь без сна, радуясь своим мучениям и с торжеством ощущая, что, как это ни непостижимо, они приятны потусторонним силам. Так она прожила два или три года, пока не истощила себя вконец. В результате она заболела язвой желудка. Прошло целых три месяца, прежде чем она вышла из больницы, впервые за много лет хорошо себя чувствуя, с новыми, «с иголочки», несокрушимыми вставными зубами, сплошь из золота и слоновой кости. И еще одна перемена к лучшему – Мельпомена, как я полагаю, обрела душевное здоровье. Ходившие за ней монахини помогли ей увидеть, что, умерщвляя плоть, она проявляла излишнее рвение, к чему ее побуждала духовная гордыня, и, вместо того, чтобы быть послушной Божьей воле, она впала в грех. Единственный путь к спасению, сказали монахини, кроется в дисциплине, в упорядоченности общепринятой религии, в повиновении тем, кто облечен высшей властью. Тайно, чтобы не расстраивать своего бедного батюшку, агностицизм которого, хотя он его никому не навязывал, был на редкость догматичен, Мельпомена приняла католичество. Было ей тогда двадцать два года. А еще через несколько месяцев разразилась война и профессор Фуггер на веки вечные отверг овсянку. Он недолго прожил после того, как сделал патриотический жест. Осенью тысяча девятьсот четырнадцатого года он заболел инфлюэнцей, что привело к роковому концу. Мельпомена осталась одна на свете. Весной 1915 года в госпитале Граубурга появилась новая сестра милосердия, монахиня, очень исправно ухаживающая за ранеными. Здесь, – сказала мисс Пенни, пронзая воздух пальцем, – поставьте многоточие или звездочки, чтобы указать, что ваше повествование прервалось на шесть лет. И начинайте снова прямо с диалога между сестрой Агатой и пошедшим на поправку Куно.

– А о чем они будут говорить? – спросил я.

– О чем хотите, – сказала мисс Пенни, – это не имеет значения. Ну, например, вы объясните, что у юноши недавно спал жар; впервые за много дней он в полном сознании. Он чувствует себя прекрасно, так сказать, заново рожденным, попавшим в новый мир – мир такой яркий, свежий и радостный, что он не может удержаться от смеха. Он оглядывается по сторонам, мухи на потолке кажутся ему невероятно смешными. Как это им удается ходить вверх ногами? У них есть присоски на лапках, говорит сестра Агата и спрашивает себя, достаточно ли она сильна в естествознании. Присоски на лапках?.. Ха-ха! Животики надорвешь! Присоски на лапках!.. Вот это да, черт побери! Тут подойдут самые нежные, самые что ни на есть трогательные и умилительные слова о неуместной веселости выздоравливающих… В особенности когда – как в данном случае – веселью предается человек, которого вновь отведут в тюрьму, как только он сможет держаться на ногах. Ха, ха! Смейся, несчастный! Этот смех – карканье вещих парок, норн, судьбы!

Мисс Пенни преувеличенно громко, словно подражая самой себе, засмеялась своим «медным» смехом. Услышав его, люди за соседними столиками, еще не кончившие есть, с испугом подняли головы.

– Судьба и ее ироническое карканье. Ничто не производит такого впечатления. Вы можете исписать десятки страниц на эту тему, а каждая строка – деньги.

– Не сомневайтесь, я так и сделаю.

– Прекрасно. Значит, я могу продолжать. Дни идут, и первоначальная веселость постепенно исчезает. Юноша вспоминает, что его ждет, и становится мрачным; силы его возвращаются, а вместе с ними и отчаяние. Мысли безостановочно вертятся вокруг ненавистного будущего. Утешения религии? Он и слышать их не хочет. Сестра Агата упорно пытается – и с каким рвением! – заставить его вникнуть в ее слова, и уверовать, и найти в том поддержку. Это так важно, так важно, а в данном случае почему-то еще важней, чем всегда. Мы вновь видим, как Geschlechtsleben выступает в качестве скрытого фермента, снова слышим карканье норн. Между прочим, – добавила мисс Пенни другим тоном и доверительно перегнулась ко мне через стол, – я хотела бы вас кое о чем спросить. Скажите мне, положа руку на сердце… вы верите в литературу? По-настоящему.

– Верю ли я в литературу?

– Я имею в виду, – объяснила мисс Пенни, – иронию судьбы, карканье норн и все тому подобное.

– М-м… пожалуй.

– Да прибавьте еще сюда психологию и самоанализ, и прочее, ну и композицию, и крепкую интригу, и художественные образы, и le mot juste[188], и словесную магию, и меткие метафоры…

Я вспомнил, что сравнил бряцающие серьги мисс Пенни со скелетами, висящими на цепях.

– И в заключение, а вернее прежде всего – альфа и омега, – мы сами, два профессиональных литератора, которые хладнокровно, без малейшего сочувствия, толкуют о совращении монашки и прикидывают, как наилучшим образом превратить ее несчастье в звонкую монету. Все это довольно любопытно – вам не кажется? – когда начинаешь думать об этом беспристрастно.

– Весьма любопытно, – согласился я. – Но с другой стороны, то же можно сказать обо всем прочем, если смотреть на него подобным образом.

– Нет-нет, – возразила мисс Пенни, – с писательским делом не сравнится ничто. Но я никогда не доберусь до конца своей истории, если примусь рассуждать об изначальных принципах.

Мисс Пенни возобновила свое повествование. А я все еще думал о литературе. Вы верите в нее? По-настоящему? Ах! К счастью, вопрос этот был начисто лишен смысла. Я слушал мисс Пенни краем уха, однако уловил, что юноша стал поправляться; еще несколько дней, сказал доктор, и он будет здоров… достаточно здоров, чтобы вернуться в тюрьму. Нет, нет, вопрос мисс Пенни лишен всякого смысла. Хватит думать об этом. Я снова стал внимательно слушать.

– Сестра Агата, – звучал голос мисс Пенни, – молилась, увещевала, наставляла на путь. Всякий раз, как ей удавалось улучить минутку среди прочих своих трудов, она забегала в палату юноши. «Понимаете ли вы важность молитвы?» – спрашивала она, и прежде чем он успевал ответить, не переводя дыхания, перечисляла ему все преимущества и пользу регулярного и терпеливого обращения к Богу. А не то говорила: «Можно я расскажу вам о святой Терезе?», или: «Вы ведь знаете о нашем первом мученике Стефане, не так ли?» Сперва Куно пропускал ее слова мимо ушей. Все это казалось таким поразительно неуместным, таким нелепым вторжением в его мысли, в его серьезные, его отчаянные мысли о будущем. Тюрьма была явью, неотвратимой реальностью, а эта женщина кружилась тут вокруг него со своими смехотворными сказками. И вдруг в один прекрасный день Куно начал прислушиваться к ней, стал выказывать признаки раскаяния и склонность приобщиться к истинной вере. Сестра Агата сообщила о своей победе другим монахиням, началось ликование по поводу возвращения заблудшей овцы. Мельпомена никогда в жизни еще не чувствовала себя такой счастливой, и, глядя на ее сияющее лицо, Куно, верно, спрашивал себя, как это он свалял такого дурака, не увидев с самого начала того, что само бросалось в глаза. Женщина потеряла из-за него голову. А теперь у него в запасе всего четыре дня… четыре дня, чтобы открыть шлюз для бурной любовной энергии, направить ее по нужному руслу, заставить действовать для его, Куно, освобождения. Почему он не начал неделю назад? Тогда он мог быть уверен в успехе. А теперь? Кто знает. Четыре дня – чертовски короткий срок.

Мисс Пенни приостановилась.

– Как же ему это удалось? – спросил я.

– А уж это ваше дело – придумать, – сказала мисс Пенни и тряхнула в мою сторону серьгами. – Лично я не знаю. Никто не знает, по-моему, кроме заинтересованных сторон и, возможно, исповедника сестры Агаты. Но не трудно воссоздать это так называемое преступление. Как бы вы сами тут поступили? Вы – мужчина, вам должна быть знакома техника обольщения.

– Вы мне льстите, – сказал я. – Неужели вы всерьез полагаете?.. – Я развел руками.

Мисс Пенни заржала, как лошадь.

– Да, но шутки в сторону – это проблема. Перед нами совсем особый случай. Главное действующее лицо – монашка, место действия – больница, казалось бы, не подступишься. Никаких благоприятных условий, которые помогли бы ему: ни лунного света, ни доносящейся издалека музыки, а прямая атака, в какой бы форме он ее ни произвел, наверняка окончилась бы неудачей. Дерзкая самоуверенность – главное оружие вашего Дон Жуана – здесь не имела бы шансов на успех.

– По всей видимости, – сказала мисс Пенни. – Но ведь, несомненно, существуют и другие подходы. Например, можно сделать ставку на жалость, на материнский инстинкт. Можно даже сделать ставку на высокие чувства, на саму душу. Куно, должно быть, пошел по этому пути, вам не кажется? Не трудно представить, как он «поддается» ее увещеваниям, как молится вместе с ней, взывая в то же время к ее состраданию и даже угрожая – с самым серьезным видом – самоубийством, если ему придется возвращаться в тюрьму. Вам не составит труда изобразить все это вполне убедительно. А мне заниматься подобными вещами смертельно скучно. Вот почему я не могу заставить себя писать беллетристику. Не вижу смысла. А уж до чего вы, братья-писатели, носитесь с собой… особенно если сочиняете трагедии! Все это очень странно, право, очень странно.

Я никак не отозвался на ее слова. Мисс Пенни переменила тон и продолжала свой рассказ.

– Так или иначе, – сказала она, – какую бы технику Куно ни применил, он добился успеха. Заставил любовь найти выход из положения. В полдень того дня, когда он должен был возвратиться в тюрьму, из ворот больницы вышли две сестры милосердия, пересекли площадь, проскользнули по узким улочкам, ведущим к реке, сели у моста в трамвай и вышли из него лишь тогда, когда вагон прибыл на конечную остановку в дальнем пригороде. Отсюда они поспешили по шоссе за пределы города. «Взгляни», – сказала одна из них, когда последние дома остались позади, и жестом фокусника извлекла неизвестно откуда красный кожаный кошелек. «Где ты это взял?» – спросила другая, широко открыв глаза. В лучезарном тумане, окутавшем рассудок бедной Мельпомены, должно быть, поплыли воспоминания об Илье-пророке и воронах, о кувшине вдовы, о хлебах и рыбах. «Старая дама, которая сидела рядом со мной, не закрыла сумку. Это было проще простого». «Куно, неужели ты его украл?» Куно открыл кошелек. Грязно выругался. «Всего шестьдесят марок. Кто бы подумал, что у старой верблюдихи, разодетой в шелка и меха, окажется в кошельке всего шестьдесят марок! А мне надо не меньше тысячи, чтобы унести отсюда ноги». Нетрудно воспроизвести весь разговор, вплоть до неизбежного: «Заткнись, Христа ради», – которым Куно положил конец нравоучениям смятенной Мельпомены. Дальше они бредут молча. Куно в отчаянии. Только шестьдесят марок, на это ничего не сделаешь. Если бы только у него было что продать, какая-нибудь драгоценность, какая-нибудь золотая или серебряная вещица… что-нибудь, хоть что-нибудь… Он знает такое хорошее местечко, куда это можно отнести. Неужто он снова попадется из-за того лишь, что у него нет нескольких жалких марок? Мельпомена тоже размышляет. Часто бывает так, что зло ведет к добру. В конце концов, разве сама она не украла облачение сестры Марии, когда та спала после ночного дежурства? Разве не убежала из монастыря, разве не нарушила обет? А ведь она уверена в своей правоте. Потусторонние силы явно одобряют ее, она не сомневается в этом. Да, конечно, красный кошелек. Но что такое красный кошелек по сравнению со спасенной душой? А ведь это она и делает, в конце концов, – спасает душу Куно. – Мисс Пенни, перенявшая тон и жесты участников дебатов, когда те задают риторические вопросы, изо всех сил хлопнула ладонью по столу. – Господи, ну и скучища! – воскликнула она. – Давайте скорее двигаться к концу этой бесцветной истории. Тем временем, как вы догадываетесь, стало смеркаться – в ноябре быстро темнеет, – похолодало и т. д., но я предоставляю вам самому описывать природные явления. Куно забирается в придорожную канаву и стаскивает свое одеяние. По-видимому, в штанах он чувствует себя увереннее, более способным решительно действовать в критический момент. Они бредут вперед миля за милей. Поздно вечером они сходят с шоссе и идут полями к лесу. На опушке они видят одну из тех лачуг на колесах, в которых ночуют пастухи во время стрижки овец.

– Настоящий «Maison du Berger»[189].

– Именно, – подтвердила мисс Пенни и принялась декламировать:

Si ton coeur gémissant du poids de notre vie

Se traîne et se débat comme un aigle blessé…

Как там дальше? Я обожала эти стихи, когда была молоденькой девушкой.

Le seuil est parfumé, l’alcôve est large et sombre,

Et là parmi les fleurs, nous trouverons dans l’ombre.

Pour nos fronts unis un lit silencieux[190].

Я могу читать Виньи без конца.

– Я не возражаю, – сказал я.

– Нет, нет. Я твердо решила закончить эту злополучную историю. Куно взломал замок. Они вошли. Что произошло в этой жалкой лачуге? – Мисс Пенни наклонилась ко мне через стол. Ее большие заячьи глаза блестели, длинные серьги качались взад-вперед, тихонько позвякивая. – Представьте себе чувства тридцатилетней девственницы, к тому же монашки, перед грозным ликом желания. Представьте грубые ухватки юноши, его животную силу. О, об этом можно написать десятки страниц… Непроницаемая темнота, запах соломы, голоса, приглушенные вскрики, возня. Так и кажется, что разряды эмоций в этом тесном пространстве производят ощутимые на слух колебания, которые сотрясают воздух, подобно низкому звуку. Да что говорить, эта сцена – готовая литература. Утром, – продолжала мисс Пенни, помолчав, – два лесоруба, идя на работу, заметили, что дверь лачуги стоит нараспашку. Они осторожно подобрались к порогу, подняв топоры, готовые, если понадобится, пустить их в ход. Заглянув внутрь, они увидели женщину в черном платье, лежащую ничком на соломе. Мертвую? Нет, она шевелилась, она стонала. «Что с вами?» От пола поднимается распухшее, серое от пыли лицо, испещренное дорожками слез. «Что с вами?» – «Он ушел». Как странно, как невнятно она говорит. Лесорубы смотрят друг на друга. Ничего не разобрать. Может, она иностранка? «Что с вами?» – снова повторяют они. Женщина разражается бурными рыданиями. «Ушел, ушел. Он ушел», – задыхаясь от слез, повторяет она так же невнятно и неразборчиво, как раньше. «О-о-о, он ушел» – вот все, что доносится до их ушей. «Кто ушел?» – «Он бросил меня». – «Что?» – «Бросил меня…» – «Что за черт… Говорите пояснее». – «Не могу, – стенает она, – он унес мои зубы». – «Зубы?» – «Да, зубы». – Слова переходят в пронзительный вопль, и она, рыдая, падает снова в солому. Лесорубы многозначительно глядят друг на друга. Кивают головами. Один прикладывает толстый палец с желтым ногтем ко лбу.

Мисс Пенни взглянула на часы.

– Батюшки! – сказала она. – Скоро половина четвертого. Мне надо бежать. Не забудьте об отпевании, – добавила она, надевая пальто. – Тонкие свечи, черный гроб в боковом приделе, монахини в белых чепцах с крыльями, мрачные песнопения и несчастная, сжавшаяся от страха женщина, без единого зуба во рту, с провалившимися, как у старухи, щеками, которая спрашивает себя, а может, она на самом деле, по-настоящему умерла… а может, она уже в аду… Пока.

Примечания

1

© Перевод. О. Акопян, 2019.

2

«Роберт Элсмер» – известный роман английской писательницы, журналистки и общественного деятеля Мэри Августы Уорд (1851–1920). В произведении затрагиваются серьезные теологические вопросы. Мэри Уорд была племянницей известного писателя Мэтью Арнольда и тетей Олдоса Хаксли. – Здесь и далее примечания переводчика.

3

Сэр Томас Браун (1605–1682) – британский медик и литератор, автор работ на оккультно-религиозные и естественнонаучные темы.

4

Mens sana in corpore sano – в здоровом теле здоровый дух (лат.)

5

Альфред Джингль – персонаж произведения Ч. Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба».

6

«О будущей не мысля части, играют резво меж собой» – строки из «Оды на отдаленный вид Итонской коллегии» Томаса Грея (1716–1771), английского поэта-сентименталиста, пер. П. Голенищева-Кутузова.

7

Тюдоровский стиль – архитектурный стиль английской поздней готики, эпохи правления династии Тюдоров (1485–1604 гг.)

8

Джон Китс (1795–1821) – поэт, один из самых великих представителей английского романтизма.

9

Элизабет Баррет Браунинг (1806–1861) – известная английская поэтесса.

10

Эсхатология – религиозное учение о конце света и загробной жизни человека.

11

Сидоний Аполлинарий (ок.430 – ок. 486) – галло-римский писатель, поэт, дипломат, священнослужитель.

12

Коммодиан де Газа (сер. III в.) – один из первых латинских христианских поэтов.

13

Уолтер Патер (1839–1894) – английский искусствовед и эссеист. Особенное внимание уделял отточенному стилю своих текстов.

14

«Прекрасная леди влюбилась в свинью» – английская народная песенка. Пер. С. Маршака.

15

Комплекс упражнений, разработанный датским спортсменом Йоргеном Мюллером. Впервые опубликован в 1904 году.

16

Гипофосфиты – соли фосфорноватистой кислоты. Используются в том числе в медицине как антиоксиданты и общеукрепляющие средства.

17

«Веселая вдова» – знаменитая оперетта Франца Легара (1870–1948), крупнейшего композитора венской оперы наряду с Иоганном Штраусом и Имре Кальманом.

18

Доминантсептаккорд – аккорд, состоящий из четырех звуков. Доминантсептаккордом называется септаккорд на V ступени мажора и гармонического минора.

19

Джон Рескин (1819–1900) – английский писатель, поэт, художник, искусствовед. Пропагандист готического стиля в архитектуре.

20

Золотая эпоха китайской культуры и искусства – период правления династии Тан (VII – начало X в.)

21

Фабианское общество – организация английской интеллигенции, созданная для пропаганды идеи постепенного преобразования капиталистического общества в социалистическое методом последовательных реформ. Основано в Лондоне в 1884 году. Название общества восходит к имени римского полководца Фабия Максима Кунктатора (Медлителя), успешно пользовавшегося тактикой выжидания в борьбе с Ганнибалом. Воззрения фабианцев, в частности, поддерживали Б. Шоу, Г. Уэллс.

22

Джон Мильтон (1608–1674) – один из величайших поэтов Англии, публицист, политический деятель. Выражение «слепые рты» используется Мильтоном в элегии «Люсидас».

23

Gott sei dank – Слава тебе, Господи (нем.)

24

Жан-Батист Грез (1725–1805) – французский живописец. Великолепный портретист и жанрист.

25

Ари Шеффер (1795–1858) – французский исторический и жанровый живописец.

26

Лоуренс Альма-Тадема (1836–1912) – выдающийся британский художник голландского происхождения. Специализировался на картинах исторического жанра.

27

Фредерик Лейтон (1830–1896) – английский художник и скульптор, яркий представитель викторианского академизма (салонного искусства), в некоторых отношениях близкий к прерафаэлитам. Или Эдмунд Блэр Лейтон (1853–1922) – английский художник, писавший в стиле романтизма и прерафаэлитизма.

28

Бертель Торвальдсен (1770–1844) – датский художник исландского происхождения, скульптор, ярчайший представитель позднего классицизма.

29

Антонио Канова (1757–1822) – итальянский скульптор. Наряду с Торвальдсеном наиболее значительный представитель классицизма в европейской скульптуре.

30

«Остров мертвых» – наиболее известная картина швейцарского художника-символиста Арнольда Беклина (1827–1901).

31

Уильям Хольман Хант (1827–1910) – английский живописец, один из основателей Братства прерафаэлитов – направления в английской поэзии и живописи во второй половине XIX века, возникшего с целью борьбы против условностей викторианской эпохи, академических традиций и слепого подражания классическим образцам.

32

Парижский салон – одна из самых престижных художественных выставок Франции, официальная регулярная экспозиция парижской Академии изящных искусств.

33

«Школяр-цыган» – поэма Мэтью Арнольда (1822–1888), английского поэта, культуролога и литературоведа.

34

Уильям Шарп (1855–1905) – шотландский писатель и поэт, с 1893 также известный под псевдонимом Фиона Маклауд.

35

Уида – псевдоним Марии Луизы Раме (1839–1908), английской писательницы, известной своими авантюрно-сентиментальными романами.

36

Memento Mori – помни о смерти (лат.)

37

Блумсбери – престижный район Лондона. Здесь традиционно селились художники и писатели. Среди обитателей Блумсбери были такие известные люди, как Ч. Диккенс, Б. Шоу, Т. Элиот, В. Вульф, У. Теккерей, Ч. Дарвин.

38

Возрожденцы – движение христианского обновления, придающее принципиальное значение вере в духовное преобразование христианина и его рождение свыше в результате крещения Святым Духом.

39

Джон Баньян (1628–1688) – английский писатель, баптистский проповедник, пуританский теолог, мистик.

40

Куплет из строевой песни британских солдат, сочиненной во время Первой мировой войны для поддержания боевого духа перед сражением.

41

Отрывок из «Кентерберийских рассказов» Джеффри Чосера (пер. И. Кашкина). Джеффри Чосер (ок.1343–1400) – основоположник английский поэзии, первым начавший писать стихи на родном языке.

42

Здесь автор ссылается на характерные черты персонажей «Кентерберийских рассказов».

43

Юстонский вокзал – один из вокзалов на севере центрального Лондона, поддерживающий железнодорожное сообщение с западной и северо-западной частью страны, а также Уэльсом и Шотландией.

44

Éreinté — утомленный, измотанный (фр.)

45

Китира – остров в Эгейском море, входит в число Ионических островов. Китира считается одним из главных культовых центров Афродиты.

46

Оссиан (Ойсин), Дейрдре – герои кельтских мифов и легенд.

47

Nous sommes ici en plein romantisme! – У нас тут настоящая романтика! (фр.)

48

Альфонс де Ламартин (1790–1869) – французский поэт, публицист, общественный деятель, основоположник французской романтической поэзии.

49

Перси Биши Шелли (1792–1822), Джордж Гордон Байрон (1788–1824) – величайшие поэты Англии, представители романтического направления.

50

Dieu, infinité, eternité – Бог, бесконечность, вечность (фр.)

51

Скорее всего имеется в виду знаменитая слабость Гюго к женскому полу.

52

«Les plus désespérés sont les chants les plus beaux, /Et j’en sais d’immortels qui sont de purs sanglots» – отрывок из стихотворения «Майская ночь» Альфреда де Мюссе (1810–1857), известного французского поэта и прозаика позднего романтизма. Пер. С. А. Андреевского.

53

Зигмунд Фрейд (1856–1939) – австрийский психоаналитик, психиатр и невролог, основатель психоанализа.

54

Карл Густав Юнг (1875–1961) – швейцарский психолог и философ, основатель аналитической психологии, автор знаменитой концепции психологических типов личности (интроверт – экстраверт). Ученик Фрейда, однако в процессе практической работы постепенно пришел к расхождению во взглядах с учителем.

55

Мортон Принс (1854–1929) – американский невропатолог. В частности, занимался изучением феноменов множественной личности («диссоциации личности») и автоматического (самопроизвольного) письма.

56

Кенсингтон – один из престижных районов в западной части центрального Лондона.

57

Склопис де Салерано (1798–1878) – итальянский государственный деятель и ученый.

58

Сохо – район Лондона. В отличие от престижных соседних кварталов, в частности Блумсбери, в Сохо селились в основном иммигранты и низшие слои населения. В XIX веке зажиточные горожане окончательно покинули квартал, и Сохо стал пристанищем публичных домов, небольших театров и других увеселительных заведений. Район известен многочисленными ресторанами. С началом XX века в Сохо появились недорогие кафе, которые стали местом встреч представителей богемы – художников, музыкантов, писателей.

59

«Лайонс» (J. Lyons & Co.) – основанная в 1884 году британская торговая фирма, в арсенал которой входила ресторанная сеть, производство продуктов питания и отельный конгломерат. Помимо прочего в 1909 году фирма организовала крупные многоэтажные ресторанно-развлекательные комплексы, находившиеся в угловых домах (Corner Houses), с обслуживающим персоналом до четырехсот человек.

60

Герберт Спенсер (1820–1903) – английский философ и социолог.

61

Сэр Люк Филдс (1844–1927) – английский художник-иллюстратор. В 80-х годах XIX столетия становится портретистом и на этом поприще к 1900 году превращается в одного из самых успешных и высокооплачиваемых художников Англии, в частности пишет портреты нескольких членов королевской семьи. В 1906 году его посвящают в рыцари.

62

Фульк Гревилл, барон Брук (1554–1628) – поэт, драматург и государственный деятель елизаветинской эпохи.

63

Отказник по убеждениям совести – человек, который считает аморальным убийство людей на войне и отказывается от военной службы по этическим или религиозным соображениям. Во время Первой мировой войны Великобритания первой законодательно признала право на отказ от военной службы по пацифистским убеждениям. Отказникам давали освобождение от службы в действующей армии с прохождением альтернативной службы в небоевых частях, например в санитарной. Несогласным взамен предлагали обязательную гражданскую службу.

64

Абсолютисты – те, кто выказывал крайнюю форму протеста, не желая работать в любой сфере, связанной с войной. В Великобритании во время Первой мировой войны абсолютистов отправляли в тюрьмы.

65

Мэрилебон – аристократический район центрального Лондона.

66

Итон – частная британская школа для мальчиков. Одно из самых известных учебных заведений в Великобритании.

67

Альбигойцы – еретическая секта XII в. на юге Франции, не признававшая власти папы, отвергавшая воскресение мертвых, рай и ад.

68

Богомилы – возникшее на Балканах еретическое движение в христианстве X–XV веков.

69

Манихеи – еретическое религиозно-философское течение, возникшее в III в. на Ближнем Востоке и распространившееся в III–XI веках от Северной Африки до Китая. В отличие от христианства манихейство учит, что зло – начало столь же самостоятельное и исконное, как и добро.

70

Калибан – раб, дикарь, персонаж пьесы «Буря» У. Шекспира.

71

Просперо – герцог, персонаж этой же пьесы.

72

Уильям Барнс (1801–1886) – британский писатель, поэт, священник и филолог. Более всего известен тем, что свои произведения писал в основном на дорсетском западноанглийском диалекте.

73

«Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» – незаконченный юмористический роман Лоренса Стерна (1713–1768), наиболее известное произведение писателя.

74

Закон 1918 года, согласно которому право голоса предоставлялось всем женщинам Великобритании, достигшим 30-летнего возраста.

75

Бетси Тротвуд – персонаж произведения Ч. Диккенса «Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим».

76

Имеется в виду речь премьер-министра Великобритании Г. Асквита, произнесенная в 1914 году: «Мы не вложим в ножны мечи, которые нелегко обнажили, пока: Бельгия не вернет в полной мере все – и даже больше, – чем она пожертвовала; пока Франция не будет достаточно обеспечена от угрозы нашествия; пока права малых национальностей Европы не будут поставлены на непоколебимое основание; и пока военное господство Пруссии не будет разрушено вполне и окончательно».

77

Гунны – британцы о немцах. Для закрепления варварского образа немцев британская пропаганда называла их в СМИ гуннами. В английских городах начались немецкие погромы – разъяренная толпа крушила магазины, лавки и рестораны, принадлежавшие немцам. По Лондону ходили слухи, будто кругом полно немецких шпионов. Лишь незначительная часть образованных слоев британского общества выступила против войны и очернения образа немцев. Правительство Великобритании, не в силах обуздать народные волнения, объявило 13 мая 1915 г., что этнические немцы мужского пола призывного возраста будут интернированы в лагеря, а женщины, дети и старики – высланы из страны.

78

Принцесса Шарлотта Августа Уэльская (1796–1817) – супруга принца Леопольда Саксен-Кобургского, любимица всей Великобритании, безвременно погибшая в ходе тяжелых родов. Похоронена в семейной усыпальнице британских королей – в капелле Святого Георгия в Виндзорском замке. На могиле установлено красивое мраморное надгробие в виде скульптурной группы.

79

© Перевод. В. Мисюченко, 2019.

80

Престарелый идиот еще и хнычет (фр.). – Здесь и далее примеч. пер.

81

Надлежащее слово (фр.).

82

Название Зоологического (Ботанического) сада в Париже.

83

Стилтонский сыр – известный сорт (пикантный голубой, с прожилками плесени), производился в городке Стилтон графства Хантингдоншир, высоко ценился любителями.

84

Грюйер – сорт высококачественного швейцарского твердого сыра.

85

Гиббон, Эдуард (1737–1794) – английский историк, автор величайшего исторического труда на английском языке, «Закат и падение Римской империи» (в русском переводе 1997 г. – в семи томах).

86

Помпонацци, Пьетро (1462–1525) – итальянский философ, ведущий представитель аристотелизма эпохи Возрождения.

87

Валла, Лоренцо (мистер Петертон путает его имя) (1407–1457) – итальянский гуманист; яркий мыслитель, много сделавший для развития гуманитарной науки своего времени.

88

Чуть больше 340 г.

89

В ходе Первой мировой войны (время действия рассказа) ирландцы отказывались вступать в британскую армию, а вместо этого укрепляли ряды Ирландской республиканской армии (ИРА) для борьбы за освобождение от британского владычества. В 1919 г. ИРА развернула активные боевые действия против английских войск и полиции, что привело к образованию республики Советский Лимерик. В декабре 1921 г. был подписан мирный договор между Великобританией и Ирландией. Ирландия получила статус доминиона (так называемое Ирландское Свободное государство), за исключением шести наиболее развитых в промышленном отношении северо-восточных графств (Северная Ирландия) с преобладанием протестантов, которые оставались в составе Соединенного Королевства.

90

«Мстительный» – вспомогательный корабль британского ВМФ, использовался как крейсер во время Первой мировой войны; в 1918 г. во время нападения на бельгийский порт Остенде был затоплен, чтобы перекрыть выход за акваторию порта.

91

Гладстон, Уильям Юарт (1809–1898) – британский государственный деятель, с 1868 г. лидер Либеральной партии. Был премьер-министром Великобритании («консулом», в терминологии м-ра Петертона) в 1868–1874, 1880–1885, 1886 и 1892–1894 гг.

92

Мелеагр из Гадара (I век до н. э.) – греческий поэт и собиратель эпиграмм. Из многочисленных эпиграмм разных поэтов составил уникальное рукописное издание, греческую «Антологию», куда вошли и его собственные сто тридцать четыре эпиграммы.

93

Посидипп (III век до н. э.) – поэт из Македонии, впоследствии переселившийся в Александрию, мастер эпиграмм.

94

«Се Господь идет через пески» (фр.) – духовное сочинение французского композитора Цезаря-Августа Франка (1822–1890).

95

Эллис, Генри Хавелок (1859–1939) – знаменитый английский врач-сексолог, автор многих трудов по сексуальному поведению, чрезвычайно популярных даже в наше время. В 1927 г. опубликовал книгу «История английского гения».

96

Познай себя (лат.).

97

В англиканской церкви различают три направления: «низкая церковь» (ее сторонники противятся обрядовости и превышению роли священнослужителей), «всеобъемлющая (широкая) церковь» (ее сторонники отличаются веротерпимостью) и «высокая церковь» (ее сторонники тяготеют к католицизму, сохраняют обрядность, утверждают авторитет духовенства, придают большое значение церковным таинствам).

98

Вордсворт, Уильям (1770–1850) – английский поэт-романтик.

99

Все мы перевернули вверх тормашками (фр.).

100

Мы культю свою похолим, соком лука обмусолим (фр.).

101

«Сладостно и почетно (умереть за родину)», «И все же воином, и все же за родину», «Через тернии к звездам» (лат.).

102

© Перевод. В. Мисюченко, 2010

103

Малларме, Стефан (1842–1898) – французский поэт и писатель, глава символистской школы. Считал, что предназначение поэзии не описывать и не учить, а заключать в себе нечто сверхреальное. Поиск совершенной формы выражения, боязнь «запачкать» чистый лист бумаги банальными идеями и языковыми клише были, вероятно, причиной того, что собственно символистское наследие Малларме оказалось скромным по объему.

104

Стихи в переводе Н. Эристави.

105

Бен (Бенджамин) Джонсон (1572?—1637) – выдающийся английский поэт и драматург, теоретик драмы. Его записные книжки были изданы под заголовком «Бруски, или Открытия материи и человека».

106

Евпомп – древнегреческий живописец родом из Сикиона, трудившийся приблизительно в 400–376 гг. до н. э.; известен как основатель сикионской живописной школы, которая, в противоположность ионической малоазийской школе, старалась ввести в искусство научные принципы и стремилась к величайшей точности рисунка.

107

Петроний (Гай Петроний Арбитр) – римский писатель-сатирик, поэт и государственный деятель. От его романа «Сатирикон» сохранились лишь отрывки, которые не позволяют судить, чему был посвящен роман в целом.

108

100 квадратных футов равняются примерно 9,3 кв. м.

109

Источник божественности (лат.).

110

Джордано Бруно (1548–1600) – итальянский философ и поэт, представитель пантеизма, развивал неоплатонизм в духе натурализма, пытался дать в этом ключе философскую интерпретацию учения Коперника. Подобно Раймунду Луллию, Бруно был знатоком искусства памяти. Он написал книги по мнемонической технике «О тенях идей» (1584) и «Песнь Цирцеи».

111

Раймунд Луллий (ок. 1235 – ок. 1315) – философ, богослов, каталанский писатель. Разрабатывал методы моделирования логических операций, используя символические обозначения предельных понятий (основное сочинение «Великое искусство»). Это привело его к разработке первой логической машины и сделало одним из предшественников комбинаторных методов в логике.

112

В конце XIX в. в городке Эльберфельд (Германия) было зафиксировано «математическое чудо животного мира»: конь по кличке «Клюге Ганс» («Умный Ганс») демонстрировал способности считать предметы и производить математические действия. Случай был описан в ученых записках Женевского университета как «самый сенсационный из всего случившегося в мире психологии». В 1904 г. научная комиссия Института психологии Берлинского университета изучила феномен «Умного Ганса» и не обнаружила никакого трюкачества или обмана.

113

© Перевод. М. Николенко, 2019.

114

Дерево твангум – волшебное дерево, упоминаемое в балладе Эдварда Лира «The Dong with a Luminous Nose» (1877, в переводе Б. Архипцева «Донг – Светозарный нос»). – Здесь и далее примеч. пер.

115

Кейн (Cain) – англоязычный вариант имени Каин. Следовательно, украшения, которые носит этот персонаж, вызывают ассоциацию не только с запечатыванием некоего сосуда во избежание выхода содержимого или с «семью печатями», скрывающими за собой нечто не предназначенное для всеобщего обозрения, но и с «Каиновой печатью».

116

Музыкальный инструмент, распространенный у многих народов мира. Две кости держатся в одной руке и издают сухой стук при соприкосновении.

117

«Чары музыки способны усмирить свирепого зверя, смягчить камень или согнуть узловатый дуб» – популярный афоризм из трагедии Уильяма Конгрива «Скорбящая невеста» (The Mourning Bride, 1697).

118

© Перевод. В. Мисюченко, 2019.

Кинфия – одно из имен древнегреческой богини лесов и холмов Артемиды-охотницы; в древнеримской мифологии Артемиде соответствовала Диана, богиня растительного и животного мира, женственности и плодородия, олицетворение Луны; самое имя Диана буквально означает «богиня». Эта «многослойность» ассоциаций, вызываемых именем в названии, возможно, ключ к более полному восприятию рассказа.

119

Такого колледжа в Оксфорде не было. Зато это слово встречается в названии сатиры «Царь Эдип, или Тиран-толстоног», написанной П. Шелли, который учился в Оксфорде. Очевидно, герой рассказа учился в «классическом» (Университетском, где и Шелли) колледже, где изучали историю культуры и искусств, литературу (в том числе античную), языки.

120

«Тому во славу Бим-бом вызваниваю без обману» (лат.).

121

В Лондоне на улице Принц-Консорт-роуд находятся престижные художественные и театральные вузы.

122

Арес – греческий бог войны; Афродита, его жена – богиня красоты. Гефест, бог-кузнец, был хромоног и некрасив. Зевс, глава олимпийских богов, обратившись в быка, украл Европу, которая родила трех сыновей, в том числе Миноса, царя Крита; в виде лебедя Зевс пленил Леду, которая родила Елену Троянскую, а под видом золотого дождя проник к Данае, которая родила Персея, одного из величайших греческих героев. Бог света Аполлон влюбился в нимфу Дафну, но та не ответила на его страсть и, когда лучезарный уже заключал ее в объятия, обратилась в иву.

123

Марло, Кристофер (1564–1593) – выдающийся английский драматург.

124

Эндимион – в греческой мифологии знаменитый своей красотой юноша охотник, в которого влюбилась Селена, богиня Луны. По одному из мифов, Селена родила от него 50 дочерей – по числу лунных месяцев, в течение которых длился перерыв между Олимпийскими играми.

125

Имеется в виду бог Пан, который родился с козлиными ногами, длинной бородой и рогами, жил в лесах и считался покровителем стад. Возлюбленным Кинфии (или Селены, или Артемиды, или Дианы) он не был (сохранился миф о его печальной любви к нимфе Эхо), зато превосходил Аполлона умом (учил Феба искусству предсказания) и игрой на простой тростниковой флейте.

126

© Перевод. В. Мисюченко, 2019.

127

Чуть больше 1,2 метра.

128

Куорлз, Френсис (1592–1644) – английский поэт. Большим читательским успехом пользовались его «Эмблемы» («Символы») – стихотворные переложения библейских легенд, написанные витиеватым языком. (Интересно, что и в какой-то мере автобиографический персонаж романа О. Хаксли «Контрапункт», носит ту же фамилию – Филип Куорлз.)

129

«Роберт-Дьявол» – опера французского композитора Джакомо Мейербера (1791–1864) на либретто французского драматурга Огюстена Эжена Скриба (1791–1861).

130

Полни кубки до краев Благородным зельем… (ит.)

131

Бесы роковые Ужаса виденья, Боги царства адского, Овацию синьору (ит.).

132

© Перевод. Е. Шукшиной, 2019.

133

© Перевод. Н. Волжина, наследники, 2019.

134

Была (лат.).

135

Невидим был скелет // В счастливые времена языческого искусства (фр.).

136

Непонятая душа (фр.).

137

Вы меня звали? (ит.)

138

Бегу! (ит.)

139

© Перевод. Е. Абаевой, 2019.

140

Поэтическая красота (фр.). – Здесь и далее примеч. пер.

141

Да (итал.).

142

Кто знал тоску, поймет мои страданья (И. В. Гёте, пер. с нем. Б. Пастернака).

143

Ну и история! Боже мой! (фр.)

144

Боже мой! (фр.)

145

Мой бутончик розы (фр.)

146

Каков пыл! (фр.)

147

Дорогой (фр.).

148

Без следа (нем.).

149

Красотку (фр.).

150

Любимая, драгоценная (фр.).

151

© Перевод. С. Белов, наследники, 2019.

152

Вельможи, важные особы (фр.).

153

Один из тех раззолоченных салонов, где царит кричащая роскошь (фр.).

154

Излилось из сердца моего (лат.).

155

Нелюдимый (фр.).

156

Находящийся в маразме (фр.).

157

О вы, кому известно (ит.).

158

© Перевод. В. Мисюченко, 2019.

159

Мантенья, Андреа (1431–1506) – итальянский живописец, один из наиболее известных художников эпохи Раннего Возрождения.

160

Алесси, Галеаццо (1500 или 1512–1572), итальянский архитектор Позднего Возрождения. Учился в Риме у Микеланджело, работал главным образом в Генуе.

161

Грегоровиус, Фердинанд (1821–1891) – немецкий историк и писатель, автор многих книг об Италии, в том числе одной – о Корсике. Написал «Историю города Рима в Средние века»; римский Общинный совет, издав на свои средства итальянский перевод многотомного труда, избрал автора почетным гражданином города Рима.

162

Никакого мороженого? (ит.)

163

Крайне досадно, Кончетта (ит.).

164

Чуть-чуть (ит., искаж.). Маркиз выговаривает: «чу-уть-чуть».

165

Известный химик и предприниматель Людвиг Монд (1839–1909) собрал коллекцию картин старых мастеров, большую часть которых передал в дар Лондонской национальной галерее.

166

Джефри Чосер (1344?—1400) – виднейший из английских поэтов Средневековья, крупнейшая фигура английской литературы. В самой его известной книге, «Кентерберийские рассказы», представлены все разновидности литературы XIV в.: рыцарские и куртуазные романы, народные сказки, фаблио (истории с грубым юмором), бретонские лэ (краткие песенные баллады), басни с персонажами-животными, жития святых, аллегории, проповеди.

167

«Харродз» – один из самых престижных и дорогих универмагов в Лондоне.

168

Дворцовая площадь (ит.).

169

«Мне принесите моего коня» (ит.). Барбара выражается по-итальянски с ошибками.

170

«Желаю моего коня» (ит.).

171

«Я буду принимать завтрак на постели» (ит.).

172

«Ей страшно от этой обезьяны, этого обезьяна» (ит.).

173

«Где маркиз?» – «В обеденной зале, синьора» (ит.).

174

Макароны с маслом и сыром (ит.).

175

Синьор ранен. В грудь. Опасно. Он умер (ит.).

176

Друг дорогой! (фр.)

177

До свидания (фр.).

178

«Любил когда-то я Клару д’Эллебёз…» (фр.)

179

© Перевод. Г. Островская, наследники, 2019.

1 «Ваши глаза сводят меня с ума» (фр.).

180

«Без сердца и без души» (фр.).

181

«Без страха и упрека» (фр.).

182

Сумасшедшая англичанка (нем.).

183

Строжайше запрещено (нем.).

184

Знаменитый геолог (нем.).

185

«Розочка, розочка, красная розочка» (нем.).

186

«Колечко разломилось пополам» (нем.).

187

Сексуальный вопрос; половая жизнь (нем.).

188

Точное слово (фр.).

189

«Дом пастуха» (фр.).

190

Если сердце твое от обыденных тягот

Приникает к земле, как подбитый орел…

…

Пахнет мятой и тмином уже на пороге,

Там в цветах мы уснем без тоски и тревоги,

Там одно изголовье готово для нас (фр.).

Content

Олдос Хаксли
Монашка к завтраку
Сборник

Лимбо

Фарсовая история Ричарда Гринау

И не было с тех пор конца их счастью

Евпомп числами придал величие искусству живописи

Счастливые семейства

Кинфия

Книжная лавка

Смерть Лалли

Мирская суета

Улыбка Джоконды

И соловьи поменялись местами

Банкет в честь Тиллотсона

Зеленые туннели

Монашка к завтраку

Примечания