Татьяна Буглак

Параллельщики

Спасибо моей сестренке и всем, кто помогал вылавливать ошибки.

Отдельная благодарность

Александру Герасименку за поддержку и консультации, особенно за помощь с телефонами

Встать бы однажды в ненастную ночь,

Все превозмочь и друг дружке помочь…

Дуэт «Иваси». Только так

© Татьяна Буглак, 2019

© ИД «Флюид ФриФлай», 2019

Предисловие

Здравствуйте. Меня зовут Ната, я – параллельщица. Одно из двух: или вы в последнее время очень часто слышали это слово, или никогда его не встречали, и, скорее всего, не обратили внимания на промелькнувшее некоторое время назад сообщение о непонятном ЧП в одном из городов Центральной России – все зависит только от того, где именно вы живете. Но, думаю, в любом случае вам будет интересно узнать, что же означает это слово, верно? Так и мое начальство считает, к тому же уверено, что я «смогу все правильно объяснить». На самом деле в этом его убедили мои коллеги, совершенно не желающие заниматься «пустой писаниной»: «Нам и так отчетов хватает». Поэтому рассказывать все приказали именно мне, хорошо, не ограничив требованиями «писать надо так». Вот и буду рассказывать, как умею и как запомнила.

Глава 1

Вся эта история началась для меня пасмурным зимним утром. Я уже несколько лет, как переехала из Сибири на «историческую родину», но так и не смогла привыкнуть к местной погоде: рождественские дни, а тут дождь, в «лучшем» случае – со снегом. Хорошо, что никуда из дома выходить не нужно. Я, вздохнув, отвернулась от окна, сделала шаг, и… Почему-то фантасты и сказочники пишут, что «сначала закружилась голова, а потом…». Так вот, на самом деле все бывает наоборот, уверяю вас. Сначала я оказалась в незнакомом месте, а уж потом, когда до меня это дошло, голова отказалась принимать реальность, и мне пришлось ухватиться за первую попавшуюся вещь – хорошо, что это оказалась спинка обычного деревянного стула. Впрочем, и остальное было пусть и незнакомым, но вполне обычным: просторное помещение, здорово смахивающее на переоборудованный под мастерскую большой гараж: покрытые серой краской бетонные стены, обычная, хотя и несколько старомодная, фабричная мебель. Да и человек передо мной стоял вполне обычный – пожилой мужчина в простой старой рубашке и вытертых брюках. Только одно было необычным: громоздкий и хрупкий с виду аппарат чуть справа, от которого тянулись провода к двум приборам поменьше, по обеим сторонам от меня, стоявшим на большом листе картона, – в нем я вскоре признала асбестовую изоляционную плиту. Я же находилась аккурат между этими небольшими аппаратами.

– Сейчас-сейчас. Осторожнее, подождите, я помогу, а то вы упадете. – Мужчина был бледен и взволнован и кинулся меня поддержать. – Сейчас-сейчас, не спешите. Это моя вина! Следовало подумать о таком варианте. Вы можете идти? Совсем немного, там у меня диван, вы сможете прилечь.

Мужчина говорил нервно, торопливо и явно искренне, хотя это до меня доходило очень плохо. Я с его помощью добралась до выгороженной в дальнем конце помещения каморки, где на самом деле оказался старый узкий диван, столь же старые стулья и накрытый вытертой клеенкой стол, на котором стояли тоже не отличающейся новизной пластиковый электрочайник и какая-то посуда. Мужчина усадил меня на диван, включил чайник.

– Простите меня, я должен был думать! Я очень виноват перед вами, но обещаю – обязательно верну вас обратно! Меня Михаил Петрович зовут, а вас?

– Ната… – Я сидела оглушенная, и, думаю, в тот момент меня можно было спрашивать обо всем, что знаю, – ответила бы без всяких «сывороток правды».

Михаил Петрович налил мне кружку (чистую, что я отметила автоматически) чая, придвинул эмалированную мисочку с сухарями:

– Возьмите, вам сейчас нужно прийти в себя, сладкое в этом помогает. Вам ведь можно сладкое?

– Да. – Я машинально взяла золотистый сухарик с темными пятнышками изюма. Ого, вкусный, давно такого не ела, и на самом деле успокаивает.

Михаил Петрович, вздохнув, потянулся к лежавшей на полочке над столом аптечке. Я таких с детства не видела, да и тогда играла списанной, их уже нигде не использовали: коричневая прямоугольная сумочка из дерматина с закрывающимся на блестящий поворотничек «язычком». Где же он такой раритет нашел? Мужчина достал из аптечки прозрачную колбочку с янтарными капсулами, кинул одну под язык:

– Простите, перенервничал. Возраст уже. Вы пейте чай, пейте, а я пока покаюсь. Это моя вина, что вы тут оказались: я эксперимент по изучению пространства проводил. Первый удачный… – Он улыбнулся с грустной иронией. – Для моих целей удачный, а вот для вас… Теперь нужно думать, как вас домой возвращать. Вас ведь там наверняка ждут.

Я слушала негромкий голос мужчины, пила чай, и тут меня начало трясти. Не плач, а именно что колотун – другого слова не подобрать. Михаил Петрович снова потянулся к аптечке:

– Сейчас-сейчас… – Видимо, это было его любимое слово. – Сейчас, вот, валерьянка. Ничего другого нет, но, может, хоть немного поможет. Давайте в чай накапаю. Десять… пятнадцать… Думаю, хватит. Вот, выпейте.

Я сглотнула комок в горле и взяла кружку. Многим валерьянка не нравится, считают, что она больницей пахнет, а мне нормально, просто приятный аромат трав. Я пила чай, слушая, что говорит мужчина, возившийся теперь с какой-то большой тетрадью в потертой клеенчатой обложке, и вдруг резко, в одно мгновенье, провалилась в сон.

* * *

Проснулась вялая и попыталась понять – где я? Не дома, но где? Серый крашеный бетон стен, фанерная перегородка, старая мебель. Я – на диване, буквально заваленная каким-то тряпьем. С трудом вспомнив, что произошло, выбралась из-под тряпья, встала, шагнула к хлипкой филенчатой двери, когда-то, наверное, стоявшей в частном доме, а теперь принесенной сюда – для такого места сойдет. Открыла ее и остановилась. Все помещение оказалось разгромлено. Смутно запомнившиеся мне приборы стали грудой обломков и, что намного хуже, осколков, усыпавших пол. На столе у стены стоял разбитый же монитор, на полу валялся превращенный в абстрактную фигуру системник с выпотрошенным нутром. У входа в помещение, метрах в десяти напротив меня, лежал человек, около него расплылось темное пятно. Я не могла сделать ни шага, но не от страха, который, как обычно, запаздывал, просто я была в одних носках. Не люблю ходить в тапочках, и здесь оказалась почти босиком, а осколки на полу были такие, что не то что в носках, а и в обуви на платформе опасно идти – только сама покалечусь. Огляделась, ища хоть что-то, хоть доски какие-нибудь. Ничего, только в бедро ударил лежавший в кармане телефон: я рассеянная, за временем не слежу и ношу старый мобильник вместо будильника. Так, зарядки достаточно, хотя знакомого значка провайдера нет, только сообщение, что телефон ищет сеть. Но ведь можно вызвать спасателей: симка для такого не нужна, главное, чтобы где-то поблизости находилась хоть одна вышка связи, а она точно есть, потому что мы в городе. Какой же номер? Раньше у милиции был ноль два, но теперь полиция, а номер единый для всех служб, но какой? Вспомнила, набрала пресловутые 112. Раздались странные гудки, совсем не такие, как обычно при соединении, и удивленный голос:

– Кто это? Назовите позывные рации!

– Простите, я не знаю… – Я еще раз оглядела комнату. – Нужна помощь, тут человек без сознания, в крови.

Голос на той стороне стал жестким и требовательным:

– Кто вы? Где находитесь? Какой человек?

– Не знаю. Это какой-то большой гараж, переделанный в лабораторию. Я в кладовке, в дальнем углу, босая, все вокруг засыпано битым стеклом, у входа лежит человек, на полу рядом с ним кровь. Я сама до него добраться не смогу.

– Не отключайтесь! – Голос стал тревожно-деловым, отдалился, и я успела уцепить начало фразы, сказанной в сторону: «Срочно! Кажется, парал…». Через несколько секунд голос снова заговорил, уже спокойно-деловым тоном:

– Не отключайтесь, мы найдем вас по сигналу рации. Можете рассказать о себе? Кто вы?

– Вы не поверите… – Я испугалась, что меня посчитают сумасшедшей.

– Мы приняли ваш вызов, значит, поверим и вам. Нам нужно знать, кто вы.

Я стала рассказывать, голос уточнял, переспрашивал, становясь все более тревожным и деловым. Потом оборвал меня:

– Вас нашли, сейчас войдут в помещение. Не отключайтесь, пока наши люди не поговорят с вами.

Послышался шум, потом в проеме дальней двери показались люди: несколько человек склонились над лежавшим, а один направился ко мне. Под его ногами хрустело стекло.

– Рация работает? Можно?

Я протянула брусочек мобильника, мужчина коротко бросил в динамик: «Все подтвердилось, реанимационный комплекс и комната для переговоров, отбой» – и вернул мне телефон.

– Не побоитесь, если я вас отнесу?

– Нет, но вам же тяжело будет. – Я не пышка, но и не «дюймовочка», мужчина же был невысок и сухощав.

– А мы вдвоем. – Он кивком подозвал обследовавшего разгром парня. – Садитесь, донесем как королеву.

Они вынесли меня на «кресле» из рук, усадили в большой микроавтобус со странной эмблемой: в разорванном круге две вертикальные прямые, перечеркнутые по верху наклонной короткой линией так, что все напоминало небрежно написанную букву «П». Рядом уже стояла белая машина скорой помощи, в которую закатывали носилки. Мужчина проследил мой взгляд.

– Он выкарабкается, вы вовремя нас вызвали. Поехали!

В автомобиле, кроме меня, этого мужчины и водителя, никого не было. Все молчали, а я еще и смотрела на видневшиеся через лобовое стекло фрагменты незнакомых улиц. Когда машина останавливалась на светофорах, мне удавалось разглядеть и пешеходов, выглядевших несколько странно, но странность эта оставалась неуловима для меня. Потом я поняла: на всех была почти летняя одежда.

* * *

Наконец машина въехала во двор и остановилась. Нас уже ждали, и, когда дверь открылась, невысокая сухощавая женщина лет пятидесяти протянула мне шлепанцы:

– Обуйтесь. Другого, к сожалению, предложить не можем.

– Спасибо. – Я всунула ноги в великоватые для меня и в то же время слишком узкие шлепки и спрыгнула с довольно высокого порога машины.

Мы находились во дворе старинной, наверное еще петровских времен, усадьбы: справа стоял большой каменный дом с мощным, вынесенным вперед крыльцом, впереди и слева – одноэтажные, казавшиеся приземистыми каменные же флигели, за которыми виднелась колокольня какой-то церкви. Все это я заметила за те секунды, пока мы шли во флигель с левой стороны двора.

Я думала, что меня приведут в какой-нибудь закуток-кабинет этого выглядевшего обыкновенным флигеля, но нет, здание оказалось со множеством сюрпризов, и первый из них – старинные и даже несколько облупленные снаружи стены скрывали великолепно отремонтированные помещения: не было никаких пластиковых панелей «под дерево» и решеток, закрывающих потолочные ниши с ртутными лампами, а вот хорошая краска на идеально выровненных стенах, панели из искусственного камня, дорогие светильники и металлическая отделка хоть и не бросались в глаза, но создавали ощущение надежности и современной деловой респектабельности не роскошного, а именно очень уважаемого и серьезного учреждения. Второй сюрприз – меня провели по небольшому коридору к металлической, но удобной лестнице вниз. Видимая часть флигеля оказалась только «верхушкой айсберга», а под ним находился еще и двухэтажный, как я успела заметить, подвал, причем тоже старинный и с современным ремонтом.

– Прошу вас. – Женщина провела меня в небольшую уютную комнату. – Чай, кофе?

– Спасибо. – Я растерялась и даже испугалась, вспомнив, чем закончилось для меня прошлое чаепитие. – Можно просто воды?

– Разумно. Прошу вас. – Она указала на стоявшие в небольшом застекленном баре бутылочки с разными видами минералки.

Я выбрала самую маленькую, ориентируясь только на размер: этикетки выглядели совершенно незнакомыми.

Женщина же налила себе чая – на столике стоял именно чайный сервиз.

– Расскажите, что с вами случилось?

Я снова повторила свою историю. Меня несколько раз перебивали – женщина, потом пришедший немного позже мужчина. Особенно часто они переспрашивали название моего города, улицы, уточняли другие названия – рек, соседних городов. Я сначала этого не понимала, потом все же сообразила: если я оказалась в другом городе, то это необходимо как-то объяснить, выяснить, кто я, откуда. Потом мужчина попросил отдать им телефон. Я, помедлив, протянула мобильник – а что еще было делать? Я зависела от них полностью и начинала осознавать это. На меня наваливались страх, беспомощность, непонимание происходящего. Теперь, по прошествии времени, могу на собственном опыте утверждать: красивые истории о гордых героях, проваливавшихся в неизвестные места и с ходу начинавших там всех «по струнке» строить, – бред! На самом деле это почти невыносимо, уверяю вас. Заметив мое состояние, моя собеседница вызвала врача. Зашла высокая светловолосая молодая женщина, совсем не похожая на обычных врачей, скорее уж на спортсменку.

– Здравствуйте. Как вы себя чувствуете? Понимаю, вопрос несколько глупый в такой ситуации, но я должна знать, что с вами происходит, иначе, пытаясь помочь, могу принести вред. Вы говорили, что, попав в то помещение, пили чай и практически сразу же уснули? Вы уверены, что это был чай? Хорошо. Валерьянка? Точно? И вы уснули именно после нее? Вы позволите взять у вас кровь на анализ?

Врач быстро и аккуратно взяла у меня кровь из вены.

– Вот так, из пальца брать не буду, это не так важно сейчас. – Она выглянула за дверь, сказала кому-то: «Срочно в лабораторию» – и вернулась ко мне.

– Пока я не могу дать вам успокоительное, потому что не знаю, как ваш организм отреагирует на наши препараты. Поэтому вы должны постараться успокоиться. Все хорошо.

Я от этого «все хорошо» занервничала еще больше:

– Вы мне не верите, считаете, что я все выдумала, но я не сумасшедшая…

– Если бы мы считали вас сумасшедшей, то повезли бы к врачам, а не сюда, и не гадали, можно ли вам нашу еду и напитки, не говоря уже о лекарствах! – Женщина, говорившая со мной с самого начала, была очень серьезна. – Сейчас для нас все выглядит так: вы утверждаете, что оказались в лаборатории доктора физических наук, преподавателя университета, в результате проведенного им эксперимента; потом, после того, как выпили чай или, что кажется более вероятным, настойку валерьяны, уснули, а проснувшись, увидели разгромленную лабораторию и вызвали нас на помощь. Как вы утверждаете, номер, который вы набрали, – это единый номер вызова экстренных служб. Телефон, по которому вы звонили, находился у вас в кармане, поскольку вы используете его вместо часов. Все верно?

– Да, только я не знала, что этот человек… Михаил Петрович, что он доктор наук. – Я кивнула, несколько успокоенная тоном женщины. – Как он? Мне сказали, что он поправится.

– Об этом позже. – Женщина оборвала меня. – Сейчас речь о вас. Вы называли места, города, в которых жили и где живете сейчас, институт и факультет, который закончили. Назвали модель своего телефона, перечислили некоторые хранящиеся в его памяти фотографии и музыку. Записи в нем во многом подтверждают ваши слова, но нам необходимо все перепроверить. Вам придется на некоторое время остаться здесь. Мы предоставим вам комнату со всеми удобствами, одежду, предметы гигиены, при желании – книги и тому подобное. Общаться будете со мной, Андреем Ивановичем и Светланой. Света, пожалуйста, проводите Нату и посмотрите, чем она сможет пообедать.

* * *

Меня проводили в небольшой «гостиничный номер» в том же подвальном этаже, состоявший из узкого коридорчика-прихожей, крохотной душевой и комнатки примерно три на три метра, разумеется, без окон. Все это на самом деле напоминало одноместный номер в гостинице: кровать у стены, тумбочка, письменный стол с деревянным стулом, небольшое кресло. Мебель казалась мне странной, смутно знакомой. Потом я поняла: она была новой, но очень старомодной, словно из восьмидесятых годов прошлого века.

Светлана открыла шкаф в прихожей, достала оттуда постельное белье, полотенца, халат.

– Простите, Ната, но пока ничего другого предложить не можем. Я сейчас постараюсь подобрать вам что-нибудь из одежды, ну и с обедом разберусь. Не бойтесь, это не больница и не секретная лаборатория. Это просто дежурное помещение для сотрудников, вынужденных заночевать на работе. Устраивайтесь, я скоро вернусь.

Она ушла, а я тупо смотрела на стопку белья на кровати. Потом заставила себя шевелиться, хотя хотелось только сидеть и плакать. Не от жалости к себе, а от непонимания – где я, что произошло, что будет дальше? Все же застелила кровать, снова накрыла ее гобеленовым покрывалом – я такие только в детстве видела. Еще бы коврик с оленями или Красной Шапочкой, о которых слышала от старших, и все, – подумала бы, что провалилась в прошлое. Но компьютеры, увиденные мной и в той разгромленной лаборатории, и здесь, в этой непонятной организации, да и другая техника, которую я успела заметить краем глаза, были очень даже современными.

Застелив постель, заглянула в душевую, осмотрела шкафчик: одноразовые упаковочки мыла, шампуня, пасты, новая зубная щетка, пакетик с одноразовыми бритвами и маленький тюбик крема для бритья, расческа – все рассчитано и на мужчин, и на женщин. Бритвы меня немного успокоили: если бы хозяева этой комнаты думали, что я не в себе, наверняка убрали бы столь опасные предметы.

Еще раз осмотрела комнату, шкаф, в котором обнаружила два комплекта постельного белья, запасные одеяло и подушку. В тумбочке было пусто, в ящике стола лежали стопка бумаги, упаковка простых карандашей, несколько ручек, калькулятор. Снова огляделась. Над кроватью заметила небольшую картинку под прозрачным пластиком, закатанную в жестяную рамочку. Какой-то пейзаж. Кажется, раньше такое называли эстампом. Над столом круглые часы со стрелками, беззвучно передвигавшимися по циферблату. Наверное, здесь не хотели раздражать постояльцев так успокаивающим меня тиканьем.

Я вздохнула и села в непривычно жесткое кресло. Удобно – не проваливаешься, и спину держит. Снова накатила безысходность, непонимание происходящего, захотелось сжаться в комок, закрыть глаза, отключиться от всего. Заставила себя разогнуться – и так уже один раз поспала, не дай бог проснусь еще где-нибудь, и все начнется сначала. Взяла бумагу, карандаш, стала рисовать, просто для себя, чтобы успокоиться. Рисовать я особо не умею, но и явных уродств не создаю – так, обычные почеркушки.

– Рада, что вы нашли, чем себя занять. – В дверях, катя перед собой сервировочный столик, появилась Светлана. – Прибыл ваш обед. Не волнуйтесь, все абсолютно безопасно для вас. А это одежда и все необходимое на первое время. Вы простите, но нам нужно ненадолго взять ваши вещи.

Она поставила на кровать большую спортивную сумку, потом выставила на стол миску с каким-то супом, тарелку с котлетой и картофельным пюре, стакан с чаем.

– Приятного аппетита. Не волнуйтесь, у вас пока выявлена только повышенная чувствительность к валерьянке, она действует на вас как сильное снотворное. Во всем остальном все в норме.

Я слушала, не совсем понимая, потом переспросила:

– Как вы могли это узнать?

– Мы же брали у вас анализ крови, – удивилась уже Светлана.

– Но всего часа два назад, и разве он…

– Больше трех, и этого вполне достаточно. – Она говорила очень серьезно. – Видимо, вы не привыкли к такому. Но я говорю правду, и вся наша еда для вас столь же съедобна, как и для нас самих. А наши повара готовят очень вкусно, поверьте.

Я не стала упираться: толку никакого, не с голоду же помирать, – и взялась за ложку. Суп оказался рисовым, с кусочками курицы, и – невероятно! – настоящей, а не той безвкусной «птичьей сои», которую у нас выращивают под видом бройлерных цыплят. Второе тоже напомнило мне детство – раньше так в столовых готовили, и люди еще нос воротили, глупые. Интересно, как у меня мозг переключился: только полчаса назад хотела биться головой о стену, а теперь радуюсь забытому вкусу детства. И чай тот самый, из столовой, да еще и с рассыпчатыми маковыми сушками.

Пока я обедала, Светлана распаковывала сумку:

– Рубашки – две штуки, брюки спортивные из хлопка – две пары, носки хлопковые – две пары, белье – два комплекта, ночнушки – две штуки. Еще нормальная расческа, кое-какая гигиена – нечего казенной пользоваться. Да, еще обувь, вроде это ваш размер. Вы позволите мне посмотреть ваши рисунки?

– Пожалуйста. – Я пожала плечами, ведь скрывать мне было нечего.

– Вам что-нибудь еще нужно? – Светлана собрала со стола тарелки.

Я осмотрелась. Сейчас мне хотелось только одного – отключить мозги. Но сделать это можно по-разному. Можно уснуть… и бояться, что проснешься еще где-нибудь. А можно чем-нибудь занять себя, самое надежное – чтением. Это не мной придумано, об этом ученые говорят: лучший способ успокоиться и прийти в себя – хорошая книга. Я взглянула на Светлану:

– Если возможно, то книги. Что-нибудь не глупое, но и не заумное, веселое, фантастику какую-нибудь, юмористическую или простую, но без особых боев, я даже не знаю… Классику я сейчас точно не осилю, а дамские романы…

Светлана поняла, что я хотела сказать:

– Хорошо, я узнаю.

Она вышла из комнаты, и я снова осталась одна.

Светлана появилась часа через три. За это время я успела вымыться – после сна в той каморке, под грудой тряпья, мне казалось, что все тело в смазке или мазуте, хотя ничего подобного там вроде не было, – переодеться в «казенную» одежду, которая на самом деле была совершенно новой, только из магазина, даже с ценниками, порисовать и думала, думала, думала.

– Простите, что заставила вас ждать.

Светлана вела себя столь же активно, как и днем, хотя наверняка успела переделать много дел. Она снова катила столик, теперь уже с ужином.

– Держите, а вот и вода на ночь, если захотите пить, и печенье. А это книги и проигрыватель с копиями вашей музыки. Телефон мы вам пока вернуть не можем, извините.

Я быстро поужинала, и Светлана ушла, забрав посуду и мою прежнюю одежду. Мне остались музыка, которая сейчас только ухудшила бы и так не радужное настроение, и стопка книг, явно не новых, некоторые же вообще оказались зачитаны до ветхости – видимо, их собирали у работающих здесь людей. Я взяла верхнюю книгу и на время отключилась от всех проблем. Проходные фантастические рассказы стали для меня тем, чем крепкий алкоголь является для пьяниц, и вынырнула я из книжного забытья в первом часу ночи, да и то лишь для того, чтобы сразу уснуть.

* * *

Меня разбудила Светлана:

– Доброе утро. Уже девятый час, вам пора вставать. Ваш завтрак. Через час с вами будут говорить Марина Алексеевна и Андрей Иванович, поторопитесь.

Разговор вышел длинным, но очень похожим на вчерашний. Меня спрашивали о моем прошлом, снова и снова уточняли детали предыдущего дня, просили рассказать о хранившихся в моем телефоне записях и оставили одну только перед самым обедом, который снова привезла Светлана. Вторую половину дня я читала, успев «проглотить» две книги и начать третью.

На четвертый день такого одиночного заключения ко мне пришли не только уже знакомые Марина Алексеевна и Андрей Иванович, но и подтянутый пожилой мужчина, представившийся Петром Анатольевичем. Он, как я вскоре поняла, и являлся руководителем всей этой организации.

– Здравствуйте, Ната. Вижу, вы не унываете.

Он вежливо кивнул и сел в кресло, остальные заняли кровать, так что мне остался стул. Мужчина же продолжил:

– Прошу простить нас за столь долгую изоляцию вас от мира, но вы сами, надеюсь, понимаете, что это вызвано необходимостью, а не нашей прихотью. Мы перепроверяли ваши слова, да и многое другое. Теперь ситуация стала более понятной, хотя и не очень благоприятной для всех нас. Но и не плохой, уверяю! Ничего катастрофического не произошло, но проблем впереди много. Вы позволите объяснить?

Я кивнула, хотя вопрос был просто данью нормам этикета и от моего мнения ничего не зависело. Петр Анатольевич сел поудобнее, упер руки в колени и стал объяснять:

– Как вы, наверное, уже поняли, вы сейчас находитесь не в своем родном мире. Оказались вы здесь наполовину случайно. Наполовину – потому что эксперимент, насколько мы выяснили, запланировали довольно давно, даже руководство института поставили в известность, но прошлые опыты не давали результатов. Последняя попытка доказать теорию Михаила Петровича удалась, но на линии пересечения пространств оказались вы, нечаянно перешагнув своеобразный «водораздел». Если бы дело заключалось только в этом, мы смогли бы вернуть вас обратно, даже не требовали бы молчания: насколько я понял, в вашем мире эксперименты с пространством не проводятся, и вам бы все равно не поверили. Но беда в том, что, пока вы спали под действием успокоительного, в лабораторию ворвались неизвестные, уничтожили приборы и записи и увезли профессора в неизвестном направлении, а его ассистента тяжело ранили. Он, кстати, о вас ничего не знает – пришел в лабораторию как раз в разгар погрома. Вас нападавшие не заметили, поэтому вы и не пострадали. Михаил Петрович успел спрятать вас в последний момент.

Кое о чем я догадывалась и так, но то, что человек у двери – не Михаил Петрович, – не знала. Классический сюжет фантастики: вон стопка книг, там каждый второй рассказ о подобном же. Петр Анатольевич продолжал:

– Возвращение вас в ваш мир – дело не безнадежное. Нам удалось восстановить некоторые данные из разбитого компьютера, многое было записано от руки в том журнале экспериментов, о котором вы говорили. Профессор – человек старой школы и дублировал все в тетради, которую успел сунуть в одеяла. Мы ищем и самого Михаила Петровича, надеемся, что он жив и здоров: похитителям слишком нужны его знания, чтобы причинить ему вред. Но в любом случае вопрос с возвращением вас в ваш мир будет решаться с привлечением многих специалистов. К сожалению, это дело очень долгое, а вы не можете жить здесь, в этой комнате, столько времени. Вы ведь получили высшее образование, так? Умеете работать с документами? У нас есть к вам предложение: мы берем вас на работу в архив, помощницей заведующей – она все объяснит, работа там не очень сложная. Через некоторое время предоставим вам служебное жилье, а пока поживете у Светланы и привыкнете к нашему миру. Как вам такое предложение?

Я кивнула не думая: выбора у меня, по сути, не было. Хотя все это казалось очень странным: к ним попадает человек из другого мира, а его не гоняют по исследовательским институтам, не растаскивают на атомы, пытаясь все объяснить, а довольно буднично предлагают работу, даже с жильем.

– Что от меня потребуется? – Я задала вопрос буквально «на автомате».

Петр Анатольевич кивнул:

– Марина Алексеевна, прошу вас.

Женщина стала объяснять:

– Вы будете работать помощницей заведующей архивом, пока на полставки, а когда полностью освоитесь, посмотрим, может, и на полную переведем. Ставки у нас довольно высокие, так что на жизнь вам хватит. О своем происхождении советую не распространяться, хотя никаких обязательств мы на вас в этом не налагаем – это ваше личное решение. Но огласка может вам повредить, предупреждаю. Архив относится к моему отделу, поэтому вашей начальницей буду именно я, конечно, не в вопросах, касающихся работы самого архива. На ближайшие две недели вам предоставлен ознакомительный оплачиваемый период, за это время вы должны будете освоиться в нашем мире, познакомиться со спецификой работы организации, требованиями к сотрудникам. В дальнейшем вы будете обязаны соблюдать эти требования. Также вы не будете иметь права переехать куда-либо по собственному желанию. Выполнение этого условия необходимо в первую очередь вам самой: когда мы восстановим приборы Михаила Петровича, то не хотели бы искать вас, чтобы вернуть домой.

– Вы забыли еще об одном, – напомнил ей Петр Анатольевич.

– Да, простите. Вы должны будете периодически проходить медосмотры и обследования. Вы сами понимаете почему. Это необходимо и вам, и нам. Также иногда нам могут потребоваться рассказы о вашей родине.

– Я все поняла, – кивнула я. – Когда?..

– В конце рабочего дня Светлана зайдет за вами и отвезет к себе. Впереди выходные, за это время вы успеете купить себе одежду – мы обеспечим вас необходимой на первое время суммой.

Я снова кивнула.

* * *

Ехали мы на служебной машине – так решил Петр Анатольевич. Я сидела на заднем сиденье небольшой легковушки и смотрела в окно. Город напоминал тот, в котором я жила, но это сходство касалось лишь центра с его старинными домами и относительно узкими улицами. Но буквально в трех километрах от того здания, в котором располагалась до сих пор непонятная для меня организация (я примерно сообразила, что на ее месте в моем мире), начинались совершенно иные кварталы: новые «башни» от десяти этажей и выше, среди которых терялись немногочисленные старинные дома и пятиэтажки, похоже-непохожие на наши «хрущобы». По улицам ехали вроде бы обычные машины, но тут я не могла быть в чем-то уверенной, потому как в марках автомобилей не разбиралась.

– Какой сейчас месяц? – Я обернулась к сидевшей рядом Светлане, та коротко ответила:

– Двадцать шестое мая две тысячи семнадцатого года.

Вскоре мы въехали во двор и остановились у «свечки» – очень высокой многоэтажки персикового цвета. Я вышла, запрокинула голову.

– Сколько здесь этажей?

– Двадцать пять. – Светлана поднялась на невысокое крыльцо, прижала палец к кнопке-сканеру домофона: – Заходи, нам на пятнадцатый.

Я зашла в небольшой светлый холл с цветами на окне, новенькими лифтами и видневшейся за стеклянной дверью лестницей. Непривычное ощущение, словно в хорошей гостинице, только администратора или консьержа не хватает. Светлана подтолкнула меня к лифту, не дав все «переварить», и мы поехали наверх. Но на нужном этаже все оказалось проще, хотя так же чисто и аккуратно. Дверь нашей квартиры выходила не в холл или видневшийся за ним коридор с ковровыми дорожками, а на лестничную клетку. Моя хозяйка открыла квартиру обычным с виду ключом, потянула лакированную филенчатую дверь:

– Проходи, сейчас мы тебя устроим. Не удивляйся, квартиры сотрудников в этой части дома – мы не такие уж важные птицы. Хорошо, лифты общие.

Квартира оказалась небольшая, хотя и двухкомнатная, уютная, светлая, но полупустая из-за небольшого количества мебели. Вскоре я поняла, что мебели хватало, просто она была не такой объемной, как у нас, и тоже напоминала гарнитуры семидесятых-восьмидесятых годов. Да и моя хозяйка, видимо, не любила загромождать квартиру и возиться с уборкой. В большой комнате стояли узкий книжный шкаф, столь же узкий застекленный бар, выполнявший и роль серванта, диван, кресла и журнальный столик. Только телевизор на стене между шкафом и сервантом, да отсутствие ковров, вроде бы популярных в моем мире в те годы, не вписывались в «старомодную» для меня обстановку. «Но это не советское прошлое!» – одернула я себя, невольно улыбнувшись напольному торшеру с желтым бахромчатым абажуром. Словно в детстве, в гостях у дальней родственницы.

– Ты будешь спать здесь, одежду сложим в шкаф в прихожей. – Хозяйка уже продумала, как и что дальше делать. – Сейчас пойдем готовить ужин. Умеешь?

Я удивилась вопросу, она, увидев мое выражение лица, рассмеялась:

– Прости, многие наши не умеют, в кафе ходят. Времени нет научиться – работы много. У нормальных людей все проще, а у нас вот так. Пойдем.

Кухня, в отличие от непривычно старомодной комнаты, оказалась для меня даже слишком современной: стеклянная варочная панель, программируемая духовка, «умный» холодильник, посудомоечная машина и целый блок из чайника, миксера-блендера, микроволновки и еще чего-то, что я даже опознать не могла, – все именно скомпоновано в одной подставке-столешнице. Я остановилась, не зная, до чего вообще можно дотрагиваться, Светлана рассмеялась и стала быстро выбрасывать пакеты из морозилки:

– Котлеты в микроволновку, пюре туда же, салат на сковородку – пусть обжарится. Включи чайник, там кнопка.

Я проверила, налит ли он (сама частенько забываю, хорошо, еще свою технику не загубила, а тут тем более нужно быть осторожной), потом нашла тарелки, чашки, сервировала небольшой обеденный стол. Светлана обернулась от сковороды:

– Ничего себе! Я думала, так, по-простому, поедим. Держи!

На тарелку плюхнулись картофельное пюре, котлета и две ложки обжаренных овощей, все – полуфабрикаты. Светлана села напротив:

– Вот так! А то в кафе еще идти. Домашнее все равно вкуснее, верно? У нас три дня впереди, научишься с техникой управляться. Приятного аппетита!

Еда была неплохая, но то, что мне приносили в «одиночку», явно больше соответствовало домашней кухне, чем этот ужин. Потом моя хозяйка поставила тарелки в посудомойку:

– Все, теперь порядок. Пойдем в комнату, надо план на завтра составить.

Она быстрым, упругим шагом поспешила в зал, не глядя включила телевизор – пульт выглядел почти таким же, к каким привыкла я, – и, достав из нижнего ящика серванта блокнот и ручку, села в кресло.

– Так, тебе нужна одежда, белье, обувь, потом сделать прическу, чтобы на тебя не оглядывались, купить косметику…

– Я ею не пользуюсь, – попыталась протестовать я.

– Не выдумывай! Все женщины ею пользуются, даже я. Завтра суббота, успеем. Вот, смотри. – Она вскочила, достала из книжного шкафа сложенную карту города, развернула ее на столике. – Мы здесь, универмаг здесь, обувной здесь, парикмахеру я сейчас позвоню.

Я смотрела на намеченный маршрут, понимая, что к концу дня меня придется везти в реанимацию: все места находились в разных частях города.

– Простите, Светлана…

– Света, и на «ты». – Она махнула пультом, переключая каналы на работавшем без звука телевизоре.

– Света, я не выдержу такой поездки, да и…

– Тут всего-то десять километров пройти, за целый день. – Она взглянула на меня и опомнилась: – Прости, ты ведь не тренированный человек, я забыла. Это я люблю двигаться. Что-то хотела сказать? Извини.

– Покупать одежду можно, зная, что нужно, а я не имею понятия, что у вас носят. – Я, наконец могла спокойно закончить хотя бы одну фразу.

– Ты права. Сейчас! – Она снова вскочила, достала из того же нижнего ящика серванта стопку журналов. – Вот, давай выбирать.

Такие моды я не застала, ну или ребенком, так что даже не помнила, только в фильмах видела. Рубашки и пиджаки с широкими плечами, юбки с воланами, брюки, предназначенные для узкобедрых и длинноногих женщин. А еще яркая, крупная пластиковая бижутерия, прически с начесом, блестящая косметика, особенно синие и фиолетовые тени, темно-вишневая помада. Я листала журналы, все больше теряясь: у меня фигура прямо противоположных пропорций, с узкими плечами и совсем не мальчишескими бедрами. О прическе и косметике пока постаралась не думать. Все же выбрала кое-какие вещи, на которые хотела ориентироваться. Светлана посмотрела мой выбор.

– Тогда едем вот сюда, здесь подберем сразу все. Сколько сейчас? Девять почти, «Время» сейчас начнется, я включу звук?

Комнату заполнила давно забытая мелодия Свиридова, на экране плоского большого телевизора замелькала древняя заставка. Я уже ожидала, что и дикторы будут те самые, сидящие в пустой серой студии, но нет: вполне современный интерьер, молодые ведущие, только с очень четкой, старомодной для моей родины, дикцией, когда слышно каждое не слово даже, а звук, каждую интонацию. Я, на минуту прибалдев от такого удовольствия – четкая, ясная речь вместо привычной «каши во рту» неграмотных телеведущих, – стала вслушиваться, но мало что понимала. Названия городов звучали знакомо, но зачастую непохоже на те, к каким привыкла я, события же вообще казались непонятными. Какой-то СГМ, решавший международные вопросы и дипломатический спор между Россией и США (хоть это было таким же, как у нас), какие-то фирмы и компании, разрабатывавшие новые технологии, но какие? Совершенно неизвестные мне популярные кинокомпании Нью-Йорка, скандал с певцом, показ мод, новая экспедиция на станцию «Мир». Последнее меня приятно удивило: значит, работает еще, хотя бы здесь. Это были первые впечатления от местных новостей, и я мало что поняла из услышанного, а спросить не удалось, потому что сразу после передачи Светлана выключила телевизор:

– Завтра вставать рано, надо спать.

Я согласно кивнула: все же в гостях, причем именно нежданная гостья, надо уважать хозяйку.

* * *

Пробуждение было в начале седьмого!

– Подъем!

Я открыла глаза. Света стояла рядом с диваном, бодрая и свежая после душа:

– У нас много дел. Пока позавтракаем, пока подберем тебе что-нибудь на первые часы, уже и магазины откроются.

Я со вздохом встала. Не люблю ранние подъемы и такую вот бурную деятельность с утра. Я не «сова», но уж точно и не «жаворонок», а Света оказалась не просто «жаворонком», но еще и сверхактивным человеком, даже профессия врача не помогала ей понять, что люди бывают разные. Болезнь – плохо. Но темперамент, свои ритмы жизни – это выдумки! Встань пораньше, сделай пробежку, и все, – что еще нужно для счастья?

На завтрак Света приготовила яичницу и растворимый кофе, причем из жестяной банки, опять же напомнившей мне раннее-раннее детство: из такой жестянки у меня была сделана копилка. Я с трудом проглотила и яичницу, и горький, слишком крепкий для меня кофе, и послушно пошла в комнату Светы, где она уже распахнула платяной шкаф, перерывая свою одежду.

– Так, это не пойдет, это тоже, а вот это примерь. Хотя погоди, сначала давай с обувью разберемся, я забыла. В магазин можно и в этих брюках ехать, но не босиком.

С обувью вышло сложно: у меня нога оказалась меньше, чем у нее, но шире, так что единственное, что подошло, – новые, купленные «на всякий случай», дешевые полукеды, и то мои ступни в них болтались, как в лаптях, только шнуровка не давала обувке слетать.

– Десятый час, поехали! – Света быстро переоделась, выбрав вместо привычного брючного костюма легкий летний комплект из юбки и белой блузки с небольшим жабо, взяла косметичку: – Ты точно не будешь краситься?

– Точно! – Я не могла себе представить, как можно нанести на лицо жирные сиреневые тени. Но ей они, как ни удивительно, шли, как и яркая помада. Я же надела рубашку и брюки, выданные мне еще в первый день.

Света пожалела меня – не мои силы, а чувство собственного достоинства, – и взяла такси: «Нечего тебе на люди в этих тряпках появляться», так что до магазина, точнее большого универмага, мы добрались быстро. Универмаг только открылся, людей в нем почти не было, и отдел женской одежды казался совершенно вымершим, поэтому продавщицы очень обрадовались не просто зашедшим сюда от нечего делать, а готовым купить очень многое и сразу посетительницам. Через полчаса примерок я прокляла все, но терпела, потому что одежда требовалась позарез, причем вся. Промаявшись несколько часов, я все же обзавелась кое-какой повседневной одеждой «парадно-выходного» и домашнего назначения, плюс, по совету Светланы, купила два строгих брючных костюма – для работы в той самой непонятной организации.

– Все, на первое время у тебя все есть.

Она улыбнулась, таща несколько объемных пакетов к кассе: в отличие от наших «бутиков», отдел женской одежды был одним магазином с целым рядом касс на выходе. И не совсем привычных для меня касс: ни наличности, ни банковских карт не требовалось, да и выгружать все из уже заклеенных пакетов не требовалось. На каждом пакете имелся свой код-чек, считывавшийся рамкой перед кассой, а покупателю оставалось только ввести в сенсорное окошко терминала код – сенсор считывал одновременно и его, и отпечаток пальца. Света вздохнула, введя свой код:

– Будешь должна, дома посчитаем. Теперь все в камеру хранения, а сами – за обувью.

Я лишь кивнула, потому что, пока она вводила код, я держала пакеты зубами – руки были уже заняты. Скинув все в большую ячейку камеры хранения, пошли в обувной отдел, где провели в разы меньше времени – пяти пар обуви мне хватило бы до самой зимы.

– Пошли в кафе, потом к парикмахеру. – Света была все так же бодра, как и утром, я же взбунтовалась:

– Против кафе ничего не имею, но потом лучше домой, я уже с ног валюсь.

– Хорошо. – Она, кажется, вспомнила, что я вообще-то не просто новая коллега и соседка, а человек, совершенно не знающий, где оказался, а значит, «есть вероятность нервного срыва» – это она обо мне так в отчете написала, я потом прочитала.

Домой мы ехали опять же на такси, потому что в троллейбус с таким количеством покупок не утрамбовались бы.

* * *

Вернувшись домой, просмотрели все покупки, чтобы определить, что я могу носить в обычные дни, а потом Светлана все же заставила себя сесть и немного объяснить мне, что и как.

– Историю я тебе не расскажу, сразу говорю. И не умею, и долго это. Попрошу у ребят справочник, прочитаешь. Важнее сейчас разобраться в современности. Как я поняла, ты удивляешься, что к тебе относятся так спокойно? Все просто: подобные случаи у нас уже были. Не совсем такие, но были. И наша контора занимается в том числе и этими случаями. Официально мы научное учреждение, но вообще-то затрагиваем и вопросы безопасности, что, как ты понимаешь, всегда актуально. Наша контора – подразделение головной организации в Москве и сама состоит из нескольких отделов: научного, с несколькими подотделами, к примеру физики, биологи, медики, аналитики; технического, в котором разрабатывают и доводят до ума технику; отдела быстрого реагирования; обслуживающего – водители, ремонтники, повара и все такое. Финансирование вполне на уровне, каждого сотрудника ценят и уважают.

Она ненадолго замолкла, обдумывая, что говорить дальше, потом продолжила:

– Теперь о ситуации с тобой. Первое: твой телефон оказался спроектирован для тех частот, на которых работают наши рации, а набранный тобой номер – это код научного отдела, с которым, как ты понимаешь, посторонние связаться не могут. Второе: то, что ты жила в той комнате, не столько проверкой твоих слов объясняется, сколько тем, что тебе могло стать плохо.

– Ну и карантин, – хмыкнула я, уже поняв, что толковых объяснений от Светланы не дождусь: она больше привыкла действовать, чем говорить.

– Верно. – Света рассмеялась. – В общем, следовало подстраховаться, чтобы ты не пропала. А так ты немного освоилась и теперь можешь все адекватно воспринимать. Ну и кое-какие медицинские вопросы прояснили, с той же валерьянкой, к примеру. Пока у тебя нет противопоказаний ни к каким продуктам и лекарствам, но с валерьянкой лучше не связывайся: она действует на тебя как сильное снотворное – из-за небольшой разницы в генах ты к нашей ее версии слишком восприимчива. Со всем остальным все в норме: группа крови, резус-фактор, основные особенности обмена веществ. Группу я тебе потом напишу, у нас обозначение может отличаться, именно название, а не фактические данные. Ты понимаешь мои объяснения?

– Отлично понимаю, учила в школе. – Я поморщилась, потому что, пропустив наиболее важные вопросы как «несущественные», Светлана теперь «разжевывала» мне всем известные истины.

– Хорошо. Вроде все объяснила. Сейчас пойдем готовить ужин, как раз обсудим, что делать завтра. Ты как-то странно смотришь на нашу одежду, и тем более на косметику.

Готовили мы опять из полуфабрикатов, теперь уже рыбное филе и рис с овощами. Светлана ела с удовольствием, снова назвав это «настоящей домашней едой».

– Жаль, запасы продуктов кончаются, да и работы после праздников прибавится: наши из командировки возвращаются. – Она, даже не обращая внимания, что жует, разгрызла рыбный позвонок, причем не мягкий и разваренный, как в консервах, а довольно твердый. – Придется в кафе питаться, пока не разберусь с текучкой.

Я посмотрела на свою тарелку и задумалась. Дома я тоже часто готовила замороженные овощи, но они являлись только основой, и готовое блюдо обычно совсем не походило на то, что задумывалось его производителями. Ну или хотя бы зажарку делала, соус какой.

– Света, я ведь у тебя еще довольно долго буду жить? И ближайшие две недели мне даны для привыкания, так?

– Да, а что?

– Получится, что я все равно много времени буду проводить дома, так почему бы мне не взять на себя закупку продуктов и готовку?

– Хорошо придумала! – Она рассмеялась. – Тогда завтра, после парикмахера, покажу тебе магазины.

– А к парикмахеру обязательно? – Я не могла понять ее настойчивости в этом вопросе.

– Конечно! Поела? Пойдем, объяснишь, что тебе у нас не нравится, я понять не могу.

Мы перебрались в комнату, и мне пришлось рассказать, что такие моды были у нас десятки лет назад.

– Не спорю, мебель мне нравится: она удобная и больше подходит для таких небольших квартир. С одеждой – не могу понять: что-то нравится, что-то – нет. У меня фигура не модная и на родине, а тут – тем более. Мне мало что идет. А косметика… – Я замялась. – У нас так сейчас только на маскарад и красятся. Да и прически…

– Это просто с непривычки! – Она не обиделась, а снова рассмеялась. – Мода – вещь такая, к ней привыкнуть нужно. Значит, решено: завтра утром прогулка к парикмахеру, как раз часок пешей ходьбы. Потом заскочим в парфюмерный, купим тебе хоть немного косметики и приличные духи, там как раз новая серия «Северного сияния» появилась.

– У вас эта фирма есть? – Удивилась я. – У нас ее давно переименовали, и духи не делают, мне о них мама рассказывала.

– Не фирма, а фабрика! – Поправила она меня очень серьезно. – Фирмы у нас частные, небольшие, а это государственное акционерное общество, но по сути та же фабрика, что и раньше. И духи там великолепные.

– А «Уральские самоцветы» у вас есть? – Вспомнила я еще одно название из детства.

– Конечно! У вас они тоже есть?

– Были, теперь все развалилось.

– Расскажешь потом нашим аналитикам. Но давай о завтрашнем дне. Сходим к парикмахеру, затем за косметикой, а потом я покажу тебе ближайшие магазины и объясню, как что покупать. Код ты должна знать очень хорошо! Без него ничего не купить.

– У нас тоже на картах код есть. – Я вспомнила свою пластиковую карту и мороку с ее обменом как раз за полгода до этого.

– Ну вот, тогда знаешь. Сейчас вот, держи, это твой конверт с кодом. Это твой паспорт, ну и телефон – он привязан к твоим отпечаткам пальцев. Как раз посмотрим, сколько ты мне за сегодняшние покупки должна, и рассчитаемся.

Через десять минут я разобралась хотя бы с тем, как включать телефон, отвечать на звонки и проверять счет, на который мне перечислили деньги. Тысяча рублей, из которых я перевела Светлане немногим больше шестисот – столько стоили мои покупки. Другие у них цены, однако. Светлана посмотрела, покачала головой:

– Я выясню, что к чему, но должно быть больше. Это не благотворительность, а оплата за твое сотрудничество с нашими учеными: ну, твой рассказ о себе, разрешение на взятие анализов. Во вторник я посмотрю расценки. Все, давай спать, я даже до новостей уже не досижу!

* * *

Света, как и обещала, подняла меня рано утром, заставив съесть два больших горячих бутерброда (ветчина оказалась очень вкусной, но лучше было бы полакомиться ею ближе к полудню, а не в семь утра), и потащила к парикмахеру. Часы показывали только начало девятого, воскресенье, но моя хозяйка оказалась непреклонна:

– Пока доберемся, как раз время подойдет.

Утро выдалось прекрасным, тихим, прохладным и солнечным, но вот прогулка со Светой – совсем не такое большое удовольствие. Она не гуляла, она целенаправленно двигалась, не обращая внимания на окружающее, и наслаждаясь именно возможностью двигаться. Ну и обсуждая планы.

– Потом заглянем вот сюда, тут хорошие заморозки овощные… Ага, а вон там мясной отдел – всегда отличные котлеты и фрикадельки. Сюда заглядывать смысла нет: замучаешься из необработанного мяса готовить, да и овощи пока выберешь. Как насчет того, чтобы завтра на пикник съездить? В городе толкаться не хочу – шумно будет. А за городом у нас есть место, мы своей компанией соберемся. Одежду я дам.

Я только кивала, понимая, что отказываться бессмысленно. На пикник – так на пикник.

Парикмахером оказалась женщина лет пятидесяти, по случаю воскресенья согласившаяся принять нас дома. Вскоре я поняла, что Света знакома с ней еще со школы, поэтому как постоянная клиентка пользуется дополнительными правами. Женщина усадила меня в кресло, посмотрела мои темные легкие волосы и обернулась к Свете:

– Она права, кроме каре никакая другая прическа ей не пойдет. Нужно только немного подравнять, а то волосы уже отросли. Ната, вы согласны?

Через двадцать минут я, освободившись, смотрела журналы, а парикмахер колдовала над головой Светланы, обсуждая с ней какие-то известные им обеим дела общих знакомых. Еще через сорок минут Света, с почти не изменившейся прической, встала из кресла.

– Спасибо! Удачи! Через месяц увидимся. Ната, пойдем, нам по пути в парфюмерный надо.

Магазин оказался «по пути» километрах в двух от парикмахера, в противоположную от дома сторону. Небольшой, в том же самом старомодном стиле, к которому я уже начала привыкать, и с огромным ассортиментом русской косметики и духов! Такого я точно не ожидала.

– Выбирай! – Светлана профессионально зарылась в коробочки, тюбики, баночки и все остальное.

Я же смотрела вокруг, чувствуя себя клоуном-новобранцем. Выбирать из этого? Жирные тени, румяна, невероятно яркие помады – это точно был театральный грим. У мамы в старой косметичке, распотрошенной мной в раннем дошкольном возрасте, такого не было, точно помню. Все же попыталась что-то подобрать и с удивлением обнаружила небольшие баночки с почти бесцветным нежно-розовым блеском для губ, еще что-то подобное. Отложила, прикинув, что на год мне точно хватит, и пошла смотреть духи. А вот с ними все вышло совершенно иначе! На моей родине духов теперь не продают, только всякие парфюмерные и туалетные воды, относящиеся к духам как вода к водке. А тут стояли крохотные флакончики с густой маслянистой жидкостью, которая пахла так, что, наверное, и за месяц не выветрится. Не сильные, но очень стойкие ароматы, и в основном приятные, хотя подчас слишком резкие – для женщин в возрасте. Вспомнив мамины рассказы, взяла крохотный флакончик фабрики «Северное сияние» – с холодным, легким ароматом весенних цветов.

– Подобрала? Ты что, эту дешевку взяла? Это же детское!

Светлана смотрела на блеск для губ как на выдаваемый за бриллиант кусок стекла. Я, улыбнувшись, подошла к стоявшему на прилавке зеркалу и, благо что уже заплатила за все, слегка тронула губы этим блеском, едва касаясь кожи, провела коричневым карандашом по бровям. Обернулась к Свете.

– Ничего себе! И не изменилась совсем, и сразу видно, что косметикой пользуешься. Согласна, пойдет! Идем за продуктами! – Она быстрым шагом направилась к выходу из магазина.

– Света, постой! – Я еле ее догнала. – Давай на автобусе доедем?

– Но тут всего три километра… Хорошо, поехали! – Все же согласилась она, наверное поняв, что я стану ее тормозить, – угнаться за ней было невозможно.

Но проехали мы не так уж и много, потому что Света решила показать мне все ближайшие продуктовые магазины, кулинарии и кафе. Знаете, мне тогда очень забавно было видеть витрины, оформленные «пирамидами» из банок, муляжами овощей и фруктов, а потом, в самом магазине, расплачиваться, просто набирая код на экранчике кассы. И весы были электронные, удобнее, чем наши, и табло на ручках тележек – на какую сумму набрали товара. Я тогда впервые подумала, что мир, в который я попала, взял только лучшее. Ну, мне тогда так показалось, и даже смешная косметика не помешала прийти к такому выводу.

– Ну что, идем в кафе? – Света запихнула в большую морозилку купленные эскалопы и пельмени. – Этого на неделю хватит, но сейчас с готовкой возиться не хочу. Пойдем!

Я поплелась следом, радуясь, что надела джинсы и полукеды. А она шла в легком платье и туфлях-лодочках на каблучке, но, казалось, совсем не чувствовала, что уже пять часов на ногах. Она вообще человек? Не удивлюсь, если здесь каких-нибудь андроидов или киборгов придумали. Ой, мои ноги!

В кафе Светлана заказала нам обеим борщ, но со вторым я настояла на собственном выборе и ела не котлеты с салатом (она, кажется, эти котлеты могла есть на завтрак, обед и ужин), а гречку с бефстрогановом. Ну хоть наелась – вкусно все оказалось. А к чаю были «школьные» пирожные. Мне не понравились.

Вечером начались сборы на пикник, заключавшиеся в выуживании с антресолей спортивных костюмов, сумки, каких-то старых покрывал, ну и подготовке «тормозка», состоявшего из хлеба, колбасы, овощей на салат (в этот раз – свежих), да и все, наверное. Мне это показалось несколько маловато, поэтому я, хотя уже еле стояла на ногах от усталости, предложила сходить в магазин, докупить продуктов. Светлана отмахнулась:

– Зачем? Все нормально.

Я все же пошла, объяснив «прогулку» тем, что «надо привыкать к местной жизни». Благо, магазин находился недалеко, работал до восьми вечера и отличался вполне приличным ассортиментом. Вернулась нагруженная печеньем, сыром, как твердым, так и плавленым, в баночках – на бутерброды хорошо мазать, надеюсь, – ну и разной «мелочью» вроде шпрот, конфет и крохотной пачечки легендарного на моей родине чая «со слоном». У меня не пропадало ощущение: «Я – Алиса Селезнева», но вот в какую сторону? Из будущего в прошлое, или наоборот? Пока шла, обратила внимание, что все бордюры покрашены светящейся краской, как и «зебры» на пешеходных переходах, а свет в холле, еле горевший, как показалось мне с улицы, плавно зажегся, когда я вошла в дом, и столь же плавно потух, стоило мне зайти в лифт.

– Прогулялась? – Света уже вымылась и собиралась ложиться спать. – Зачем все это купила? Обратно ведь тащить придется. Ну как знаешь!

Я уложила продукты и тоже свалилась спать, мечтая о послезавтрашнем дне, когда моя хозяйка уедет на работу.

* * *

– Подъем! – Светлана была бодра и свежа, как горная речка. – Завтракать! Уже все приготовила.

Ага, приготовила, яйца вкрутую и по куску хлеба на нос, ну еще чай.

– Ешь, сейчас за нами заедут. – Она быстро, но старательно дожевывала третье яйцо, пока я боролась с вторым: не люблю яйца вкрутую, тем более на завтрак.

Когда я допивала чай, заставляя себя забыть вкус переваренного желтка, в дверь позвонили: такая мелодичная трель, наверное, какая-то песня, но совсем мне незнакомая. Света вскочила, кинулась к двери, и из прихожей вскоре раздался веселый мужской голос:

– Привет, Фотончик! Собрана?

– Доброе утро, Поп! Обе готовы, держи сумки.

– Обе? Ах да, твоя гостья. Спускайтесь, едем!

– Ната!

– Иду! – Я все же успела ополоснуть чашки и выбежала из квартиры.

Внизу нас ждал УАЗ-«буханка», но не ветхий и раздолбанный, какие еще колесят в моем мире, а новый, явно современной модели, только что внешний вид прежним оставили. В салоне оказались очень удобные кресла, мини-холодильник, ну а приборная панель свидетельствовала об очень хорошей электронике вроде «бортового компьютера» – это, кажется, так называется?

– Сели? Тогда едем!

За рулем сидел худой рыжеватый парень, рядом с ним, на пассажирском месте, – крепкий, спортивного вида спутник с короткими темными волосами, а в салоне – девушка, не очень высокая, круглолицая и кудрявая.

– Фотончик! Привет! Рада, что ты наконец выбралась. Жаль, остальные в командировке. А это твоя гостья?

– Привет, Кью! Это Ната. Ната, это Кудряшка, или Кью, если коротко. Не удивляйся, мы привыкли к прозвищам, так удобнее.

Я сидела у окна, слушая совершенно непонятный мне разговор, и смотрела на проплывавший мимо пейзаж, очень похожий на тот, из моего мира: холмы, поля, лесополосы, деревни. Только что дороги лучше, лесополосы ухоженнее, деревни богаче. Не в том смысле, что особняки, а в том, что не виднелось ветхих или заброшенных домов, все выглядело обжитым, обихоженным, чистым. И еще одно отличие: то и дело за деревьями мелькали белые здания ферм, небольших школ, а то и силосные башни и элеваторы, а на зеленых лугах виднелись пестрые стада коров. Как-то странно все будто и не в России. И верно, это – не моя Россия. А жаль.

– Приехали! – Водитель остановил машину на опушке соснового бора. – Выгружаемся!

Вскоре на молодой травке уже были расстелены покрывала, на вытащенном из-за сидений «уазика» листе фанеры высились груды продуктов – кто что взял, – а оба парня возились с костром.

– Фо, ты наконец доросла до того, чтобы продукты покупать? – обернулся к Свете парень лет тридцати на вид, сидевший до этого рядом с водителем. – Даже шпроты взяла!

– Это не я, а Ната. – Света лежала на покрывале, жмурясь от утреннего солнца. – Теперь придется обратно тащить.

– Ната?

Парни и Кью переглянулись, девушка кивнула мне:

– Идем бутерброды делать, пока они тут огонь добывают. Хорошо еще, не трением.

– Не ворчи, – обернулся к ней тот, кто вел машину, – а познакомь нас. Фотон, как обычно, считает, что свои обязанности выполнила.

Кью потянула меня к парням.

– Поп, – улыбнулся темноволосый. – Вообще-то Василий, но зови Попом.

– Почему?

– Потому что Попов, – объяснил его спутник. – А я – Лот, муж этой вот кудрявицы.

– Лот? – Я удивилась: парень был немногим выше меня, и на морской лот ну никак не походил, на ветхозаветного же «праведника» – тем более, хотя бы потому, что был молод, весел и, кажется, при случае за словом в карман не лез.

– Это от «Ланселота», – расхохотался он, глядя на мое лицо, – люблю обувь этой фирмы, вот и привязалось, но уж больно длинно и пафосно, а «Ланс» – глупо как-то звучит, на мой взгляд. Так что оставили только «Лот». Фотон, ты хлеб жареный будешь? Тогда иди ветки на шампуры резать.

– Иду! – Света вскочила, полезла в свою сумку.

Я уточнила:

– Почему Фотон?

– Потому что не остановишь, – улыбнулся Лот.

– Не выдумывай! – Она достала перочинный нож. – Потому что нельзя бабкам доверять получение свидетельства о рождении. Сказали моей: «Светлана», а она в загсе вместо этого «Фотинья» выдала. Мол, по святцам так правильно. Как исполнилось шестнадцать, сразу имя поменяла! А толку? Все равно Фо приклеилось.

– А тебя как полностью зовут? – обернулась ко мне Кью.

– Натаниэлла, – вздохнула я. – Бабушка настояла.

– Еще одна жертва старшего поколения, – рассмеялась Света-Фотон и ушла срезать тальник для шампуров.

Вскоре мы уже ели обжаренный на прутьях хлеб, подрумяненную ветчину, пили заваренный в котелке чай и болтали. Лота на самом деле звали Лешкой, его жену Кью – Катей, но они на свои официальные имена не очень реагировали: «Так к нам начальство обращается или родственники, когда им что-то нужно».

День прошел весело, но бестолково, и я так и не поняла, что это за государственный праздник в конце мая? Да и вообще о стране они не говорили, а травили байки о себе и общих знакомых. Кроме болтовни мы обшарили бор, наткнулись на сонного ужа, которого «случайно» подсунули мне (я, вместо того чтобы верещать, вздохнула и осторожно отнесла его с тропинки – чтобы не затоптал никто), поспорили о лечебных свойствах сосновой хвои и смолы, а потом и о гастрономических – сосновой коры. В результате меня заставили показать, как именно есть эту самую кору. Я с удовольствием показала, потому что давно уже не лакомилась этим внутренним тонким нежным слоем, немного похожим по виду на желе. Они не поверили, попробовали сами, и признали, что «это вполне съедобно, хотя вишневая смолка лучше».

Потом они четверо гоняли мяч, играя во что-то вроде волейбола, а я делала вид, что «болею» за Фо, хотя на самом деле хотела, чтобы выиграл Лот: задиристый парень был самым заметным из этой четверки. Потом все устали, проголодались и съели все запасы продуктов, так что не то что обратно что-то везти – даже мало оказалось!

– Ната, ты же теперь в нашей конторе будешь? – Поп подбирал куском хлеба масло из банки от шпрот. – Тогда принимаем в свою компанию. Каптенармусом.

– Посмотрим. – Я пила ароматный чай со свежими малиновыми листочками и не верила, что только несколько дней назад смотрела на тоскливый недозимний пейзаж за окном.

– Верно, спешить некуда, – вздохнул Поп, но Фотон, что-то читавшая в своем телефоне, подскочила:

– Вот как раз есть куда. Наши из командировки возвращаются, мне в ночь на работу.

– Собираемся!

Лот с Кью тоже подхватились, Поп вздохнул еще раз и медленно встал, всем своим видом говоря: «Так хорошо сидели», но потом, столь же неторопливо двигаясь, в две минуты собрал весь мусор, сложил покрывала, поставил за кресла фанеру-«дастархан», а потом еще ждал, пока мы запихнем в сумки всякую мелочевку. Под конец он, выудив из травы перочинный нож, демонстративно сунул его Фо в карман штанов, шлепнув ее по «пятой точке»:

– Не бросай оружие!

– Ай! – Она, ловко увернувшись от второго шлепка, сделала подсечку, он подпрыгнул, как-то незаметно зашел ей за спину и, обхватив за талию, потянул к машине.

– Поп, хватит! – Она смеялась и дергалась.

– На работе некоторые сегодня должны быть отдохнувшими! – Он подождал, пока мы с Кью устроимся на своих местах, и запрыгнул в машину. – Поехали!

Возвращались мы по другой дороге, как объяснил Лот, чтобы объехать пробки в центре города, но все равно добрались до дома только через два часа.

– Чего это наши в праздник в дорогу собрались? – проворчал Поп.

– Не наши, а руководство Кубанского отделения, там посчитали, что билеты на сегодня дешевле выйдут. – Света была все так же бодра, но уже несколько отрешенно-собранна, думая о предстоящей работе. – Лот, ты можешь заехать за нами в девять вечера? Они сюда с вокзала пехом дойдут, а вот в контору…

– Попробую. – Он взглянул на табло часов перед рулем. – Сейчас пять, до дома минут за сорок доберемся, а к вам уже часа полтора ехать придется – все на салют вылезут смотреть. Хоть переодеться и поужинать успею.

– Фотон, ты моего мужа эксплуатируешь! – наигранно рассердилась Кью.

– Не я. Наших в конторе ждали завтра, сейчас там только дежурные, не их же дергать. А медосмотр отменить нельзя.

– Ладно вам бодаться, выгружайтесь. – Поп выпрыгнул из машины, подхватил сразу две сумки, а потом, чуть шутливо, и меня. Я дернулась, и он сразу поставил меня на землю:

– Прости, неудачная шутка. Хотя я тебя уже носил, в той лаборатории. Не узнала?

Я удивленно уставилась на него:

– Нет. Я тогда ничего толком не запомнила.

– Главное ты запомнила. Пошли, скоро наши приедут. – Он открыл дверь подъезда. – Лот, Кью, до завтра!

Мы только успели ополоснуться, я, пока Фо мылась и переодевалась, поставила воду на макароны, как в дверь позвонили. Света кинулась открывать:

– Хаук, привет! Пол, Сол, входите. А Лаки где?

– Завтра приедет, – раздался усталый веселый голос.

– И как это называется? – Фотон возмутилась. – Мне с ним отдельно работать?

– Чего ты за него тревожишься? Влюбилась, что ли?

– Да, влюбилась! В гору отчетов и несколько суток работы! Сейчас в кафе, а потом за нами Лот приедет.

– Никакого кафе! – Я, осмелев за этот день, выглянула из кухни. – Вода закипела, через десять минут у вас будут макароны с сосисками и луковой зажаркой.

– Здравствуйте… – Все три парня, как раз собиравшиеся выйти из прихожей и немного застрявшие в дверях, растерялись. Фо – тоже, но все же сообразила:

– Это Ната, она… после того эксперимента пока гостит у меня. А это Хаук, Пол и Сол. Ты серьезно про макароны?

– Абсолютно!

Мне можно было не отвечать, потому что на сковороде громко зашкворчало сливочное масло. Я кинулась на кухню, куда вскоре подтянулись вновь прибывшие. Пока я готовила, они представились более нормально, сразу объясняя свои прозвища.

– Хаук. – Высокий, круглолицый, рыжий и чуть кудрявый парень протянул широкую ладонь. – Саша Ястребицкий.

– Пол. – Его спутник, худой и чернявый, плюхнулся на стул у окна. – Дима Поленов.

– Сол. – Полноватый и довольно рыхлый белобрысый парень сел у входа. – Ваня Солнцев.

– Как съездили? – Фо стояла в дверях, опираясь спиной о косяк. – При Нате можете говорить, она принята на работу.

– Обычно съездили. – Хаук сидел вроде как во главе стола. – Результатов много, но все проходные, крутить можно и так, и сяк. Лаки уверен, что они разрабатывают новую установку, но где ее соберут и каков будет результат – неизвестно. Остался там на день, чтобы перепроверить данные их датчиков. Но там все обычно, уверяю.

– Да кто спорит? – пожал плечами Пол. – Все ведь перепроверили – тихо. Просто ты знаешь Лаки.

Я, слушая их разговор, все же следила за плитой, и теперь поставила перед всеми по тарелке:

– Держите. Помидоры порежьте только, я не успела.

– Давай нож. – Хаук встал, потянулся за разделочной доской, и я поняла, что он намного выше, чем кажется. Парень быстро накрошил помидоры, ссыпал в миску. – Сама садись ужинать; парни, двигайтесь!

Я села в освобожденный для меня уголок, взяла вилку и с удивлением замерла, глядя, как трое парней расправляются с ужином. Надо было готовить раза в три больше, они же голодные как волки.

– Спасибо, Нат, чай не нужно. Фо, прости, но пора работать.

Света вскочила как заведенная:

– У меня все готово, сейчас только Нате все объясню. В общем, так. Как пользоваться домофоном, ты знаешь, телефон под рукой, кухню освоила, магазины я тебе показала. Если кто из соседей будет спрашивать, кто ты, – скажешь, что гостишь у меня, и все. Кому надо и так о тебе знают, остальным это незачем. Мне никто звонить не может. Телевизоры в твоем распоряжении. Вернусь завтра вечером, точно не могу сказать, но не раньше шести. Не скучай! О, Лот приехал.

Они выбежали из квартиры, и я осталась одна. Вздохнула, радуясь возможности просто свалиться и отдохнуть, и… взялась убирать на кухне. Света, как я уже поняла, не очень любила тратить время на домашние дела, но решила эту проблему не отказом от оных, а оптимизацией: на кухне не виднелось никаких безделушек, красивых и редко используемых чашек-блюдец, мебель спроектирована так, чтобы под ней не требовалось убирать, полки были закрыты от жира и копоти, незаметно накапливающихся в любой кухне. Пол из хорошего линолеума не впитывал грязь и в то же время не грозил превращением упавшей тарелки в фейерверк осколков. На кухне явно убирали не очень часто, но больше и не требовалось, особенно учитывая, как хозяйка готовит. А, кстати, как? Надо посмотреть, какие у нее запасы, а то она ведь завтра голодная придет.

В шкафчике обнаружились коробки с крупами, в холодильнике – только полуфабрикаты. Негусто. Я, подумав, составила список необходимого, потому что готовые котлеты уже стояли мне поперек горла, а супа в этой квартире, кажется, совсем не варили, просто из-за отсутствия времени и наличия хорошей столовой на работе. Но, судя по поведению ее коллег-друзей, на кухне они бывают часто, и не только чай пьют, но и готовят сами – вон Хаук доску не глядя взял. Так что готовить мне желательно с запасом.

Составив список, я все же доползла до своего дивана и пообещала себе спать до девяти утра! Жаль, позже встать нельзя, а то не успею сделать все, что запланировала.

* * *

На завтрак у меня был кофе с сушками, и я была на седьмом небе от блаженства. Позавтракав, собралась в магазин, осмелившись надеть легкое платье и босоножки. И пошла за продуктами. В забракованном позавчера Фотончиком магазине я купила вполне приличные говяжьи косточки, молодой картофель и великолепные шампиньоны, так что часам к двум дня на плите доходил гречневый суп с грибами. Картошку я решила просто отварить, а к ней достала мороженые эскалопы, гадая, делать ли запас на нежданных гостей или нет, но решила, что после суток работы Фо придет усталая и вряд ли станет устраивать посиделки, поэтому готовить лучше только на нас.

Пока возилась на кухне, немного послушала новости, благо там тоже стоял небольшой телевизор. Но толком ничего понять не смогла, лишь то, что вчерашний праздник был Днем Воссоединения. И что это значит? Новости здесь, в отличие от моей родины, показывали всего раза три за день, политических программ и ток-шоу не было, а каналов оказалось всего два, хотя, судя по пульту, остальные Света просто отключила. Я ее поняла: дома у меня тоже телевизор по полгода не включается, видать, и она в этом мне – родственная душа. Но телевизор все же не выключила: пусть болтает, может, что-нибудь полезное узнаю.

В два часа начались местные новости, и я поняла, что этот мир не такой уж и благостный, каким мне казался. Передавали срочное сообщение о произошедшем всего полчаса назад взрыве в подземном переходе. Верно, слышался какой-то хлопок, но я, привыкшая к петардам и хлопкам автомобилей в моем мире, не обратила на него внимания. Никто при взрыве, к счастью, не погиб, но людей из перехода эвакуировали оказавшиеся рядом прохожие, некоторые из пострадавших оказались серьезно ранены, и их отправили в реанимацию. Я думала, что дальше пойдет хоть какое-то объяснение причин, но в новостях сказали только, что, по непроверенным сведениям, взрыв мог являться попыткой убрать кого-то из противников «исконников». Я ничего не поняла и пошла выносить мусор: мусоропровод находился, как обычно, на пол-этажа ниже квартиры, а накопившиеся еще с вечера очистки начали подванивать.

Выкинув мусор, уже собиралась вернуться в квартиру, но услышала шум на пролет ниже и решила глянуть, что там такое. У двери в квартиру стоял парень с большой спортивной сумкой на плече. Я бы не обратила на него внимания, но его одежда выглядела настолько закопченной, а кое-где и порванной, что одно из двух: или он бомж, случайно попавший в этот дом, или оказался на месте того взрыва, о котором говорили по телевизору. Все же, скорее, второе, потому что парень держал ключи от квартиры, а они в этом доме были с секретом, запоминая отпечатки пальцев тех, кто имел право ими пользоваться. Но двигался парень очень медленно и никак не мог попасть в скважину замка. Я, набравшись смелости, спустилась:

– Вам помочь?

– А? – Он, с трудом подняв голову, взглянул на меня до невозможности усталыми глазами, но вряд ли разглядел, кто перед ним. – Нет, спасибо.

Все же я подошла, взяла его руку – до ключа дотрагиваться было нельзя – и направила ключ в замочную скважину. Парень кивнул:

– Спасибо. Двое суток не спал, устал.

– Вызвать врача? – Я смотрела на его порванную одежду. Крови вроде нет.

– Нет, я не пострадал, – ответил он четко, перешагнул порог квартиры и тут же упал, так и не встав.

Я испугалась, что ему плохо, но он просто уснул. Я не врач, но понять это смогла: он улыбнулся во сне, повернувшись поудобнее. И что делать? Оставить его одного в квартире и просто уйти? Тогда дверь будет открыта – замки здесь слишком уж хитрые. Позвонить Свете? Постучать к соседям? Но, как я поняла, соседи работают там же, где и Фо, а значит, сейчас их дома нет, Света же занята под завязку, и дергать ее нельзя. Я заглянула в комнату, забрав диванную подушку, вернулась обратно в коридор и подложила ее под голову парня. Потом зашла на кухню, почему сама не знаю, и поняла, что еды в этой квартире нет, по крайней мере, готовой еды. На плите стояли только обычный чайник и чистая кастрюлька. Подумав, поднялась к себе и, налив в кастрюлю свежего супа, отнесла вниз, оставив рядом записку: «Суп свежий, приятного аппетита». Знаете, у себя на родине я бы вряд ли так сделала, но за прошедшие дни поняла, что здесь люди немного другие, не столь разобщенные, что ли. Подложив сложенную бумажку, прикрыла дверь, стараясь, чтобы бумаги не было видно. Вот так – и дверь закрыта, и с замком проблем нет.

Вечером вернулась Фо, усталая, но столь же быстро двигавшаяся.

– Привет! Свари макарон, хорошо? И котлеты в микроволновку сунь.

– Иди в душ и садись за стол, – улыбнулась я. – Ты же сказала вчера, во сколько примерно вернешься, так что все готово.

Она вскоре вышла на кухню, уже искупавшаяся, с мокрыми волосами, и остановилась:

– Это все мне? Но из чего? У меня этого не было.

– Было, садись. – Я налила ей супа. Вскоре и он, и эскалопы с картошкой и салатом были съедены, и Фо, уже засыпая, кивнула:

– Спасибо, спасла. Времени на обед не оставалось. Пойду спать. Завтра еще Лаки обследовать, с ним замаюсь. Уползла.

Я убрала посуду и тоже пошла спать, оставив записку, что на меня завтрак готовить не нужно, только кипяток на кофе, который я намешаю сама.

* * *

Утром неизменно бодрая Света растолкала меня на завтрак:

– Вставай, день проспишь! Кофе готов.

– Угу. – Я, уже ожидавшая раннего подъема, выползла на кухню, достала из хлебницы медовое пирожное и села к столу. Фо удивленно посмотрела на мой завтрак:

– Тебе так нравится?

– Не очень, надо будет подобрать себе какое-то печенье, но яйца с утра я есть не могу, и такие бутерброды – тоже.

– Смотри сама. – Она взялась за здоровенный бутерброд с «докторской» колбасой. – Сегодня меня опять не будет весь день, но вечером соберутся все наши – наша команда, имею в виду. Ты всех уже видела кроме Лаки – он приехал только вчера. Если не трудно, приготовь чего-нибудь на всех, хорошо? Бутерброды, чай. Парни наверняка вина принесут, а пить без еды как-то не очень. И, пожалуйста, не выходи сегодня на улицу, вчера ЧП недалеко было.

– Я видела в новостях, – кивнула я. – Можно мне по твоим книгам пошарить?

– Конечно! Весь шкаф в твоем распоряжении. Хорошо, что ты напомнила, надо ведь тебе книги по истории принести. Спрошу у наших. Все, пора бежать.

Она умчалась, а я вернулась на диван и блаженно расслабилась. Можно с чистой совестью ничего не делать целых полдня! И еще подремать.

Все же вскоре я встала и порылась в книжном шкафу, но мало что нашла. Там оказались какие-то медицинские справочники, стопка журналов, две зачитанные книжки по домоводству: одна полувековой давности, вторая относительно новая, но тоже растрепанная, – и несколько разнокалиберных томиков художественной литературы, от Пушкина до какого-то современного дамского романа. Подумав, взяла подарочное издание «Джен Эйр». Акварельные иллюстрации великолепно подходили к несколько морализаторскому, но довольно интересному из-за описаний бытовых мелочей и старинных нравов роману, поэтому оторвалась я от книги только к обеду и спохватилась: нужно готовить что-то на ужин! Полезла в морозилку, пытаясь сообразить, что делать, но ничего, кроме полуфабрикатов, не нашла и все же сбегала в знакомый уже магазин.

В семь вечера, когда я уже все давным-давно приготовила, появилась вся компания, в том числе и тот самый Лаки, о котором они говорили. Парень, уже отмывшийся и приведший себя в порядок (я ведь и так поняла, что именно он это вчера и был), протянул руку:

– Лаки, или Аркадий Счастливцев.

Имя ему не подходило, не знаю, почему. Не то чтобы он выглядел неудачником или еще что-то подобное, просто возникало ощущение какой-то искусственности, тем более такое вот сочетание – Счастливый Счастливцев. Довольно высокий, худощавый и темно-русый парень, на вид моложе остальных, в рубашке-поло с забавными для меня остренькими уголками воротничка и простых джинсах, казался немного иным, но отличие было почти неуловимо. Я не стала зацикливаться на этом и тоже протянула руку, представившись:

– Ната.

– Ты не Ната, а Сплюшка. Наверняка до полудня спала, – добродушно заметила Фотончик.

Если бы не традиция этих людей давать друг другу прозвища, фраза звучала бы оскорбительно, но именно в этом случае – просто «принятием в свои». Я улыбнулась, показывая, что намек поняла и от нового прозвища не отказываюсь, и спросила:

– Где ужинать будем? На кухне для всех места мало.

– Тащи бутербр…

Фо замолкла на полуслове. На кухонном столе стояли блюдо с пловом, вернее его имитацией – рис с овощами, обложенный золотистыми обжаренными ребрышками, – и бисквитный торт. Света обернулась, услышав хмыканье Попа, и распорядилась:

– Принесите стол из кладовки.

Вскоре в зале стоял раздвижной стол, и все весело болтали, уплетая и мою стряпню, и принесенные с собой колбасы, сыр и много чего еще. Я угадала: кроме вина они купили и водку, хотя пили ее не все, так что горячее жирное мясо оказалось весьма кстати.

– Ну как, Лаки, проверил все? – Пол смотрел на коллегу веселыми, слегка осоловевшими глазами: они с Солом, да и Лот, уже несколько раз отметили застолье водочкой, хотя и из небольших рюмок. – Нет ничего! Я же тебе это говорил уже!

– Проверил, хорошая техника. – Лаки догрызал ребрышко, запивая его красным вином. – Нам такую тоже нужно будет заказать. Но, сами знаете, она не может замерить все характеристики.

– Не начинайте опять! – Кью тоже потягивала сухое вино. – Хаук, они так всю поездку спорили?

– Нет, еще и работали, – усмехнулся Хаук.

– Ну что вы за люди?! Только о работе и говорите! До сих пор не пойму, как я умудрилась Лота охомутать?

– Кто кого – это еще вопрос. – Лот развалился в кресле, понемногу таская из тарелки сервелат. – Вопрос не в работе, а во взглядах на вас, женщин.

– И в чем разница? – Фо тоже выпила немного водки, которая подействовала на нее как успокоительное: Фотончик теперь была расслабленна, движения стали более плавными.

– В том, что работа меня везде найдет, а за Кью пришлось побегать. – Лот усмехнулся. – Инстинкт охотника. А некоторые бегают за дополнительной работой, и Лаки – впереди.

– Да он просто ищет свою ровню, – хмыкнул уже совсем размякший Сол: на него алкоголь действовал сильнее всего. – И землячку. Вот и мотается по стране как ужаленный, а была б его воля, по миру мотался бы. Лаки, ведь так?

– Считай, как хочешь. – Тот пожал плечами.

Я оглядела стол: плов съели весь, тарелки с нарезками полупустые, но чай нести еще рано. Или уже поздно? Хозяйка дома просто отдыхает после работы, трое из шести парней осоловели, Кью явно не хочет заниматься уборкой. Пришлось вставать и самой убирать грязную посуду, благо что мыть не надо – мойка ведь есть. Хаук и Лаки тоже встали, чтобы помочь мне, а Поп остался сидеть: он был трезв, но шевелиться, по всей видимости, совсем не хотел.

– Так что выяснил? – Хаук, поставив стопку тарелок, обернулся к Лаки. – Ведь что-то есть?

– Только повышенный фон, как у нас и в Москве. – Лаки очистил от крошек блюдо из-под риса, поставил в мойку. – Такие же результаты приходят из Дебрянска, Саратова, Вологды. Фон не выше максимально допустимого. Да кому я говорю? Сам все лучше меня знаешь.

– Знаю. Что ты сам думаешь?

– Готовят что-то. С Ильгизом говорил, он тоже этого ждет. Но где?

Я очищала тарелки, ставила их в мойку, и слушала, ничего не понимая. Хаук обернулся:

– Прости, Ната, опять о работе. Спасибо за ужин. Давай чашки отнесу.

– И водку у друзей-товарищей забери, а то их уже развезло. – Лаки перекладывал нарезку в одну тарелку. – Мне они бутылку не отдадут.

– Заберу. Они скоро успокоятся, десятый час уже. Или Фо не выдержит и всех выгонит.

– Или они пойдут добирать свое без нас. – Лаки усмехнулся. – Анализировать ситуацию. Как в тот раз. Ната, торт с чем? С вареньем? Жаль. В следующий раз им что-то с масляным кремом нужно – не так водка действует. Неси торт, а я мойку включу и чай захвачу.

Чайный стол вышел поспокойнее. Фо и Кью тихо беседовали, листая журнал, и несколько раз пытались привлечь и меня, но мне сейчас это было не интересно. Лаки, Хаук и Поп обсуждали что-то непонятное, Пол, Сол и Лот налегали на выпечку – и на мой торт, и на принесенные ими пирожные, – пытаясь травить байки, чтобы развлечь меня, но я их рассказов не понимала и только вежливо улыбалась. Потом Кью подняла голову от журнала:

– Поп, приютишь нас с Лотом на ночь? Чтобы до дома не ехать, я его не дотащу.

– Зачем Поп? – Удивился Сол. – Мы с Полом еще посидим, поболтаем у него, а вы ко мне идите.

– Вот и отлично! – Фотончик встала. – Пол-одиннадцатого, пора разбегаться. У некоторых, в отличие от вас, выпивох, завтра рабочий день. Хаук, прости, не о тебе речь.

– Согласен, Фо. – Он переглянулся с Лаки, ведь только недавно они говорили, что Света не выдержит и всех выгонит. – Я завтра тоже с утра в контору съезжу, отчет сдам, так что и мне пора на боковую. Помогайте убирать со стола. Э, нет, Пол, Сол, не вы, иначе опять на сервиз скидываться придется. Кью, помогай, нечего о тряпках болтать, успеешь еще. Фо, Ната, сидите!

Мы все же встали: Света на самом деле беспокоилась за очень красивый сервиз, судя по маркировке – Ломоносовского завода, – ну а мне было стыдно сидеть, когда хозяйка и гости работают. Пока убирали, Фо вспомнила:

– Лаки, у тебя же есть учебник по истории? Можешь Нате дать? Она ничего еще не знает.

– Дам, – кивнул он. – Могу и сам объяснить, а то твои способности к пересказу всем известны. Завтра у меня выходной, поэтому могу и город показать. Ната, ты согласна?

– Да, только если не весь город пешком обходить. – Я с ужасом представила себе эту перспективу.

Лаки рассмеялся:

– Я не Фо, это она КМС[1] по спортивной ходьбе и лыжам. Тогда завтра в десять утра, подойдет?

– Вполне. – Я согласно кивнула, а Кью улыбнулась:

– Самый лучший вариант, чтобы все Лаки объяснил. Фо, ты специально его возвращения ждала?

– Я и так все основное объяснила. – Света зевнула. – Вы выметаться будете, гости дорогие?

– Будем! – Лот, пошатываясь, вытолкнул на лестничную клетку Кью, за ними вышли Пол с Солом, которых придерживал Поп, и последними – Хаук с Лаки. Фо закрыла дверь:

– Изверги! Уже одиннадцать, а я еще не сплю.

* * *

Любит Света ранние подъемы и неудобоваримые завтраки. Хорошо, я себе сушек накупила, так что яичницу с остатками колбасной нарезки не пробовала, намешав себе напитка «Колос». Фо поморщилась:

– Разве тебе это нравится?

– Да. – Я пила его с удовольствием – тоже вкус детства.

– Ну смотри сама. Я на работу, вернусь к семи. Хорошо, что Лаки тебе все объяснит, он больше всех нас знает, по опыту. Я ушла!

Я проводила Фотончика, убрала посуду из мойки, загрузила туда чайный сервиз, так и стоявший с вечера, и задумалась: вчера насорили в зале, надо убрать, но ни веника, ни пылесоса я не нашла. Пришлось оставить все как есть.

Ровно в десять утра в дверь позвонил Лаки:

– Привет. Держи справочник по истории. Не передумала знакомиться с городом?

– Нет, – улыбнулась я, – но сначала вопрос: ты завтракал?

– Нет, не завтракал, нечем пока. – Он шагнул на кухню. – Так что не откажусь. Омлет?

– С остатками сыра. Держи. – Я разложила пышный золотистый омлет по тарелкам. – Дома любила его готовить, но не на завтрак.

– Фо тебя уже яйцами накормила? – Он рассмеялся. – Кью тоже жаловалась, и другие, кто у нее с ночевкой оставался, а Фотон считает, это лучшим началом утра. Но и ты ведь из яиц завтрак приготовила?

– Это уже не завтрак, я в семь позавтракала. – Я налила чай. – На вечер сварю ей пельменей, наверное. Вчера неудобно вышло, будто похвастаться хотела, показать, что я лучше хозяйки.

– Фо отлично готовит. – Он взял сушку. – Просто в последнее время не хочет, считает, что смысла нет. А так она многое умеет. Только вот не объяснять, что к чему. Человек действия. Пойдем?

Залитый летним солнцем город казался мне каким-то нереальным. С Фотоном мы его пробежали, и я мало что успела заметить, а тут мы шли не торопясь, и Лаки объяснял, что где находится.

– В центре города, около нашей конторы и еще километра на два-три от нее к северу и югу сохранилось довольно много старых домов, но в основном на центральных улицах, ну и церквей тоже. Здесь новые кварталы, они после войны все построены, а большая часть уже в последние лет двадцать, по новым технологиям. Вон там, на востоке, старый вокзал, на севере, при въезде в город, еще один, а за ним парк. Куда пойдем? В центр?

– Можно, но решай ты, мне все равно со всем знакомиться нужно.

Мы доехали до центра, потом прошлись по главной улице, центральной площади, посмотрели на собор – такой же, как у меня на родине. Лаки рассказывал, объяснял, где наиболее важные организации, как туда добраться и все в том же духе.

– Город у нас относительно небольшой, тысяч триста всего, и довольно компактный, особенно по сравнению с тем, каким был раньше. Тогда много частных домов было, но теперь люди побаиваются, большинство в новостройки переехало. Окраины – какие заброшены совсем, какие дачные, или в сады, огороды превращены. Зато польза: отдыхать есть где, да и город своими овощами и фруктами всегда обеспечен, и даже мясом – на юге птицефабрика новая. Мы тут погуляем или в парк съездим? Там сезон аттракционов начался, какое-то оборудование новое, колесо обозрения, оттуда всю округу видно.

– Поехали в парк. Он далеко?

– Нет, чуть дальше за нашим домом. К тому же там хорошие кафе, а я тебе обед должен, за суп.

Я удивленно остановилась:

– Откуда узнал? Ты тогда меня и не разглядел-то.

– Я всех соседей знаю, по крайней мере то, что такой суп никто не готовит. Значит, кто-то новый, а это можешь быть только ты. – Он улыбнулся. – Спасибо, выручила. Я с поезда уже никакой вышел: сутки работал, в дороге даже подремать не удалось, там семья с маленькими детьми ехала. А потом еще этот взрыв. Я как раз наверх шел, меня по ступенькам немного прокатило. Потом пока всех оттуда вынесли… Хорошо, девчонка какая-то за сумкой присмотрела. Так что до дома на автопилоте дошел, как дверь открыл, и не помню. Ты помогла?

– Я мусор выносила, увидела, что ты замок открыть не можешь.

– А если бы я вором оказался?

– В этом доме?

– И в такие дома посторонним попасть можно. – Он серьезно кивнул. – Но об этом позже. Пошли, пообедаем, а потом погуляем по парку.

За обедом он спрашивал уже о моем городе – похож он на их город? Я отвечала, что чем-то похож, чем-то – нет. Главное различие – мой раза в два больше по численности и в несколько раз по площади.

– У нас много частных домиков, даже почти в центре, некоторые еще дореволюционные. Много довольно богатых коттеджей. Основные здания примерно такие же и на тех же местах, но больше перестроены и в них другие организации. Главная улица немного иначе выглядит, магазинов и торговых центров раза в три, а то и в пять больше, а заводов практически не осталось. Не спрашивай почему – этого у нас в стране никто не понимает. Я никак не могу привыкнуть, что у вас все товары русские.

– Не все, мы почти треть импортируем.

Лаки доедал заварное пирожное и боролся с вылезающим из него кремом. Я, взглянув на кремовые «усы» парня, рассмеялась и протянула салфетку:

– Держи. У вас треть, а у нас даже зубочистки, и те китайские. Для меня такое количество русских товаров – фантастика побольше, чем параллельные миры, особенно учитывая, что я сейчас здесь.

Лаки доел пирожное, взглянул на меня, как раз с тоской смотревшую на карусели, и встал:

– Пошли кататься, а то у меня такое ощущение, что у вас и каруселей нет.

– Есть, но я на самом деле давно не каталась.

Мы прокатились на каруселях и колесе обозрения, а потом еще и на старых качелях-лодочках, при виде которых у меня мелькнули сразу две мысли: «Как они здесь сохранились?» и «У нас бы их запретили по технике безопасности». Но аттракцион работал, и я, взлетая вверх, снова почувствовала себя Алисой Селезневой. Только ненадолго, потому что после качелей Лаки кивнул на дальнюю аллею:

– Пойдем туда, там можно спокойно поговорить.

Мы прошлись по тропинке к деревянным мосткам на берегу большого пруда, Лаки сел на теплые доски, я, разувшись, рядом. Он стал рассказывать.

* * *

– Это было в девяносто четвертом году. Союз развалился за три года до того, затем была еще одна попытка то ли переворота, то ли дележа власти. Страну лихорадило, старики умирали с голоду, дети бросали учебу, чтобы заработать на хлеб, зарплату людям не платили месяцами, а то и годами. И руководство нескольких уральских областей решило воспользоваться случаем. Они объявили о своей независимости, попытались захватить заводы и железные дороги. Если бы это им удалось – страны бы не стало: Урал делит страну пополам, там основная тяжелая промышленность, и через него идут все дороги в Сибирь. Москва поздно спохватилась, власть ускользала из рук президента, как раз когда-то и приехавшего с Урала, и его клики, никак не желавшей прекратить драку за кусок пирога. Тогда произошел новый переворот, успешный; к власти пришли военные, но не вояки, а хорошо знающие экономику, умеющие действовать и в стране, и во внешней политике. Они ввели диктатуру, национализировали все крупные предприятия, которые к тому времени пытались захапать бандиты, и ввели войска на Урал. Против воли других государств, но тут они жестко сказали: «Это наши суверенные дела, не лезьте».

Лаки сидел, задумчиво глядя на блестевшую воду, и вспоминал:

– Это был маленький городок на Урале, живший за счет вокзала, – обслуживал железную дорогу. Его пытались захватить сепаратисты, не только уральские части, но и «добровольцы» из Сибирской республики, которую тогда финансировали США и Англия – повторялось то же самое, что и в Гражданскую войну. Городок отбивался, станция оказалась разрушена при обстреле и взрыве самодельной бомбы. Меня нашли среди обломков вокзала, я был поцарапан и без сознания. Врач осмотрел меня, сказал: «Легкая контузия, все пройдет» – и отправил во временный детский дом – туда свозили всех сирот и потеряшек. Я ничего не помнил, на все вопросы отвечал «не знаю», и меня прозвали Незнайкой. Ни документов, ни имени, я не умел даже читать и писать. Через неделю начался новый обстрел, детский дом эвакуировали в подвалы какого-то старинного здания. Взрослых было мало, они держали оборону. Ночь, зарево пожаров, и мы, те, кто постарше, несем в подвалы малышню. Одна ходка, вторая, третья. Потом снова взрыв.

Лаки вздохнул, кинул важно проплывавшему мимо и делавшему вид, будто он не попрошайка, лебедю кусок булки.

– В госпитале со мной начал работать психиатр и вскоре заявил, что у меня проблемы с развитием, что я необучаем. Ведь я не знал дней недели, не помнил ничего из прошлого – только то, что было в детском доме. Мне повезло – в госпиталь приехал ученый из Москвы. Он поговорил со мной, связался с начальством и забрал меня к себе. Усыновить не мог – возраст не позволял, – лишь опекунство удалось оформить, да и то с трудом. Он стал моим дедом. Составил программу обучения, так что школу я заканчивал уже вместе со всеми. Дед и дал мне имя, узнав, что я дважды пережил взрыв, и оба раза почти не пострадал.

– Значит, имя у тебя придуманное? – Я теперь поняла, почему оно казалось мне неподходящим для Лаки.

– Верно. И поэтому я больше привык к прозвищу – оно более настоящее. Дед не только учил и лечил меня. Он всю жизнь работал в группе ученых, занимавшейся секретной темой, потому и приехал тогда в госпиталь – узнал о моем случае. Ну а сепаратисты – с ними разобрались довольно быстро, хотя, конечно, проблемы были, да и сейчас иногда возникают. Но люди на Урале и в Сибири не хотели такой «независимости» и поддержали присланных из Москвы военных. Это не пропаганда, я ведь тогда сам там был. Людям хватило разрушенных городов, других бед, и они выступили за единую страну. В понедельник как раз отмечали годовщину – День Воссоединения. Но тогда не только война повлияла… – Он снова посмотрел на кружившего рядом с мостками лебедя. – Была другая причина, более серьезная, мировая. И именно из-за нее существует и наша контора, и другие такие филиалы.

– Какая причина? Фо ничего не говорила.

– Фо не умеет толково рассказывать. – Он ласково улыбнулся. – Я же говорю: она человек дела. Для нее верх возможностей – отчет составить, и то получается один «скелет». Но в деле надежнее ее не найти. В институте она по полевой хирургии специализировалась, говорят, одной из лучших была.

– Так какая причина? – напомнила я, думая, что в спортивную и деятельную Светлану, кажется, влюблены все парни. Это и не удивительно.

– Причина? Придется говорить о прошлом, еще довоенном – я о Великой Отечественной. Впервые это случилось летом сорок первого, как раз в ночь нападения. Произошло все недалеко отсюда, в соседней области. Там был поселок, старинный, когда-то даже городом считался, а потом его перевели «за штат»[2], и он постепенно стал превращаться в село. Но тут отменили крепостное право, начали появляться новые заводы, и один заводчик перестроил городок, сделав его чем-то вроде фабричного поселка. Что там производили, я не знаю, но завод был хоть и небольшой, но крепкий, к нему даже узкоколейку проложили. В Гражданскую его разграбили, потом начали восстанавливать, рядом детскую коммуну организовали, но жителей там все равно было меньше, чем до революции, многие дома стояли пустые. В конце тридцатых один дом купили ученые из Москвы, под дачу, и устроили в нем что-то вроде лаборатории, даже генератор привезли, чтобы от заводской электростанции не зависеть. Мы до сих пор толком не знаем, что они там делали, но результат аукается всем до сих пор.

– Какой результат? – Я кинула кусок булки лебедю, теперь явно намекавшему, что, если он не получит дани, нам мало не покажется.

– В ночь на двадцать второе июня рядом с тем городком были всполохи, похожие на северное сияние, слышался гул. Утром началась война, стало не до «природных явлений», но почти сразу же выяснилось, что и сам городок, и местность в радиусе десяти километров вокруг – исчезли. На этом месте возник лес, не совсем похожий на обычные. Исчезла узкоколейка, ремонтный стан рядом с городком, несколько деревень, детская коммуна. Ведущие к ним дороги словно обрезало стеной леса, в который никто не мог зайти: при попытке пересечь невидимую границу человек оказывался на противоположной стороне запретной территории, километрах в двадцати от места, где только что находился. И не только человек – любое живое существо.

Лаки кинул булку тому же нахальному лебедю, теперь решившему шантажировать уже его, потом шикнул на птицу, взмахнув рукой, и пернатый рэкетир с гордым видом удалился. Лаки же продолжил рассказ:

– Во время войны запретная зона оказалась на оккупированной территории. В нее бились и немцы, пытавшиеся разгадать ее секрет, – говорят, «Аненербе» там здорово отметилась, – и наши партизаны, искавшие безопасное место для лагеря. В сорок третьем году, как только область освободили, к этой закрытой зоне отправили группу ученых – собрали их со всех фронтов. Деду тогда было двадцать восемь, он ушел из аспирантуры добровольцем в первые дни войны и считался подающим надежды физиком, особенно потому что уцелел за эти годы. И его взяли в группу.

– Физик? Я думала, что он врач, – удивилась я.

– Кандидатскую по медицине он защитил уже через десятки лет после войны. К тому времени дед стал одним из руководителей института, работавшего над проблемой зоны, а тогда был простым эмэнесом. С зоной они бились десятки лет, много чего перепробовали, чтобы туда попасть, столько разных приборов изобрели. Уже в сорок девятом году у нас были радиоуправляемые вездеходы с кинокамерами, небольшие, конечно, почти игрушки, но были. На их основе потом и луноходы создавали, и многое другое. Туда они проникали без проблем, если на них или в них не было живых существ. Дед рассказывал: они специально какую-нибудь вещь, обычно стальной шарик, дрожжами обмазывали и в зону кидали. Шарик пролетал, а дрожжи телепортировались точно на противоположную сторону зоны и плюхались в миску, конечно, если ее подставить успевали. Оттуда же, из зоны, ничего нельзя было вынести, ведь даже в трухлявой щепке огромное число микроорганизмов. При попытке вытащить образцы, они телепортировались внутри зоны точно так же, как дрожжи, – снаружи. А вот если живое существо находилось в закрытом контейнере – тут уже сложнее, да и страшнее: организм пытался телепортироваться, но ему это не удавалось, и он буквально размазывался по стенкам, при этом, если оказывался достаточно крупным по отношению к контейнеру, останавливая его. Казалось, что контейнер на огромной скорости ударялся в преграду. Поэтому попытки перебросить в зону живые существа или вывезти что-то оттуда прекратили.

– И как эта история связана с вашей конторой? – Мне все это было интересно, но все же хотелось разобраться в сегодняшнем дне.

– Потерпи немного. – Лаки улыбнулся. – Зона была закрыта десятки лет, но кое-что удалось выяснить. Сохранились черновики и переписка тех ученых, что находились тогда в городке – бумаги в Москве остались. Они работали над совершенно неизученной тогда темой физики пространства и как раз собирались провести небольшой эксперимент по телепортации. Результат явно превзошел их ожидания.

Лаки усмехнулся, потом сделал вид, что замахивается, – пернатый рэкетир как раз начал новую попытку выбивания дани, но при виде резко поднятой руки со сжатым в кулаке «камнем» (на самом деле носовым платком), быстро отгреб в сторону. Лаки продолжал:

– Группа деда смогла восстановить некоторые формулы тех ученых. Если бы не слишком удачный эксперимент, они бы Нобелевскую могли получить – их теория на одном уровне с ОТО[3] Эйнштейна. Но вот такой результат: они исчезли, город тоже, вместо него – абсолютно закрытая для всего живого зона. Группа деда начала работать в этом направлении, создали два института: один у зоны, второй на Урале, подальше от крупных городов. Дед мотался между ними и как-то умудрился даже семью создать, троих детей воспитать. Так вот, группа работала, и по всем расчетам получалось, что часть поверхности нашего мира оказалась переброшена в какое-то другое место, но не на Земле, а в параллельном мире, а часть поверхности оттуда – к нам. Тогда о параллельных мирах даже фантасты не особо думали, так что фантастикой это никто не назвал. Исследователи выяснили, что из-за перемещения поверхности между мирами в зону проникнуть нельзя, только постепенно происходит слияние куска перенесенной поверхности с нашим миром, и через какое-то время та территория станет частью нашего мира и можно будет попасть туда. Расчеты оказались точными вплоть до недели, и в восьмидесятых годах люди смогли попасть в запретное место. Но к этому времени в стране уже шла перестройка, секретные институты расформировывали, ученых увольняли или отправляли на пенсию, а информацию передали всем, кто только спрашивал, да и тем, кто не спрашивал, тоже. Было много крика о «бесчеловечных опытах тоталитарного режима», ученых из группы деда начали травить журналисты и «правдолюбы». Но тут выяснилось, что подобная же зона была и в Северной Америке, только в безлюдной местности, из-за чего ее и не получалось обнаружить с воздуха или из космоса, а американцы о ней молчали, сколько могли. Мы о той зоне догадывались, они – знали о нашей. Теперь они все знали о наших исследованиях, мы же об их – ничего, только что подтвердилась теория «тени», возникающей при соприкосновении миров.

Лаки вздохнул.

– Исследования этой проблемы у нас остановили, в отличие от США – мы ведь были теперь «демократической страной». Институт на Урале закрыли, здания забросили, даже не потрудившись вывезти оборудование и архивы. А там находился целый научный городок, вскоре занятый непонятными людьми – то ли сектантами, то ли псевдоучеными, – поддерживаемыми местным руководством. Но кому тогда до этого было дело? На территорию бывшего института стали завозить огромное число генераторов, оборудование для новой электростанции и много чего еще. Финансировалось все это международной общественной организацией, официально примыкавшей к «зеленым», но по сути – чем-то вроде секты с головным офисом в США и руководством из представителей граждан нескольких стран – Европы, Японии, кое-кого с арабского Востока, ну и тех же американцев. Официально организация выступала за отказ от крупной промышленности, переход к самообеспечению и, главное, полное уничтожение крупных городов, с переселением людей «на лоно природы». Урал, особенно Северный, был им удобен, там много тихих долин, где можно устраивать свои поселения. Так они говорили.

Правда, продукцией той самой цивилизации пользовались вовсю, особенно энергетикой и вычислительной техникой.

Но требовали «возврата к исконным нормам взаимодействия с природой», отчего их у нас прозвали исконниками.

– Я слышала это слово, в новостях говорили, что именно они устроили взрыв в переходе. – Я обернулась от озера (следила за так и маячившим неподалеку лебедем).

Лаки согласно кивнул:

– Да, они. Только про их связь с взрывом – глупые слухи. Я же там был. Просто у какого-то дебила баллон с бытовым газом взорвался, счастье, пустой почти. Исконники действуют иначе, и до нападения не «светятся». Хотя они это не нападениями считают, а «попыткой восстановить равновесие в природе». Первый раз они открыто заявили о себе в конце девяносто третьего, воспользовавшись неразберихой в Москве и на Урале. В Москве как раз осада Белого Дома шла, президент с Советом власть делили, поэтому никто не обратил внимания на сообщения с Урала. Потом уже люди задумались и вызвали группу деда – всех, кто был жив и в стране.

– А что произошло?

– Исконники запустили первую установку в одном из небольших уральских поселков. Энергии им хватило всего на полчаса, потом вся округа оказалась обесточенной, но этого было достаточно, чтобы в поселке произошли «непоправимые изменения», как написали в отчете. Тот, первый, довоенный эксперимент был иным, и на самом деле при небольшой затрате энергии привел к полной замене участков поверхности, а вот этот, у исконников, как и все их последующие нападения, – к… не знаю, как это точно сказать. Это был «винегрет» из двух пространств, выглядевший как кошмарный сон: сквозь одни постройки проступали другие, улицы вели в тупики, а то и жилые комнаты, подвалы, смешались даже время суток и сезоны. От самого воздействия люди не пострадали – те места, где находился хотя бы один человек, не «выворачивало», только в нескольких метрах от него начиналась катавасия. Но аварии, сердечные приступы, помешательство, я уж не говорю про обычный шок… Через полчаса все затихло, только в некоторых местах появились или исчезли небольшие постройки – те, в которых не было людей. Да еще появились два непонятных человека в необычной одежде и совершенно без памяти. Психически они были нормальны, но сильно истощены, и ничего о себе не помнили. Это были первые… – Лаки сжал кулак. – Я оказался здесь в результате третьего «эксперимента» – подросток, ничего о себе не помнивший, не умевший читать и писать, вернее не умевший делать это на языках этого мира. Фактически я родился тогда, у меня нет детства – я его не помню, только взрывы и оборону детского дома. Дед тогда уже искал нас – таких вот параллельщиков. По госпиталям, психбольницам, детдомам. Он спас и меня, и Ильгиза. Тот оказался здесь вообще малышом, его усыновили знакомые деда, татары по национальности. Сам Ильгиз очень светловолосый, только что скулы более высокие. Его даже «белым татарчонком» прозвали, он не обижается. Ты чего?

– Вспомнила: в детстве откопала старую книжку, «Белый цыганенок» называлась, как раз о похожем, только там мальчишка в войну к цыганам попал, – улыбнулась я, думая про себя: «Как же страшно жить вот так, не зная ничего о своей родине, о своей семье, быть чужим для всех».

И Лаки как раз заговорил об этом:

– Все мы, параллельщики, генетически люди, у кое-кого уже семьи, дети от местных, но каждый – единственный представитель своей расы. И ты – тоже.

Я слушала, все больше проваливаясь в ощущение полнейшего, абсолютного одиночества. Да, вокруг были люди, и даже говорившие со мной на одном языке, но я все равно была одна, одна в целом мире. Это страшно. Все же я заставила себя очнуться – именно потому, что рядом на самом деле были люди, пусть и другой расы, но внешне-то это не определить, только по анализу ДНК. А культура и история вообще одинаковые. Чтобы не показать своего состояния, спросила, стараясь говорить так же спокойно, как и до этого:

– Если у всех параллельщиков есть отличия в ДНК, то у всех и реакция на местные вещества будет, как у меня на валерьянку?

– Нет, такое бывает редко. – Лаки улыбнулся, но, кажется, заметил мое состояние, ведь сам прошел через намного худшее. – Но всех, кого выявили, проверяют. А их немного: официально в мире один параллельщик на три-четыре миллиона человек. Неофициально, как говорил дед, их может быть и в десять раз больше, тех, кто или не опознан – к примеру, совсем маленькие дети или сошедшие с ума, – или сообразил не привлекать к себе внимания. Ну а где-нибудь в отсталых странах до сих пор учета нет, там вообще официально ни одного параллельщика не обнаружено, да и о «тенях» после нападений мы, бывает, узнаем через несколько лет, когда уже все прошло. Но у нас учет ведется, и тебе повезло, очень.

– Почему? – Я знала, что мне повезло, но он имел в виду что-то иное.

– Параллельщиков не любят, а то и боятся, некоторые вообще считают, что мы во всем виноваты. Были убийства, даже ритуальные – сект сейчас много.

– Значит, здесь все это до сих пор? А как же тогда развитая промышленность? Да и город, смотрю, спокойно живет, и в мировых новостях особо ничего не говорят.

– Промышленность… – Лаки снова улыбнулся. – Правительство, сместившее президента, выбрало нового, более толкового правителя – я уже говорил об этом. Конечно, «мировое сообщество» завопило о «возвращении тоталитаризма», но результаты нападения исконников заставили их умолкнуть. А результаты эти как раз и требуют, чтобы у нас была сильная страна, то есть вменяемая, независимая от «мирового сообщества» и не хапающая все, до чего дотянется, власть и мощная промышленность…

– Эх, поняло бы это наше руководство, – вырвалось у меня. – Прости, продолжай.

– Наиболее важные предприятия снова ушли под управление государства, хотя официально стали акционерными обществами, с контрольным пакетом именно у государства. Частникам передали право производства одежды, мебели, еды, бытовой техники, но с ограничением: приоритетной должна быть закупка сырья у местных производителей. Не знаю, как они там все организовали – я не экономист, – но удалось возродить колхозы, поднять сельское хозяйство, в то время как раз начинавшее погибать. Конечно, и фермеры у нас есть, как были единоличники раньше, в Союзе, и их довольно много. Но в основном развиваются средние и крупные предприятия, колхозы.

К этому еще и нападения исконников привели.

– Как?

– Они хотят повторить довоенный эксперимент, а в идеале – распространить эти зоны на все крупные города мира. Но сейчас ни у кого нет необходимых данных, а при наших знаниях для запуска процесса слияния пространств нужно огромное количество энергии. В маленьких городках ее столько нет – первые попытки исконников на Урале это показали. Тогда они за год штук двадцать экспериментов провели, по заказу сепаратистов – те хотели отгородиться от Европейской части такой вот границей из измененного пространства. Только энергии на это и на всей Земле не хватит, но они этого тогда не знали. И сколько бед они принесли! Каждое нападение приводит к некоторому сдвигу пространства, и чем более заметен этот сдвиг, тем сильнее эффект. В районах с плотной застройкой он есть, но захватывает целые дома, а не части: площадь многоэтажки меньше, чем частного участка, и больше вероятность, что на этой площади будут люди – без разницы, на каком этаже: тут что-то вроде проекции действует. Так что, как ни странно, многоэтажки несколько безопаснее.

– Поэтому у вас такие дома-башни? – уточнила я.

– И поэтому тоже, – кивнул Лаки. – И квартиры теперь с учетом этого проектируют. Не представляешь, как строительные фирмы рады: государство все оплачивает, полную перестройку советских типовых кварталов. Старинные дома не трогают, потому что они обычно в центре городов и меньше страдают, а новостройки все вот такие. Но это не так серьезно, если смотреть на все последствия. И даже отключение энергии не столь страшно. Я уже говорил, что начинали исконники с малых городков, но оптимальным для них оказалось действовать в городах с численностью между двумястами и полумиллионом жителей. Меньше город – нехватка энергии, больше – более компактно расположены жилые кварталы, коммуникации, легче обесточить район, да и многое другое влияет, от физики до численности милиции, к примеру. Так что под ударом такие города, как наш, ну и участки, на которые падает «тень» после эксперимента, а она может оказаться в любом месте, нам не удается пока просчитать закономерность. К тому же разработки исконников все мощнее, и пострадавшие местности некоторое время бывают заблокированы от проникновения живых существ, как та, первая зона. Представь: полгорода отделено от мира, энергия и вода есть, связь работает, а вот продукты… Теперь все страны вроде как на осадном положении: все развивают местное производство всего, что только можно. Потому что никто не знает, где будет нападение – исконники ведь не только в России действуют, в Европе и США даже больше, – и куда упадет «тень». Каждый город вынужден иметь запас на случай ЧП, а подвоз необходимых материалов должен быть налажен как можно быстрее. Тут не до экспорта, хотя и он развивается, конечно. Наше правительство довольно доходчиво объяснило это предпринимателям, они поняли. Официальная идея «выгода превыше всего» работает и сейчас, но мы смогли убедить всех, что выгода государства и человечества выше доходов одного торгаша. Когда стоит вопрос выживания, все объединяются или гибнут. Теперь соблюдается паритет: государство в обычное время не вмешивается в дела производителей – конечно, если они соблюдают закон, – не изменяет эти самые законы и налоги, но в случае ЧП все предприниматели обязаны мгновенно и бесплатно предоставить все необходимое и качественное, иначе их будут судить по законам военного времени, а бизнес уйдет государству. В других странах сейчас тоже так. Конечно, есть те, кто противится, те, кто поддерживает действия исконников, финансирует их – на коленке такую установку не собрать, на калькуляторе расчеты не сделать. Поначалу кое-какие государства даже поддерживали исконников: пошел слух, что в возникновении «теней» виновато именно наше правительство, ну или правительство США, а то и оба: новая гонка вооружений, мол. Но все это продолжалось только до тех пор, пока исконники не устроили самую большую за все время атаку, причем финансировал ее и участвовал в разработке какой-то американский сенатор, к тому же ярый противник России, сваливавший всю вину на нас, а сам бывший одним из руководителей официальной организации, которой исконники и прикрывались. Только он крупно просчитался, и удалось отследить его перечисления исконникам и переписку.

– А что за атака? – Я пыталась понять угрозы еще недавно казавшегося мне таким безопасным мира.

– Исконники собрали установку не в относительно небольшом городе, а в Чикаго. Первый и последний раз такой большой город выбрали, не учли влияния излучения от коммуникаций. Там такое началось, что до сих пор вспомнить страшно. Начались побочные эффекты, и мало того, что треть города на год в изоляции оказалась, так еще во время работы аппарата стала проявляться такая чертовщина! Дед предполагал, что это были возможные варианты настоящего и будущего, а то и прошлого, причем временно ставшие реальными варианты. Там пятнами шло: нормальные кварталы, а потом выжженная гарь, оплавленные ядерным взрывом дома, сгоревшие тела, и вскоре все исчезает. Тогда весь квартал пришлось выселить – остаточная радиация оказалась совсем не вариативной. Там много еще чего было, правда, часто это известно только со слов очевидцев, не всему верить можно. – Лаки не выдержал, поболтал босыми ногами по теплой воде. – Но удар не только по Чикаго пришелся, «тень» аккурат на Женеву попала, когда там главы государств и премьер-министры собрались. Так и сидели целый год, пока блокада не пропала.

– А чем они питались? И в Чикаго? – удивилась я. – На запасах год не высидеть.

– Тогда запасы еще никто не делал, да и на самом деле не высидишь. Огородничеством занимались, благо климат там позволяет даже по зиме кое-что выращивать. Ну в Женеве. И поставки из «большого мира». И в Чикаго так же. Неживые-то предметы через блокаду проходят, так что еду им доставляли. Не свежую, конечно, и даже не заморозки, а консервы в основном, сверхстерильные, иначе ведь никак. Тогда как раз мировая промышленность и освоила производство идеально стерильных консервов, а то бы президенты с голоду померли. Из-за одного Чикаго так бы не старались. Президентам же такое «сиденье» пошло на пользу, они ведь странами и дистанционно руководить могли, а вот так тесно пообщаться возможности больше точно не представится. – Он рассмеялся. – Когда-то в средневековье было очень долгое сидение кардиналов в конклаве, когда они не могли Папу выбрать, а тут получилось годовое «Женевское сидение» президентов. Результат сама видишь: несмотря на угрозу исконников, мы живем нормально, войны в основном затихли, пусть и не всюду, сотрудничество между государствами пошло. Поняли, что от такой угрозы в бункерах не отсидеться и морем не отгородиться. Только я подробности уже потом узнал, после госпиталя.

– После какого госпиталя? Когда тебя дед забрал? Это же вроде раньше должно было быть.

– Да, это уже намного позже было. Я школу закончил вместе со всеми, хотя только последний год в нее и ходил, до этого с дедом и его друзьями занимался. Дед хотел, чтобы я пошел на физмат, но мне ближе инженерные специальности оказались – он меня несколько раз тестировал, – и я пошел на физтех, правда не по конкурсу, потому что, хоть и сдал все нормально, баллов не добрал, а по льготе, как сирота. А когда учился на четвертом курсе, кому-то из военного руководства в голову стукнуло, что такие ребята, кто сиротами во время той войны на Урале остались и освобождение от призыва имели, просто «косят». Ну и призвали сразу всех, я даже сессию не успел сдать. Дед тогда уже очень в возрасте был, переживал, но я сказал, что все нормально, скоро вернусь, и так, наверное, даже лучше. Потом оказалось, что меня распределили на Урал. Деду уже не сообщал, чтобы не волновать.

Лаки, вздохнув, поднял ноги на мостки, потянулся за кроссовками, потом передумал.

– В учебке сначала все было нормально, мне даже понравилось, как ни странно. Но потом на соседний городок напали все еще действовавшие кое-где сепаратисты, причем очень демонстративно напали. Нас подняли по тревоге, послали охранять уже наш городок, где учебка находилась. Нам нужно было только патрулировать улицы, потому что – что еще с новобранца взять? Поэтому когда исконники включили свой прибор, мы оказались к нему ближе всех, и я полностью увидел его действие, и почувствовал тоже. Я был в составе наряда, мы во время комендантского часа патрулировали. Началась чертовщина, но не сильная, все здания на месте стояли, так что вроде терпимо. Я увидел в окне заброшенного во время войны здания свет, пошел проверить, напарник меня прикрывал. Нас тогда не всех на улицы вывели, так что наряды из двух-трех человек состояли. Ну поднялся я на второй этаж, по коридору прошел: там ободранная комната, одна бетонная коробка осталась, и груда мусора в углу – доски с пола, обломки мебели, в общем, еще с войны разруха. А в центре костерок из этих обломков и два испуганных пацана около него, а в костерке старая граната – наверное, еще во время войны ее кто-то там потерял, она намертво кольцом за гвоздь в доске зацепилась, а чека не выдернулась, пацаны ее вместе с доской в огонь и сунули, вот только что. Я успел их вышвырнуть, даже сам почти выскочил, как рвануло. Меня посекло, к счастью не сильно, только крови много потерял и сотрясение заработал. Потом оказалось, что пацаны эти – параллельщики, не знали не то что, что такое граната, а вообще ничего еще не поняли, не в себе были от страха, только костерок и смогли разжечь. Ну а я очнулся уже в госпитале, еле живой, но, что тогда поразило врачей, с почти сразу зажившими ранами, и выглядел намного младше, чем на самом деле. Только первый день меня откачивали: почему-то шло сильнейшее истощение организма, при полном заживлении всех новых и даже старых шрамов и травм. Блокада того городка держалась всего несколько дней, а потом в госпиталь ворвался дед. Он по номеру учебки смог узнать, где я, до этого я ему полный адрес не писал.

– По номеру части? А разве на конвертах город не пишут? – удивилась я.

– У нас нет, не знаю, как у вас, – хмыкнул Лаки. – В общем, приехал дед, посмотрел на меня, а я – пацан пацаном, к тому же скелет натуральный, меня с ложечки кормили, сам руку поднять не мог, будто из концлагеря. Дед на меня, на пацанов тех – они немногим лучше меня выглядели, тоже сильнейшее истощение, – посмотрел, а сделать-то ничего нельзя, это военный госпиталь, к тому же я срочник. Пацанов все же в Свердловск отправили, они потом выздоровели, сейчас уже институт закончили, оба. Ну а со мной что делать – непонятно. В Москву, в госпиталь отправлять? Повезло, тогда комиссия приехала, выяснять про нападение сепаратистов, ну и в госпиталь зашла. Генерал какой-то глянул на меня, так на всех десятиэтажным: «Какого срочник?! Он белобилетник по жизни! Комиссовать немедленно». Кажется, боялся он, что я там ласты… помру, в общем, а им отчитываться. Меня вскоре в Москву отправили, уже в гражданскую больницу. Но я быстро выкарабкивался. А пока на Урале в госпитале был, с Хауком познакомился. Он-то после института в армию пошел, полтора года уже отслужил. Их часть как раз нападение сепаратистов и отражала, он на пулю нарвался. В общем, сдружились мы с ним за эти дни. Он физмат закончил, хотел после армии в контору идти, а тут, как посмотрел все это, – тем более. Только не в Москву, а сюда вернуться. Он ведь местный, а здесь как раз филиал создавали. Меня позвал. Дед обрадовался, что я его дело продолжу, пусть и немного иначе, но все это его подкосило, и через полгода он умер. Тогда и выяснилось, что он, еще когда я школу заканчивал, завещал мне часть своей библиотеки.

Лаки взглянул на меня, ожидая какой-то реакции. Я кивнула:

– Хорошее наследство, очень.

– Ты права. Остальное свое имущество он внукам завещал, даже не детям. Те повозмущались немного, дети, имею в виду, но смирились. Меня они так полностью и не приняли, думали, что я за наследством гонюсь. Книги их немного успокоили: не библиографическая редкость ведь, ценности никакой. Я в общежитие перебрался, институт закончил и сюда приехал: на меня из местного филиала к моменту распределения персональный запрос пришел. Квартиру получил – дом как раз только построили, – стал работать. Сначала с Хауком, потом Поп появился, Пол с Солом привели Лота. Фо пришла, привела Кью. Поп сюда из милиции перевелся, Пол и Сол – аналитики, тоже с физмата, но местного. Фо – в Москве медицинский закончила. Лот – одноклассник Сола, водителем у нас работает. Кью – одноклассница Фо, училась на кондитера, устроилась к нам в буфет.

– Я думала, все вы ученые.

– Нет. Ты разочарована?

– Чем? Просто непривычно. У нас сейчас редко дружат люди «разных социальных слоев». Почему-то считается, что у них мало общего, разное образование, интересы и взгляды на мир. Хорошо, что у вас не так.

– В конторе работают разные люди, нас одно дело объединяет. Я здесь уже лет десять.

– Сколько же тебе тогда? – поразилась я, ведь он выглядел младше остальных.

– Больше, чем кажется. Я же говорил, что в госпитале выглядел как школьник. Оказалось, что прибор исконников собрали совсем рядом с госпиталем, хотя и на другой улице, но почти впритык. Излучение этих установок так влияет на всех параллельщиков: организм резко омолаживается, исчезают старые шрамы, травмы, ранения заживают за часы, даже зубы вырастают, если раньше выпали. Но это не благо, а огромное истощение организма – буквально за сутки, а то и часы. Случалось, люди погибали. Пойдем домой? Уже почти пять, а ты обещала Фо ужин приготовить. Не против немного прогуляться? Здесь не очень далеко, а ехать придется с пересадками, и до остановки идти долго.

– Пойдем. – Я встала, ноги моментально высохли на горячих досках мостков, даже ждать не потребовалось, сразу обулась.

Идти оказалось на самом деле не очень далеко, километра полтора, и действительно ближе, чем если бы топали к остановке. Только пришлось пройти через небольшое здание нового вокзала.

– Основной вокзал дальше на юго-востоке, но из-за того, что город теперь не так растянут, построили и это здание, – объяснил Лаки. – Здесь почти все службы убраны под землю, да и считается он вспомогательным, но если что – он как раз в черте блокады окажется, а это…

– Намного удобнее для доставки грузов, – кивнула я, понимая теперь несколько странную архитектуру здания: пути проходили его насквозь, не все, лишь два, явно не используемые в обычное время – через них были перекинуты пешеходные мостики.

– Да, для этого. Эти два пути как раз и рассчитаны на такой случай, а там, на улице, – обычные пути для электричек и поездов.

Мы прошли по уже знакомой мне улице, зашли в подъезд. Лаки вдруг посоветовал:

– Приготовь Фотону жареной картошки. Фо терпеть не может ее чистить, а жареную любит. Мы, когда у нее собираемся, вечно именно картошку жарим. И не сердись на Фо, если что. Характер у нее необычный, это верно, но человек она очень хороший.

– Я уже поняла. – Я остановилась у лифта. – А ты чем ужинать-то будешь?

– У меня сегодня ночное дежурство, я на работе поем, так проще. Удачи и привет Фо!

* * *

Фо вернулась в восьмом часу, очень усталая, что выражалось только в желании тут же лечь спать, а не в скорости движений.

– Обработаны результаты медосмотров, и начальству не все нравится, завтра придется опять парней гонять, особенно Лаки.

Я уже немного понимала, почему именно его, и ждала продолжения. Не ошиблась.

– Можешь послезавтра в контору приехать? Суббота, конечно, но тебе пока разницы нет, да и медосмотр нормальный пройти надо.

– Сравнить с данными Лаки, да? – Я выставила перед Фо тарелку с жареной картошкой.

– М-м-м! Лаки подсказал? Про картошку? Обожаю ее, но пока все почистишь…

– Я так с рыбой – есть люблю, а сырую видеть не могу, особенно когда живая бьется. Так что понимаю. – Я положила себе салата из свежих помидоров и огурцов.

– Тогда разделим обязанности. Я запах рыбы люблю. – Она выгребла из сковородки все себе в тарелку. – Не против?

– Согласна и про обязанности, и чтобы ты все доела. – Я рассмеялась. – Так с результатами Лаки сравнивать будешь?

– Да, с ними. Рассказал? Хорошо, а то мне уже выговор сделали, что до сих пор тебе ничего не объяснила и нормативы нашей конторы не выдала. Держи, завтра почитаешь! – Она достала из висевшей на ручке двери сумки папку с распечатками: – Тут устав, должностные инструкции и много чего еще.

– И ты все это просто в сумке несла? – Я удивилась, ведь их контора – совсем не «кружок юного физика». – Это можно выносить из здания?

– А чего тут тайного? – пожала она плечами. – Обычный устав и основные инструкции – это не тайна. К серьезным вещам у тебя допуска нет, ты только в открытой части архива работать будешь. К тому же тебя, пока ты в той комнате отдыхала, психологи из Москвы изучили, разложили на составляющие и обратно собрали. И рисунки твои, и все записи с телефона, и книги, что ты читала, – все проанализировали, да не по одному разу. Так что в перспективе тебе через несколько лет полный доступ дали бы, но ты ведь к себе должна вернуться. А у вас такие знания не нужны, а то или тебя в «дурку» отправят, или кто-нибудь попробует идею исконников перенять. Спасибо, картошка – объеденье! Я пошла отсыпаться.

* * *

На следующее утро я спохватилась и притормозила Фо у двери:

– В комнате третий день грязно, а веника я не нашла…

– Сейчас! – Она распахнула шкаф в прихожей. – Вот пылесос. Включается этой кнопкой, убирает все сам. Потом выключишь и перенесешь на кухню.

– А…

Я не успела слова сказать, как она сунула мне инструкцию:

– Держи, а я убегаю, иначе опоздаю.

Я взялась изучать брошюрку и опять удивилась. На моей родине пылесосы-автоматы до сих пор скорее игрушки для богатых, чем реальные помощники, и внимания к себе требуют столько, что легче самим все убрать, чем его включать: мебель необходимо поставить так, чтобы пылесос об нее не бился, а все небольшие вещи, вроде носков и резинок для волос, убрать с пола, иначе «чудо техники» или застопорится, не опознав, к примеру, ботинки, и не додумавшись их объехать, или засосет те же самые носки. Конечно, считается, что аккуратный человек их на полу не оставит, но… Вы лично куда их убираете? Не грязное рваное уродство, разумеется, а те носки или гольфы, которые надевали всего раз и планируете надеть утром? Правильно, под стул с одеждой – искать не нужно, и глаза не мозолят. Техника на моей родине такие вещи не опознает – мозгов у нее меньше, чем у амебы, – и пытается засосать как мусор, давясь и ломаясь. А у Фо аппаратик оказался умнее. Резинки-заколки он тоже не всегда опознавал, но когда в его память закачивали фото всякой мелочи, которая может случайно оказаться на полу, он такие вещицы различал отлично, складируя в указанном хозяином месте. Я включила небольшого клешнястого «крабика» и специально провела эксперимент, найдя в вазочке на столе пластиковые сережки, нитку бус и огрызок карандаша. «Крабик» пошевелил небольшими клешнями с видеокамерами, и на самом деле пинками оттранспортировал все к двери, а потом вернулся на место незаконченной уборки. Забавный приборчик. Пока он убирал в комнате, я взялась за принесенные мне Лаки и Фо книги и документы, хотя и не знала, что читать в первую очередь. Все же выбрала устав – это важнее, а историю потом можно почитать. Устав как устав: цели, задачи, структура, несколько процедурных моментов, но в основном отсылки на другие, уже закрытые от посторонних документы. Цели и задачи этой носившей очень длинное и совершенно невыговариваемое и незапоминаемое название (наверное, потому ее и называли просто конторой) организации, были ясны: предотвращение, а в идеале и полное исключение возможности нападений исконников, разработка методов противодействия влиянию создаваемых исконниками приборов и минимизация последствий этого влияния, а также помощь населению во время нападений, хотя в основном эта функция, как и обязанности обычной разведки – выявление групп, внедрение в них своих людей и так далее, – выполнялись совсем другими организациями. Эта же являлась именно научным учреждением, пусть неофициально и полувоенным. Полу-потому что, хотя в основном организация состояла из гражданских лиц, кое-какие военные требования соблюдались: к примеру, сдача нормативов по физподготовке и стрельбе была обязательна для всех. Ой, и для меня тоже? Тогда они рискуют погибнуть от моих «талантов» – я же, наверное, и с трех метров в мишень не попаду, а вот промахнусь «в яблочко». Но Кью, кажется, тоже особым талантом стрелка не отличается – на пикнике она вечно промахивалась по мячу, жалуясь на плохой глазомер. Так что, может, и мне не стоит пока волноваться?

Ладно, а что там со структурой этой невыговариваемой организации? Головное руководство в Москве, филиалы во всех городах с численностью жителей более ста тысяч человек, но полностью укомплектованные – только в областных центрах, а в остальных только отделы быстрого реагирования, усиленные несколькими научными сотрудниками. Плюс в некоторых из филиалов опорные лаборатории, накрывавшие всю европейскую часть и Урал своеобразной «сеткой» из вытянутых с севера на юг узких ромбов. Этот город как раз и входил в состав такого «ромба» с вершинами в Дебрянске (здесь сохранилось старинное название города) на западе, Вологде на севере, Саратове на востоке, и Кубани (так тут называли наш Краснодар) на юге. Почему этот город попал в состав «ромба», я сначала не поняла, потом сообразила: в этом «ромбе» находилась Москва, и, кроме лабораторий в углах, были дополнительные примерно в середине каждой стороны – Тверь, Пенза, Сталинград (опять же здесь сохранили старое название), ну и наш город, который, ко всему прочему, находился недалеко от границы с Украиной – пусть и не враждебным к этой России, но все же другим государством.

Полностью укомплектованные филиалы состояли из пяти отделов: научного, в котором работали физики, медики, биологи и другие ученые; технического, где разрабатывались приборы для обнаружения собираемых исконниками установок по какому-то особому фону (вот о чем тогда говорили Хаук и Лаки), и другая аппаратура; отдел быстрого реагирования; обслуживающий отдел, то есть водители, повара, ремонтники и другие, необходимые в каждой организации, люди; и, наконец, архив, номинально относившийся к научному отделу, но имевший свое руководство и состоявший из трех подотделов – библиотеки, открытой части архива и раздела секретной документации. При этом основная работа шла в смешанных группах: ученые, аналитики и инженеры разрабатывали темы совместно, а то и привлекали сотрудников из отделов быстрого реагирования и обслуживания. Видимо, и команда Хаука создана по такому принципу.

Кроме общенормативных документов в папке лежали листы, касавшиеся лично меня. Мне было очень интересно узнать, что любому выявленному параллельщику за сотрудничество с этой невыговариваемой организацией, а именно за разрешение медицинского обследования, и/или предоставление других сведений о себе, своем мире и моменте попадания в этот мир, полагалось очень даже неплохое денежное вознаграждение; там даже прейскурант указывался, в котором против большинства пунктов стояли пометки «если», «в случае», «возможна ситуация», и только рядом с медицинскими обследованиями таких пометок не было. Я прикинула список к своему случаю, и поняла, что я единственная, подпадающая почти под все пункты этого странного прейскуранта, потому что все отлично помнила о своей родине и многое могла о ней рассказать, и предоставила образцы техники и одежды своего мира, и даже то, что в списке не указывалось, – фотографии и видео. Подсчитав суммы из прейскуранта, я поняла, почему так удивлялась Фо: мне на самом деле полагалось намного больше, чем перечислили на счет.

Кроме денег каждому параллельщику предоставлялось жилье, хотя это не являлось благотворительностью, ведь так легче было наблюдать за «подопытным кроликом», да и безопаснее для общества, а то вдруг он пойдет к исконникам в поиске поддержки, поверив, что они смогут вернуть его обратно. Кроме жилья выявленным «перемещенным лицам», как их называли в документах, полагалось обучение любой специальности, какую они могут освоить, индивидуальное медицинское обслуживание (это опять же требовалось в первую очередь самому государству), а детям – неплохое денежное пособие вплоть до совершеннолетия или окончания учебы в техникуме или вузе, без разницы, жили ли они в детдоме или же имели опекунов или приемных родителей. Последний пункт добавили всего пять лет назад, значит, Лаки под него не подпадал.

Я еще раз просмотрела список льгот, прейскурант и подумала: что именно местные могут выудить из моих рассказов и записей? Фотки и видео там не очень качественные, да и глупые на взгляд постороннего: корявое дерево, старинный особнячок, или, к примеру, забавное объявление. Но им здесь необходимо все, чтобы знать, что именно ожидать при следующей атаке исконников. Стоп! А что Лаки говорил о «вариантах будущего, а то и прошлого»? О призраках уничтоженных ядерными взрывами домов, возникавших в Чикаго? Неужели это тоже где-то есть? Не хочется такого будущего, да и прошлого тоже. Нам Японии в сорок пятом хватило. Интересно, а здесь такое было? Я потянулась к справочнику – толстому тому вроде «Истории для поступающих в вузы». Так, где здесь двадцатый век? Ага, вот. Было, но только в Нагасаки – до этого погода стояла нелетная. Ну хоть эти полторы сотни тысяч человек здесь остались живы.

Ладно, а что там с моими обязанностями? Я полистала должностные инструкции и поняла, что мне предложили работу обычного библиотекаря в научной библиотеке. Подчиняться я должна была заведующей архивом, выдавать книги исключительно сотрудникам конторы, по письменному запросу начальников отделов или научных групп, работать с электронным каталогом. Интересно, а какая здесь операционная система? А то переучиваться на что-то совсем незнакомое – это сколько времени уйдет? Еще я, как и все сотрудники, была обязана пройти курсы оказания первой помощи, сдать нормативы по стрельбе из пистолета и физподготовке, и… все. Вроде ничего особо сложного, кроме этой самой стрельбы и физподготовки, но с этим разберемся позже. Конечно, еще подписка о неразглашении, но это и так подразумевается, к тому же на самом деле безопаснее для меня самой. Хотя если сотрудники живут в отдельном доме, то и так понятно, что они, а значит и я, связаны с конторой, и никакой разведки для выяснения этого вопроса не требуется.

Интересно, а сколько здесь всего сотрудников? Надо прикинуть: дом двадцатипятиэтажный, но первый этаж, кажется, не жилой, а квартиры сотрудников, насколько я поняла, только с восточной стороны, по три на этаже, значит, всего семьдесят две квартиры. Но Кью и Лот ведь не здесь живут, а где-то еще. Получается, что в конторе человек сто работают, это если всех считать, от начальства до уборщиц.

* * *

Просидев с бумагами несколько часов, я все же вспомнила про обед. Суп уже съели, нужно готовить что-то еще. В морозилке, кажется, лежали пакеты с «весенними овощами», можно супчик сварить, он как раз по погоде. А на ужин, наверное, моло咜ки пожарю – тоже видела в морозилке, целый брусок. Много и сытно, особенно с картошкой. Подозреваю, Фо не одна с работы вернется.

Я и ошиблась, и не ошиблась: Света пришла не одна, но не с уже знакомой мне компанией, а с тремя подругами.

– Привет! Познакомься, это мои одноклассницы, мы решили сегодня девичник устроить. А это Ната, она недавно из Сибири приехала. Держи.

Я подхватила бумажную коробку с тортом – то ли дань традиции, то ли экоупаковку, – и пакет еще с чем-то съестным, а также булькающим. В пакете оказались две коробки конфет и две бутылки вина. Света же, не переодеваясь, заскочила в зал и принесла оттуда бокалы:

– Как раз на пятерых.

Девичник получился довольно интересным, благо что мне говорить особо не пришлось: две подруги Фо оказались портнихами, одна – продавщицей в отделе косметики, и все три очень хотели поделиться новостями. Теперь понятно, почему Фотончик так хорошо разбирается в косметике. Все три подруги принесли с собой журналы, буклеты и прочую макулатуру из разряда «дамское счастье» и весь вечер обсуждали, что к чему, что кому идет и сколько все это будет стоить. Я уже немного знала Фо, и поняла, что ей доставляют удовольствие именно разговоры о моде, но не покупка всего и вся: гардероб у моей хозяйки был идеально продуманным и не отличался обилием вещей, скорее – их качеством. Подруги Фо на некоторое время «взяли в оборот» и меня, и я спаслась от расспросов на тему «а что у вас в городе носят», случайно заметив, что один из входивших в моду воротников похож на воротнички курсисток с картин передвижников. Этого хватило – меня приняли в «свои», признав, что в моде я разбираюсь, и больше расспросами не мучили.

* * *

Суббота, утро, традиционный ранний подъем, но теперь уже по делу – нужно было выполнять обещание (а может, обязанность?) и идти с Фо в контору, на медосмотр. К счастью, Света не стала испытывать мои силы «марш-броском», выбрав вполне устраивавший меня троллейбус, совершенно пустой по раннему времени, так что только от остановки до конторы квартала два пройти и оставалось.

В этот раз я немного лучше смогла рассмотреть и саму контору, и ее окрестности. Старинные кварталы с кирпичными доходными домами в два-три этажа, техникумом еще дореволюционной постройки (табличка на нем гласила, что раньше он был реальным училищем, в котором учился какой-то местный общественный деятель довоенного времени), трехэтажная старинная же фабрика. Света кивнула на нее:

– До развала Союза здесь делали папиросы, теперь перестроили под мебельную фабрику, они и по индивидуальному заказу хорошо работают. Как квартиру получишь, советую у них заказать, они нам скидку делают как соседям.

Территория, занимаемая конторой, на самом деле когда-то была усадьбой, а основное здание вообще считалось самым старым в городе, построенным еще в начале восемнадцатого века – об этом сообщала еще одна табличка. Флигели, хотя тоже старинные, построили уже намного позже, но на старых фундаментах и подвалах, только бетонный гараж за дальним флигелем возвели совсем недавно, но с крыльца он не был заметен, потому что находился на склоне и имел свой рабочий двор. Зато входов в основной двор оказалось целых два – «парадный» с верхней улицы, и «рабочий», выходивший как раз на спускавшийся с холма крутой переулок и двор гаража. Через ажурные ворота «нижнего» входа виднелся чудесный прозор[4] на искрившуюся между куртинами деревьев небольшую реку и частные дома за ней.

– Там сейчас у нас дачи, – кивнула в сторону речки Фо, и, заметив мой интерес к архитектуре, продолжила: – Усадьба раньше принадлежала какому-то боярину, а церковь домовой считалась, это потом тут спуск к реке сделали, уже при Катеньке. Что удивляешься? Я тоже такие слова знаю, наслушалась от аналитиков. Они долго объясняли, почему именно это место выбрано под контору, и с исторической справкой. Спросишь у Сола, он как раз имел с этим дело… Пойдем, работы много.

В прошлый раз меня проводили в длинный флигель «глаголем», из-за которого виднелась колокольня, теперь же Фо направилась к не такому большому зданию с торца двора. Но и этот флигель оказался с обширным подвалом, в котором, как я вскоре узнала на собственном опыте, стояли и томограф (как они его сюда протащили, я не поняла, он даже в разобранном виде очень большой), и энцефалограф, и еще уйма всяких приборов, на которых Фо меня пытала несколько часов. Причем иногда и в прямом смысле пытала – колола иголками и била током, выясняя скорость передачи нервного импульса. С энцефалографом мне тоже было «весело» – потребовалось решать задачи то на скорость, то на сообразительность. А еще кардиограммы в покое, при ходьбе и беге… Под конец я взмокла как мышь, Фо же все недовольно ворчала:

– Нет результата. Опять нет! Отдыхай.

– Какого результата? – Я свалилась с велотренажера, отлепила датчики.

– Есть теория, что параллельщики обладают врожденными особенностями, делающими их чувствительными к изменению пространства. Эту теорию поддерживал дед Лаки, но доказательств не нашел, как и опровержений. Наши приборы не могут этого засечь, даже если такие особенности существуют. Или для этого необходимо, чтобы человек находился в зоне? Мы не знаем. – Она устало откинулась на стуле.

– Какие особенности? Вроде я – нормальный человек, не мутант двухголовый. – Я попыталась пошутить, но Фо ответила серьезно, причем подробно. Как оказалось, у нее было умение все объяснять толково, но только по специальности:

– Ты, как и все параллельщики, нормальна, но мы не знаем многих законов работы мозга, нервной системы, сознания, даже не можем сказать, что норма, а что – нет. Это если в приложении к вашей проблеме говорить. Все, пойдем в душ, мне тоже в себя прийти нужно. А потом в «Курятник», обедать.

– В какой курятник? – не поняла я.

– На углу есть фирменный магазин и небольшое кафе от местной птицефабрики, там всегда хорошо готовят. Так ты идешь?

Потом, посвежевшие после душа, мы сидели в «Курятнике», оказавшемся очень даже неплохим кафе с тематическим оформлением и отличным, хотя и предсказуемым меню: куры, цыплята и яйца во всех видах, плюс выращивавшиеся на той же птицефабрике шампиньоны, ну и продукты партнеров – местных же колхозов и фермерских хозяйств, в основном в виде гарниров. Фо там знали отлично, да и она великолепно разбиралась в предлагавшихся блюдах:

– Лапша по-домашнему, жюльен из курицы с шампиньонами… по две порции на каждую, бисквиты и… Ната, ты что хочешь – кофе или чай?

Я, уставшая и голодная, даже не думала:

– Кофе с мороженым.

– Два кофе с мороженым, но после второго блюда.

Света отдала официантке в стилизованной «цыплячьей» форме – желтых блузке и юбке и красной наколке-«гребешке» – так и не открытое меню и улыбнулась мне:

– Принесут быстро, лапша здесь всегда дежурное блюдо, а жюльены – одно из популярных. Поедим и поедем отдыхать, а завтра генеральную уборку устроим. О, наш заказ. Спасибо! Так вот, завтра – уборка и стирка, а послезавтра, думаю, тебе пора знакомиться с работой. Поедешь со мной, я покажу, где архив, познакомлю с будущим начальством.

– Угу. – Я кивнула, потому что в это время думала только о невероятно вкусной лапше, сделанной местными поварами. Это уж точно был не «Доширак».

За окном светило солнце, виднелся бело-голубой угол старинной церкви, и все казалось простым и ясным.

Глава 2

– Ну как, Со, обжилась? – раздался негромкий (библиотека все же) веселый голос. Я подняла голову, улыбнулась Хауку:

– Привет! Обживаюсь.

– Мои тебя не замучили? – Он присел на край стола, оглядел не очень большую комнату, светлую скорее из-за белой, «под известь», краски стен, чем благодаря небольшому окну в глубокой нише: стены главного корпуса были почти полутораметровыми.

– Чем? Оба вкалывают как каторжные. – Я рассмеялась, вспомнив, как каждое утро Пол и Сол приходили, брали гору книг, причем в основном исторических и археологических исследований по местной тематике (у нас в библиотеке и такое хранилось), и до обеда словно исчезали, спрятавшись в углу и что-то выискивая в этих самых книгах.

– Что ты им за задание дал? Неделю уже головы от талмудов не поднимают.

– Важное. – Парень не шутил и ответил, как мог: контора-то не обычная, секретность здесь хоть и неявная, но всегда подразумевается. – Ничего, в выходные опять анализировать пойдут.

– Пойдут… – Я отложила стопку новых брошюр, данные о которых уже ввела в каталог. – А потом тебе придется их разнимать, как две недели назад.

Хаук усмехнулся, вспомнив ту историю. Эти друзья-товарищи – Пол с Солом – на самом деле иногда на выходные любили «проанализировать» бутылочку чего-нибудь покрепче лимонада и периодически вляпывались в забавные истории. Алкоголиками они не были, да даже любителями спиртного – иначе в конторе бы не работали, – и знали, что, где и с кем можно делать, поэтому все обычно заканчивалось смехом. Но две недели назад они, будучи уже в состоянии «анализа ситуации», решили вызвать на дуэль на кулачках двух ребят из отдела быстрого реагирования, бывших вэдэвэшников. Двойная дуэль проходила на площадке между находившимися рядом с нашей «свечкой» гаражами, поэтому посторонних там не бывало. Зато явились Хаук с Попом и Лаки и надавали оплеух всем четверым, при этом Хаук с Попом урезонивали вэдэвэшников, а Лаки – наших аналитиков, благо оба уже здорово раскисли от выпитого. В результате мы с Фо лечили всю компанию, а в понедельник все семеро «дуэлянтов» «светили» полусошедшими синяками.

– Тебе что-то нужно?

Я взглянула на физика, он кивнул:

– Да, хотел пригласить тебя в кино, на новый фильм Уиллкотта.

– Не смогу, – вздохнула я. – У меня сегодня медкурсы, сама Фо контролирует, как учусь. Если только завтра, даже послезавтра – завтра ведь тир, а Поп трясет не хуже Фо.

– Завтра я дежурный по корпусу, – вздохнул уже Хаук, – а послезавтра тоже в тир, Поп из меня душу вынет, если я ему норматив не сдам. Вам, девушкам, легче: хоть раз в мишень попадете – уже хорошо, а мне нужно выбивать не меньше «восьмерки». Тогда в субботу?

– Давай, – кивнула я, краем глаза заметив выходившую из «особого» архива заведующую.

Хаук тоже увидел ее, вскочил, кивнул:

– Добрый день, Маргарита Васильевна.

– Здравствуйте, Саша.

Заведующая архивом была единственной в конторе, кто не признавал наших «уличных кличек». В остальном она совсем не походила на привычную библиотекаршу или сотрудницу архива, и в ее послужном списке первой стояла запись «лаборант-испытатель», а местом работы – та самая первая зона. После развала института, а потом и страны, Мара, как ее звали близкие друзья, а за глаза и все мы, помыкалась без работы и устроились вахтером в какую-то фирму, причем слово «вахтер» маскировало реальную должность вполне себе нормального охранника с правом ношения оружия. Никто и подумать не мог, что худощавая скромная «вахтерша» – отличник военной подготовки, лейтенант в отставке, причем со связями в милиции. Несколько «братков», пытавшихся было «отжать» у фирмы часть прибыли, быстро отправились в места не столь отдаленные, правда полежав перед этим на больничных койках: Мара была отличным стрелком. Но и самой Овчарке, как ее тогда прозвали, требовалось на время сменить место жительства: «братки» не простили ей профессионализма. В это время как раз началась заварушка на Урале, и новое правительство стало спешно собирать разогнанных было «прислужников тоталитаризма», как только что «величали» бывших работников института. Мару вызвали одной из первых – у нее имелся опыт и научной, и боевой деятельности. Она переехала не задумываясь, несколько лет кидалась в самые опасные зоны на Урале, потом попала в перестрелку с сепаратистами и была вынуждена оставить столь любимую ею работу. После долгой реабилитации Мара добилась разрешения вернуться в контору, но уже не в отдел быстрого реагирования, а заведующей архивом, и приехала на родину, работая с тех пор в нашем филиале конторы.

Простите, долго все объясняю, но уж больно люди у нас колоритные, если приглядеться. А Маргарита Васильевна – о, ее уважали все, даже Петр Анатольевич к ее советам прислушивался. И никто никогда не обсуждал ее нелюбовь к прозвищам: она так и не забыла Овчарку, да и тех «братков» четвертьвековой давности. Теперь же она внимательно и немного неодобрительно смотрела на нас с Хауком. Тот еще раз кивнул заведующей и убежал к себе в отдел. Мара проводила его взглядом и обернулась ко мне:

– Ната, вы кокетка! Столько хороших парней вокруг вас увиваются, а вы всем от ворот поворот даете. Не девочка ведь уже, и голова на плечах есть, а…

– Простите, дорогая Мара, но и вы не безупречны. – Из общего отдела архива вышел Павел Иванович, отвечавший за открытую часть документации. – Вы тоже долго амазонкой были, а за вами весь институт бегал. Приглашаю вас, дамы и девицы, на чай – уже вскипел.

Павел Иванович галантно указал на дверь своего архива, где мы обычно чаевничали, и улыбнулся. Он тоже был единственным и неповторимым, как и все сотрудники конторы. Невысокий, очень немолодой – хорошо за семьдесят, – он выглядел, словно пришел из другого времени: неизменный берет, светло-серая, в тончайшую полоску, рубашка, обязательная вязаная безрукавка с узором из ромбов, идеально отглаженные брюки и немного стоптанные – ему так было удобнее – ортопедические ботинки. И снова не стоило обманываться: забавный вид профессора – божий одуванчик соответствовал реальности не больше, чем Маргарита Васильевна – традиционной библиотекарше. Причем дважды не соответствовал. Во-первых, Павел Иванович был капитаном в отставке, перешедшим работать в секретный институт еще в конце семидесятых и уже там защитившим докторскую (кандидатскую он защитил в армии). Отличный физик, в девяностых он, к сожалению, не смог освоить быстро менявшуюся вычислительную технику, и верхом его возможностей стал электронный каталог. Такое бывает, особенно когда человек десять лет не работает по специальности. Но это совсем не означало, что Павел Иванович «сдал позиции», просто он перешел на более спокойные «рубежи», фактически являясь соавтором многих работ наших физиков. Второе несоответствие вида и реальности: от рождения светловолосый и голубоглазый, с идеальной дикцией и русским именем-отчеством, был он чистокровным евреем самой лучшей «разновидности» – веселым, никогда не опускающим руки, честнейшим бессребреником и добрейшим человеком. Я до этого, так получилось, с евреями не сталкивалась, и первое знакомство с их представителем меня порадовало.

В закутке «открытого» архива на самом деле все уже было готово для чаепития: электрический самовар пыхтел паром, в вазочке высилась горка из нескольких видов печенья, на столе стояла коробка конфет, в «хохломской» сахарнице искрился рассыпчатый сахар (ни Мара, ни Павел Иванович не признавали кускового: «нельзя взять столько, сколько нужно: или несладко, или переслащено»), посверкивали позолотой фарфоровые чашки и блюдца. Роскошь такого чаепития до сих пор казалась мне непривычной: всюду, где мне приходилось работать, люди обычно пользовались дешевыми кружками, а об остальных предметах сервировки и не вспоминали; только на кафедре института, в котором я училась, преподаватели устраивали подобные застолья, но далеко не каждый день. Павел же Иванович как старший из нас давно ввел эту традицию, и к нему на чай заскакивали и руководители отделов, и Петр Анатольевич.

– Прошу вас. – Павел Иванович придвинул стул сначала Маргарите Васильевне, потом мне и лишь затем сел сам. Дальше была уже моя работа – аккуратно и красиво разлить по чашкам чай.

Пока я возилась с напитком, Мара продолжала несколько наигранно возмущаться нехваткой в нашей конторе девушек. Это было верно – только Фо и я считались «невестами», а все остальные представительницы «слабого пола» давно уже являлись замужними дамами, что и неудивительно: из девяноста пяти человек коллектива всего девятнадцать женщин, считая пожилую сухорукую уборщицу.

– Ната, ну скажите, что за поколение у вас? Чем вам эти трое не нравятся? Всем ведь хороши, а ни одна девушка на них внимания не обращает! – Мара имела в виду Хаука, Попа и Лаки, действительно не пользовавшихся вниманием прекрасного пола. Спокойные и ответственные, они были слишком заняты работой, слишком серьезны и отстранены, чтобы девушки чувствовали себя рядом с ними комфортно. Вот Пол с Солом – да, душа компании и мечта девушек, по ним вздыхали многие подруги Фо и Кью.

– Ну почему вы отказали Саше? – допытывалась у меня Мара.

Я пожала плечами:

– Не отказала, но сегодня у меня курсы, и вы первая мне выговор сделаете, если пропущу их; про Свету вообще говорить не буду – съест.

– Ната, нельзя так, вы ведь всю жизнь одна проживете!

– А вы, Марочка, во сколько семью завели? – ласково напомнил Павел Иванович.

Заведующая замолкла, потому что на самом деле замуж вышла после сорока, что, впрочем, не помешало ей родить двух «оболтусов», старший из которых учился в десятом классе, а младший закончил начальную школу.

Я слушала Мару и Павла Ивановича и молчала: они оба забыли, кто я, и откуда, и что мне нужно вернуться в свой мир. Парни же просто взяли надо мной шефство, чтобы я не чувствовала себя одинокой и чужой. Точно такое же шефство взяли на себя и Фо с Кью, периодически таская меня в магазины, обсуждая журналы и модную музыку. Последняя была для меня совершенно непривычна: не старомодные мелодии, которые вроде бы должны были соответствовать носимой в этом мире одежде, но и не попса и рэп моего мира, а что-то иное, столь же энергичное, как музыка моей родины, но намного более мелодичное, с вменяемыми текстами песен.

– Ната, вы опять витаете в облаках? – перебил мои мысли Павел Иванович.

– Простите, задумалась, – улыбнулась я.

– О родине? – понимающе кивнул он. – Потерпите немного, наши ученые уже поняли принцип работы прибора Миши, да и его самого, надеюсь, скоро найдут живым и здоровым.

Павел Иванович был лично, хотя и не очень близко, знаком с тем самым ученым, из-за которого я оказалась в этом мире:

Михаил Петрович когда-то учился у друга Павла Ивановича.

– Вы ведь знаете, над чем он работал? – Маргарита Васильевна протянула мне чашку, прося еще чаю.

– Практически нет, в последние годы мы не общались. – Павел Иванович тоже протянул мне чашку. – Насколько знаю, он разрабатывал одно из предположений опекуна вашего, Ната, друга Лаки. Простите, Мара, но в данном случае «кличка» этому молодому человеку ближе, чем официальное имя. А работа Миши… Существовала такая теория, не подтверждавшаяся расчетами и экспериментами, но и не опровергавшаяся ими, ее отчасти поддерживал дед Лаки: что только один раз произошел реальный перенос поверхности между пространствами – в том, довоенном эксперименте. Все же действия исконников вызывают не смещение пространства как такового, а временную материализацию возможных вариантов прошлого и будущего, которым не нашлось места в реальной Вселенной.

– Да, Лаки мне о таком говорил. – Я потянулась к коробке с конфетами. – Но люди? Я? Мой мир?!

– Люди… В том и дело, что в реальности к нам попадают только люди. Миша придерживается мнения, что действия исконников вырывают из других миров, или вселенных, если хотите, только людей и что основные методы воздействия исконников не соответствуют тем фактам, которые мы знаем о первом эксперименте. Мара, вы ведь хорошо помните первую зону? И все данные по ней? Каким количеством энергии могли располагать наши предшественники? В лучшем случае это соответствует тому электричеству, которое сейчас потребляет один дом-«свечка». И какой результат? А техника исконников выкачивает энергию целого города и не может сделать ничего, кроме кратковременной материализации призраков и блокады.

– Вы преувеличиваете. – Маргарита Васильевна слегка поморщилась.

– Не я, это теория Миши. – Павел Иванович отставил пустую чашку. – Он думает, что можно переносить сюда не участки иного мира, а… «проложить тропинку» между мирами, если позволите образное выражение. Как видите, он оказался прав. Простите, Ната, я сейчас говорю о теории, а для вас это – жизнь. Но теорию Миши сейчас разрабатывают ведущие ученые страны, так что…

– Теория – это теория. – Мара тоже отставила чашку. – А меня интересует жизнь. И люди. Я все же не могу понять, чем вам наши ребята не нравятся.

– Нравятся, – отвечала я честно: местные парни мне на самом деле нравились, тем более Хаук, Поп и Лаки, и я тоже не понимала, почему девушки сторонятся их. Даже доброжелательная ко всем Кью, принимая Попа, несколько напрягалась в компании Хаука и Лаки. Только Фо без особых заморочек дружила с этой троицей, а с Попом вообще могла по-детски подраться из-за диванной подушки или добавки к ужину, правда с Лаки и тем более с Хауком она себе таких вольностей не позволяла, да и они не особо стремились к детсадовским дурачествам, хотя посмеяться тоже любили. В нашей компании.

– Так если нравятся, то… – Заведующая не договорила, потому что в примкнутую на время чаепития дверь постучали. Пора было возвращаться к работе.

Мара пошла открывать, я собирала для мытья посуду, Павел Иванович отошел к привычной для него старомодной (и надежной) картотеке, перед этим взглянув на меня:

– Не волнуйтесь, Ната, все образуется.

* * *

Я вернулась к работе, машинально сканируя выходные данные брошюр и внося их в каталог, но думая не о текущих делах, а о прошедших трех месяцах.

Тогда, в начале июня, мне пришлось многому учиться с авральной скоростью, особенно навыкам библиотекаря. Мало того что я не знала особенностей профессии (это лишь кажется, что библиотекари только улыбаются посетителям, дают книги и требуют соблюдать тишину), так еще и другая операционная система на компьютерах, немного иное расположение клавиш на клавиатуре, разработанное не под стандартно-уравнительный международный вариант, а именно под русских. Кому интересно – попробуйте откопать советские калькуляторы и понять, как что работает. Вроде бы все просто, но ведь все уже привыкли к другим обозначениям, другим движениям пальцев. Выработавшийся с детства рефлекс очень сложно изменить. А тут иным, пусть и столь же удобным, когда разберешься, оказывалось все. Как и сама операционная система, которую здесь начали разрабатывать тогда же, когда и Windows у нас, причем операционка эта была русской. Вопросов совместимости не побоялись, людей талантливых подключили, и в результате вышло все очень даже неплохо: несколько пакетов программ для разных потребителей – от обычных домохозяек до спецслужб – были именно русскими, да и в других странах пользовались популярностью, к примеру в Индии, а это ведь огромный рынок сбыта.

Но все эти плюсы совсем не помогали мне освоить новую технику, особенно когда и работать приходилось не по профессии, и помочь было некому: Маргарите Васильевне как раз в это время пришлось уехать в Москву, Павел Иванович сам с такой техникой не очень дружил, а Фо и парни работали. Вот и получилось, что вместо недели на освоение своих обязанностей я потратила почти месяц, а полностью втянулась в работу только к концу лета.

Сложности возникли и со многими другими мелочами, из которых как раз и состоит жизнь: как выбрать нужные продукты, определить размер одежды и обуви (обычных для меня «эсок», «элек» и тому подобных международных обозначений не существовало, ведь практически вся одежда производилась в России), да даже как оплатить проезд в транспорте. У нас тоже кое-где к тому времени ввели электронные карты, браслеты и сходные с ними вещицы, но, в основном, в мегаполисах, а так: «Передайте за проезд, пожалуйста». Теперь же мне пришлось привыкать платить с телефона. Да много к чему пришлось привыкать, так что вскоре я совсем замоталась. Лето, солнце, зелень, а я сутками сидела за компом: то на работе, то оккупировав ноут Фо, – а выходя в город, шарахалась ото всего, потому что обычная для «туриста» самоуверенность первых дней исчезла слишком быстро. И ребята наконец не выдержали.

– Так, мышь библиотечная, на пятницу берешь отгул, мы уже договорились! – Хаук не собирался слушать никаких возражений. – Мы тоже берем отгулы. На три дня едем отдыхать. Палатки, спальники – за нами. И мы отдохнем, и ты в себя придешь, иначе свалишься, а Фо потом за тебя отвечать.

– Хорошо. – Я на самом деле устала до невозможности, даже по ночам снились мониторы и таблицы каталогов. – Что брать-то?

– Одежду, остальное – наша забота. – Он взглянул на экран компа. – Стиль «космический корабль»?

– Его я хотя бы понимаю.

Я щелкнула по «открытке» (так здесь называли аналог «иконки») ненужного документа, перетащив ее в правый верхний угол экрана. «Железные шторки» «мусороприемника» мультяшно разошлись и захлопнулись, по «схеме корабля» пробежал огонек. Все, в отличие от творения Гейтса, было наглядно, а поиск файлов в таком вот оформлении системы напоминал игру-путешествие по кораблю – здесь существовали интерьеры «кинотеатра», «библиотеки», «кабинета» и еще несколько подобных скинов, помогавших новичкам освоиться с программой.

– Неудивительно. – Физик улыбнулся. – Тебе нашу технику еще долго осваивать, пока на обычные экраны перейдешь. Ладно, до завтра!

В пятницу утром собрались все, я этого даже не ожидала. Машина Лота была забита тюками и ящиками, и нам пришлось потесниться, чтобы все могли усесться.

– Все собрались? – не выдержал долгой возни Лот.

– Поднимите лапы, кто опоздал? – Хаук обернулся с переднего сиденья. – Лап не вижу, значит, все на месте, можем ехать.

Я от неожиданной шутки фыркнула и едва не упала с края сиденья. Пол успел поддержать меня:

– Погодь, Лот, сейчас пересядем, а то дамы с лавок падают.

– Не дамы, а девицы, – поправила его Кью. – Я тут одна замужняя дама.

– Будешь ворчать, тоже в разряд девиц перейдешь. – Лот, не оборачиваясь, шутливо осадил жену. – Так едем, или до вечера устраиваться будете?

– Все! – Пол упер ноги в какой-то баул и улыбнулся. – Ну как, Сплюшка, теперь не падаешь?

– И не дышу.

Меня зажало между ним и Солом, а последний, в отличие от друга, занимал довольно много места, к тому же, как многие полноватые люди, был горячим как печка: хорошо что еще раннее утро, жары нет, иначе бы сварилась.

Пока ехали, болтали о конторских делах, становившихся понятными и мне, и о том, что будем делать в предстоящие три дня. Парни галантно спрашивали мое мнение, каждый раз спотыкаясь на прозвище:

– Спл… юшка, как тебе наша контора?

– Нат… Сплюшка, ты на самом деле плавать не умеешь? Ничего, научим.

– Сп… Да в конце концов! – рассердился Сол. – Надоело! Неудобное тебе Фо имя придумала.

– И не по чину, – глядя в потолок машины, насмешливо заметил Пол. – Посчитайте сами: у всех нас имена односложные, только у Хаука и Лаки двухсложные, но все равно короткие. А у тебя оно и невыговариваемое, и «плевательское», и длиннее, чем у Хаука. Надо сокращать!

– Я только за! – Я взяла у Кью бутылку с минералкой.

– Тогда будешь… Сью! – Сол сказал это тоном победителя, но взглянул вопросительно: «Не против?».

Я поморщилась:

– Не надо Сью. У нас фильм был, комедия, там так главную героиню звали, девчонку-оторву. Героиня, конечно, положительная, но я на нее совершенно не похожа.

– Верно, Сол. – Кью, распаковав пирожки, протянула мне сразу несколько: – Передай вперед, Лоту один, Хауку три – он длинный, ему много надо. Сол, Ната права: если не лежит душа, то хоть что делай. Да и звучит оно по-русски не очень хорошо.

– А если Со? – Пол обернулся ко мне, забирая минералку. – Отлично звучит: Фо и Со.

– Тогда уж лучше Со, Фо… кл! – рассмеялся Лаки. – Будете Софоклом!

– Не хватает буквы «л», – заметил Поп, придерживая за талию съезжавшую на тюк с палатками Фо. – И тогда нужно еще Эсхила в придачу.

– Кого? – не поняла Кью.

– Эсхила. Софокл – древнегреческий писатель, трагедии для театра писал, и Эсхил тоже, – объяснил Поп. – Это даже я, старлей-недоучка, знаю.

– Значит, нам нужны еще… Эсмеральда и Хильда! – рассмеялась Фо. – Я, кстати, одну Эсмеральду знаю, правда, она в нашу компанию не впишется – ей уже за семьдесят, это соседка-цыганка у родителей.

– А коза у нее есть? – проглотив пирожок, поинтересовался Лаки.

– На двенадцатом этаже? – Фо, тоже жевавшая выпечку, поперхнулась от неожиданности. – Я же говорю – она соседка родительская, в молодости в театре оперетты работала.

Мы представили старую манерную актрису цыганских кровей, тянущую в лифт изящную козочку и убирающую за ней «горох» на лестничной клетке, и рассмеялись.

– Что вы там все ржете? – Хаук наконец отвлекся от обсуждения с Лотом чего-то технического. – Поделитесь и с нами, а то водителю ни поесть толком, ни понять, что жена делает, не получается, да и мне тоже посмеяться хочется.

– Выбирали Нате новое имя и выяснили, что у нас в компании не хватает Леоноры, Эсмеральды и Хильды, – крикнула Кью. – Теперь услышал, тетеря глухая? Хаук, это не тебе!

– Жаль мне твоего мужа. Попробовала бы мне жена такое сказать!

– Да кто с тобой уживется, жирафа ты рыжая! – рассмеялся Лот. – Ты же кроме науки и не видишь ничего. Ребят, сейчас на грунтовку съезжаем, трясти будет сильно. Держите девчонок, чтобы не попадали.

После на самом деле зубодробительной грунтовки мы выехали на поляну на опушке леса. Под невысоким, но довольно крутым, заросшим травой, спуском виднелся небольшой песчаный пляж и искрилась река.

– Приехали, выгружаемся. Прекрасный пол – за вами обед, а за нами все остальное. Сейчас плитку и продукты выгрузим, и брысь готовить! – Хаук с Попом и Лаки стали разгружать машину.

Вскоре на поляне уже стоял легкий навес – под ним разместили раскладной стол и портативную газовую плитку, – и мы принялись за готовку, а парни ставили палатки и делали кострище – у живого-то огня вечером сидеть приятнее.

Хороший у нас тогда выезд на природу получился – с купанием, пляжным волейболом, собиранием земляники, посиделками у костра по вечерам. И с долгими разговорами «ни о чем» и «очень о чем». Я много рассказывала о своей родине, и знаете, никто из ребят ни разу не упомянул в конторе об этих рассказах: дружеская беседа не для посторонних и уж тем более не для отчетов. Многое ребят удивляло, а подчас и расстраивало, но что-то и радовало. К примеру, Лаки радовался, что у нас не дошло до войны на Урале, хотя намеки в свое время тоже были.

– Понимаю, что войн у вас в несколько раз больше, но ничего не могу с собой поделать, все равно та война для меня – серьезнее всего.

– Ты же в нее дважды вляпался – Хаук перевернулся на живот, чуть сощурился, глядя не блестевшую под солнцем реку. – Так что нечего тебе извиняться. Ты ведь как минимум двоих тогда спас – пацанов тех, параллельщиков. Это я еще не говорю о детдоме. Пойдем купаться, обещали ведь научить Со плавать. Эй, Лот, ты решил жабры отрастить?

– Нет, он ждет, когда я с него веснушки отстираю, – Кью весело ответила за мужа. Тот обиделся:

– Найди хоть одну!

– На носу нет, а вот на плече и спине целых три штуки! – плеснул на него водой Пол. – Кью, иди, три, мы подержим.

После купания и последовавшего за ним обеда меня начало знобить, и сердитая Фо, готовя чай с земляничным листом, выговаривала и мне, и остальным, особенно Полу с Солом:

– Со, ты чего за ними гонишься? Эти два друга имеют один мозг на двоих, и тот дома забыли! Ты еще к нашему миру не привыкла, плавать не умеешь, да и вообще не спортивная, а они, лоботрясы, моржеванием увлекались, пока совсем не обленились.

– А Кью?.. – спросила жалобно я, стараясь не стучать зубами и кутаясь в плед. Голова горела, тело ломило, плечи жгло и хотелось плакать.

– Эта кудрявица десять лет плаванием в спортивной школе занималась! Пей!

Я взяла кружку с ароматным отваром, но смогла сделать всего один глоток – от горячего меня замутило. Пол с Солом, хотя и встревоженные – именно они ведь целый час не выпускали меня из реки, уча плавать, – одновременно обиделись:

– Не бывает одного мозга на двоих! Даже образного выражения нет. Со, ты как?

– Бывает, причем очень даже материально – у сиамских близнецов, и это не лечится! – Поп подошел ко мне, дотронулся до лба, потом приказал: – Покажи спину, – и напустился на Фо: – Ты не врач, а идиотка! У нее не переохлаждение, а перегрев и солнечный ожог! Так, Со, никаких пледов: ложишься в тень, под мокрую простыню. И терпи! Тебе же, Фо, только «утку» доверить можно.

– И к ней не подпускайте. – Фо еще больше встревожилась и полезла в аптечку: – Мазь с мятным экстрактом, хорошо жар сбивает и ожоги лечит. Ложись, сейчас намажу. А вы все – брысь отсюда, вредители! Поп, спасибо!

К вечеру я почувствовала себя немного лучше, а благодаря мази краснота и начинавшийся зуд прошли, и я смогла накинуть на плечи рубашку. И как это я умудрилась обгореть, если почти не выходила на солнце, да и проявилось это после долгого купания. «Повезло», нечего сказать.

– Эй, красавицы, налетай! Мясо готово, – донеслось от костра, и веселый Хаук взмахнул веером из шампуров. – Лаки сейчас последнюю порцию дожаривает.

Мы сидели на бревнышках у оранжевого костра, ели шашлыки и снова болтали о моем мире. Хаук внезапно перебил мой рассказ на полуслове:

– Ты знаешь, что тебе невероятно повезло с телефоном? Как говорится, «один шанс на миллион», что ты тогда, в первый день, смогла связаться с конторой.

– Почему? – Я доедала печеный помидор. – Кстати, у нас один писатель как-то заметил, что чаще всего сбывается именно один шанс на миллион – это закон Вселенной.

– Он, наверное, очень веселый человек? – Лаки протянул мне еще один шампур. – Хаук прав, такое совпадение на самом деле почти невероятно.

– Какое? – Я кивком поблагодарила Лаки за шашлык.

– Ты вообще знаешь, как телефон работает? – Он уселся на свое место.

– Ты этот вопрос с тем же успехом и нам можешь задать, – рассмеялась Фо. – Работает и работает, а остальное – не наша специальность.

– О, женщины! – Сол шутливо вздел руки, словно пытаясь проткнуть шампуром звездное небо, а Пол ехидно добавил:

– Да ты и со своей специальностью не дружишь, если перегрев с переохлаждением спутала. Ай! Поп, ты чего?

– Не лезь в разговор старших!

– Это кто старший?! Фо, что ли?

– Хаук, Лаки и я! А вы салаги еще необстрелянные. Лаки, объясняй все нашим красавицам, а я «сиамских близнецов» приструню пока.

В полутьме началась возня, постепенно отдалившаяся куда-то к лесу, только покачивались предусмотрительно воткнутые в бревно шампуры.

– Дети малые! – фыркнула Кью, покрепче (а то ведь тоже влезет в шуточную потасовку) прижимаясь к плечу мужа и делая вид, что замерзла.

Я укуталась в плед – меня снова знобило – и выжидательно взглянула на Лаки. Тот задал уточняющий вопрос:

– Как, по твоему мнению, работает телефон?

– Ну, на какой-то определенной частоте передает сигнал вышке, когда я звоню.

– Хорошо, что про вышки знаешь, многие вообще думают, что телефоны просто звонят между собой, – усмехнулся Хаук.

– Я все же в школе училась, – обиделась я. – Хватит издеваться, лучше объясните, что не так с моим телефоном?

– Ладно, слушай, – сжалился Лаки. – Когда мы стали изучать твою технику, то выяснили, что у вас используют интересную вещь: твой номер записан на отдельную микроплату, и их, платы эти, можно менять, так что в одном телефоне могут быть попеременно разные номера, а то и два сразу.

– Погоди, – перебила я его. – Ты о симках говоришь? Ну, о сим-картах? А у вас разве не так?

– Если еще не поняла: у нас телефоны одновременно и как кошельки, а то и удостоверения личности используют, к ним многие анкетные данные привязаны, вплоть до медкарты, и все нужно очень хорошо защищать. Значит, менять номера по своей прихоти мы не можем. Но это уже другой разговор. Сейчас же вот что хочу объяснить, если поймешь, конечно: твой телефон использует два протокола связи, которые у нас когда-то тоже были, но очень недолго. Первый из них применялся в нескольких моделях телефонов, второй вообще только в экспериментальных образцах. Протоколы эти неплохие, но когда телефоны стали удостоверениями личности, требования к связи изменились, и о них на время забыли. Потом, когда стали создавать нашу контору, да и другие спецслужбы реформировать, возник вопрос связи. Рации-то – дело ненадежное и очень хлопотное: возня с каналами, все эти «прием-прием», да еще и передатчик мощный в нее не впихнуть – будет кирпич, а не рация. Потребовалось что-то удобное и централизованное. Вот и вспомнили об экспериментальном СПС‐1800. Теперь во всех городах, где расположены филиалы конторы или другие серьезные спецслужбы – это, в основном, областные центры, а их не так уж много, – создана отдельная сеть, обслуживающая только наши потребности. Так как она не общая и пользуются ею от силы несколько сот человек, обычно же вообще не больше сотни, то и много вышек не требуется – чаще всего две. У нас одна на колокольне рядом с конторой – наверное, обратила внимание? Вторая на нашем доме. Они охватывают километров тридцать в поперечнике, вполне достаточно для наших нужд.

Лаки ненадолго замолчал, вспомнив о подостывшем уже шашлыке, потом продолжил:

– В общем, когда ты сюда попала, твой телефон стал практически бесполезен, ведь у нас нет ваших сетей связи.

– Но я же дозвонилась?! – Я не могла понять.

– Да, потому что в твоем телефоне предусмотрена возможность дозвона на один номер даже без… симки. При этом используется любая сеть с нужным протоколом связи, которую телефон найдет, а нашел он, как ты, надеюсь, понимаешь…

– Вашу сеть! – Я потянулась к котелку с чаем.

– Верно! Других здесь просто нет. А теперь представь, каково было дежурному услышать твой звонок? На трехзначный внутренний номер спецсвязи? – Лаки насмешливо улыбнулся. – Тебе на самом деле невероятно повезло!

– А я-то все удивлялась, почему тогда мне про рацию говорили, а не про телефон.

– Ну! – наконец-то подал голос молча смеявшийся все это время Хаук. – Это, конечно, уже неправильное название, но мы до сих пор по привычке внутреннюю связь рациями называем, да и пользуемся ими очень редко.

– Теперь понятно. Только совпадение не такое уж невероятное. – Я смотрела на Лаки и Хаука наивным взглядом. – Это то же самое, как совпадение девяноста процентов всей мировой литературы. Думаю, вариантов сложения букв в слова и написания абсолютно одинаковых романов не больше, чем применяемых для связи частот и шифров.

– Гуманитарий! – расхохотался Хаук. – Лаки, она все равно не поймет, не трать силы. Лучше вино передай, а то у всех стаканы давно уже пустые. Эй, Поп, «сиамские близнецы», вы мясо доедать будете, или нам можно его съесть?

– Только попробуйте! – Из темноты за спиной Лаки показалась белобрысая встрепанная голова Сола. – Сейчас мы этого старлея в кусты закинем и…

Голова пропала, шум на несколько секунд усилился, потом на бревно сел довольный Поп:

– Кто кого в кусты закинет – это еще вопрос. Драться пусть сначала научатся, аналитики. Где мой шампур?

– А знаете, – тихо заметила Кью, подводя итог разговора о совпадениях, – наши миры похожи на однояйцевых близнецов, которые совсем недавно стали жить по отдельности и только-только начинают приобретать свои особенности и привычки. Так что правы и вы, ребята, и Со.

На следующее утро мы начали постепенно готовиться к отъезду, хотя до этого было еще полдня. Фо с недовольным видом осмотрела меня и деловито бросила:

– Можешь плавать, но чтобы после речки сразу в тень! Никаких загораний!

– Мне купаться не очень хочется. – Я накинула рубашку. – Лучше в палатке приберусь, а то травы с песком натаскали.

– Давай вместе. – Кью, ночевавшая эти дни с нами (трех палаток на девятерых хватало впритык, да и отделяться от друзей наши «женатики» не хотели), взялась за травяной веник.

После обеда мы утрамбовали в машину вещи и собирались уезжать, но Пол вдруг, оглянувшись на лес, реку, небо в белых кучевых облаках, предложил:

– У меня на телефоне камера отличная, и с задержкой съемки. Давайте сфотографируемся все вместе, а? А то обрывки какие-то, а не фотографии получаются.

Это была моя первая фотография в том мире: три девушки и шесть парней в немного забавной старомодной одежде стоят, обнявшись и радуясь лету, солнцу и тому, что все отлично и все вместе.

…Я улыбнулась яркому воспоминанию и взяла новую стопку брошюр. Тот летний день остался в прошлом, но последствия его – все больше крепшая дружба и доверие между мной и ребятами. – проявлялись все сильнее. Только сейчас мне предстояло думать совсем о другом – о работе и обязательных медкурсах.

* * *

Медицинские курсы проходили не в конторе, а на базе мединститута, для всех желающих: помощь раненым, действия при инсульте, инфаркте и эпилепсии – это были основные последствия нападения исконников. Ходили на них многие, как от организаций, так и самостоятельно, поэтому группы собирались довольно большие, а занятия проводились с понедельника по четверг – по два в неделю на каждую группу. Моими однокурсниками оказались самые разные люди: две старшеклассницы, бабушка вахтер, несколько воспитательниц из детских садов, два веселых парня с завода – слесари, кажется. Такая популярность курсов объяснялась просто: уже полгода не было атак исконников, и люди, имея опыт подобных затиший, боялись, что после долгого спокойствия пойдет череда новых нападений. Поэтому все мы уже три месяца занимались перевязками, наложением шин, жгутов, аптечками для сердечников и тому подобными вещами и вскоре должны были сдавать зачет, причем принимали его не «для галочки», а по-настоящему, и несколько страдальцев сдавали его уже по второму-третьему разу. Я надеялась, что все смогу сдать с первого раза, сама, и помощи у Фо не просила, а она, еще в первый день занятий, быстро и четко, в своей манере, сообщив, что могу обращаться за консультациями в любое время, посчитала свои обязанности выполненными, но исподволь наблюдала за мной, на самом деле готовая сразу прийти на помощь. Все это время я так и жила у нее, поскольку квартира для меня пока не освободилась: сотрудница конторы вышла замуж еще год назад, но по каким-то личным причинам переехать к мужу не могла – кажется, не хотела слишком часто сталкиваться со свекровью. Я же хотя и чувствовала себя несколько неудобно – стесняю ведь Фо, – но и не особо расстраивалась, потому что необычный характер Светы меня совсем не напрягал, а жить вдвоем оказывалось легче: всегда кто-то придет пораньше и успеет ужин приготовить.

С медицинских курсов я вернулась лишь в девять вечера, усталая и голодная.

– Пришла? А я рыбы пожарила! – выглянула из кухни Фо. – И салат из свежей капусты приготовила.

– Спасибо! – Я немного виновато вздохнула: в последнее время у меня никак не получалось выполнять домашние обязанности – то курсы, то тир, то основная работа отнимали почти все свободное время в будние дни.

Я села за стол. Света, не ужинавшая до моего прихода, с облегчением взялась за вилку и спросила, уже жуя:

– Ну как учеба?

– Хорошо. – Я с удовольствием попробовала зажаренного до хрустящей корочки хека. Да, не осетр, но мне нравится не меньше семги или даже стерляди – я и ее едала. – Скоро зачет будет, надеюсь, не опозорюсь.

– Прибью! – Она рассмеялась. – Ладно, еще какие новости?

– Хаук в кино звал, договорились на субботу. – Я добавила себе салата. Лаки тогда правду сказал: Фо готовила отменно! Просто на одну себя ей готовить не хотелось, а на компанию – тогда обычно старались парни, у них почему-то существовала такая договоренность.

– В субботу? – Света на минуту задумалась. – Пойдет, на дачу тогда в воскресенье поедем.

– Картошка?

– Да, картошка. А на той неделе – конторское поле, выезд обязателен для всех, кроме дежурных, даже Петр Анатольевич будет. Хранилище уже готово. Все же надо тебе еще один спортивный костюм купить, недорогой. В нем в поле работать удобнее.

– Это уже после. – Я прикинула: – В пятницу у меня вечер свободный, так что ужин за мной. Иди спать, я тут уберу.

* * *

В тире было шумно, потому что, кроме меня и еще нескольких сотрудниц конторы, здесь в то же самое время сдавали нормативы сотрудники одного из отделов милиции, поглядывая на нас с усмешкой, а на Попа – с жалостью: «Этих куриц не выучить». Во многом они были правы, ведь нормативы по стрельбе не нужны ни поварихе, ни лаборантке, ни мне. Ну кто пустит в реальный бой, не дай бог, официантку? Это ведь не война, это… Не знаю, странное состояние напряженного, готового к трудностям, но уверенного в себе мира. Да и исконники – не террористы моей родины, у них другие методы, и перестрелки они не любят. Они – «ученые», хотя иногда и наемников используют, для охраны установок.

– Со, заснула?! А ну! – Поп рассердился.

Я, вздохнув, взяла пистолет, и… Я не люблю огнестрельное оружие: пистолет тяжелый, отдача сильная, руки болят, – и вечно промахиваюсь, а надо хотя бы раз в мишень попасть – не о «десятке» речь, а именно о самой мишени. И Попа подводить не хочется. Он подошел, тяжело вздохнул, взял мою руку:

– Тверже запястье! Смотри в прицел, в щель смотри! Видишь рисочку?

– Поп, я теорию знаю… – Это было правдой: я довольно быстро разобралась с устройством пистолета и принципами стрельбы – там все просто. В теории. Рядом столь же грустно вздыхала Кью, но ей легче, у нее опыт уже имелся, она даже «тройку» выбивала иногда, а я…

– Руку держи! Целься. Да не так! Со, ты специально?! Молодец, в «двойку»!

Каким чудом я попала в эту «двойку», я и сама не знала, наверное, статистическая вероятность сработала. Поп облегченно улыбнулся и пошел разбираться с тетей Машей – нашей поварихой, которой пистолет был нужен как папуасу валенки.

– Уф… – Кью с облегчением потрясла головой, морщась от долетавшего из-за двери тира шума. – Замучил он меня! И кто придумал, что нам это нужно?!

– Не знаю… – Я размяла кисти. – Пойдем, а то уже почти девять, Фо без меня не ужинает и теперь наверняка ругается на весь свет.

– И бегает по комнате, – фыркнула Кудряшка. – А может, и вокруг дома. У нее так бывает – злость сбрасывает.

– Поп злой, Фо злая. Повезло мне сегодня. – Я взяла сумку. – Все, пойду ее ловить, а то на сверхсветовую перейдет.

Кью рассмеялась:

– Поймаешь. А я пойду Лота успокаивать, он, наверное, третий раз ужин греет.

– Завтра ты ему ужин греть будешь, парни нормативы сдавать пойдут. – Я толкнула дверь на улицу.

– А потом всей компанией к вам явятся, ужинать, и Поп на тебе за сегодняшнее отыграется, тройную порцию слопает. – Кью, снова рассмеявшись, кивнула мне на прощание и побежала на свою остановку, а я – на свою, потому как ехать нам надо было в разные концы города.

* * *

Кью ошиблась: в пятницу парни к нам не пошли, а отправились отмечать сдачу Попом норм на КМС – он на самом деле был отличным стрелком. Не особо отставали от него и Пол с Солом, считая такие тренировки, скорее, игрой, что облегчало им учебу. Хаук и Лаки, по себе знавшие, что такое война, наоборот, особого азарта не испытывали, стараясь лишь сдавать все положенные нормативы и не терять навыка. Поп же находился между этими «полюсами»: азарта не скрывал, но и восторгов особых не испытывал, зная, что умение необходимо не для похвальбы, а для защиты себя и окружающих. И даже несколько раз применял оружие – в бытность работы в милиции. Сдав нормы, он головы не потерял и сообразил отзвониться нам с Фо, предупредив, что ждать их сегодня не надо – он должен «проставиться». Фо фыркнула, отключив телефон:

– Заботливые, как идеальные мужья. Пойдем есть, не пропадать же твоему искусству.

– Завтра придут, – рассмеялась я, – и будут в два раза голоднее, чем сегодня.

– И с гудящими головами. – Света выставила из духовки противень с запеченными сардельками. – Налетай!

Парни заявились в девять утра, не сказать чтобы особо помятые, но и не пышущие бодростью. Самыми вялыми, как мы и ожидали, оказались Пол с Солом, а самым бодрым – Хаук, не забывший о кино и даже уже купивший билеты, хотя идти мы вроде собирались вечером. Я коротко кивнула пятерке друзей и убежала в магазин за спортивным костюмом. А когда вернулась, гостей уже не было: Фо не любила «осенних мух» и выгнала компанию отсыпаться.

– Купила? – Она вытряхнула из пакета одежду. – Ого, целых два?!

– Уцененка. – Я указала на разошедшиеся кое-где швы отделки. – Поправить легко, а так будет смена, на всякий случай.

– У меня машинки нет, – пожала плечами Фо, – нужно к Кью ехать.

– Тут работы немного. – Я выложила на журнальный столик пакетик с нитками-иголками.

– Хаук в шесть придет. – Света с усмешкой взглянула на «набор рукодельницы».

– Я еще и прическу успею сделать, – улыбнулась я, распаковывая катушку ниток.

– Ну смотри сама. Чуть не забыла – ребята просили поблагодарить тебя за завтрак. – Фо взялась за журнал мод. – Хотя это вообще-то был ужин. Но им понравилось, даже разогревать не пришлось.

Я поморщилась: вчера вкусные золотистые сардельки буквально утопали в растопленном жире, а вот утром он застыл и стал напоминать парафиновую свечку. Как такое есть – я не могла понять.

Хаук пришел минут за десять до назначенного времени, но я этого ожидала и была уже полностью готова. Он галантно подал мне руку:

– Прошу. Не против прогуляться пешком?

– Только «за», – улыбнулась я. Погода стояла отличная, до кинотеатра всего две остановки, поэтому такая прогулка увеличивала удовольствие от субботнего вечера. – Какой фильм?

– Я же говорил – новая картина Уиллкотта. – Парень старался приноровиться к моему шагу, но это было сложно: он почти двухметрового роста, к тому же я не умела бегать как Фо.

– Это который «Дюну» снял? – обрадовалась я.

Здесь не было многих известных на моей родине режиссеров, в том числе мрачно-загадочного Дэвида Линча, так что и «культовый», как говорят на моей родине, фильм «Дюна», с красавцем Маклахленом в роли Пола Атридеса, тоже не знали. Но книгу Герберта экранизировали, несколько позже, зато ближе к оригиналу, с великолепными спецэффектами (защитные поля уж точно не напоминали «картонные коробки») и очень талантливыми актерами. Фильм на самом деле оказался шедевром молодого тогда Уиллкотта. Теперь режиссер стал уже мировой знаменитостью, но снимал все на столь же высоком уровне, не гонясь за внешней броскостью или «элитарностью», но и не упуская ничего – ни спецэффектов, ни достоверности в мелочах, ни продуманного сценария.

– Да, он. – Хаук притормозил меня у пешеходного перехода – временного, надземного, рядом с которым вот уже три месяца перестраивали пострадавший от взрыва подземный переход. – Он снял что-то по книге малоизвестной американской писательницы, ты ее вряд ли знаешь. Но, говорят, фильм хороший.

– Я с этими курсами все пропустила, – вздохнула я. – А что за писательница?

– Она под мужским именем издавалась, Андрэ Нортон. Фильм по детской книге, но вроде вполне серьезный: «Темный трубач». О чем – не знаю.

– Что? – Я даже споткнулась. – Серьезно? У нас Нортон очень известна, я ее еще в школе читала, и «Темного трубача». Хотя по сравнению с «Дюной» она на самом деле совсем детская, но хорошая.

Уиллкотт и впрямь снял все великолепно, сделав из подростковой, по сути, повести притчу об ответственности людей друг за друга и за тех, кого приручили и изменили, вольно или невольно. А белесые обитатели пещер – выродившиеся Предтечи, – превратились у него в воплощение слепой ненасытной жажды власти, снова и снова порождающей саму себя, и отказавшейся от жизни ради призрачной силы. Странные же существа из питомников, наоборот, не отталкивали своей чуждостью, а заставляли стремиться вперед, искать искры разума во вроде бы не предназначенных для этого созданиях. И вся история переплеталась тихой мелодией детской дудочки, то грустной, то тревожной, то звавшей на бой и оплакивавшей погибших – другого музыкального сопровождения в фильме не было.

– Хорошо снял. – Хаук помог мне спуститься с высокой ступеньки крыльца кинотеатра.

– Очень! – Я взглянула в темное, уже осеннее небо. – Сколько времени? Ого! Фо там меня костерит уже.

– За что? Только десятый час.

– Завтра мы должны картошку копать.

– Понятно. – Парень хмыкнул. – Сезон урожая открыт. Мои на те выходные собираются, мы с Лаки копать будем.

– С Лаки?

– Да, его участок небольшой, рядом с нашим, и мы их объединили в один, так управляться легче.

– У тебя участок рядом с участком Фо?

– Нет, дальше. У нее почти у реки, напротив конторы, и иногда подтапливает по весне, а наши раньше распределяли, они дальше и выше.

– Картошку только сажаете? – Я рассмеялась про себя, мысленно представив высокого мосластого Хаука в позе «буквы зю» на прополке грядок.

– Родители еще с помидорами, яблоками и вишней возятся – что сами закатывают, что сдают. И так, по мелочи – зелень всякая.

Я понимающе кивнула. Разговоры об огородах сейчас, наверное, вели во всем городе.

* * *

Утром за нами заехали родители Фо – обычные, чуть кругловатые, но крепкие пенсионеры: мать пополнее, отец повыше. Он управлял уже много повидавшей машиной вроде пятидверной «Нивы» моего мира – самый что ни на есть дачный вариант.

– Садитесь, рабыни, едем на плантации. А где ваши белые платья?

– Синие костюмы практичнее, меньше трат рабовладельцам, – расхохоталась Фо, закидывая в багажник сумку с вещами.

Участок на самом деле оказался прямо у реки, почти напротив нашей конторы, в полукилометре, если считать по прямой. Старый деревянный дом, палисадник с уже отцветшими розами и все еще бушевавшими мальвами – от белоснежных до почти черных – и довольно приличный, соток на десять, огород. Фо потянула меня к сараю:

– Держи лопату. Мы копаем, они собирают.

– Вы здесь раньше жили? – Я смотрела на обитый вагонкой зеленый дом, построенный, наверное, с полвека назад. Не дачный, а обычный городской частный дом середины прошлого века.

– Нет, эти участки люди по дешевке продавали, когда паника началась, в первые годы нападений. Тогда многие в многоэтажки или в небольшие городки переехали, даже в деревнях скупили все, что только можно, а эти усадебки иногда просто бросали. Умные люди и подсуетились. Наша контора, еще когда филиал здесь планировали организовать, приобрела участков пятьдесят, потом еще докупала. Пригодилось. Хватит болтать, пошли работать!

Копка картошки заняла весь день, благо был он пасмурным и нежарким. Да и урожай радовал – сам-восемь, по словам родителей Фо, вышло. А вечером мы сидели посреди убранного огорода, пекли клубни в костре из картофельных бодыльев и ели жирную вкуснющую скумбрию, порезанные тушки которой, по традиции, выложили на старую промасленную газетку. Мать Светы, Антонина Петровна, старалась получше накормить меня:

– Ешьте, Ната, ешьте. Теперь это и ваш участок, ваш дом. Надо будет вам ключи сделать, на всякий случай.

Я разламывала крахмальные клубни, черные и страшные снаружи и бело-рассыпчатые внутри, брала с газетного листа рыбу и уже не спорила.

Спор был еще в июне, когда Фо огорошила новостью о том, что внесла меня в список арендаторов дачного участка, и теперь я буду в случае блокады получать дополнительный паек. Я попыталась отговориться:

– Я же не член семьи…

– Не выдумывай! Пока живешь у меня – как раз входишь в семью, да и потом, надеюсь, тоже – Света ловко разделывала селедку, я старалась на это не смотреть.

– Но участок на троих…

– На четверых. – Она шлепнула на черный хлеб селедочную икру, притрусила нашинкованным луком и протянула мне. – Ешь, любишь ведь. Участок выдали на четверых, но муж при разводе оставил долю мне.

– Муж? – Хорошо, я не успела откусить бутерброд, иначе поперхнулась бы. – Ты замужем?

– Я же нормальный человек и замужем была. – Она рассмеялась. – Не ожидала? Не бойся, драм не было. Он у нас аналитиком работал, по распределению, потом получил вызов из Москвы, ну и уехал.

– Без тебя? – Я спросила осторожно, потому что ситуации бывают разные.

– А что я в той Москве забыла? Мне ее и во время учебы во как хватило! – Фо резко провела ладонью над головой, на нос ей упала капля селедочного сока, и она брезгливо поморщилась. – Он уехал, а я к ребятам в команду перешла, мне же лучше. Подай уксус, пожалуйста.

– Я сама заправку сделаю. – Я полезла в шкафчик за маслом и горчицей. – Тут уксуса много нельзя.

– Делай. Ну уехал и уехал, а земля нам отошла. Нам троим ее много, обрабатывать тяжело, а тебе в любом случае от конторы выделили бы латку, так что все отлично. И не спорь!

Спорить я тогда перестала, хотя чувство вины все же немного портило мне настроение, потому что все лето я бегала то на медицинские курсы, то в тир, то задерживалась на работе, поэтому с огородом помочь не могла. Теперь же старалась реабилитироваться ударной копкой и за день перелопатила получастка, из-за чего руки болели, как и натруженная ступня: подошва полукед оказалась слишком мягкой, и я набила ногу о лопату.

– Ешьте, Ната, ешьте. – Антонина Петровна понимающе улыбнулась, придвигая ко мне газету с рыбой. – Сейчас муж машину подшаманит, и поедем домой.

Отец Светы в это время возился со старой машиной, которая вроде и не ломалась, и в то же время как-то странно себя вела. Антонина Петровна еще раз проследила, как я беру рыбу – осторожно, потому что плечи ныли, и даже такое простое движение становилось неприятным, – и обернулась к дочери:

– Фо, ты же врач, у тебя наверняка есть мази для мышц.

– Дома. – Света вгрызлась в помидор. – Разотру, как вернемся, их лучше после душа втирать. Завтра у нас конторское поле по плану, хорошо, плугом пройдут, нам только собирать. Па, ты скоро эту таратайку заведешь?

– Поешьте, и поедем, все готово, – подошел отец Фо, уже успевший вымыть от смазки руки.

– Идите мыться, а я тут все приберу, – улыбнулась нам с Фо Антонина Петровна.

* * *

На следующее утро почти все сотрудники конторы, кроме дежурных из отдела быстрого реагирования, Павла Ивановича и двух уборщиц, со смехом загрузились в два автобуса навроде привычных для меня «пазиков», и мы поехали на уборку картофельного поля, за которым по лету смотрели в основном люди из отдела обслуживания.

В первое время, когда я узнала об этой стороне местной жизни, думала, что здесь «законсервировалась» советская традиция, но все оказалось иначе. Объяснил мне тогда Поп, очень любивший такие выезды и регулярно напрашивавшийся на прополку и окучивание картошки.

– Лаки ведь рассказывал о блокаде?

– Да. – Я как раз жарила на кухне картошку, он резал салат, ожидая Хаука и Лаки – парни договорились встретиться у Светки.

– Ну вот, значит, знаешь, что живые организмы через блокаду не проходят, и многие продукты, соответственно, тоже. Поэтому каждый город должен иметь запас овощей, чтобы меньше зависеть от поставок.

– Погоди, значит… – Я начала соображать. – Значит, наша контора делает такой запас?..

– Не только наша, а любая крупная организация теперь имеет свою делянку, на которой обычно садят картошку и капусту – с ними не так много возни, как с помидорами, к примеру. И овощехранилища у нас в каждом квартале есть.

Позже я узнала и другие подробности. Когда началась паника с распродажей частных домов в городах, руководство страны обеспокоилось возникновением заброшенных районов, ставших прибежищем мелкой шушеры, а то и крупных банд, да и уменьшением поставок продовольствия – люди-то с огородов всегда кормились. И нашло выход, скупив земли и передав их в пользование всем желающим: каждый арендатор обязывался отдавать государству двадцать процентов урожая основного вида выращиваемых на участке продуктов – овощей или фруктов, – остальное не облагалось никакими налогами и могло, при желании, продаваться на рынках сельхозпродукции, но не частным скупщикам. Только гораздо выгоднее было сдавать урожай в лицензированные пункты приема, получая на руки именные документы о том, что в случае блокады сдавший урожай человек и вписанные в свидетельство члены его семьи имеют право на ежемесячное дополнение к пайку в размере одной двенадцатой от сданного урожая, выбирая – теми же продуктами, какие сдали, или иными, по установленным нормам. А через год, к новому урожаю, документы на сданные овощи-фрукты обменивались на деньги по ценам урожая прошлого года. Такая система, конечно, не предотвращала всякие махинации – они есть в любом государстве, – но гарантировала, что человек в любом случае получит пусть небольшой, но все же доход. Люди стали возвращаться в заброшенные было районы, хотя и не для постоянной жизни – это все же было опасно, – а как на дачи. Кто-то восстанавливал собственное хозяйство, в будние дни живя в новых квартирах многоэтажек, кто-то брал участки от своих организаций или государства. Заброшенные районы, конечно, не совсем исчезли, но «белых пятен» в городах стало намного меньше; люди знали, что их не лишат урожая мародеры, начавшие одно время промышлять на дачах; к тому же, как грибы после дождя, выросли мелкие перерабатывающие заводики, продукция которых расходилась в ближайших кварталах. Именно поэтому в магазинах продавали так много овощных заморозок отличного качества – все они делались прямо в городе. Узнав об этом и о том, что значительная часть горожан переехала в небольшие городки и деревни, я подумала, что удары исконников все же отчасти приводили к желаемому результату: люди уезжали из перенаселенных городов, в некотором смысле возвращаясь к «натуральному» хозяйству. Но это было только в больших странах, потому что в какой-нибудь Голландии все и так друг у друга на головах живут. Ну а в странах бывшего СССР организации каждую осень отправляли «отряды сборщиков урожая» на свои или колхозные поля. Мы, к слову, сотрудничали с колхозом, трактористы которого пахали наше поле, а мы помогали им собирать урожай сахарной свеклы. Но до этого момента было еще далеко – ее убирают намного позже.

Работать в поле оказалось весело, хотя и не очень-то легко. Женщины и мужчины постарше под руководством Маргариты Васильевны собирали и тут же перебирали урожай, более крепкие мужчины и парни под командованием Петра Анатольевича таскали полные мешки. То тут, то там раздавались смех и шуточки, частенько скабрезные, но все же не переходившие грань приличия, а то и песни. Тетя Маша, взяв в помощницы Кью, готовила обед на полевой кухне, и вышел тот обед вкуснее, чем в самых дорогих ресторанах.

После обеда мы снова, уже не так бодро, но все же весело, отправились на поле, на котором вскоре началось оживление: Петр Анатольевич, на время оставив Андрея Ивановича руководить грузчиками, пошел фотографировать своих подчиненных. Это, как я вскоре поняла, была конторская традиция – делать «картофельные» фотографии сотрудников.

– Эй, Хаук, собирай своих, вы у меня сегодня не отвертитесь, как в прошлом году, все в объектив попадете. На-та, вы тоже к ним, это ведь ваша команда, нечего скромничать в сторонке.

Через несколько минут он составил из нас композицию «доблестные борцы с урожаем», и мы, грязные, потные и несколько недовольные, улыбнулись камере дорогого фотоаппарата.

– Все, ребята, ждите файла с фотками. – Петр Анатольевич, махнув рукой, побежал к женщинам из отдела обслуживания, а мы, успевшие за эти несколько минут немного передохнуть, вернулись к работе.

Тяжелая работа все же не была неприятной, ведь работали все и для себя, поэтому ноющие руки и спины не мешали вечером, на обратном пути, смеяться и уже всем вместе горланить песни, да так, что автобусы качались. Все же в чем-то древние традиции верны: такие полевые работы не утомляют душу, как сиденье в душных офисах, а дарят радость хорошо выполненного дела.

* * *

К вечеру четверга мы все же подустали. Это только кажется, что собирать картошку легко, а на самом деле тренировка похлеще всяких фитнесов: наклон, разгибание, подкопка лопатой и переборка клубней, от которой пальцы к вечеру корежит, как от артрита. А тут еще погода, все лето бывшая мягкой, теплой и с дождиками вовремя (в моем мире, я это отлично помнила, лето две тысячи семнадцатого было не очень хорошим), начала портиться: небо нахмурилось, опустилось пониже, и стало сыпать чем-то немногим крупнее тумана. Тепло, но душно, сыро и на нервы действует. Так что песен в автобусе уже не пели, а тихо разговаривали, довольствуясь в качестве собеседников соседями по лавке. Мне повезло – я сидела лицом к соседям. Рядом со мной ехал Хаук, а напротив расположились Лаки и Павел Иванович, настоявший на том, что он «не развалится всего от одного дня в поле» и «дайте же молодость старому человеку вспомнить, на девушек посмотреть». Теперь старый ученый беседовал с парнями, а я слушала, не вмешиваясь в разговор, касавшийся, в основном, теорий пространства и влияния экспериментов исконников на людей. Павел Иванович долго слушал Хаука, потом заговорил сам:

– Я с первого нападения отслеживаю, что происходит на Земле, и меня кое-что настораживает. Некоторые события укладываются в теорию, которую отчасти поддерживал ваш дед, Лаки. В последнее время все чаще стали наблюдаться пространственно-временные сбои, разновременность вроде бы одновременных событий. Наиболее простой и распространенный пример: люди договорились о встрече в определенное время, и один из них пришел намного раньше, хотя изначально сильно опаздывал и не мог преодолеть это расстояние за столь короткое время, а второй, наоборот, очень задержался, притом, что находился рядом с местом встречи, и уверен, что пробыл в дороге минут пять.

– Это обычная субъективная оценка времени, – пожал плечами Хаук. – Вы же знаете, что «все относительно».

– Вы ведь физик, коллега, и должны понимать, что голословные утверждения пристали обывателям, но не мне, – несколько обиделся Павел Иванович. – Я говорю не о простых ошибках в субъективной оценке времени, не о непунктуальности людей, а именно о временно́м сбое, который фиксируется приборами, в том числе видеокамерами в учреждениях. Случаи разновре́менья, как я это назвал, характерны именно в период перед новой атакой исконников, причем с каждым разом такое разновременье все сильнее. Боюсь, что они невольно влияют на пространственно-временную структуру в данной точке Пространства.

– На всю Землю? – уточнил Лаки.

– Скорее всего. За эту четверть века произошли уже сотни нападений, от относительно безвредных в первые год-два, до того удара по Чикаго. Боюсь, что все эти действия исконников создают своеобразные «волны» в Пространстве-Времени, подобные гравитационным. Точно так же, как брошенный в лужу камушек, когда порожденные им волны расходятся, отражаются от берегов, взаимно гасятся или усиливаются. Так и здесь.

– Это ваше предположение, – снова подал голос Лаки. – Причем здесь мой дед?

– Он когда-то высказал мысль, что, простите за тавтологию, мысли людей могут усиливать влияние приборов исконников. Вы, Лаки, по себе знаете, как эти установки действуют на параллельщиков. Ваш дед предупреждал, что и вы, в свою очередь, действуете на их технику, когда оказываетесь слишком близко к ней. К тому же ни один ученый, как бы ни стремился доказать обратное, до сих пор не знает, что такое мысль, воспоминание, фантазия, уж простите за патетику. Вы ведь знаете о силе внушения, из-за которой у одаренного или введенного в транс человека могут появиться ожоги, рубцы, даже раны.

– Вы еще о стигматах вспомните, – обернулся к нам сидевший за спиной Павла Ивановича Сол.

– А почему бы и нет? – Ученый улыбнулся. – Это тоже проявление мысли человека, его эмоций, веры. Врачи ведь на самом деле не совсем понимают механизм возникновения подобных ран. Есть и другие примеры воздействия мысли на физический мир.

– На моей родине такое говорят о землетрясениях, – вставила я. – Что они намного чаще происходят там, где вот-вот начнется война, и что это связано с повышением уровня агрессии, но, кажется, никто из ученых этого не проверял.

Павел Иванович хотел ответить, но в этот момент мы въехали во двор конторы, разговор прервался и забылся мной, потому что требовалось думать об ужине: Фо в эту ночь дежурила в конторе, дома ничего приготовленного не было, а есть уж очень хотелось, и не мне одной – парни не горели желанием готовить каждый для себя.

* * *

Конторское поле убрали к полудню пятницы, и мы всем коллективом устроили «праздник урожая»: на поставленных тут же, на поле, грубо сколоченных столах кроме картошки были и свежие салаты, и копченая рыба, и неизменные шашлыки, приготовленные сразу по нескольким рецептам – умельцы соревновались друг с другом, затеяв импровизированный конкурс. Некоторые женщины даже успели за предыдущий вечер напечь пирогов и теперь выставили свои кулинарные шедевры, обсуждая достоинства и недостатки разных начинок и способы приготовления теста. Петр Анатольевич дал «добро» на закупку хорошего спиртного, выделив из бюджета деньги, так что на столах красовались и бутылки с водкой и вином. Я на таком застолье оказалась впервые, поэтому не знала всех традиций, хорошо, Кью успела подсказать, и в самом начале я встала и запела вместе со всеми:

– Эх, картошка, объеденье…

– Пионеров идеал-ал-ал! – подхватили все, смеясь и чокаясь стаканами.

Знаете, а печеная картошка и под сухое вино идет великолепно. Особенно с шашлыками.

– Поздравляю всех с окончанием полевых работ! – встал Петр Анатольевич. – И хочу подвести итоги. Лето выдалось хорошим, внесенные в прошлом году удобрения не подвели, колорадского жука удалось изгнать с позором, хотя эта победа, к сожалению, только тактическая. Но все вместе это дало отличный результат: урожай в нынешнем году сам-десять! Наше овощехранилище заполнено полностью, а излишки пойдут на перерабатывающий завод. Излишков, к слову, почти столько же, сколько убрано в наше хранилище. В общем, через год вам за этот урожай будут большие премии!

– Ура! – Все снова чокнулись.

* * *

Вторая половина сентября радовала почти летней погодой – сухо, солнечно, очень тепло, разве что ночи уже холодные. Картофельная эпопея давно закончилась, все вернулись к своим обязанностям. Меня все больше загружали работой, просили то библиографические списки распечатать, то справку по какой-нибудь книге сделать, то послать заказ на электронное издание. Интернета в привычном мне виде – с онлайн-библиотеками, торрентами и тому подобными удовольствиями – здесь не существовало, «всемирная паутина» развивалась немного иначе, и оцифрованные книги и статьи следовало заказывать у библиотеки – владелицы оригинала, правда, эта услуга была бесплатна, да и книги присылали в отличном качестве и очень быстро. Как здесь работало авторское право, я не могла понять, потому что никогда не слышала о его защите. Вроде каждое прочтение электронной книги или статьи уже приносило своим авторам доход, так что они особо не волновались насчет электронных копий. Я с удовольствием делала запросы на указанные сотрудниками работы и иногда пользовалась служебным положением, заказывая что-нибудь уже для себя. Еще в начале лета я, узнав о местных особенностях электронных библиотек, «подсела» на старинные дамские журналы полуторавековой давности, и Фо даже ругалась иногда, что я совсем не интересуюсь современной модой.

– Ты не учитываешь, что и ваши моды для меня – не современные! – защищалась я, читая с нового большого планшета первый перевод «Отверженных» Гюго – дореволюционные журналы мод были посвящены не только одежде.

– Тьфу на тебя! – сердилась Фотончик и убегала из дома, успокаивая нервы в прогулке по магазинам косметики.

Впрочем, она редко что-то покупала, ей просто нравилось представлять, что она может приобрести все, что понравится. Мечты часто приятнее реального обладания вещами, и практичная Светлана, зная об этом, поддерживала душевное равновесие такими вот прогулками. А потом звала в гости своих подруг, и они привлекали меня к разработке нового платья или блузки: «Давай, пылеглот, рассказывай, что вычитала в своих манускриптах». Вышивки и отделки из старых журналов вскоре обретали материальность, украшая уже современные платья и сумки.

– Мы тебе еще и приплачивать за консультации должны! – смеялись обе портнихи.

Кью тоже увлеклась рукоделием, и Лот однажды, отозвав меня в сторону, тихо поблагодарил за схему вязаного пояса: он работал не только водителем, но и механиком, и частенько простывал на сквозняке, а теперь «утеплился» благодаря связанной женой обновке. Понемногу вязала и я, но меня это занятие все же не очень привлекало.

– Привет, Со, как там мой запрос? – заглянул в библиотеку Лаки.

– Ждем-с, обещали прислать. – Я подняла взгляд от компьютера. – Тебе скинуть или распечатать? Там ведь небольшая статья?

– Можно и так, и так? Не люблю с экрана читать. – Он поморщился.

– Тогда будешь должен Маре цейлонский чай. – Я сказала это на полтона тише, чтобы не услышала заведующая. – Если бы не она, то следующую распечатку ты бы взял в руки только после Нового года: Мара на той неделе добилась повышения норм на печать справочной документации.

– Я ей еще и бальзама к чаю куплю! – Лаки рассмеялся. – А тебя в кино в субботу приглашаю. Все, мне пора, буду завтра.

– Удачи!

Я знала, что он добивался обновления каких-то регистраторов в лабораторию и почти каждый день ездил по инстанциям. Да, даже наша, столь нужная и уважаемая контора зависела от бюрократии, но что же делать? Это неизбежное и неуничтожимое зло, которое иногда, в мелких (гомеопатических) дозах все же является лекарством.

Заказанные Лаки статьи пришли на следующий день после обеда. Было их совсем немного, всего страниц пять, так что распечатать – минутное дело. Я взглянула на часы – начало третьего, значит, он, скорее всего, сидит у Хаука, на третьем этаже.

– Маргарита Васильевна, я отлучусь ненадолго? Отнесу ребятам распечатки?

– Хорошо, Ната. И возьмите на завтра отгул после обеда. Не стоит заставлять Аркадия ждать выходных.

– Спасибо. – Я побежала наверх, удивляясь про себя, как Мара осваивает профессию свахи, причем практикуется исключительно на мне, сватая одновременно всех холостяков конторы. А ведь в остальном она очень практичный и неромантичный человек. У меня уже некоторое время было подозрение, что она не из-за проснувшейся романтики меня сватает, а пытается покрепче привязать к этому миру, чтобы я не стремилась вернуться домой. Я уже знала, что параллельщиков в филиалах конторы можно было пересчитать по пальцам, хотя зарплату им платили очень хорошую – мои полставки почти равнялись ставке Фо, правда у нее доплат выходило больше. Почему-то конторе нужны были параллельщики, пусть даже и не ученые.

– Привет, Пол, а Хаук с Лаки где? – Я заглянула в «кубрик» нашей команды – крохотное чердачное помещение, но даже с небольшим окном и красивой печью-камином, жаль, декоративной – трубу давным-давно разобрали по требованиям безопасности: «А вдруг кто пролезет?»

– Со! Привет! – Парень оторвался от компа, на экране которого мелькала примитивная игрушка с шариками. – Как раз к чаю заглянула. Наши в городе, технику «выбивают», там какие-то новые проблемы появились, и оба ходят злые как черти. Сегодня вряд ли уже будут. Чего хотела?

– Лаки статьи пришли, да и для Хаука кое-что есть.

Я села на старую, советскую еще банкетку, обтянутую вытертым гобеленом.

– А нам? – выглянул из «аппендикса» с окном Сол. – Мы тоже заказывали.

– Пока глухо.

– Ну ладно, садись чай пить. – Парни сдвинули гору папок и распечаток, освобождая место под кружки и тарелку с печеньем. – Держи, Кью угостила.

– Вкусно! – Я любила это «кудрявое» печенье из песочного теста, которое не выдавливалось формами, а прокручивалось на старой мясорубке.

– Вкусно, – прохрустел с набитым ртом Сол. – А ты когда нас порадуешь? Уже месяц ничего не печешь, даже Фо тебя обогнала.

– У Фотончика было больше времени, а я только-только курсы закончила, теперь могу сварганить что-нибудь. Ладно, побегу, а то ненадолго у Мары отпросилась. Спасибо за чай!

Примерно через час я, перекладывая бумаги, поняла, что вместе с распечатками для Лаки нечаянно захватила и список новых поступлений, который требовался мне для работы.

– Маргарита Васильевна, я отойду на пять минут, надо у ребят кое-что взять.

– Идите, Ната, и можете не возвращаться, вы сегодня и так перевыполнили план, а книги вряд ли кто будет брать – поздно уже. Я все закрою.

– Спасибо! – Я обрадовалась и, захватив только что полученные статьи для Сола, снова побежала наверх.

– Еще раз привет! Держите заказ. – Я протянула парням файл с распечатками. – А где те статьи, что я для Лаки принесла? Я туда нечаянно свои бумаги сунула.

– Да вон, в папке, – кивнул Сол, уже начиная читать распечатку. – Он забегал недавно, ну и сунул их туда, сказал, что потом папку заберет. Ты с ним в кино пойдешь?

– Кажется, в этой шараге только тараканы не знают, кто меня в кино приглашает, и то лишь потому, что у нас тараканов нет, – рассердилась я.

– Да ладно тебе! Мара чудит, но не сплетница, – пожал печами Пол.

– Чего она вообще ко мне прицепилась? Из-за того, откуда я, да? – Я потянулась к указанной папке – старой, с растрепанными завязками и облупившейся краской, под которой виднелся толстый картон корок.

– Вот ты и ответила. – Пол заглянул через плечо Сола. – Она для конторы старается, но границы знает. Если бы ты кому предпочтение сделала, Мара бы молчала как рыба. Спасибо за статьи, вовремя пришли. Все, не мешай!

– Окажешь тут кому предпочтение, – шутливо проворчала я. – Вы только работу любите и «анализ ситуации» по выходным.

– А ты что, кого-то из нас выбрала? – столь же шутливо ответил Сол. – Выбирай сразу обоих, мы – «сиамские близнецы».

– Упаси боже! Вы выносимы только в микроскопических дозах.

Я перестала отвлекать ребят и начала просматривать папку Лаки, пытаясь найти среди сотен листов один свой, но буквально сразу же забыла о нем, заинтересовавшись собранными в ней сведениями. Видимо, подборку эту начал делать еще дед Лаки: в папке лежало много сканов с газетных публикаций, вырезок из газет двадцатилетней давности. Потом шли уже обычные распечатки с новостных лент, все – с точными датами, а то и дополнительными пометками на полях: где именно и когда произошел случай, кто и каким образом его зафиксировал. Все записи касались того самого разновременья, о котором не так давно говорил Павел Иванович, но не просто констатировали факты, а оказались разложены по темам: «теория», «доказательства», «исключения», «прогнозы». Причем первый и последний разделы были заполнены, в основном, сканами рукописи: четкий мелкий округлый почерк, некоторые записи наверняка еще сороковых годов – потом снова стали писать твердый знак, а не обозначать его апострофом.

Собранные в папке сведения пугали: влияние техники исконников на мир не ограничивалось «перемешиванием» пространства и блокадой пострадавших местностей. Неменьшее влияние шло на людей: случаи необъяснимых опозданий или, наоборот, опережений событий стали настолько часты, что отговориться обыденными причинами уже не получалось, участились и случаи «потери в пространстве», когда люди неожиданно оказывались в совершенно незнакомых районах города, а то и в других городах, и не могли вспомнить, как они туда попали. Предполагалось, что если нанести на карту все подобные происшествия, то в месте наибольшей их концентрации и будет обнаружен собранный, но еще не запущенный прибор исконников, контуры которого начинали влиять на окружающее из-за наведенного напряжения.

Я настолько заинтересовалась, что не заметила, как парни ушли из кабинета и как вернулся Лаки. Он, наверное, несколько минут стоял рядом, наблюдая за мной, потом резко и зло бросил:

– Интересно?

– Лаки? – Я подняла голову. – Прости, я нечаянно свои бумаги к твоим положила, начала искать и…

– Тебя не учили, что чужие записи читать нельзя?!

– Учили, но эта папка лежала открытая, и ребята сказали, что ты мои распечатки убрал именно сюда. Я не хотела лезть не в свое дело. Это все правда?

– Правда! И установка уже собрана. Но тебя это не касается! Никого не касается! Никому не нужны «эти выдумки»! Отдавай папку!

– Возьми, только потом найдешь мой лист, он Маре нужен. – Я протянула ему тяжелую папку, Лаки раздраженно бросил ее в ящик стола, потом пошарил по столешнице.

– Чего сидишь? Варвара любопытная! Да где же эти ключи?!

– От кабинета? – уточнила я.

– Какая тебе разница?

Он уже кричал, не сдерживаясь и выплескивая на меня всю накопившуюся злость от тупости высшего начальства, от упертости ученых, предпочитавших самое простое и вроде бы не требовавшее доказательств объяснение воздействия приборов исконников, от всех нестыковок, отсутствия техники, ну и от любопытства «некоторых дур». Кричал он минуты три, одновременно с этим шаря по столу, а потом выбежал из кабинета, хлопнув дверью. Наконец и я могла встать и уйти – до этого мне не удалось бы обойти Лаки: слишком маленьким было помещение.

Выйти из кабинета я не успела, потому что, встав, вдруг увидела перед собой не наклонную стенку чердачной комнаты, а тихую вечернюю улочку небольшого городка, громадные тополя, под которыми я играла в детстве, – они так и остались в том прошлом, спиленные в год моего поступления в институт, – высокую пожухлую траву под ними и сверкнувшую среди пожелтевших стеблей и толстых древесных корней искорку. Наклонившись к ней, я подняла с земли серебристые ключи от квартиры Лаки и детское колечко-«хамелеон». Оно тоже было из моего прошлого: простенькпя латунная безделушка с потертым серебристым напылением внутри и прозрачным пластиком, под которым тускло светились бумажные буквы коротенькой молитвы – снаружи. Детское, давно почерневшее и исчезнувшее из моей жизни колечко. Я выпрямилась, держа на ладони ключи и кольцо, и снова оказалась в крохотном кабинете на третьем этаже конторы. За окнами быстро темнело, слишком быстро даже для пасмурного вечера. В голове у меня родилась странная, бредовая мысль: «Если я успею отдать Лаки ключи, то все будет хорошо, ведь это так просто – отдать их».

Я выбежала из кабинета и поспешила по узкой лестнице вниз. Сухорукая уборщица начинала наводить порядок – она в эту ночь оставалась дежурной по главному корпусу и перенесла уборку на вечер. Я попросила ее, если она увидит Лаки, передать, что я нашла ключи. Я знала, что он не вернется, но нужно было хоть что-то сказать этой женщине, это почему-то казалось невероятно важным – сказать про ключи.

На крыльце стояли люди, глядя на хмурившееся и вроде бы преддождевое небо. Бухгалтерша пыталась дозвониться до мужа, чтобы он забрал ее до дождя, но не дождь был причиной звонка, а страх. Страх остаться в одиночестве, вдали от родных, страх не успеть к ним в этот вечер. Этот страх завладел всеми – неосознаваемый, но властный. Я огляделась: никого из моей компании уже не было, я слишком засиделась за чтением. Надо было ехать домой, но… ключи. Я должна была их отдать. Я откуда-то знала, что Лаки сейчас не едет домой, гадая, на месте ли вахтер с запасными ключами, а идет по заросшему уже полегшим бурьяном пустырю к небольшому зеленому домику в два окошка – даче Хаука. И не просто знала, а видела, столь же ясно, словно это было вот здесь, рядом: пустырь, переходящий в пустой перекопанный огород, небольшой домик, в котором уже скоро зажжется оранжевый тускловатый свет голой лампочки, разгорятся дрова в старой плите, согревая крохотные комнаты и выгоняя из них осеннюю сырость, забулькает чайник на списанной, но неубиваемой лабораторной электроплиточке.

Вдали, за узкой речкой, вспыхнул крохотный оранжевый огонек, и я побежала туда: через «рабочие» ворота двора, вниз по узкому крутому проулку и дальше – по вибрировавшему под ногами железному пешеходному мостику, улочкам бывшего частного сектора. Но теперь там не было четкой сетки улиц, не было привычных одноэтажных домов. Передо мной вырастали то куски широких, но темных, без единого фонаря, старинных проспектов, то высокие доходные дома столетней давности, то закоулки, выводившие в разграбленные, но ярко освещенные голыми лампочками комнаты общаг. Вокруг творилось такое безумие, что в нем проступала логика – иная, нечеловеческая, но упорядоченность абсолютного безумия. Я успевала пробежать по этому лабиринту улиц, пустырей, комнат и знала, что не найду обратной дороги – ее просто нет, она исчезла, исчезли те места, где я была минуты, а то и секунды назад. Я не останавливалась, внутренне зная, куда повернуть, где притормозить, а где бежать до изнеможения. Ни разу не видевшая смешения пространств, я почему-то сразу поняла, что произошло, но это понимание было болезненным, столь же странным, как и все вокруг: прочитанные днем вырезки из газет и записи давно умершего ученого родили во мне детскую веру: если я успею, принесу ключи, если хотя бы что-то будет доведено до конца, нарушится правило разновременья, и все будет хорошо, все вернется на свои места.

Я бежала по ночной темноте безумного лабиринта, остановившись всего лишь раз. Это была не темная пустынная улица большого города, но и не улочка со старинными одноэтажными домиками, а короткий переулок, утопавший в голубевших под светом фонарей сугробах, – последнее я просто автоматически отметила, совсем не удивившись сугробам в сентябре, да и не чувствуя особого холода. По бокам укатанной машинами дороги темнели типовые щитовые балки́[5] кое-где в окнах светились гирлянды новогодних елок, бросая разноцветные блики на снег и низенькие, едва выше колена, штакетнички, проглядывавшие сквозь самые высокие сугробы. В крохотном, всего несколько шагов в поперечнике, дворике-палисаднике у одного из балко́в играла девочка лет четырех-пяти, в темной цигейковой шубке и пушистом сером платке. Дальше был бред, иначе назвать это нельзя, даже с учетом того, что вообще творилось вокруг. Рядом со мной внезапно появились четверо: мужчина и женщина в современной одежде, кажется, родители этой девочки, и два киношных немца в черной форме и с автоматами в руках. Они, эти немцы, были не настоящими, не теми, какие когда-то воевали на нашей земле, а именно что киношными. Но автоматы в их руках оказались реальными, и пули – тоже. Я в последний момент поняла, что происходит, кинулась вперед, неожиданно зацепившись ногой за возникшую под сугробами колючую проволоку, упала в снег, но успела закрыть собой девочку. Бредовость окружающего проявилась и здесь: меня не видели, хотя я оставляла следы в снегу. Раздалась автоматная очередь, я, лежа на девочке и стараясь не придавить ее, повернула голову и увидела в снегу рядом с собой небольшую черную дырочку с красными, набухшими влагой и сразу же замерзшими краями. Немцы исчезли, мужчина и женщина, не двигаясь, лежали в снегу, девочка еще не поняла, что произошло. Я же вскочила и побежала дальше, в появившийся прямо за углом балка́ темный осенний переулок. Задерживаться нельзя, все, что вокруг, – лишь варианты несбывшейся реальности, они исчезнут, и девочка тоже. Или не исчезнет, ведь до этого я людей на этих улицах не видела. Но ее жизнь сейчас зависит от того, успею ли я. Глупая, бредовая, как и все происходящее, мысль.

Впереди золотисто засветилось окошко, выросли ступени невысокого крыльца, и я поняла, что успела, нашла нужный дом, в котором до этого и не была-то ни разу. Потянула зеленую облупленную дверь, шагнула в крохотную прихожую, из нее – в комнату. Лаки сидел у стола, что-то читая, услышал шум, обернулся, вскочил, чтобы поддержать меня. Я вцепилась в его плечи:

– Успела! Я принесла твои ключи…

* * *

Очнулась я на продавленном диване, заботливо укрытая ватным одеялом. Попыталась встать и поняла, что не смогу: слабость такая, что еле голову приподняла. На скрип дивана из прихожей зашел Лаки:

– Пришла в себя? Сейчас пить дам, ты много крови потеряла, да и так – никому из параллельщиков от установок исконников хорошо не бывало. Пей!

Он поднес к моим губам кружку, в которой оказалось невероятно сладкое молоко. Я попыталась сделать глоток, но не смогла, Лаки поддержал мою голову и жестко приказал:

– Пей! Тебе нужно восстановить силы, сгущенка для этого отлично подходит. Пей же!

Я заставила себя выпить молоко и откинулась на подушку, Лаки, сев рядом на деревянный крашеный табурет, коротко рассказал, что произошло.

Что исконники собирают установку, он знал давно, как и Ильгиз и еще один параллельщик, с которым Лаки поддерживал связь. Но где? Регистрирующая аппаратура ничего не показывала, начальство в предчувствие не верит, а рядом еще несколько подходящих городов. Сбор информации, нанесение на карту сведений о разновре́менье и других признаках результата не давали: такие случаи редко упоминаются в новостях, ведь это «обычный житейский курьез». Обращение к начальству не помогало: Петр Анатольевич Лаки уважал, но только как инженера, мнение деда Лаки, при всем почтении к покойному ученому, считал старческой причудой, ну а более высокое начальство вообще не хотело слушать «этот бред». Хорошо, что все же выделили деньги на новую регистрирующую аппаратуру. А ученые местного вуза, уважаемого и насчитывавшего десятки лет, решили, что им техника нужнее, чем «недоучкам» из конторы. В глазах местного начальства остепененные мужи уважаемого вуза занимали более высокую ступень иерархии, чем «полувояки», да еще и личные причины сказались, поэтому в споре «мундира» и «пиджака» в этот раз победил «пиджак», и без разницы, что контора была почти гражданской. Выделенную для нее технику собирались отдать ВУЗу, дело затягивалось, напряжение нарастало.

Лаки уже несколько дней чувствовал непонятную тревогу, такого раньше с ним не бывало. Но списывал все на неудачу с аппаратурой, другие житейские проблемы, и даже не сообразил вечером, что с миром творится что-то не то. Психанул из-за техники, потом из-за моего любопытства, потерянных ключей, и ушел ночевать на дачу Хаука – ключи от нее у него были. И только когда на улице слишком быстро стемнело, понял, что произошло. Выходить из дома уже было нельзя – прошлые нападения исконников этому научили, – оставалось лишь ждать. Так что парень растопил старую, но еще рабочую плиту и взялся за принесенную мной статью: оказывается, он не положил ее в папку, а с самого начала захватил с собой. Потом ввалилась я, вся в крови, вцепилась в него и стала повторять только одно: «Спаси и сохрани». Хорошо, он потом увидел у меня на пальце кольцо с молитвой и понял, что я не совсем уж сошла с ума, просто в шоке. Он попытался оторвать от себя мои руки, но это удалось, только когда я потеряла сознание и сама отпустила его, упав на пол. Пришлось обрабатывать мою рану, искать мне одежду.

– У тебя скользящее ранение, пуля прошла слева по ребрам, но ничего особо опасного нет, рана почти зарубцевалась. Думаю, когда эта чехарда закончится, ты уже сможешь ходить. Нам необходимо вернуться в контору.

Я слушала его, словно плавая в своей слабости, и ничему не удивлялась, ведь обо всем этом много раз слышала раньше: что при нападении исконников с пространством и временем творится непонятное, а организм параллельщиков омолаживается, расходуя на это уйму энергии. У Лаки тоже шрамов на теле нет, а ведь он несколько раз был серьезно ранен. Все казалось простым и понятным, по телу разливалось тепло от только что выпитого молока, и я задремала.

Разбудил меня грохот. Я сначала не поняла, что происходит, попыталась вскочить, но это мне не удалось, оставалось только лежать и слушать. Как поняла, кто-то с силой колотил в дверь, грозясь разнести фанерную преграду к чертовой матери и повышибать все стекла в доме, но к окнам почему-то не лез.

– Хоть один сунется – перестреляю всех!

Лаки впервые на моей памяти грубо выругался, потом раздался выстрел, и все затихло. Через минуту тонко звякнуло оконное стекло в сенях, но не разбилось, Лаки опять выстрелил, и наступила тишина. Я все же попыталась сесть, – ведь ему может потребоваться моя помощь, – но он уже вошел в комнату.

– Лежи, они не сунутся.

– Кто? – Я все же села, уцепившись за спинку дивана, чтобы не свалиться на пол.

– Мародеры. Они здесь частенько промышляют по погребам, хотя в дома редко лазят. Эти крысы умудряются и во время нападений приспосабливаться. Увидели свет, решили, что, раз есть люди, должна быть и еда, да и безопаснее в доме, ну и полезли, думая, что я их испугаюсь. – Лаки положил на стол пистолет. – Не удивляйся, это дедов, у меня разрешение есть. На дачах вечером без него лучше не появляться.

– Не удивляюсь. – Я все-таки легла.

– Молодец, быстро восстанавливаешься. Сейчас тебе поесть и попить надо. – Он полез в навесной шкафчик в углу, достал из него сгущенку, сладкие сухари и шоколад – стандартный НЗ, у нас с Фо такой же.

– Ты сам ел? – Я взглянула на резко похудевшего парня, на которого прибор исконников должен был действовать так же, как и на меня.

– Ел и сейчас поем, но сначала наведу тебе молоко.

– Не надо. – Я снова с трудом села, поправила на себе застиранную мужскую футболку, наверняка принадлежавшую Хауку: Лаки у́же в плечах и на полголовы ниже. – Лучше я сгущенку с сухарями поем, а кипятком запью, так легче.

– Хорошо. – Он поставил на табурет тюбик сгущенки, миску с сухарями и кружку с водой. – Ешь! И спи…

– Ната, просыпайся!

Я сквозь сон кивнула, потом все же открыла глаза. Рядом с диваном стоял бледный Лаки.

– Как ты себя чувствуешь?

– Сейчас. – Я попыталась сесть. – Вроде нормально, надо пройтись, проверить.

– На улицу не выходи, если что, в коридоре ведро стоит.

– Сколько сейчас? – Я взглянула в темноту за окном.

– Два часа дня, но рассвета еще не было. Очень долгий эффект, или установка до сих пор работает. – Он сел на диван. – Поешь, а я посплю.

– Ложись! – Я с трудом встала, освободив Лаки место, укрыла парня одеялом. – Что контора?

– Не знаю, связи до сих пор нет. Пока все это не закончится, на улицу лучше не соваться. Еда еще есть, эффект на нас с тобой не особо сказывается – видать, установка далеко. Не волнуйся.

Лаки уснул, я же, закипятив на крохотной электро-плиточке воды, напилась чая со сгущенкой. Хотелось чего-нибудь соленого, чтобы перебить приторную сладость, но в шкафчике ничего не нашлось, только соль в солонке. Но я не самоубийца, поэтому пришлось терпеть и мечтать о зажаренной до хруста колбасе. Делать было нечего, только читать нудный детектив, нашедшийся в прихожей и предназначавшийся, наверное, для растопки печи – последние страницы с содержанием и рекламой оказались выдраны – и иногда поглядывать в окно, при малейшем шуме хватаясь за лежавший на столе пистолет. Главное, если что, стрелять хотя бы в нужном направлении, а то и Лаки, и себя подстрелю.

Шли часы, за окном все так же стояла темнота, в комнате тускло, вполнакала, светила лампочка, чуть потрескивали дрова в плите – я уже раза два подбрасывала туда небольшие полешки, – над ней на веревке висело мое наспех застиранное от крови белье. Конечно, мне, как и любой девушке, было не очень приятно, что его стирал чужой человек, парень, но иначе нельзя: к моменту, когда мы сможем уйти, все должно быть готово.

– Сплюшка, не спишь? – Лаки сел на диване, протирая глаза. – Сколько времени?

– Девять вечера. – Я очнулась от легкой дремоты. – Вроде все спокойно, но на улице без изменений. Сейчас воды согрею, поедим.

– Угу. – Он ненадолго вышел в коридор, потом вернулся. – Ты в окна на той стороне не смотрела?

– Нет, а что там? – Я поставила на пол канистру с водой.

– Иди глянь.

Если с нашей стороны дома стояла полная темнота, то с противоположной почти на полнеба висела громадная ноздреватая красно-желтая луна.

– Это невозможно! – Я неверяще глядела на фантастическое зрелище.

– В этих условиях все возможно, шутки атмосферы и пространства. Посмотри на землю, – Лаки указал вниз, – она практически не дает света, это просто мираж.

Я, поеживаясь, вернулась в комнату заваривать чай.

– Иди ешь, все готово.

Мы похрустели сухарями – сгущенка уже не лезла – и обсудили, что делать дальше. Я уже более-менее оправилась от ранения и могла идти, Лаки тоже восстановился после слабости прошлой ночи.

– Как только посветлеет – пойдем. – Он проверил обойму в пистолете. – Хватит, есть еще запасная. Тебе не дам, прости.

– И не прошу, иначе сдуру сама себя пристрелю, – пожала плечами я. – Десять вечера, давай спать, а то вымотаемся так без толку.

– Ты спи, я покараулю. – Он взял зачитанную книгу.

* * *

– Сплюшка, пора. – Лаки тряс меня за плечо, за окном ярко светило солнце. Я села:

– Сколько времени?

– Начало пятого утра, рассвета не было, сразу стало вот так. – Он кивнул на окно. – Но теперь долго не наступит темнота. Думаю, это уже остаточные явления, и скоро будет нормальное утро. Пора идти.

Мы наскоро позавтракали и вышли из дома. Вокруг был нереальный, фантастический пейзаж: солнце находилось почти на юге, но довольно низко, и выглядело непривычно белым, а над ним, в том же самом положении, что и вчера, нарушая все законы физики, желтел гигантский, чуть ущербный диск с оспинами кратеров. На месте недавнего пустыря, как и перед домом, стояли какие-то халупы, почерневшие, вросшие в землю, давно заброшенные, между которыми была не дорога, а сцементировавшийся от времени песок с глубокими узкими бороздами пересохших канавок или ручейков, и все отбрасывало резкие темные тени, больно бившие по глазам из-за контраста с ярким светом солнца.

– Пойдем, нам туда. – Лаки не очень уверенно кивнул на север, но я, задумавшись, стояла на крыльце, потом отрицательно мотнула головой:

– Нет, там не пройдем, надо сделать крюк. Когда я шла сюда, там была такая «каша», что и сейчас наверняка не исчезла. Лучше по той улочке с канавой, потом повернем, там должна быть еще одна улица, она выведет к реке.

– Откуда знаешь? – Лаки смотрел недоверчиво.

– Не могу сказать, но вон та улочка мне чем-то знакома, думаю, выйдем по ней к нормальным домам.

– Пошли! – Он, соглашаясь, кивнул.

Этот небольшой переход по нереальным улицам, среди почерневших бараков, вросших в землю балков и каких-то халуп, по слежавшемуся в камень песку, над которым ветер крутил небольшие столбики пыли, под двойным светом мертвенно-белого солнца и красной луны я не забуду никогда. Вокруг была тишина, не звенящая, а шелестящекартонная, столь же нереальная, как и все вокруг, и ни одного живого существа – даже травинки зеленой не виднелось. А потом, минут через десять, мы внезапно вышли на нормальную улицу с привычными домами, наполовину пожелтевшими уже деревьями, пожухлой травой и длинными тенями от обычного, только что вставшего над горизонтом солнца.

– Я знаю, где мы, идем, тут мост близко. – Лаки ненадолго ускорил шаг, но вскоре притормозил: – За нами идут, и впереди наверняка кто-то есть, скорее всего, придется бежать. Сможешь?

– Надо. – Я поправила сползшую с плеча куртку Лаки – он отдал ее мне, а сам надел старую фуфайку Хаука.

– Сейчас не спеши, иначе не пробьемся. Иди, будто ничего о них не знаешь. – Лаки говорил еле слышно, двигаясь столь же спокойно, как и раньше. – Вон они.

Впереди маячили несколько помятых фигур – бичи, обычные обитатели заброшенных окраин. Было их в этой России в несколько раз меньше, чем на моей родине – сохранившаяся промышленность сохранила и человеческие судьбы, – но все же достаточно: алкашей, мелких воров, возможно, и скрывавшихся по каким-то причинам параллельщиков.

– Стой! – приказал главарь, крепкий еще мужчина с испитым лицом и в грязной, но довольно дорогой одежде – то ли украл, то ли отдали сердобольные люди. – Жрать что есть?

– Баба… – с придыханием выдал прыщавый тип внешне почти подросткового вида: – Полгода бабы не было…

Сзади послышались приближающиеся шаги нескольких человек, впередистоящая четверка шагнула ближе.

– Пора! – тихо приказал Лаки и, выхватив из растянутого кармана фуфайки пистолет, выстрелил в перекрывавших дорогу типов, не прицельно, а чтобы напугать.

Одного выстрела хватило, чтобы они, не ожидавшие такой подставы от вроде бы беззащитных жертв, на мгновенье опешили и шарахнулись в стороны, матерясь, что «опять нарвались на этого…», а мы бросились вперед. Лаки тянул меня за руку, зная, что сама я быстро бегать не умею. За нами не утихал мат, рядом упало несколько камней, но ни в меня, ни в Лаки они, к счастью, не попали, а сами камнеметатели нас не преследовали.

До автомобильного моста через речушку мы добежали, стараясь не замечать рези в легких и колотья в боку.

– От моста до конторы примерно километр, – хрипло выдохнул Лаки, восстанавливая дыхание. – Можем опять нарваться, не расслабляйся.

Но вскоре впереди раздался радостный крик:

– Лаки! Со! Живы! Добрались наконец. Мы думали, что уже все.

Навстречу нам бежали двое парней из отдела быстрого реагирования.

– Вы как? Идти сможете? Целы?

– Целы, почти в порядке, только устали после бега. – Лаки облегченно вздохнул, опершись о фонарный столб. – Там, на дачах, мародеры, человек десять. Пришлось стрелять.

– Идемте! – Парни поддержали нас. – Большинство наших в конторе, некоторые с семьями – те, за кем родные заезжали. Почти никто не успел дойти до остановки, когда все это началось, а кто еще и на работе задерживался, так что все в сборе. Только связи до сих пор нет никакой, обещают вот-вот наладить, но пока не удается. Со связью сейчас ваши, Пол с Солом, возятся. Установки обесточили прошлым утром, их три было, маленьких и не очень мощных. Исконники тактику меняют, вот и творится эта…, прости, Со.

Я лишь кивнула, показывая, что в данном случае любые слова к месту, и оперлась о руку одного из парней. Сил почти не оставалось, но до конторы еще два квартала.

– Все, ребят, спасибо, – остановился Лаки. – Вы ведь в патруле, вам пора возвращаться, мы сами справимся.

– Спасибо!

Оба, коротко кивнув, пошли обратно, мы же медленно побрели по тихой и почти не изменившейся улочке к конторе. Здесь уже не было той чертовщины, что творилась за рекой: во многих домах жили люди, а в конторах, по давно утвердившимся правилам безопасности, должен был оставаться хотя бы один человек, в наиболее же важных организациях: больницах, милиции, опорных магазинах и аптеках, складах и овощехранилищах – вообще на каждые сто пятьдесят – двести квадратных метров земной поверхности полагался дежурный. Конечно, далеко не всюду это правило соблюдали, но здесь особо манкировать обязанностями, как говорили когда-то на моей родине и до сих пор говорят в этом мире, не стремились – в конторе всегда оставляли по семь человек дежурных и требовали соблюдения норм от всех соседей, имея право проверять организации в любое время.

– Лаки, Ната! – встретил нас у ворот пожилой механик из гаража. – Вернулись! Идите к Петру, срочно! Он сейчас на первом этаже централки.

Мы, кивнув, поспешили к главному зданию – централке, как его иногда называли. Петр Анатольевич что-то обсуждал в столовой с Мариной Алексеевной и Марой, но резко замолк, увидев нас.

– Живы? Идем, дадите отчет. Или нужен врач?

– Нет, – мотнул головой Лаки. – Небольшой отдых, но потом, сейчас дело.

Мы сели в одном из кабинетов и коротко рассказали, что произошло. Марина Алексеевна и срочно пришедший Андрей Иванович несколько раз переспросили меня, стараясь уточнить: как я смогла найти Лаки?

– Не знаю, это… я видела, где он. – Я впервые задумалась над этим вопросом. – Я не знала, где он может быть, а именно видела. И видела, где надежный проход между домами – он… немного другой, более материальный, а остальные… не могу объяснить. Из всего, что видела, единственной реальностью была та девочка, и мне пришлось оставить ее одну…

– Вы все сделали правильно, – мягко сказала Марина Алексеевна. – Вам требовалось убежище, а во всей округе им мог быть только дом… Ястребицких.

– Там еще были мародеры, – напомнил Лаки.

– Как наладим связь, сообщим милиции и военным, – кивнул Андрей Иванович. – Теперь отдыхайте.

– Нет. – Лаки упрямо покачал головой. – Со нужно отдохнуть, она после ранения, а я могу работать. Какая сейчас обстановка и что нужно делать?

– Ситуация сложная, – медленно заговорил Петр Анатольевич. – Исконники включили сразу три установки, в углах равнобедренного треугольника. Мощность каждой была не очень велика, но площадь пострадавшей территории больше, чем обычно, к тому же установки взаимно усиливали действие друг друга, влияя на психику людей: в отличие от прошлых нападений, перед этим у большинства горожан временно ухудшились способности к адекватному восприятию происходящего, возникли необъяснимые страхи, не связанные напрямую с изменением пространства – вы на себе это испытали. Много людей пострадало, особенно в новых районах – там радиус безопасной зоны сократился со стандартных семи метров на человека до двух, а то и полутора, а люди ведь шли домой после работы, в домах было мало жильцов. Много аварий, несчастных случаев. Кроме того, появилось несколько банд мародеров, мы подозреваем, что они параллельщики, – и тогда это самый значительный переброс людей во время нападения.

– Намеренный? – жестко уточнил Лаки, и Петр Анатольевич ответил, не обратив внимания на нарушение субординации.

– Нет, случайность, но сами знаете закон подлости: если пошли неприятности, то уж по полной программе. Ко всему прочему, город теперь разделен на три зоны блокады, и если мы смогли быстро найти и отключить установку, то в других районах милиция провозилась почти двенадцать часов – из-за отсутствия связи мы не могли их направлять. Сейчас общаемся с помощью записок, кидаем контейнеры с ними рогатками, но это всего сутки. Все, идите в медотдел, работать вам сейчас нельзя, хоть обследование пройдете. Потом есть и отдыхать. Это приказ!

В медотделе творился ад. Как мы вскоре узнали, сразу же после атаки к нам из соседних домов пошли за помощью люди – с ранами, переломами и тому подобными «подарками судьбы». Было и несколько инфарктников и инсультников. До ближайшей больницы никто из них добраться не мог, помощь же требовалась срочно, поэтому Фо с двумя коллегами буквально «зашивались», и наше с Лаки появление вызвало у них не радость, а вполне понятное профессиональное раздражение: «И так с ног сбились, а тут вы еще!» Но все же Светка улыбнулась, кивнув на дверь подвала-лаборатории:

– Идите, сейчас подойду!

Через несколько минут она сбежала по лестнице, мотнула головой:

– Лаки – энцефалограф, Ната – томограф. Быстро! Простынка там.

Полчаса я лежала в томографе, иногда отвечая на вопросы; некоторые из них были стандартными и задавались за прошедшие месяцы уже раз десять, другие Фо наскоро формулировала сама: что чувствовала, идя к дому Хаука, как оценивала реальность окружающего, о чем думала, закрывая девочку, и тому подобное.

– Все, меняйтесь. Ната, потом оденешься, быстро к энцефалографу. Лаки, не до простынок, я и так тебя насквозь знаю, а Нате времени нет твои прелести рассматривать, живо в томограф!

Еще полчаса вопросов – и таких же, и новых, – и наконец Фо устало откинулась на стуле:

– Одевайтесь. Ты – за ширмой, Ната – здесь. Времени на этикеты нет. Данные получены, сравнивать буду, когда появится возможность. Ната, не надевай футболку, я сейчас гляну твой шрам, совсем забыла о нем. Лаки, быстро в столовую, мы сейчас туда подойдем. Так, зарубцевался хорошо, припухлость остается, но это понятно. У тебя чувствительность к аппаратуре исконников чуть больше, чем у Лаки, – у меня есть данные о его ранениях, могу сразу сравнить.

– И что это значит? – Я натягивала ту самую растянутую и застиранную футболку Хаука.

– Если попадешь под воздействие их техники, когда она будет ближе, чем в двадцати метрах от тебя, то истощение организма пойдет быстрее, чем у Лаки. Остальное я пока сама не понимаю, нужно обрабатывать данные, но времени нет.

– Я приду помогать. – Я поспешила за Фо, почти бегом направившейся в расположенную в главном корпусе столовую.

– Посмотрим. Сейчас ешь, отдыхаешь час, потом Марина Алексеевна скажет, что делать. Тетя Маша, ей – двойную порцию.

– Хорошо, девочки. – Повариха засуетилась у раздаточного стола. – Кью скоро освободится? Я еле справляюсь.

– К обеду, наверное, если ничего не случится, она на перевязках сейчас.

– Ох, девочки, вот и наша очередь в блокаде сидеть…

– Ничего, пересидим, не первые. Со, бери поднос, Лаки занял для нас места, идем.

Мы быстро и молча ели борщ, потом эскалопы из свежего мяса – не скоро еще удастся поесть такое, придется сидеть на консервах и курятине, если птицефабрика в нашей зоне блокады, конечно. Наконец Фо резко встала:

– В библиотеке поставили раскладушки, идите спать. Даю два часа!

– Ты же говорила, что час на отдых, – напомнила я.

– Говорила, но сейчас говорю – два часа! Марине я сама скажу. Спать!

В библиотеке было тихо, на одной раскладушке уже спал бледный и осунувшийся Поп, на другой лежал тоже бледный и недовольный Павел Иванович.

– Ната, деточка! Жива! – шепотом обрадовался он. – И Лаки! Ложитесь, отдыхайте. Жалко, я свалился не вовремя, опять сердце шалит. Вы ложитесь, одеяла там.

Мы упали на новенькие, еще ни разу не использовавшиеся раскладушки и сразу уснули.

* * *

Фо подняла нас ровно через два часа:

– Идемте, у нас общий совет. Павел Иванович, не дергайтесь! Ваше дело сейчас – поправиться. Поп, подъем! Все проспал.

Поп сел, не просыпаясь, потом все же открыл глаза и через несколько секунд очнулся:

– Ребята! Живы!

– Все потом! Быстро на совет!

В столовой собралось человек пятьдесят – все, кто не был занят срочной работой. Петр Анатольевич оглядел нас.

– Положение следующее: город разделен на три зоны, между ними блокада. У нас в запасе есть все необходимое, но со свежим мясом будут проблемы – птицефабрика за блокадой. Передвижение по городу налаживается, хотя и с некоторыми трудностями, связь восстановлена, но пока только для опорных организаций, для жителей она будет разрешена лишь через несколько дней. В нашей зоне, насколько сейчас известно, действует несколько банд мародеров, пока неизвестно – параллельщиков или местных, решивших погулять под шумок. В городе объявлен комендантский час с восьми вечера до восьми утра, потом будут изменения. Опорные пункты дружинников, а также первой медицинской помощи созданы в школах, больницах, детсадах, крупных организациях. Наша работа в ближайшие дни: патрулирование улиц, оказание помощи раненым, старикам, инвалидам и, разумеется, контроль физических изменений пространства. Все остальные проекты остановлены до особого приказа! На базе медотдела развернут временный госпиталь, там нужны рабочие руки, поэтому женщины освобождаются от других дел и направляются туда. Исключение: три работника в столовой и две уборщицы – в главном корпусе и в научном флигеле. Мужчины – охрана территории, патрулирование улиц, сопровождение групп обхода и соцработников. Я сейчас говорю о тех, кто не занят работой с регистрирующей аппаратурой. Нас здесь восемьдесят три сотрудника, но Павел Иванович и Николай Александрович по состоянию здоровья не могут работать. Я, Андрей Иванович, Марина Алексеевна и Дмитрий Николаевич – общее руководство. Остаются семьдесят семь человек…

– Считайте и нас! – раздалось из дальнего угла. Все обернулись. Это был муж Маргариты Васильевны, пожилой кругловатый мужчина самой мирной профессии – технолог-кондитер на фабрике, – рядом с ним стояли оба ее «оболтуса», серьезные и несколько бледные.

– Я еще не закончил, – спокойно заметил Петр Анатольевич. – Остаются семьдесят семь человек, из них пятнадцать женщин, которые будут заняты работой в конторе, и шестьдесят два мужчины. Тридцать – тридцать пять человек можно выделить для патрулирования улиц и разбора завалов – их много на границах зон; к счастью, обошлось без пострадавших. График дежурств я вывешу через час.

Он взглянул на людей:

– Теперь о семьях сотрудников. Ближайшие день-два вам придется жить здесь. Дети будут помогать в уборке помещений – это вполне доступно и для семилетних, – взрослые поступают в распоряжение Андрея Ивановича. – Петр Анатольевич взглянул на начальника отдела быстрого реагирования: – Прошу вас, Андрей Иванович.

– Спасибо. Значит, так. Группы по пять человек, патрулирование улиц, обеспечение пожилых и инвалидов продуктами и лекарствами – все адреса у меня есть. В группе три-четыре сотрудника и один-два мужчины из числа родных наших сотрудников, в том числе подростки старше пятнадцати лет. Вас же, – он извиняющимся тоном обратился к мужу Мары, – я прошу помогать на кухне, это не менее важно, чем патрулирование. У нас тут почти сто человек, не считая больных в госпитале, всех нужно кормить.

– А что с жильем? – выкрикнула главбухша. – Мы ведь здесь неизвестно сколько просидим, а у нас дома цветы, животные, холодильники в конце-то концов.

– Ти-хо! – слово взяла Марина Алексеевна. – Не устраивайте скандал. Здесь только у трех сотрудников семьи в полном составе, у остальных супруги или дети были дома, есть родственники и знакомые, которые могут присмотреть и за детьми, и за квартирами. Связь налажена, можно передать сообщения в другие зоны. Одна из первоочередных задач в ближайшие дни – устроить людей, оказавшихся вне дома, в другой зоне блокады. Нас, как и других, временно разместят в гостиницах, с одеждой и вещами вообще нет проблем – ваши родственники передадут их вам через блокаду. Сейчас же мы говорим о другом – что делать в ближайшие два-три дня.

– Но что мне делать в медотделе? – Главбухша, которую мы все за глаза звали Жабовной, была упряма. – Я же не для того училась, чтобы судна носить!

– Не для того, – кивнула ей с усмешкой непривычно собранная Маргарита Васильевна. – Для суден еще и человеческий талант нужен, а не только математический. Вам профессиональное задание: подсчитывать объем медицинских отходов по графам: пластик, металл, ткани и бумага, и так далее.

– Ап… – только и смогла квакнуть Жабовна.

Мара оглядела зал:

– Ната, вы мне нужны!

– Через час прошу всех мужчин прийти сюда для ознакомления со списками дежурств! – громко объявил Петр Анатольевич. – Женщины – подчиняетесь Маргарите Васильевне, она с этой минуты – заместитель Дмитрия Николаевича по вопросам организации работы в госпитале.

Все начали медленно (двери в столовую, хоть и двустворчатые, были узковаты) расходиться. Я подошла к Маре.

– Ната, я рада, что вы выбрались. Сейчас у нас такая ситуация: Дмитрий Николаевич управляет всем госпиталем, отвечает за дорогостоящие лекарства, а меня попросил руководить персоналом. Ваша задача состоит в следующем: вы должны вести первоначальный учет всех поступивших больных – и тех, кто после оказания помощи уходит домой, и тех, кто остается у нас. В спортзале мы организовали временный пункт для пожилых людей – в зоне много одиноких стариков, мало ли что может случиться. Нужно записывать все данные, контакты родных и знакомых, основные, принимаемые хроническими больными лекарства, и те, на которые у них аллергия. Потом все это будет уточняться врачами, но первоначальное оформление – на вас. Все понятно?

– Да, – кивнула я. – Только один вопрос: люди могут прийти с документами, ценными вещами, особенно старики. Как быть с этим?

– Спасибо, что сказали, я об этом не думала. – Мара нахмурилась. – Привыкла к нашей больнице и с обычными вопросами давно не сталкивалась. Я уточню. Сейчас возьмите чистую тетрадь, бланки – они уже распечатаны – и посмотрите, как все оформить.

До вечера я занималась только записью пациентов – и тех, кто уже находился в госпитале, и вновь прибывших. Кроме больных и стариков нам пришлось принять нескольких молодых мам с новорожденными и беременных, поселив их в примыкавших к спортзалу кабинетах – поближе к необходимой им душевой. Я с удивлением замечала, что хватало и раскладушек, и постельных принадлежностей – недорогих, самых простых, но новых. И посуда была, одноразовая, чтобы не возиться с ее мытьем, конечно, для тех, кто не захватывал миску и кружку из дома. «Оболтусы» Мары, веселые и ответственные мальчишки, развозили на тележке обеды, убирали грязную посуду. Кью, переведенная дежурной медсестрой из медотдела в импровизированную «гостиницу», помогала обоим парням, слушала жалобы стариков, успокаивала их, иногда бегала к молодым матерям. Я тоже, когда появлялось небольшое «окошко», разговаривала с людьми. К вечеру уставшая Фо вытянула меня в подсобку:

– Возьми, ребята принесли, нечего тебе на людях в этом уродстве ходить, подумают еще что не то.

Я взяла пакет с двумя новыми футболками.

– Откуда?

– Пола попросила, он в магазине взял, пока хозяину дверь выбитую чинил. Когда все устаканится, заплатишь хозяину, вот адрес и сумма. Незачем служебным положением пользоваться. Идем ужинать, наша смена. Спать будешь со мной, в кабинете медотдела.

Переоделась я уже после ужина, наскоро обмывшись в душе. Хорошо, что в свое время я, по примеру остальных, принесла на работу пакет со сменой белья, спортивным костюмом и всякой необходимой мелочью вроде зубной щетки – на случай дежурства, – так что теперь могла сменить бурую и заскорузлую даже после стирки одежду.

Следующее утро началось с быстрого перекуса в столовой и уже знакомой работы в госпитале и гостинице. Вчерашний наплыв больных сошел на нет, поэтому я села забивать черновые записи из тетради в комп, благо Фо объяснила принцип работы с медицинской картотекой. Никаких врачебных тайн не было, уровень доступа не тот, но я отлично понимала, что даже эти скупые сведения – не для посторонних.

Я забивала картотеку, не вслушиваясь в гул голосов, но вскоре в соседнем кабинете, где Фо и помогавшая ей Кью делали перевязки, начался разговор на повышенных тонах: начальник медотдела, не очень приятный и слишком озабоченный карьерой Дмитрий Николаевич, психолог по специальности, что-то выговаривал Кудряшке. Она вдруг «взорвалась»:

– Да пошли вы со своей диссертацией! Я и так уже набрала материала на две докторских! Тут людям помогать надо, понимаете?! Лю-дям! Когда мне тесты проверять? И у кого? У инсультников?! Вы бы сначала о них подумали, а потом уже о моей карьере!

Она вылетела из кабинета, хлопнув дверью, следом вышел злой Дмитрий Николаевич, как и Кью, совсем меня не заметивший. Фо выглянула из кабинета:

– Ната?..

– Да? – Я взглянула на подругу.

– Ты никому не скажешь, что слышала! Кью просто работает в буфете!

Я молча кивнула. Фо хотела вернуться в кабинет, но передумала и, резко шагнув ко мне, села рядом:

– Кью – очень хороший психолог. И она на самом деле хочет работать здесь.

– Она работает! – Я взглянула на Светку. – Она именно что работает, а кем ее кто считает – не важно.

– Ей нравится буфет, – тихо сказала Фо. – Об остальном знает только Лот, ну еще ДимНик и Петр.

– ДимНик – дурак!

Я была обижена из-за Кью, но не только. Потому что он на самом деле думал лишь о карьере и почти не общался с сотрудниками, демонстративно отделяя «руководство» от «остальных». И больных в эти дни принимала Фо и два ее молодых коллеги-интерна – парень и девушка, – а не начальник медотдела. Теперь мне стало понятно, почему Кью посылали к старикам, да и всеобщая любовь сотрудников к Кудряшке. Она не только была добра ко всем, но и умела подобрать нужное слово, порадоваться удачам и успокоить, когда случались тяжелые дни. А где же еще это сделать, как не в буфете, в который хоть раз в день заглянет каждый.

– Никому ни слова! – повторила Фо жестким тоном.

– Обещаю!

Я хотела снова взяться за работу, но Света попросила:

– Сходи в спортзал, там еще нескольких стариков привели, с дальней улицы, надо данные записать.

– Сейчас. – Я закрыла программу.

В спортзале было душновато, да и запахи не очень приятные: почти два десятка стариков ведь, а они всегда пахнут чем-нибудь – болезнью, лекарствами, а тут еще и несвежей одеждой, потому что с мытьем у нас было туговато, тем более со стиркой. Я подошла к одному из вновь прибывших, к другому, потом к пришедшей еще вчера сухонькой бабушке в теплой кофте поверх байкового халата и белом, в крупные розы, с едва отблескивавшей люрексовой нитью, платке, – уточнить некоторые данные. Она улыбнулась, поправила артритной рукой прядку седых волос:

– Да, унученька, девяносто семь годков мине уже. Сама живу, сама с усем спрауляюсь, а то и невестка придеть – она на другом конце города живеть, с унуком моим. Сын-то умер дауно, а невестка – унукова жена. Усе верно, ее телефон, на звонилке наклеен, нехай знають, звонить кому, если помру я. Только не работаить звонилка.

– Связь скоро наладят, все успокоится, вы домой вернетесь и еще много лет проживете. – Я невольно улыбнулась бодрости крохотной старушки. – Вы не волнуйтесь.

– Это ты, унученька, не волнуйся за нас. – Она, тоже улыбнувшись, пошарила в кармане кофты. – Возьми конфетку, укусная.

Мне пришлось взять карамельку в ярко-зеленой обертке и при бабушке съесть ее.

* * *

– Ну и как ты умудрилась конфет с валерьянкой наесться?

Фо была очень встревожена, но не из-за моего состояния, а потому что я совсем некстати свалилась спать, даже не успев выйти из спортзала. Я медленно села, еще чувствуя себя вялой и несколько оглушенной, и попыталась оправдаться:

– Я не знала, с чем она: вкус мятный был, и обертка – как у наших мятных леденцов. Долго спала?

– Часа полтора. Я тут перевязку делаю, влетает этот божий одуванчик – она всех нас переживет, честное слово, так быстро бегает, – и кричит, что нечаянно отравила «унученьку». Кью ее успокоительным пытается напоить, я всех больных на этих двух недоучек оставляю¾ – Это Света о своих коллегах-интернах так отозвалась, вроде презрительно, но таким тоном, что становилось понятно: доверяет она им полностью. – Бегу за старушенцией, а там ты, сопишь в две дырочки! И ор вокруг! Со, ты специально нам неприятности решила доставить?

– Прости… – Вины я за собой не чувствовала, потому что на самом деле конфета никак не напоминала по вкусу валерьянку.

– Ладно, проехали. Встать можешь? Держи воду с тоником… – Фо не договорила.

– Всем сотрудникам: общий сбор в столовой! Явиться незамедлительно! – прогремело по громкой связи.

Пока мы шли из флигеля в главный корпус, стало понятно, что вокруг снова начиналась чехарда с пространством, не столь явная, как три дня назад, но от этого не менее жуткая: ясное вроде бы небо «украсилось» прозрачными, еле заметными муаровыми узорами, колокольня церкви чуть колебалась, как в жарком мареве, на севере клубилась непонятная дымка.

– Ребята только час как на обследование границ блокады ушли, – прошептала Светка, помогая мне идти: ноги у меня еще плохо слушались.

– Куда? – Я потянула на себя низкую тяжелую дверь централки.

– Как раз туда, – мотнула головой Фо, потом резко сменила тон. – Но точно не знаю. Надо готовить места для новых пациентов.

В столовой собрались все, кто в этот момент был в конторе – и сотрудники, и их родные – человек шестьдесят, наверное. Петр Анатольевич оглядел бледных, уставших людей, тяжело встал:

– Без предисловий. Ситуация следующая: в городе находятся пять наших групп, всего двадцать семь человек, считая с родственниками сотрудников. С четырьмя удалось установить связь – наши рации хоть плохо, но работают, что радует. Все четыре группы в безопасности и смогут переждать новое нападение.

Мы все на мгновенье облегченно выдохнули, но сразу же снова напряглись: он говорил только о четырех группах. Петр Анатольевич хотел продолжить, но в столовую вбежала Марина Алексеевна, протянула ему листы сводки, он немного побледнел, но сразу собрался и кивнул на стену:

– Повесьте карту! Всем: это не остаточные явления прошлого нападения, а новое нападение, подготовка которого маскировалась фоном от блокады. Установка включилась полчаса назад, сейчас набирает мощность. Судя по данным регистраторов, она расположена в месте пересечения зон блокады.

– Там же Хаук… – еле слышно прошептала Фо, незаметно для других опираясь о мое плечо.

Стоявшая недалеко от нас Кью, еще не до конца успокоившаяся после спора с ДимНиком, резко побледнела, Мара осторожно усадила спустившегося из библиотеки Павла Ивановича, он судорожно кинул под язык янтарную капсулу. Я на мгновенье заледенела – все пять наших ребят! Они же в одной команде. Хаук и Лаки по собственному опыту знали действие техники исконников, да и Поп – он ведь пошел в милицию, а потом и к нам, именно потому что видел такое в детстве: приехал к родным, а соседний город попал в «тень», и мать Попа, а тогда просто Васьки-драчуна, оказалась в блокаде. Только Пол с Солом были «необстрелянными воробьями», и им, как ни странно, было легче: выверты пространства в зоне быстро приучают бояться собственной тени, а это плохо. Петр Анатольевич кивнул на круг в центре равнобедренного треугольника и очень усталым голосом продолжил:

– Я как раз говорил о пятой группе. Команда Ха… Александра Ястребицкого ушла к точке пересечения зон блокады, связь с ней потеряна как раз полчаса назад.

– Что с установкой? – спросил кто-то из отдела быстрого реагирования.

– Судя по анализу нарастания изменений пространства, она в несколько раз мощнее предыдущих и сравнима с чикагской, – ответила Марина Алексеевна. – Но ее видимое воздействие пока не столь сильно, как у тех аппаратов, что обесточили в среду, и, к счастью, она не влияет на психику. Мы пытаемся выяснить, в какой из зон блокады она находится и как ее можно обесточить, но она расположена в центре города, на пересечении нескольких энергетических линий, и отключение одной подстанции не поможет. В среду все было проще.

– Те установили абы как, сами знаете, – крикнул кто-то из аналитиков, кажется, уже успевший просчитать варианты. – Они перегорели еще до обнаружения. А эта наверняка сделана с тройным запасом прочности!

– Значит, нас преднамеренно блокировали, установку отключить невозможно, и… – Механик обслуживающего отдела не договорил.

– Установка работает полчаса, у Лаки часов пять, не больше, – тихо сказала Фо.

– Что? – Я не поняла последних ее слов.

– Ничего. – Она стояла, закусив губу до крови.

– Надо вытаскивать парней. Что мы можем сделать? – подал голос муж Маргариты Васильевны.

– Пока что ничего, – тихо ответил Петр Анатольевич. – Мы не можем пройти по улицам, эффект этой установки наложился на остаточный фон прошлой атаки…

– Я знаю, как туда идти. – Я шагнула к карте.

– Ната? – Мара подняла голову от бумаг, директор резко обернулся ко мне, Фо, кажется, снова пошатнулась, ведь я перестала быть ее опорой, а ноги Свету уже не держали: усталость и нервное напряжение последних дней вымотали даже неугомонного Фотончика.

– Не выпендривайся, дура! – одернул меня кто-то из механиков.

– Я знаю, как до них добраться, – повторила я, снова, как и несколько дней назад, видя то здание, где были парни.

– Покажите! – вскочил Андрей Иванович. – На карте.

– На карте не смогу, смогу провести.

– Дура! – выкрикнул еще кто-то, но Андрей Иванович взглянул на меня очень серьезно.

– Вы ведь пришли сюда вчера, значит…

– Вчера было не так, во вторник – так, как сейчас. Тогда я знала, где был Лаки… Аркадий Счастливцев, – объяснила я. – Вчера я дорогу уже не видела. Теперь снова, как во вторник… не могу объяснить… Я вижу, где они, и могу провести, но одна не пройду – не донесу все необходимое. Но там можно проехать.

– Ради славы хочешь наших парней угробить?! – взвилась скандальная Жабовна.

– В первую очередь она угробит себя, – четко ответила ей Фо. – Со – параллельщица.

До этого о моем происхождении мало кто знал, особенно из отдела обеспечения, и теперь все притихли: каждому было известно, что значит для параллельщика приблизиться к установке исконников.

– Сколько вам нужно людей? – Андрей Иванович смотрел выжидательно.

– Водитель и один-два сопровождающих, может потребоваться охрана или помощь в переноске больных. – Я уже все просчитала, даже не осознавая этого. – И еда – сгущенка, шоколад… Нет, его не надо, его нужно жевать. Сгущенку именно в тюбиках – их можно сосать. И если есть в тюбиках что-то мясное и соленое. Еще вода и лекарства. Возможно, какие-нибудь ваши приборы – я этого не знаю.

– Когда сможете выйти?

– Через полчаса, мне нужно поесть.

– Хорошо, с вами поедут… – Андрей Иванович посмотрел на собравшихся и указал на двоих парней из своего отдела и Лота. – Обедайте, а мы подготовим машину и груз.

Кью и Фо кинулись к медотделу – собирать лекарства, – но я успела увидеть в глазах Кудряшки неосознанную ненависть ко мне. Она была очень хорошим психологом, но она – человек, друг, жена. Она только что узнала, что теряет пятерых своих лучших друзей, а теперь я забирала ее мужа. Она боялась за меня, осознанно понимала, что иначе нельзя, но в этот момент все же ненавидела меня.

Тетя Маша, похудевшая за эти дни почти наполовину – сказывались и работа по пятнадцать часов в сутки, и нервное напряжение, – поставила перед нами тарелки с макаронами под мясной подливой:

– Ешьте, сейчас сладкое принесу. И удачи вам!

* * *

Через полчаса во дворе уже стояла машина из разряда «чи купив, чи сам склепав»: эдакий внебрачный сын «запорожца» и «уазика», корявый, с откидным брезентовым верхом, но надежный как лом, шустрый и выносливый автомобильчик, загруженный рюкзаками со всем необходимым. Фо на минуту потянула меня в сторону:

– В аптечке шприц-ампулы с кальцием – обязательно введи Лаки не меньше трех сразу, но не в одно место, а потом по ампуле каждый час себе и ему. Передозировки не будет, у вас и так возникнет дефицит кальция. Еда вся в тюбиках, жидкая – разработана специально для подобных случаев и обогащена микроэлементами и витаминами. Мало, но очень надеюсь, что продержитесь. Вода в пластиковых бутылках, тоже минерализованная, перед тем как пить, хорошо встряхни. Будь осторожна и… дождись помощи… – Она на мгновенье крепко обняла меня. – Иди!

Я успела сделать всего два шага, как меня столь же крепко обняла Мара:

– Павел Иванович просил поцеловать тебя. Возвращайся!

Кью отпустила бледного и решительного Лота, оба парня – те самые, с которыми совсем недавно и бесконечно давно Пол с Солом устраивали дуэль, – запрыгнули на заднее сиденье, и машина рванула с места.

– Тихо, не спеши! – одернула я Лота. – Придется ехать медленно, иначе… сам понимаешь. Сейчас туда.

Мы ехали, чувствуя, как безвозвратно уходят минуты. Центр города обычно намного меньше подвержен смещению пространства – здесь слишком велика плотность населения, – но в этот раз все было не совсем обычно, ведь из-за первой атаки трехдневной давности люди на улицах появлялись мало, машин на дорогах вообще не было, даже «скорые» и милиция старались не рисковать, и широкие улицы оказались подвержены воздействию новой установки. То тут, то там на проезжей части возникали препятствия – то бетонный гараж на все полосы, который приходилось объезжать по узкому тротуару, сдирая краску с бортов машины, то старинный особняк, то нагромождение каких-то складов. Иногда нам приходилось вылезать из машины и идти проверять дорогу, и тогда меня подстраховывал кто-то из парней. Особенно сложно пришлось, когда мы съехали с широкой улицы в лабиринт магазинчиков и мелких контор, построенных подчас еще до революции – это был старинный торговый квартал, из-за пустоты последних дней здорово пострадавший от перемешивания пространства. Раза два-три парням пришлось стрелять в смутные тени в закоулках – то ли в те самые «варианты будущего», то ли во вполне реальных мародеров, для которых и такая кутерьма – не помеха. Наконец среди лабиринта лавчонок, как поганка посреди навозной кучи, выросло четырехэтажное здание дома быта, построенное, кажется, в семидесятых годах прошлого века, а за ним проступили едва заметные голубоватые муаровые разводы блокады. Я кивнула Лоту:

– Они там.

– Уверена? – Он повел машину между непонятно откуда взявшимися бетонными обломками и остановился у парадного входа, над которым еще сохранилась выложенная мозаикой из цветной плитки надпись советских времен.

В полутемном, освещенном лишь тусклым светом из пыльных окон фойе мы увидели наших. Хаук лежал на наскоро сделанной из курток постели и морщился, не в силах подняться, голова его была перебинтована уже несколько побуревшими от крови бинтами. Поп «красовался» рукой на перевязи и был столь же бледен, как и друг, но вполне активен, сразу кинувшись помогать нам перетаскивать из машины рюкзаки. Оба «сиамских близнеца» не пострадали.

– Со, Лот! Парни! Добрались… – Поп и Пол с Солом пытались одновременно обнять всех нас.

Хаук все же сел на своем «ложе»:

– Что в конторе?

– Все нормально, кроме вас все или в здании, или на связи. Что у вас?

Вскоре мы уже знали, что тут произошло. Прямо за домом быта находилась точка пересечения зон блокады, и парни решили установить здесь регистраторы для изучения энергетических полей и изменений пространства. Но в здании уже оказались люди, которые, увидев наших, начали стрелять. Ни мародеры, ни тем более обычные горожане такого бы не сделали – у обывателей нет пистолетов, а мародеры пользуются тактикой крыс и стараются не привлекать к себе внимания, предпочитая удирать, а не драться. Единственными, кто мог стрелять в сотрудников конторы, были нанятые исконниками охранники из самых последних отморозков. Парням пришлось отстреливаться, и они, как им показалось, сумели прогнать исконников из здания, хотя Хаук и Поп и нарвались на пули. Но когда они попытались подойти к лестнице, то уперлись в стену блокады, которой совсем недавно не было – бандиты как раз с лестницы Хаука и подстрелили, прорываясь наружу. С той стороны в эту же стену вляпались не успевшие убежать исконники, но не телепортировались к противоположной стороне зоны, а просто отлетели от нее, как от обычной стены. Стрелять в наших уже не пытались и кинулись обратно, вглубь здания. Потом по их крикам парни поняли, что выбраться эти придурки не могут – с противоположной стороны здания проходила граница зоны, и их оттуда вышвыривало опять в дом быта, хорошо еще, не впечатывая внутрь стены. Но попыток они вроде бы не оставляли, и примерно раз в полчаса сверху доносились еле слышные маты и стрельба, только уже не горе-ученых, потому что, пока Пол с Солом перевязывали Хаука и Попа, пока разбирались с рациями, сгоревшими при включении установки, Лаки исчез, оставив короткую записку: «Могу пройти сквозь поле, иду отключать аппарат». Вскоре как раз и послышались одиночные выстрелы, из-за которых наши и заметили отсутствие друга. Рассказывая об этом, все четверо ругались, не стесняясь меня, и высказывали об умственных способностях Лаки все, что думают.

– Идиот! Он же помрет там! Матросов недоделанный! – Лот саданул по стене кулаком. – Куда он полез?! Что он там может сделать?!

– Не дать установке заработать в полную силу, – тихо сказал Хаук. – Ты знаешь об этой теории.

– Теории! – почти крикнул Сол. – Она не подтверждена!

– Потому что ни разу не проверялась… – Хаук лег, морщась от слабости. – Но если учитывать скорость омоложения организма параллельщиков, собственных запасов энергии им не хватит и на час. А они рядом с установкой выживают до десяти часов… иногда… Не спорьте, что там с рациями? Нужно обесточить район.

Парни переключились на настройку техники, даже Поп со своими помогал, хотя все трое мало что могли сделать – не специалисты в связи, а обычные бойцы. Я, скинув с плеч куртку, укрыла Хаука:

– Есть хочешь? И как голова?

– Мутит немного, так что есть пока не стоит. Не боись, ранение скользящее, даже черепушку не поцарапало, нужно просто отлежаться. А тебе отсюда поскорее уходить надо; парни с рациями разберутся, и уматывай! Лот довезет.

– А вы?

– Когда установку отключат, эти скоты попробуют прорваться. Я как раз очухаюсь и помогу нашим, стрелять-то – не бегать.

– Поспи. – Я села на пол рядом с ним, взяла широкую ладонь парня. – Тебе нужно спать.

Он уснул почти мгновенно, уже во сне завернувшись в куртку и укладываясь поудобнее. Остальные занялись рациями, и я осталась не у дел. Сколько прошло времени с момента включения установки? Часа два-три, скорее все же три. Фо говорила, что у Лаки всего пять часов, значит, осталось не больше двух. Как он смог пройти сквозь поле? Я встала и, взяв один из рюкзаков – тот, на который мне указывала Света, – незаметно пошла к лестнице, но не основной, а боковой, о которой знала только, что она должна быть. Поле, о которое бились создатели (или охранники?) установки, меня притормозило, но не остановило. Было ощущение, будто я иду против очень ровного и все больше усиливающегося ветра, но и только. Потом сопротивление исчезло. За моей спиной раздался тихий, чтобы не привлечь внимания противников, и еще более приглушенный расстоянием встревоженно-больной вскрик Попа: «Ната! Дура, помрешь ведь!», и невнятная ругань.

Обострившееся то ли из-за нервотрепки, то ли из-за влияния установки чутье не подвело, и вскоре я уже поднималась по захламленной узкой лестнице, зная, что установка именно на четвертом этаже и что рядом с ней есть неприметный выход на площадку этой лестницы. Потом вышла в столь же захламленный и заставленный всякой рухлядью служебный коридор и пошла, опять же доверяя только чутью. Несколько раз за хлипкими, почти декоративными дверьми раздавались шаги и мат, но о моем присутствии никто не догадывался. Много позже, когда я второй раз оказалась в этом здании, то поняла, почему меня не обнаружили: с противоположной стороны располагалась большая мастерская, объединенная из нескольких комнат, и лишние двери просто закрыли шкафами, не перегораживавшими только небольшие окна над дверьми. Тогда же я об этом не знала и замирала в пыльной полутьме, стараясь даже не дышать.

Коридор закончился лишь для видимости запертой на расхлябанный врезной замок дверью, которую открыть можно было, просто толкнув посильнее, и почти неосвещенным «аппендиксом» за ней, полузакрытым стоявшим не совсем вплотную к стене шкафом. Я выглянула из-за него и увидела еще один небольшой коридор, довольно хорошо освещенный светом, шедшим из окна с противоположной от меня стороны. Справа от меня в его длинной стене виднелась еще недавно застекленная дверь – молочно-матовые осколки валялись рядом с ней, – а слева – распахнутая двустворчатая дверь в какое-то хорошо освещенное помещение, которое я не могла рассмотреть. Около этой двери на полу сидел Лаки, держа на коленях пистолет. Я тихо, боясь обратить на себя внимание врагов, позвала:

– Лаки, это Со, не стреляй.

Он поднял голову, оглянулся:

– Ты одна?

– Одна, наши внизу.

– Иди сюда. – Он не вставал, внимательно оглядывая коридор и держа пистолет наготове, слабо улыбнулся, увидев меня, и тут же помрачнел: – Ты знаешь, что отсюда нам не выйти?

– Догадываюсь. Но у нас есть время. Тебе нужно поесть и принять лекарства.

– Теперь уже без разницы. – Он грустно усмехнулся – обтянутый кожей скелет почти что подростка. – У меня осталось часа два, не больше.

– Ешь! – Я села рядом с ним, открыла тюбик с питанием, насильно сунула ему в руку, повторив: – Ешь!

Он послушно взял тюбик, жадно высосал его и улыбнулся:

– Дай еще. Кажется, я смогу продержаться.

– Держи. – Я протянула ему еще один тюбик, сама же распаковала аптечку. – Теперь лекарства. Сможешь повернуться?

– Коли в бедро, – он чуть спустил штанину, оголив ногу, – так проще.

Я протерла кожу, ввела лекарство.

– Другую. Фо сказала – три в первый раз.

– Ну, если Фо сказала… – Он, немного пьяный от еды, оголил другую ногу, потом повернулся плечом. – И еще сюда. Я вроде ожил…

Вдруг он резко обернулся, поднял пистолет, пуля выбила щепу из косяка двери.

– Что?! – Я не поняла, что произошло.

– Эти придурки не ожидали, что окажутся в мини-блокаде, тем более что я сюда доберусь. Периодически пытаются сунуться, думают, что у меня патроны скоро закончатся, но пока без толку, только работать мешают. У меня еще две обоймы, а их там всего пятеро, кажется, так что на всех хватит. Я сначала установкой занялся, пытался отключить, но пришлось сидеть и отстреливаться. Здесь дверь удачно сделана, они оттуда стрелять нормально не могут, а отсюда они – как на ладони. Мне нужна твоя помощь. Ты их стереги, а я попытаюсь отключить установку, вроде понял как. Сиди здесь и стреляй, если увидишь движение.

Лаки сменил обойму в пистолете, с трудом встал и пошел в дальнюю комнату, держась рукой за стену; я же взяла теплый от его ладоней пистолет и села поудобнее. Тяжелый он, придется двумя руками держать, но стрелять в нужном направлении смогу.

Мне становилось не по себе, все тело ныло, несильно, почти незаметно, но все же действуя на нервы. А потом заболели зубы. Почти у каждого человека есть хоть одна пломба или дырка в зубе. Когда зуб с дуплом, когда болит нерв – это почти невыносимо. А теперь представьте, что зуб начинает восстанавливаться, выдавливая пломбу, или расти на месте выдернутого. Это ничуть не лучше, чем обычная зубная боль, только что результат теоретически должен быть обратным – вместо дырки здоровый зуб. Но плакать от боли нельзя, потому что в руках пистолет, впереди дверь, через которую могут попытаться прорваться враги, а за спиной – друг, из последних сил пытающийся остановить поистине адскую машинку и надеющийся на тебя. Вслед за зубами заболели старые шрамы, давно забытые травмы, когда-то сломанная нога. Я сидела, сжав ноющие до невозможности зубы, и пыталась думать только о двери и пистолете. Движение, выстрел, срикошетившая от потолка пуля, и яростный мат – после рикошета она задела кого-то в коридоре, хотя и не сильно. Удаляющиеся шаги, можно на минуту отвлечься, переключиться на боль. Нет, лучше на мысли о том, что сделаю, когда выберусь отсюда. Интересно, парни смогли связаться с конторой? Что сейчас делает Фо? О ком волнуется? Ведь все мы, кроме Кью, сейчас здесь. Надо не забыть ввести себе лекарство. Откуда организм берет кальций для зубов? И почему совсем не хочется есть? Снова движение, но к двери сунуться побоялись. Что делает Лаки? И жив ли он? Звука падения не было, так что еще жив. Хорошо, значит, есть еще немного времени. Почему они так хотят вытурить нас отсюда, но сами не стреляют? Даже с их позиции это возможно. Но тогда на линии выстрела окажется часть их установки, виднеющаяся через дверь комнаты. Почему Лаки просто не разобьет ее? Она вроде не в корпусе и выглядит довольно уязвимой. Снова движение, и снова не подставляются под пули, сволочи.

– Эй, девка, ты откуда?

– Вам какое дело? – Я знала, что отвечать им нельзя, но снова навалились одновременно боль и усталость, а говорить – хоть немного прийти в себя.

– Ты хоть помнишь, как тебя зовут? Что ты этого слушаешь? Брешет он все, мы добра хотим.

– Я тоже. – Я подняла пистолет. – Уходите.

– Не можем. – Невидимый собеседник был раздосадован. – А ты здесь долго не протянешь, сдохнешь.

– Вы тоже. Вам идти некуда, еды нет.

– Мы можем жить без еды несколько недель, к этому времени тут все изменится. А ты окочуришься еще до полуночи.

– Посмотрим! – Я сменила позу, оперев руки на колено, – легче стрелять.

– Дура! – безнадежно выругались в коридоре.

– Ага, еще и с пистолетом. – Я вспомнила про обезьяну с гранатой и заставила себя рассмеяться. – Так что не лезьте!

Шаги удалились, стало тихо. Я, притянув к себе рюкзак, достала прямоугольную бутылку, открыла ее переставшими ныть крепкими зубами, сделала глоток. Захотелось есть, да так, что хоть помирай. Нет, помирать не хочу, хочу жить! Но есть ничего не буду – нужно дождаться Лаки. Сколько прошло времени? И часов на руке нет, а руки – тонюсенькие, аж просвечивают.

Рядом со мной тяжело сел, почти упал Лаки:

– Все, теперь она работает на запасе энергии, у нее аккумулятор встроенный, не смог его вырубить. Но от сети отключил. Они три кабеля сюда провели. – Он привалился к моему плечу.

– Ложись… – Я попыталась поддержать его, но не удалось. – Мне руки свободные нужны, чтобы стрелять.

Он лег, положив голову мне на колени, слабо улыбнулся. Я отложила пистолет – все равно пока никого нет, – достала тюбики с питанием, открыв один, сунула кончик Лаки в рот:

– Ешь, тебе надо держаться. И я поем.

Он с трудом поднял руку, придержав тюбик:

– Уже бесполезно. Установка теперь тянет силы из нас. Не знаю как, но дед предупреждал, что это возможно. Так что умрем быстро. Расскажи что-нибудь, а то засыпаю, а еще жить хочется. Когда ты говоришь, я не сплю. И пить охота.

Я дала ему напиться, напилась сама, ввела ему и себе лекарство, уже не особо заботясь о стерильности, просто это давало возможность пожить еще несколько минут. Улыбнулась Лаки и начала рассказывать сказку.

За спиной все громче и требовательнее гудела установка, в глазах темнело, на колени тяжело давила голова уснувшего Лаки, и было совсем не страшно, даже интересно: что же дальше? Что там, за гранью этого мира? Жаль, уже нет сил сделать инъекцию лекарств себе и ему, но это ничего. Я улыбнулась и закрыла глаза, слушая колыбельную, в которую превратился вдруг гул пошедшей вразнос установки.

Глава 3

– Вы проснулись? Понимаете меня? – Из клубящегося тумана ко мне склонилось незнакомое лицо. – Вы меня слышите? Моргните, если слышите.

Я медленно моргнула, пытаясь ответить, и снова провалилась в небытие.

– Ната, проснитесь, – тот же голос. – Просыпайтесь, вам больше нельзя спать.

Я открыла глаза и поняла, что могу говорить, пусть и очень тихо – на большее сил пока не хватало.

– Кто вы?

– Врач. – Мужчина улыбнулся. – Просто врач. А вы – моя пациентка и должны меня слушаться. Сейчас вам нужно взбодриться, долгий сон в вашем состоянии вреден, вы и так чуть навсегда не уснули.

Я с трудом вспомнила убаюкивающую «колыбельную», потом, резко, установку, которая ее «пела», и заснувшего от истощения Лаки.

– Где?.. – Я попыталась сесть.

Врач понял все сразу и успокаивающе накрыл мою ладонь своей:

– Ваш коллега жив, лежит в соседней палате. Ему снова повезло.

– А где Фо… Светлана? – Я почему-то была уверена, что если мы выжили, то лечить нас должна именно она.

– Она занята, вы ведь понимаете, сколько работы сейчас в конторе. – Врач посмотрел куда-то в сторону. – Сейчас вы обязательно должны поесть, внутривенное питание – не лучшая вещь, особенно в вашей ситуации.

Давайте я помогу вам сесть.

Часть кровати приподнялась так, что теперь я полусидела и могла немного оглядеться. Крохотная одноместная палата – только широкая больничная кровать, тумбочка, стул и небольшое кресло-каталка у окна.

Сквозь задернутые полупрозрачные шторы брезжил свет, еле заметный из-за тоже слабого, но все же более яркого искусственного освещения. За шторой проступал темный силуэт какого-то цветка, большого, с узкими листьями, вроде так популярной в больницах (ухаживать легко) монстеры.

Пока я оглядывалась, немолодая, явно не русская женщина в персикового цвета форме санитарки – брюки и халатик, – вкатила тележку, деловито поправила мне подушку и, установив на кровать раскладной столик с неглубокими выемками под посуду, выставила на него мисочку из толстой нержавейки (я застала такие в раннем детстве – удобная посуда, не бьется, и мыть легко), в которую был налит мутновато-золотистый больничный супчик, и плоскую, металлическую же тарелочку с паровой котлеткой и пюре.

– Суп? – Я, хоть еще и не очень хорошо соображала, все же удивилась. – Разве мне можно?

– Можно, – кивнул врач. – Вы ведь не голодали, ваша дистрофия вызвана перерасходом энергии, а не отсутствием пищи, так что ваш желудок в полном порядке. Вам можно почти все, но пока с осторожностью.

Он отошел к окну, явно не собираясь уходить, пока я не поем.

– Вы можете держать ложку, или вам помочь? – Женщина по особому выговаривала букву «ч» – как «щ».

– Попробую. – Я взяла одноразовую, легкую, но довольно удобную ложку и пусть и с трудом, но зачерпнула больничного супчика со «звездочками» из теста. – Вы татарка?

– Да. – Она улыбнулась, поправив немного выбившуюся из-под шапочки прядку крашеных рыжеватых волос. – Зовите меня Назиля, меня все так зовут, отчество вы с непривычки все равно не выговорите.

– А все же? – я ответила на ее улыбку.

– Ну, попробуйте: Сайфутдиновна. – Она произнесла отчество медленно, не ожидая, что я сразу смогу повторить:

– Назиля Сайфутдиновна. Красиво.

– Вы ешьте давайте! – она и обрадовалась, что я с первого раза все выговорила правильно, и рассердилась, что я не ем. – Иначе я зонд принесу!

– Не надо, – я медленно и осторожно, чтобы не облиться, стала есть суп, и пока ела, чувство голода все нарастало, так что котлету с картошкой я умяла моментально.

– Держите чай, – Назиля снова сказала через «щ»: «щай», – и пока хватит, иначе вам будет плохо. Вот тут кнопка вызова, если вам что-то понадобится, даже просто попить, – зовите меня, сами не двигайтесь! Алексей Александрович, я могу идти?

– Да, спасибо вам, Назиля, – врач подошел, сел на освобожденный ею стул. Я успела поблагодарить женщину за помощь, она улыбнулась уже от двери:

– У меня дочка в конторе работает, такая же упрямая, как вы. Поправляйтесь!

Последнее ее пожелание было с двойным смыслом: чтобы я и выздоровела, и набрала вес. Пока же я даже сквозь укрывавшее меня довольно толстое одеяло видела свои торчащие кости. Алексей Александрович понимающе кивнул:

– Сейчас вы весите чуть больше тридцати пяти килограммов, вам нужно почти удвоить вес. Сегодня вы отлеживаетесь, но ни в коем случае не спите! Может быть, мы немного поговорим?

– Хорошо, – я, после еды почувствовав себя намного лучше, понимала, что разговор этот нужен был не только для того, чтобы взбодрить меня, но и для точной постановки диагноза: как работают мои мозги?

– Вот и отлично. Я знаю о вас совсем немного, лишь то, что вы параллельщица, и во время работы установки смогли дважды пройти к нужному месту, точно чувствуя маршрут. Так? Можете мне рассказать о первом случае? Не торопитесь, у нас много времени, а вам нельзя уставать. Но и не засыпайте, договорились?

Я начала рассказывать, врач задавал все больше и больше вопросов, а уж когда я дошла до бредовой истории с киношными немцами и девочкой, Алексей Александрович стал перебивать меня буквально на каждом слове, уточняя, во что были одеты мужчина и женщина, а во что – девочка, – как выглядел сам двор, улица, дома.

– Это не дома, – я уже немного устала от расспросов. – Это обычные щитовые балки на одну семью, серые. Хотя нет, серый был тот, около которого играла девочка, справа, а слева…

– Что? – врач выжидающе замолчал, до меня же дошло, откуда я знала и тот дворик, и улочку, по которой мы потом шли от дачи Хаука. Да, все было искажено, особенно улочка, и ситуация тогда не очень располагала к воспоминаниям, а вот теперь… Я все же не стала ничего объяснять, только сказала про цвет:

– Слева балок был темно-рыжим, вроде сурика, и штакетника около него не было.

– Вижу, вы уже совсем устали, – Алексей Александрович переменил тон. – Пора отдыхать. Спать вам нельзя, а вот посмотреть что-нибудь – вполне по силам. Не будете против, если я вместе с вами фильм посмотрю? Мне сказали, вы работы Уиллкотта любите?

Продолжая говорить, он опустил белую рольштору на окне, установил на тумбочке маленький проектор, запустив его со своего планшета, и притушил верхний свет. В полутьме ярко проступил светлый прямоугольник экрана.

Мне показалось, что врач зря выбрал именно эту картину, по крайней мере, отдыха она мне не принесла, хотя оказалась очень хороша, став теперь одной из любимых. Но в том состоянии, в каком я находилась тогда, «Планета изгнания», снятая с огромным уважением к роману Ле Гуин, казалось, принесла лишь ту пользу, что я не спала, в остальном же… Сама только что вернувшаяся с того света, я не могла отстраненно смотреть на борьбу Ролери и Джакоба против смертельной инерции обоих обществ – дикарей, не знавших цивилизации, и дикарей, насильно лишенных ее, – против волны врагов, против подступавшей Зимы, против смерти, шедшей то в криках битвы, то в светлой тишине морозного спокойствия. Последнее пугало меня больше всего: безмолвие и усталость шептали героям то же, что совсем недавно шептали мне – «колыбельную» сна, переходящего в небытие.

Хорошо, что фильм был не очень длинным, и самые напряженные моменты, как и в книге, шли в самом конце. Вот догорели последние угли погребального костра, и камера перешла с них на слепяще-яркий под белым солнцем молодой снег. Прозвучали последние слова – «Идем домой», – и я вздохнула, откинувшись на подушку.

– Вы молодец, – Алексей Александрович прибавил свет, выключил проектор. – Простите, что поставил именно этот фильм, но он сейчас вам был необходим.

– Да, – я слабо улыбнулась. – После каждой битвы снова начинается жизнь. Хотя битвы у меня, к счастью, не было, в отличие от Лаки и ребят.

– Битвы бывают разные, – врач взглянул на свое запястье. – Вам пора ужинать. На сегодня я с вами прощаюсь и передаю вас в надежные руки Назили.

– Ну и как тут наша худо鳹ба? – весело спросила санитарка, вкатывая в палату тележку с ужином. – Так, это никуда не годится! А ну-ка улыбнитесь! Сегодня на ужин рыба с рисом, а еще отличное какао. Давайте-ка.

Она снова разложила столик и проследила, чтобы я ела не торопясь. Почему-то голод у меня был именно во время еды, а потом он ослабевал, и вскоре совсем проходил, стоило перетерпеть минут десять-пятнадцать.

– Вот умница, все съели. Давайте тарелку, я все уберу, и помогу вам искупаться. Вас таким количеством лекарств напичкали, что они по鳹том выходят, и нужно хорошо вымыться. Не бойтесь, завтра вам и погулять немного разрешат, а там и бегать снова будете.

Назиля помогла мне принять душ, надеть новенькую пижаму – не больничную, а довольно дорогую, и, словно ребенку, подоткнула одеяло.

– Спите, Ната, у вас впереди долгая-долгая жизнь. И у ваших друзей – тоже.

Я со вздохом закрыла глаза и поняла, что перестала бояться уснуть. Этот страх сидел во мне с того самого первого дня, когда я проснулась в разгромленной лаборатории, а теперь он исчез. На самом деле у меня впереди долгая жизнь.

* * *

– Ната, просыпайтесь, скоро завтрак, – надо мной склонилось некрасивое доброе лицо Назили. – Вам нужно умыться. Чем больше вы будете шевелиться, тем лучше – и настроение улучшится, и мышцы не ослабнут. Они у вас теперь совсем молоденькие, как у девочки, их тренировать нужно и питать получше, так что пойдем умываться, а потом будем завтракать.

Завтрак был больничным, но очень калорийным: сладкая вермишель на молоке, да еще и с маслом, и стакан тоже очень сладкого какао со сдобной булочкой. Назиля, проследив, чтобы я все съела, протянула небольшой легкий планшет:

– Премия за хорошую еду и бодрое настроение. В нем, как мне сказали, целая библиотека, так что до второго завтрака вы точно скучать не будете, а потом и на прогулку сможете выбраться, в холле посидеть.

Я, поблагодарив санитарку, взяла планшет и стала просматривать файлы, выбирая, что же почитать, но потом заинтересовалась структурой самих разделов. Так получилось, что до этого я не особо вникала в разницу культур моего и этого мира, и если что-то незнакомое попадалось мне на глаза, то я просто принимала это к сведению, да и подробных списков художественной литературы мне не встречалось. Теперь же я с удивлением узнала, что Максим Горький и Федор Достоевский находятся в разделе «Забытые авторы», зато одним из крупнейших писателей второй половины девятнадцатого – начала двадцатого веков был какой-то Виктор Михайлов. Потом, вернувшись к себе на родину, я пыталась найти хоть что-то, что подтверждало бы существование такого человека у нас, но ничего не нашла. Романы его, кстати, оказались очень хороши, и без мрачного пафоса, столь любимого интересующимися «русской душой» западными читателями. В разделе фантастики, в который я полезла почти сразу же, вообще поджидали открытия. Никто здесь не знал Артура Кларка, Айзек Азимов и Рэй Бредбери оказались малоизвестными, зато огромной популярностью пользовались рассказы Шекли. Александра Беляева никогда не забывали, и его книги, пусть не огромными, но все же значительными тиражами выходили все время, с перерывом только в годы войны. Стругацкие перестали писать в конце семидесятых, Кира Булычева вообще не было, ни под псевдонимом, ни под настоящим именем, а вот Сергей Другаль считался одним из самых популярных писателей, до самой смерти пропагандируя охрану природы, являясь в то же время одним из наиболее последовательных противников исконников. Я с огромным интересом открыла неизвестный мне роман Другаля, сразу же забыв обо всем.

– Читаете? – ко мне в комнату зашел Алексей Александрович. – Вот и хорошо. Для вас чтение лучше любого успокоительного.

– Фо подсказала? – я отложила планшет. – У меня такое чувство, что я не жила эти месяцы в вашем мире, а только-только сюда попала. Дежавю.

– Возможно, – врач придвинул к моей кровати стул, сев так, чтобы и он мое лицо хорошо видел, и я его – тоже. – Но что же делать, если ситуация повторяется? Вы снова пережили сильное нервное потрясение, и вам нужно восстановиться. Сейчас я вынужден опять вас побеспокоить. Вчера вы в своем рассказе остановились на том, как добрались до дачи, но мне интересно продолжение, ведь, насколько я знаю, вы потом смогли и обратную дорогу найти. Если не трудно, расскажите.

Я снова рассказывала, стараясь передать именно то, что видела и понимала тогда, а не то, что осознала вчера – незачем портить работу врача ложной памятью. Он внимательно слушал, снова задавая уточняющие вопросы, и встал, когда я дошла до возвращения в контору.

– Спасибо, вы очень помогли всем нам. Сейчас поешьте, а потом можете, если захотите, выбраться в холл. Вам нужно как можно быстрее встать на ноги, поэтому я, как ваш врач, прописываю усиленное питание – шесть раз в сутки. Не пугайтесь, три из этих приемов пищи будут легкими, всего лишь напитки с какой-нибудь выпечкой. Но съедать вы должны все! И как можно больше занятий: чтение, прогулки в холле, рукоделие, фильмы – все, что пожелаете. Ваш коллега присоединится к вам завтра или послезавтра: у него, к сожалению, состояние несколько хуже, чем у вас. Но он идет на поправку, и, в отличие от вас, у него настроение намного лучше. Вы же не должны думать о проблемах. Ну все, сейчас вам принесут поесть, а потом гулять!

Вскоре Назиля принесла мне какао со сладким пирожком, потом помогла перебраться в кресло:

– Учитесь управлять им самостоятельно, я вас катать не буду. Вот пульт.

Все же первые полчаса она помогала мне, следя, чтобы я с непривычки не въехала в стену, потом оставила одну. За это время я успела изучить холл и ведший к нему короткий коридор, в который, кроме моей палаты, выходили двери еще нескольких помещений (все – закрытые), и, скорее всего, лестничной площадки, потому что иного выхода из коридора я не нашла.

Холл был светлым, довольно просторным и напоминал мини-оранжерею: большой аквариум с пестрыми рыбками, кадки с растениями, вьющиеся плети воскового плюща и еще какой-то подобной растительности, удобные диваны и кресла, журнальные столики и даже крохотный фонтанчик в декоративном гроте. А вот окна оказались с чуть волнистыми стеклами, через которые свет проходил очень хорошо, но рассмотреть ничего не получалось.

– Вот вы где. – Ко мне упругим быстрым шагом направлялась невысокая черноволосая девушка. – Я Инесса, психолог. Можно с вами поговорить?

Я с некоторым неудовольствием отложила планшет. Ну только час назад со мной разговаривал Алексей Александрович, потом еще второй завтрак и прогулка по холлу. Можно мне почитать, а?

– Да, конечно. – Я постаралась как можно естественнее улыбнуться, но девушка заметила мое раздражение.

– Простите, я на самом деле не хочу мешать, но мне нужно побеседовать с вами. – Она искренне и весело улыбнулась, садясь в низкое кресло. – Не о последних днях, а о вашей работе. Вы ведь в библиотеке конторы работаете? А у себя на родине кем были?

– Много кем, – удивилась я вопросу. – Студенткой, экскурсоводом в музее, каталоги научные заполняла. В общем, почти то же, что и в библиотеке. Еще сценарии мероприятий разных писала, но, к счастью, сама не выступала.

– Почему «к счастью»?

– Потому что с моими данными только подстреленную гусыню играть, а подстрелят меня «благодарные» зрители, – рассмеялась я. – Таланта ноль.

– Жалеете? – Она улыбнулась моей попытке пошутить.

– О чем? Что не стала лучшей бабой-ягой музея? Хорошо, я не на утренники сценарии писала, а что поспокойнее – для старшеклассников или по истории страны. А зачем вы спрашиваете?

– Понимаете, – она на секунду замешкалась, – сейчас из-за блокады много сложностей, и мы думаем, какую работу вам поручить после выздоровления, чтобы и вам, и другим польза была. А что вы читаете? Я слышала, вы фантастику любите? А классику? Я вот Тургенева люблю, а надо мной многие смеются, называют «тургеневской барышней».

На «тургеневскую барышню» она совсем не походила, потому что была ловкой, современной, отнюдь не с нездешней мечтой в глазах. Я показала ей, что читаю, и мы почти до обеда проговорили о книгах. Инесса на самом деле оказалась ярой книголюбкой, действительно предпочитая именно классику. Мне стало стыдно: я даже школьную программу помнила плохо.

– Инесса, вы что, совсем оглохли, не слышите звонка телефона? Тогда ставьте на вибрацию! – В холл заглянула незнакомая женщина. – Вы Ната? Простите, но вынуждена забрать нашу сотрудницу, у нее много работы.

Больше меня в этот день не беспокоили, только кормили, как и обещал Алексей Александрович, как пресловутого рождественского гуся.

* * *

– Со, а ты хорошо выглядишь.

Я только позавтракала и перебралась в холл – в палате сидеть было слишком тоскливо. От тихих слов я дернулась, едва не выронив планшет, и увидела худого до невозможности и выглядевшего мальчишкой Лаки. Он тоже был в кресле, казался совсем слабым, но улыбался.

– Рад, что ты выкарабкалась, да и я, как видишь, тоже. Хотя ждал уже вечного отдыха. – В его голосе проскользнули знакомые язвительные нотки. – А ты словно и не в больнице, опять с книгами сидишь?

– Делать ведь нечего. – Я убрала планшет в карман на кресле.

– А поболтать? Рассказывай, что в конторе после нашего ухода в город было? Что в городе творится? Как вообще до нас тогда добрались?

Лаки закидал меня вопросами, и мне снова пришлось рассказывать. Потом я не выдержала, задав мучивший меня вопрос:

– Почему ты просто не разбил установку?

– Просто? – Он усмехнулся. – Не просто! В первый год так пытались делать, но это не помогает. Нужно обесточить несколько главных контуров, которые обычно очень хорошо запрятаны, причем каждый раз по-новому. Это как самодельную мину обезвредить. Напортачишь – скачок напряжения, мгновенное увеличение зоны поражения и полное обесточивание района, а то и всего города. У нас же и обесточивания бы не вышло: электростанция рядом, напряжение пошло бы на контуры, получилось бы короткое замыкание и нарастание мощности до момента плавления контуров. Исконники же на них сверхпроводники ставят с усиленным охлаждением.

Я уже знала, что, в отличие от моей родины, здесь ученые дальше продвинулись в применении сверхпроводников для передачи электричества. Основные энергетические линии, как и разводка по крупным зданиям (а дом быта относился именно к таким), при кажущейся тонкости проводов, были намного мощнее, чем в моем мире. А если такую систему использовали в установке, то громить ее на самом деле было бы чревато сильнейшим замыканием, и… в лучшем случае – пожаром, а в худшем – еще одной пустой зоной на много десятков лет вперед и выкидыванием сотен тысяч людей неведомо куда.

Лаки разрушил мои мрачные фантазии:

– На Урале установку с охлаждающим контуром грохнули, так потом три дня миражи в городе держались, пока установка окончательно не вырубилась.

– Я думала…

– Что повторится первый эксперимент? – Лаки рассмеялся, потом помолчал, восстанавливая силы, и продолжил: – Нет, исконники, к счастью, такого повторить пока не могут. Я посижу молча, хорошо?

– Может, позвать врача? – Я встревоженно смотрела на его и так бледное, а теперь ставшее совсем белым лицо.

– Нет, все нормально, я просто посижу так.

Я кивнула и отъехала к окну, снова взявшись за планшет, но все же иногда посматривая на сидевшего с полуприкрытыми глазами Лаки.

– Доходягам пора подкрепиться. – В холл с неизменной доброжелательной улыбкой вошла Назиля. – Сырники с повидлом, из настоящего необезжиренного творога, только для вас. Ешьте, это последний натуральный творог на ближайшие несколько месяцев, теперь город переходит на сухое молоко.

– Значит, сметана будет безвкусная, – вздохнул Лаки и немного ехидно улыбнулся: – Со, ты ведь не любишь кислое, может, отдашь мне свой сырник? А я тебе – второе во время обеда.

– Придерживаюсь правила: завтрак, обед и ужин съешь сам, – ответила я на шутку, – а врагу отдай свои болячки, пусть он с ними мучается. Ты – друг. Будешь от голода помирать – все отдам, а пока помолчи, я ем.

– Приятного аппетита. – Он пробурчал это уже с набитым ртом.

* * *

Дня через два нам разрешили ходить, хотя за пределы холла не выпускали. Дни наши состояли из нескольких инъекций укрепляющих лекарств по утрам, шестиразового питания, чтения (чтобы совсем уж не заскучать, мы по очереди читали вслух, выбрав какую-то незапоминающуюся юморную фантастику про горе-изобретателей, попавших в каменный век) и фильмов. Еще раз пересмотрели «Темного трубача» и «Планету изгнания», потом местную экранизацию Джерома – и «Трое в лодке», и «Трое на велосипедах». Этот мини-сериал мне очень понравился, а Лаки, как оказалось, полюбил его еще с институтских времен. Потом еще какой-то боевичок посмотрели, вроде нашего «Смертельного оружия» – и мне посмеяться, и Лаки на бои посмотреть. Правда, в некоторых местах он смеялся намного сильнее меня, особенно когда двенадцатизарядный револьвер[6] стрелял без перезарядки целых три минуты, чуть ли ни очередями.

Дней через пять после того, как нам разрешили ходить, в холл в неурочное предобеденное время пришел Алексей Александрович:

– Приветствую своих пациентов! Отлично выглядите, так держать! За эту неделю вы, дорогие мои, прибавили по два килограмма, восстановились психически, хотя некоторые последствия еще долго будут напоминать о себе, особенно некоторая детскость поведения – вы, Аркадий, это уже знаете, – и готовы к постепенному возвращению к нормальной жизни. – Он на несколько секунд замолчал, потом продолжил уже не таким бодрым тоном: – Я бы продержал вас здесь еще с неделю, но не все зависит от нашего желания. Поэтому завтра ваше заключение заканчивается, и вам нужно будет съездить в город. Особенно это касается вас, Ната. Так что сегодня поужинайте более плотно и постарайтесь хорошо выспаться – и не надо потом оправдываться, что из-за волнения не могли уснуть, все равно не поверю, к тому же вылечиться для вас сейчас является основной работой, – а завтра едем. Сейчас хорошая новость для вас, Аркадий. Насколько я знаю, вы ждали выхода сериала по роману Снегова? Так вот, специально для вас, учитывая все произошедшее, будет персональный предпоказ первых серий, сразу после выпуска новостей в два часа, которые вам тоже будут очень интересны. На экраны сериал выйдет только через две недели, а вы его успеете посмотреть раньше.

Лаки обрадовался, а я не могла понять, в чем дело. Меня больше обрадовало известие, что можно будет посмотреть новости, ведь все это время мы даже не имели представления, что происходит в мире.

В два часа начался внеочередной выпуск новостей, в котором говорилось об окончании подготовительного этапа организации экспедиции на Марс. Станция «Мир», уже много раз перестроенная и расширенная, стала теперь опорным пунктом, рядом с которым вскоре должны были начать сборку межпланетного корабля. Второй корабль, попроще, уже наполовину собранный, предназначался для экспедиции к Луне, на которой в ближайшие годы собирались построить первый внеземной автоматизированный завод по добыче полезных ископаемых.

«Таким образом, – говорилось в новостях, – люди смогут минимизировать вред, который сейчас наносится нашей планете запусками многочисленных грузовых кораблей на станцию £Мир“. Через десять лет Планетарное космическое агентство и Союз государств мира планируют полностью отказаться от грузовых кораблей и производить все необходимое для освоения космоса оборудование на Лунной станции. По данным из надежных источников, ПКА скоро объявит набор желающих стать первыми колонистами Лунной станции».

– Вот и выходим мы из манежика, – немного грустно и в то же время радостно вздохнул Лаки. – Жаль, мне это не «светит»: нам и здесь работы до конца жизни хватит. Но так, глядишь, лет через двадцать и туристами на Луну слетаем. Ты что, Со? Прости… Ты же должна вернуться.

Мне было невероятно обидно. Ну почему здесь, при таких серьезных угрозах, как нападения исконников, люди не замыкаются на получении сиюминутной прибыли, стремятся вперед, а мы… И в то же время я в самом деле радовалась тому, что вот и Марс скоро освоят, пусть и не в моем мире.

Все же последовавший за новостями предпоказ сериала поднял мне настроение, а Лаки – тем более. Это была экранизация единственной, наверное, советской космооперы, известной и у нас, но все же не очень популярной. Фильм оказался снят великолепно, опять же с упором не на спецэффекты (последние, к слову, оказались на высоте), а на сюжет.

– Как так получается? – Я, отодвинув пустую тарелку, взялась за традиционное и уже поднадоевшее какао и круассан со сгущенкой. – У нас, в основном, снимают «фантастику» по низкопробным комиксам, а если экранизируют что-то серьезное, то, чаще всего, ужасы и антиутопии, а у вас – великолепные фильмы по лучшим книгам. И классику вы хорошо экранизируете, пусть не так роскошно, как принято у нас, зато актеры великолепные, и точность соблюдается, ощущение эпохи. Что зарубежные фильмы взять, что российские.

– Ты ведь не только о фильмах сейчас думаешь? – Лаки дожевывал тефтельку в масляном соусе. – Мы и в науке вас обошли, и космос осваиваем, а у вас все на выгоду нескольких человек в мире променяли, считая, что прибыль одного при уничтожении миллиардов – лучше развития и пользы для всех. Хотя, может, и ошибаюсь. Прости за резкость. Но там, где думают лишь о сиюминутной выгоде, людям мозги не нужны. Ну а фильм-то тебе как?

– Отличный! – Я на самом деле находилась под впечатлением. – Не ожидала, что кто-то возьмется за этот сюжет, он очень сложный.

– Да, и так вовремя… – Лаки стал задумчив и резко поменял тему разговора: – Тебе не кажется, что нас хотят приободрить перед чем-то неприятным?

– Я с первого дня заметила, что от нас что-то скрывают, – кивнула я. – О ребятах не говорят, только что все в порядке. О Фо – ни слова, хотя она-то как раз и должна была бы участвовать в нашем лечении.

– И в то же время они не лгут… – Он ненадолго замолчал, потом снова заговорил: – О нас знают все, что было известно руководству, Фо и ребятам, к нам относятся, как и должны относиться люди из конторы к своим сотрудникам. Но никого из них я не знаю. Может, нас перевезли на лечение в Москву, но пока не хотят этого говорить?

– Завтра, наверное, все узнаем. – Я почувствовала, что засыпаю. – Кажется, мне валерьянку в какао подлили, глаза слипаются. Я – к себе.

Как добралась до кровати, я не запомнила, но точно знаю – никто не помогал, сама доползла. А вот душ меня в тот вечер не дождался.

* * *

– Простите, что заставил вас ждать. – Алексей Александрович быстрым шагом вошел в холл и представил шедшего следом спутника – крепкого сухопарого мужчину лет пятидесяти: – Это Виктор Михайлович, наш руководитель. Прошу вас, это ваша одежда. На улице холодно, так что не удивляйтесь.

В объемных пакетах оказались комплекты повседневной одежды, на самом деле необходимой нам – все эти дни мы ходили в уже порядком поднадоевших пижамах, – и, что нас здорово удивило, теплые, на тонкой меховой подкладке, куртки, вязаные шапочки, ботинки из овчинки. Мы с Лаки переглянулись, одновременно придя к выводу: «Мы провалялись без сознания намного дольше, чем думали», и ушли переодеваться.

– Ну, готовы?

Алексей Александрович улыбнулся, глядя на две невероятно худые фигуры, и прошел по коридору, открыв одну из дверей, за которой, как мы уже знали, был короткий тамбур без окон. Из него мы вышли в холодный коридор, освещенный лишь светом от застекленной и зарешеченной наружной двери, а потом на крыльцо. Справа обзор перекрывала стена находившегося по другую сторону от коридора большого здания, а перед нами расстилался зимний пейзаж. Серое небо, тонкий слой молодого, поскрипывающего под ногами снега, голые тонкие деревца слева, перед окнами того отделения, точнее небольшого флигеля, в котором мы провели последние несколько дней. Все это совсем не походило на привычный нам вид. Я-то ладно, я, кроме дороги от дома в контору да нескольких любимых Фо магазинов, города толком и не знала, а вот Лаки сразу обернулся к Алексею Александровичу:

– Где мы? И какое сегодня число?

– Сегодня пятое октября две тысячи семнадцатого года, вы провели без сознания всего три дня, так что со временем все в порядке. Но вы сейчас находитесь в Сибири, в городе Эмторе, – заговорил молчавший до этого Виктор Михайлович. – Мы попали в «тень», когда у вас заработали первые установки, а при отключении второго аппарата границы подзон «схлопнулись», как переборки в тройном мыльном пузыре, зоны слились в одну, вы же находились ближе всего и к точке пересечения зон, и ко второй установке. Вас сдвигом пространства выбросило к нам.

– Телепортация в пределах одного пространства! – Лаки, в отличие от ничего не понявшей меня, был поражен. – Это же…

– Теории обсудим позже, – остановил его Виктор Михайлович. – Сейчас у нас есть одно серьезное дело, из-за которого нам пришлось нарушить ваш режим реабилитации.

Мы ехали по молодому, наверняка основанному уже после войны, компактному и благоустроенному городу с широкими улицами, высокими, не меньше семи этажей, домами, аллеями молоденьких и по-зимнему голых деревьев, на ветвях которых кое-где желтели не успевшие опасть листья. Да, высокие дома были и в том районе, где жили мы с Фо, но все же нет-нет, да и попадались там старинные особнячки, кирпичные столетние лавочки с арками витрин, а то и церквушки, здесь же все было иным, словно только что построенным, и оттого казавшимся не совсем реальным, картонным, как «потемкинские деревни» или декорации к фильму. И нигде не виднелось ничего похожего на возникшую в нашем – да, за эти месяцы он стал и моим, – городе неразбериху. Ни искореженного асфальта, ни непонятных построек, словно бы вырастающих из стен обычных домов и посреди проезжей части, ни – и это самое главное – тревоги на лицах пусть не очень многочисленных, но все же спешащих по своим делам прохожих.

Виктор Михайлович рассказывал:

– У нас разница с Москвой два часа, так что все началось около восьми вечера, когда большинство жителей были уже дома. Но не все – довольно много людей возвращалось с буровых, и автобусы только подъезжали к городу. Хорошо, у нас всего три автотрассы и конечная ветка железной дороги, а шедший на посадку самолет успели отправить на запасной аэродром, но все равно произошло несколько серьезных аварий, погибло больше десяти человек. Все случаи под копирку: водитель въехал в блокаду в первые минуты после ее возникновения, а вы сами знаете, что живое существо, закрытое в движущемся замкнутом устройстве, не телепортируется на противоположную сторону, ну и… Размазало молекулярным слоем по салону, автомобиль встал поперек дороги. В двух случаях в машинах ехало по три человека, еще в одном только водитель, но в машину въехали еще две, не успевшие затормозить. Но мы еще хорошо отделались, у вас несколько поездов из-за экстренного торможения чуть не сошли с рельсов, и машин на трассе больше побилось – никак люди не хотят соблюдать правила безопасности и притормаживать перед вероятными границами блокады, а ведь знаки-то всюду стоят! Но аварии спасли сотни жизней – за теми автомобилями ехали полные пассажиров автобусы.

Я слушала, представляя темную дорогу посреди ровного, как стол, болота, спешащих с работы людей, – моя мать когда-то тоже ездила вечерней вахтой, добираясь до дома только к девяти вечера, – прозрачную смертельную стену, перегородившую трассу, и искореженные машины, в которых уже нет людей, даже тел – все залито… Бр-р-р… Виктор Михайлович продолжал:

– В самом городе движение было слабым – и по вечернему времени, и из-за начавшегося снегопада, – так что здесь обошлось без серьезных аварий. К тому же наш город хотя и достаточно большой по численности – больше ста тысяч, – но очень компактный, как вы видите, и почти полностью попал в одну из подзон, а две остальные пришлись на болото и реку. Ну а потом, как и у вас, они слились в одну зону, так что теперь мы – единоличные обладатели отрезка фарватера, из-за чего нарушилась навигация, а лежащие ниже по течению города недополучили зимние запасы продовольствия и других грузов. Но все скоро восполнят за счет авиации, потому что навигация у нас и так уже заканчивалась. Кроме всего этого у нас здесь оказалось десять параллельщиков, плюс вы двое. Параллельщиков мы разместили в гостинице и больнице, а вас, когда осознали, кто вы, – это произошло очень быстро… – Виктор Михайлович заговорил несколько извиняющимся тоном. – Вас, уж простите, после реанимации поселили в изоляторе психдиспансера. Это оказалось единственное спокойное место.

– Учитывая наше состояние, и самое подходящее, особенно если бы у нас «поехала крыша», – усмехнулся Лаки. – Это все понятно, и то, почему вы раньше ни о чем не говорили, – тоже. Но куда мы едем сейчас?

– Кроме уже описанных мной последствий, вполне привычных для попавшего в «тень» города, возникло еще одно, непредсказуемое. – Виктор Михайлович заговорил сдержанно и несколько холодно. – Простите, но скоро вы сами все увидите, я пока не имею права что-либо рассказывать.

– Хорошо. Но кто вы такой? – Лаки тоже стал сдержанно-деловым, задав вопрос вежливо, но жестко.

– Руководитель местного филиала конторы. Здесь, в отличие от Центральной России, плотность населения крайне низкая, города расположены на расстоянии в сотни километров друг от друга, поэтому в каждом райцентре есть такие отделения. Ну а у нас хотели создать филиал с полным набором отделов, пусть и не такой многочисленный, как принято в Центре, и даже подготовили место для постройки корпуса. Но вот как вышло – основную часть оборудования получили, коллектив практически собран, и мы, не имея нормального помещения, должны начинать работу с изучения новой «тени» изнутри, а не по отчетам и памяткам «В случае опасности следует…». Вы, Ната, уже познакомились с одной из наших сотрудниц, Инессой. Она сейчас решает вопрос, какую работу вам поручить, учитывая вашу…

– Учитывая отсутствие у меня хоть какой-то из необходимых вам профессий, – хмыкнула я. – Гуманитарию среди ученых-физиков и технарей всегда сложно, а им со мной – тем более. Я – чемодан без ручки.

– Ну зачем вы так? – с укором сказал обернувшийся к нам с переднего сиденья Алексей Александрович. – Оскорбляете саму себя.

– Я ничуть себя не оскорбляю. Вам нужны мои особенности, проявляющиеся рядом с установкой. – Я пожала плечами. – И в то же время я для обычной работы в конторе совсем не приспособлена. Была бы хоть поварихой, а то – музейный сотрудник. До сих пор не понимаю, как я тогда в коридоре сама себя не подстрелила, с моими-то «талантами». Гуманитарий на тропе войны, спасайся, кто может.

– Как обезьяна с гранатой, – рассмеялся Лаки. – Ты тогда это несколько раз повторила, хорошо, те дураки этого не услышали, а то бы поняли, что ты уже на пределе. Но кое-что ты все же умеешь, и в команде ты – совсем не лишняя, не прибедняйся. Ты умеешь работать с информацией, анализировать ее, тебя хотели к аналитикам перевести. Нам не только физики нужны, но и гуманитарии – у вас тоже есть чему поучиться.

– Инесса говорит примерно так же, – согласился Виктор Михайлович. – Команда на то и команда, что каждый дополняет других, а супермены нам не нужны. Все, приехали, дальше только пешком. Простите, но это зависит от… Сами увидите.

Мы вышли из машины. Сзади, на некотором отдалении от нас, возвышались жилые дома: уже не высокие, а этажа в три всего, но тоже многоквартирные – пестрые, с затейливыми балкончиками, эркерами и даже башенками, словно игрушечные. Впереди же… Я моргнула.

– Пойдем.

Виктор Михайлович шагнул на немного ушедшие в песок, но все же возвышавшиеся над ним бетонные плиты узкой дороги, с которых ветер смел молодой снежок, нагнав небольшие сугробы в канавы по обочинам. Над этой дорогой была перекинута обернутая желтой стеклотканью с торчащими кое-где клочками стекловаты арка теплотрассы, за ней шли постройки: два ряда балков и видневшийся за ними ряд бараков уходили влево, справа, параллельно дороге, тоже стоял то ли барак, то ли просто длинный дом – немного дальше, и небольшое бетонное здание клуба (об этом гласила вывеска) – ближе.

– Все это появилось в вечер первого нападения, – кивнул на постройки Виктор Михайлович. – Ната, вам помочь?

– Нет, спасибо.

Я, словно во сне, повернула за ним налево – в узкую, только одной машине проехать, улочку между балками. Она оказалась заметена снегом намного больше остальных – осевшими и почерневшими сугробами, которые только слегка припорошило сыпавшей с неба крупкой.

– Девочка была здесь? – Виктор Михайлович указал на один из двориков.

– Да, только я шла с той стороны. – Я, уже ожидавшая этого вопроса, кивнула на противоположный конец коротенькой улочки.

– Мы нашли их через несколько часов. Девочка тогда очень испугалась и пошла искать людей. Она помнила только, как упала и что ее мама и папа «уснули». Им повезло: гипотермия хоть и вызвала сильнейшую пневмонию и обморожение, все же замедлила обменные процессы, сохранив им жизнь. Сейчас взрослые пусть и в тяжелом состоянии, но уже идут на поправку. Оба помнят лишь то, что супруги и что у них есть дочь. Мы смогли по следам приблизительно рассчитать траекторию выстрелов: ваше присутствие несколько искривило пространство, очень незначительно, но этого хватило, чтобы они остались живы. Вы хотите осмотреть эти дома?

– Да. – Я, пошатываясь шатаясь от слабости и усиливающегося волнения, пошла вперед.

Один балок, второй, третий, перекресток, два перпендикулярных улочке ряда вагончиков[7], и первый из них – серовато-зеленый, с обитой рубероидом пристройкой. Я обошла его, поднялась на ступеньку низкого крыльца, потянула фанерную дверь, шагнула в полутемный тамбур. Еще одна дверь, слева, обитая белым дарнитом: зимой здесь всегда нужно утеплять жилье. Широкий порог с проходящими под ним трубами отопления и водопровода. Я перешагнула его, даже не задумываясь, какой длины делать шаг, а мои спутники споткнулись с непривычки. Крохотная прихожая, старая радиола на холодильнике, и тишина пустого, наполненного зимним холодом дома. Я повернула ручку радиолы, попыталась поправить проволочную самодельную антенну, но в динамиках стоял только треск: в этом мире использовались другие частоты. Снова невысокий порожек и крохотная комната-зал, в которой, казалось, было еще холоднее, чем на улице. Верно, в пустых домах всегда скапливается такой холод. Я подошла к окну и почему-то открыла фрамугу, автоматически накинув на вертушку защелки висевший на гвоздике шнурок, чтобы фрамуга, упав, не разбила нижнюю часть стекла; потом обернулась к спутникам, опершись на голый подоконник со следами от когда-то стоявших на нем горшков, и дернулась: мне показалось, что с окна на пол тяжело спрыгнул кот. Едва не упав от резкого движения, села на ледяной стул: за эту небольшую прогулку я совсем вымоталась. Лаки тоже тяжело опирался о косяк двери.

– Ната, вам плохо? – Ко мне сразу подскочил Алексей Александрович.

– Нет, просто устала от ходьбы. Все в порядке.

– Вы знаете, что это за место? – Виктор Михайлович смотрел на меня напряженно-выжидающе.

– Я жила здесь в детстве. – Я глянула на видневшуюся в соседней крохотной комнате самодельную детскую кровать. – Мы переехали отсюда, когда я еще училась в школе.

– Что? – Алексей Александрович резко обернулся, потом сообразил, что помощь требуется и столь же сильно уставшему Лаки. – Значит, во время действия установки к нам переносятся здания, связанные с жизнью параллельщиков? Виктор Михайлович, вы это предполагали и молчали все это время?! Я как лечащий врач…

– Я не знаю, что происходит! – Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить. – Этого вагончика давно нет, я же говорю – мы переехали, когда я еще в школе училась! Посмотрите сами: в шкафах должны быть книги, сотни книг! В два ряда, во всех шкафах. А на самом деле тут пусто. Здесь сохранилось только то, что было в первые годы или что я запомнила лучше всего, но не то, что существует и сейчас.

– Материализация воспоминаний. – Лаки, которого Алексей Александрович усадил на узкий диван, побледнел. – Дед иногда говорил об таком, но только как о маловероятной возможности.

– Павел Иванович тоже упоминал об этом, помнишь? – Я взглянула на друга. – Когда мы с картошки ехали. Что никто не знает, что такое мысль, воспоминание. Но… Неужели все, что было тогда, во время работы установки, – только мой бред?

– Не преувеличивайте свое значение, – усмехнулся Виктор Михайлович. – Отдохните, вот термос с кофе и пирожные, вы должны поесть. А потом я покажу еще кое-что, что должно убедить вас, Ната, в вашей невиновности.

Я пила обжигающий кофе, ела заварные пирожные с подмерзшим кремом и рассматривала крохотную комнату. Потом заметила взгляды Алексея Александровича и Виктора Михайловича и на меня волной нахлынуло раздражение:

– Не смотрите на меня с жалостью! Вы думаете, как здесь все убого, да? Особенно по сравнению с вашими домами! Как можно жить в таких условиях? А вы знаете, какие люди жили во всех этих домах? Они приехали строить новый город – молодые, веселые, образованные. Они знали, что проживут вот здесь всего несколько лет, а потом переедут в построенные для них заводом новые красивые дома. Для детей здесь устраивали такие утренники! Сами, без чьей-либо помощи. Они покупали книги, фильмы для диа- и кинопроекторов, у нас был даже телескоп! Все мои друзья знали, что такое звезды, видели лунные кратеры и серпик Венеры, – дошколята! Одна семья даже смогла привезти сюда пианино! У людей тогда было будущее, а это важнее огромных квартир. – Я невольно улыбнулась, вспомнив, как Фо, имевшая возможность купить в магазине косметики все, что понравится, просто любовалась на полки с пестрыми коробочками, наслаждаясь не обладанием, а именно возможностью обладания. Когда-то такими были мои родители и их друзья. – А потом это будущее у страны отняли! И все это умерло – поселок, да во многом и город. Тот город сейчас в два раза больше вашего, богатый и престижный. И ему плевать, что люди, его построившие, до сих пор живут в этих вот поселках! Почти полсотни лет живут, понимаете? Когда родилась я, бараки уже стояли, не эти, правда, а те, большие. Я выучилась, мы уехали из города, а бараки так и стоят, прогнившие насквозь. Вы, несмотря на нападения исконников, готовите экспедицию на Марс и учите специалистов для Лунного города, а у нас из космической станции сделали аттракцион для богачей, из заводов – барахолки!

Лаки, уже некоторое время как допивший кофе и теперь осматривавший комнаты, вдруг спросил из-за стенки:

– Со, это ты рисовала?

Я с трудом встала и подошла. На самодельном письменном столе (господи, он же был здесь всего год, потом мы купили нормальный, с ящиками) лежала стопка общих тетрадей в клеенчатых обложках. Забавно: выборочное восстановление каких-то предметов из прошлого, но по какому принципу? Кое-каких важных вещей здесь не было, а вот тетрадки сохранились. Лаки как раз открыл одну из них на смешной для взрослой меня схеме ракеты.

– Да, это во втором классе, Беляева и Лема начиталась. Странно, что это здесь…

– Не так уж и странно. – Виктор Михайлович подошел к нам, рефлекторно пригибая голову: потолок вагончика был немногим выше двух метров. – Уже давно заметили, что сохраняющиеся после нападений исконников постройки как-то связаны с параллельщиками, причем не напрямую – где находился, в том и перенесся, – а намного более сложным образом. Вы, Аркадий, об этих исследованиях не знаете, это работа психологов и историков, да и не афишируют такие вопросы. Ваш Павел Иванович прав: мы не знаем, что такое память человека. Сейчас все больше доказательств того, что у людей с развитой зрительной памятью есть некоторое влияние на окружающую действительность. Вы, наверное, слышали, что иногда люди с хорошим воображением могут внушать поддающимся такому воздействию индивидуумам что-то вроде галлюцинаций? Некоторые ученые думают, что мозг неосознанно делает «слепок» окружающей его реальности, сходный в чем-то с объемной фотографией. Искажения, разумеется, бывают очень сильными, но ведь они существуют даже на наиболее четких фотопластинках, не говоря уже о цифровой аппаратуре. Вопрос в том, почему под воздействием установок исконников эти «фотографии» материализуются? Это ведь не наши триды, или, как вы их, Ната, называете, 3D-принтеры. Откуда берется вещество для них, мы не знаем, но достоверно зафиксировано более десятка случаев такой материализации, причем первый – еще в Чикаго. Один из параллельщиков, пожилой уже мужчина, задолго до перемещения пострадал от радиационного облучения – у него были старые шрамы и неизлечимая уже лучевая болезнь. Его нашли недалеко от того места, где возник известный всем «оплавленный дом», к счастью, быстро исчезнувший. Но хватит об этом. Сейчас прошу вас, Ната, вот о чем: мы пройдем по этому поселку, как вы его называете, и вы посмотрите: есть ли различия с тем, что вы помните. А потом я покажу вам еще кое-что. Простите, Алексей, но лучше сделать это именно сегодня, потом я ваших пациентов целую неделю не буду трогать, обещаю!

Пока мы закрывали окно (с улицы, как это ни смешно, принесло немного тепла) и выходили из дома, Виктор Михайлович, поддерживая меня под локоть, тихо сказал:

– Вы, Ната, не правы, мы не думали ни смеяться над вами, ни жалеть вас. Я сам в детстве несколько лет жил в подобном поселке – тогда Эмтор только строился. Я знаю, что люди в таких поселках ничем не отличаются от жителей дворцов – ни образованием, ни характером: образованные люди и идиоты, как и подвижники, и подлецы, есть и там, и там, в поселках по-настоящему умных и добрых людей зачастую даже больше. Но сейчас у нас не так много времени, вам нельзя пропустить обед, иначе Алексей Александрович меня съест, а не он – так я сам, зная, сколько сил вам обоим стоит такая прогулка. Поэтому пойдемте, чтобы поскорее отделаться от обязательных дел.

Мы прошлись по поселку, и я заметила, что чем дальше от моего дома-вагончика, тем больше несоответствий – в числе домов, их внешнем виде. Сильнее всего отличались длинные дома.

– Погодите. – Я, рассмотрев их, остановилась. – Они иначе собраны, из щитов, а не из бруса, и у них только по одному крыльцу, с торца, а должно быть больше – у нас такие дома на шесть квартир были рассчитаны.

– Вот и первое различие, – кивнул получивший подтверждение своим предположениям Виктор Михайлович. – В вашем поселке стояли именно жилые дома, а здесь – что-то вроде контор со сквозным коридором и кабинетами по его сторонам. Мы думаем, что это уже влияние кого-то из попавших к нам в результате сдвига пространства людей. Жаль, сами они ничего не помнят. Но и это не самое интересное.

Мы прошли вдоль крайнего дома, завернули за угол, и Лаки, шедший впереди меня, едва не споткнулся от неожиданности, да и я еле устояла на и так еще слабых ногах. За рядом построек, заменивших бараки поселка, перпендикулярно к ним, словно спинка расчески по отношению к зубьям, стояло деревянное здание, но не барак или модульное общежитие, а потемневший от времени, со следами серой краски, дом с мезонином. Настоящая старинная усадьба с уже ободранными, но по лету, видимо, ухоженными клумбами по бокам вынесенного вперед крыльца.

– Вы когда-нибудь видели такой дом? – спросил меня Виктор Михайлович, поднимаясь по ступенькам к разбухшей от сырости двери.

– Никогда.

Я остановилась, не решаясь подняться на крыльцо. Лаки, тоже замедливший шаг, все же подтолкнул меня вперед:

– Ты что, боишься? Тогда пошли вместе, самому как-то неуютно.

Это была почти классическая небогатая дворянская усадьба. В центре – прихожая-сени, делившая ее поперек лестница наверх и видневшийся за ней черный ход. Слева – небольшая анфилада из четырех комнат, заставленных тяжеловесной мебелью, с порыжевшими от времени салфеточками-накомодниками, всякими безделушками на этажерочках и чуть отсыревшими стопками старинных журналов. Только последняя комната оказалась не кабинетом, из которого можно попасть в парадный зал, а длинной, шедшей вдоль торцевой стены дома, «картинной галереей», за которой виднелись еще две комнаты с окнами, выходящими в… Так и хочется сказать «в сад», но теперь окна выходили на молодую кедровую рощу.

– Я читала, что здесь еще должен быть зал, – вслух удивилась я.

– Идемте.

Виктор Михайлович вернулся в прихожую с лестницей, открыв дверь тоже слева от входа, но ближе к лестнице. За ней оказалось довольно просторное пустое помещение с зеркалами и идущими вдоль стен балетными станками, сильно контрастировавшее с «мещанской» обстановкой остальных комнат.

– Вы уверены, что не видели этот дом? – повторил вопрос Виктор Михайлович.

– Нет. – Я была в этом твердо уверена. Это был не музей, здесь явно еще совсем недавно жили люди, но кто?

– Пойдемте на ту половину, – позвал нас Алексей Александрович.

Я остановилась посреди прихожей.

– Нет, туда я не пойду.

– Что случилось? – Врач ничего не понял.

– Я не знаю, что это за дом, но туда точно не пойду. Если не ошибаюсь, в той половине должны быть кухня и людская?

– Там на самом деле хозяйственные помещения, – кивнул Виктор Михайлович. – А вы, Аркадий, посмотрите?

– Тоже не хочу. – Лаки замялся, как и большинство мужчин, не желая показывать свою боязнь. – Я никогда в таких домах не бывал, но заходить на ту половину почему-то не тянет.

– Тогда пойдемте к машине, – согласно кивнул Виктор Михайлович, и попросил врача: – Алексей Александрович, помогите Нате, а я помогу Аркадию: они оба уже выбились из сил. Аркадий, не возражайте против правды.

– Да, разумеется.

Врач помог мне спуститься с высокого усадебного крыльца и подстраховывал, пока мы шли несколько сот метров до машины. Садясь в нее, я оглянулась. Впереди радовали глаз яркие краски «сказочных теремков» нового квартала, сзади темнели невысокие постройки поселка, но обе картины были для меня привычны и уютны.

Пока мы ехали обратно к больнице (ну и что, что психдиспансер, зато никто не помешает набраться сил, да и отделение наверняка для очень уважаемых людей, по обстановке видно), Виктор Михайлович объяснял:

– Мы привозили в поселок уже нескольких параллельщиков из новичков – до этого у нас никого из подобных вам не было; при этом они, насколько можно судить по анализу ДНК, принадлежат разным расам, а двое – даже культурам, потому что пока не знают ни одного из имеющихся в нашей фонотеке языков, нам приходится общаться с ними знаками. Так вот, все они отлично чувствуют себя в левой, жилой половине дома и в мезонине – вы туда из-за слабости подняться пока не можете. Но никто не согласился пройти на правую, хозяйственную сторону дома. У всех вас, как у животных, повышенная чувствительность к некоторым видам физического воздействия – электроизлучению, ультра- и инфразвукам, возникающим рядом с зоной трансформирующегося или недавно перенесшего сдвиг пространства, последнее мы называем «памятью пространства». Вы, Ната, именно благодаря этому смогли несколько раз пройти по городу во время работы установки, да и вы, Аркадий…

– Зовите меня Лаки, это мне привычнее.

– Хорошо. Так вот, и вы тоже, насколько мы можем понять из вашего дела, хорошо ориентируетесь в пространстве во время работы установки. Этим отличаются все параллельщики, о которых нам известно. А в том доме такие изменения намного сильнее, чем обычно, их хорошо фиксирует даже наша переносная аппаратура.

– Почему возмущение там сильнее? – сразу же заинтересовался Лаки.

– Во-первых, при возникновении в нашем мире то крыло дома оказалось в точке пересечения границ блокады, что, как вы понимаете, сильно влияет на пространство.

– У нас такое влияние не зафиксировано, я же устанавливал датчики именно в зоне пересечения…

– У вас это влияние компенсировалось колебаниями, создававшимися начинавшей работать установкой, у нас же они не только не ослаблялись, а, наоборот, усиливались. Потом, когда вы отключили установку и были выброшены сюда – мы нашли вас именно рядом с этим домом, – возмущение пространства тем более усилилось. В результате в одном из помещений правого крыла оказалось «вмонтировано» другое, использовавшееся до этого как… – Виктор Михайлович постарался подобрать нейтральные слова. – В общем, вы ведь знаете о крепостном праве, со всеми этими наказаниями за малейшую провинность, порками до смерти?

– Конечно. – Мы с Лаки кивнули.

– Девичья из подобного, отсталого по хронологической шкале, мира, как мушка в янтаре, оказалась впаяна в бывшую людскую этого дома – они почти полностью сходны по размерам, только окна в стены выходят. В ней мы нашли совсем молоденькую вышивальщицу, прикованную колодкой к скамье, чтобы она не могла встать с рабочего места. В этом случае мы даже порадовались, что девушка потеряла память. Может, это и суеверие, но я уверен, что место человеческих страданий, по крайней мере, недавних, влияет и на незнакомых с этими событиями людей.

– Особенно когда есть неопровержимые доказательства влияния воспоминаний на материю, – хмыкнул с переднего сиденья Алексей Александрович. – Тут уж пространство точно запомнило очень многое.

– Верно. Поэтому параллельщики не хотят приближаться к тому помещению. В одной точке собралось столько всего! Подобное мы встречаем впервые. Но это не все, что я хотел сказать. – Виктор Михайлович несколько сменил тон разговора. – Я уже говорил, что незадолго до появления «тени» в нашем городе стали готовить площадку для строительства комплекса конторы. Эта площадка находилась как раз в том самом месте, где теперь поселок, и в центре образованного подзонами треугольника. Возможно, именно из-за такого наложения и возникли эти постройки. В вашем городе при схлопывании границ подзон были разрушения и исчезли некоторые фрагменты зданий, хотя то, где находилась установка, совершенно не пострадало. У вас воздействие усиливалось от центра к краям, у нас – от краев к точке пересечения подзон. Но, простите, отвлекся. Поселок, как вы видели, словно недавно построен, только ваш край, Ната, более… обжитой и расположен очень удачно – на окраине города, но добраться от него в центр легко, особенно если проложить к нему зимник[8]с главной улицы. Здания есть, система отопления тоже, подключить ее к теплоцентрали легко, сделать новую проводку – в домах она слишком ненадежная, – тоже дело нескольких дней. Ната, вы лучше знаете особенности этих зданий, даже с учетом всех изменений, как думаете, подойдут ли они для нужд конторы и под жилье для сотрудников? Сразу и пространственные аномалии изучать можно.

– Дома вполне подойдут, только вот канализация… – Я запнулась. – Ее в поселке никогда не было.

– Я об этой проблеме знаю, ее уже решают.

– А что будет с тем домом? – поинтересовался Лаки.

– Думаем. Отопления там нет, только печное. Пока ничего трогать не будем, надо исследовать здание, там посмотрим. Сейчас хочу поблагодарить вас за помощь, отдыхайте и лечитесь. Завтра, если все будет, как задумали, мы организуем вам сеанс связи с друзьями.

Мы вышли из машины и направились к небольшому – это было очень хорошо заметно со стороны – флигелю, соединенному с основным больничным корпусом перемычкой-коридором.

– На родине меня после рассказа о сегодняшнем дне запихнули бы в психушку по-настоящему, – улыбнулась я.

– Думаю, у нас бы даже лет десять назад – тоже, – рассмеялся Лаки и оперся на обледеневшую под перешедшим в дождь снегом стену флигеля. – Все, ходить сегодня я уже не смогу.

– Не только ходить. – Алексей Александрович торопливо нажимал кнопку вызова санитарки. – Думаю, вам и в холле делать нечего. Пообедаете, и лежать!

* * *

– Как вы там устроились?

Вся команда собралась перед камерой, чтобы мы видели: все целы и уже почти здоровы. Хаук выглядел еще несколько бледным, с непривычной короткой стрижкой, и на рыжей, цвета темной медной проволоки, макушке хорошо выделялся только что зарубцевавшийся шрам. Поп демонстративно закатал оба рукава, показывая, что его ранение было пустяковым и тоже давно зажило. Лот и Сол, наоборот, стояли несколько в стороне, пока Фо с Кью не вытолкнули обоих вперед. Кью намеренно полусердито-полушутливо проворчала:

– Полюбуйся, Со, куда ты моего мужа втравила! Как мне теперь быть? Был красавец мужчина, а тут… – Над бровью Лота шла тонкая полоска с точками швов.

Он столь же шутливо проворчал:

– Из-за одного пореза эта кудрявица мне такой скандал дома закатила! Вон Солу вообще ногу прострелили, так за ним девчонки еще больше бегать стали. А ты! Пригрел на груди змею.

– За Солом они бегают, потому что теперь он от них убежать не может, – хохотнул Хаук.

– За Со тоже бегать будут, как только она из больницы выйдет. Глазищи – на пол-лица! И куда это мы с тобой, брат, смотрели? – Единственный не пострадавший из парней, Пол, пихнул друга локтем. – Со, иди в фотомодели!

– Я что, похожа на идиотку? – Я сидела в кресле (после вчерашней поездки в город мы чувствовали себя не очень хорошо, поэтому врачи настояли, чтобы мы снова на некоторое время воспользовались этими каталками) и доедала кусок торта. Меня от него уже мутило, но Назиля пригрозила, что свяжет и накормит силком, так что лучше было бороться с тортом своими силами.

– Почему? – удивился Сол. – Ты себя со стороны видела? Это же мечта манекенщицы! За тобой все парни бегать будут.

– Я думала, вы не собаки и кости не любите, – отшутилась я. – У меня сейчас даже не суповой набор, если только на холодец, да и то варить долго придется.

– Сколько весишь? – Фо спросила очень серьезно.

– Тридцать восемь, нужно как минимум двадцать кило набрать. Лаки еще хуже – ему приказали на тридцать поправиться.

– Да, друг. – Хаук перевел взгляд на сидевшего по другую сторону от столика Лаки. – Сейчас ты выглядишь моложе, чем когда мы с тобой познакомились. Но хоть выжил! Еще раз попробуешь такое провернуть – собственноручно пристрелю, из твоего пистолета! Он пока у меня хранится, в сейфе, приедешь – отдам. Со, мое предупреждение и тебя касается.

– Не успеешь, – впервые за все время разговора подал голос Поп. – Потому что ее я придушу собственными руками. Ты идиотка! Куда одна полезла?! Без оружия! Хотя это, наоборот, хорошо, иначе бы ты там… Знаю я твои способности к стрельбе. Лаки, как ты додумался ей пистолет отдать?

– Другого выхода не было. – Лаки наконец справился со своим куском торта и облегченно запил его чаем. – Или ты предпочел бы, чтобы она с электричеством и жидким азотом возилась?

Поп, не выдержав, закатил глаза:

– Ну почему у всех друзья как друзья, а у меня – параллельщики долбанутые?!

– Ладно, рассказывайте, что вообще было? – Лаки перехватил инициативу в разговоре, позволив мне спокойно доесть этот клятый торт. Лучше бы сушек дали.

– А что рассказывать? – пожал плечами Поп. – Когда эта… чудачка пошла к тебе, мы только-только рации настроили. Хотели, чтобы они с Лотом и Хауком обратно ехали и привезли подмогу – дорога-то уже была более-менее знакома. Пришлось все планы менять, только что передали нашим, где мы да что происходит. Андрей Иванович приказал караулить выходы, чтобы, если поле исчезнет, успеть задержать этих сволочей. Ну мы и сидели, ждали. Потом свет потух, а вскоре и поле исчезло, да и… В общем, впервые мы такое видели, и очень надеюсь, больше не увидим – как границы зон схлопываются. Несколько минут, а шоу на всю жизнь запомнилось, благо само здание не пострадало. Зато вокруг! Ну а как все чуть успокоилось, эти гаврики сверху и ломанулись, благо у лестницы площадка что с нашей стороны, что сверху хорошо простреливается. У них тоже пистолеты были, и запасных магазинов дополна. Как они вас не ухлопали, не понимаю. Нет, понимаю – в установку палить не хотели, она на линии огня ведь, не рассчитали они немного. Ну вот мы с ними перестреливались, пока патроны не закончились, хорошо, у них немного раньше. А там уж и до драки дело дошло, хор-рошей такой. Знаете, ребята, эти два «близнеца» не только анализировать умеют.

Пол с Солом довольно хмыкнули.

– Ну вот, – продолжал Поп, – наши как раз в нужный момент подъехали. Вы бы видели, как там Мара молнии метала!

– Мара? – Мы с Лаки спросили это одновременно.

– Ну да, – кивнул уже Хаук. – Они с Андреем Ивановичем на пару командовали. Военные-то до нас добраться быстро не могли из-за сдвигов пространства. Ну Мара и поехала – она ведь на Урале дважды в блокаде побывала, во время войны, и знает что к чему, особенно когда цель поездки известна. И Андрей Иванович со своими, конечно. Приехали вовремя, гавриков тех упаковали – они и не возникали уже, против двадцати-то человек. Ну а мы с парнями наверх кинулись, чтобы хоть успеть с вами попрощаться. А вас нет, нигде. Мы тех придурков трясти стали, они сами не понимали, что произошло, уч-ченые недоделанные. Говорили, что впервые эту схему применили, что-то там у них по расчетам выходило особое, а получилось, что получилось. В общем, когда эта установка вразнос пошла, они хотели сунуться, наладить – видели, что вы уже в отключке. Но тут возникла волна смещения пространства, и вас, как они сказали, «смыло». Не знаю, что это значит, будем разбираться. Но когда примерно через час из Сибири пришел запрос, мы только рты пораскрывали: та самая телепортация в пределах одного пространства! Ладно, об этом потом, а то тема такая: начну говорить – не остановишь.

– А почему они по черной лестнице не пошли, когда поле исчезло? – Я, наконец домучила торт.

– А ты не поняла? – Они все смотрели удивленно.

– Что? – Я на самом деле ничего не понимала.

– Да та лестница была дважды заблокирована! – почти крикнул Хаук. – Внизу – тем полем, а наверху – угол здания как раз на пересечение линий блокады попал! Оказывается, это слабое место, и вы, параллельщики, можете его пройти. Да тут работы на десять Нобелевок! Скажите спасибо, что журналисты об этом не знают, а когда блокада исчезнет, уже другие новости будут, а то бы! Те сволочи не могли на ту лестницу попасть, и знали это с самого начала, еще когда установку подключали. А вы, идиоты жертвенные, прошли! Хоть один талант у тебя, болван ты удачливый, обнаружился.

– Ну не скажи, я и инженер все же неплохой…

– Инженеров и так дополна, о библиотекарях уж и не говорю, а вот действовать во время нападения вы умеете, чутье у вас, как у животных, просыпается.

– Нам об этом вчера говорили, – кивнул Лаки. – Но я не понял: поле-то исчезло, и они могли по той лестнице идти.

– Ты тот выход видел? – Поп ухмыльнулся. – Там их перестрелять – раз плюнуть. А вот на главной лестнице у нас положение одинаковое получалось, кто кого. К тому же после исчезновения внутренних границ блокады на той лестнице такой бардак был! Ее же лет десять как всяким барахлом завалили, и оно все попа舕дало, так что черт ногу сломит. Ох, сейчас пожарные хозяев здания трясут!

– Поговорили? А теперь и нам слово дайте! – Фо оттолкнула Попа. – Так, болезные, давайте отчет. Мне тут, конечно, говорят кое-что, все же я теперь ответственное лицо, но хочу услышать лично от вас: как себя чувствуете?

– Настроение бодрое, – улыбнулся Лаки. – Ну что за вопросы, а? Сама ведь понимаешь, что после такого танцевать не особо хочется.

– Понимаю, – кивнула она со снисходительной улыбкой. – Со, говори ты, все равно от мужчин толку только с детектором лжи добиться можно, да и то под вопросом, так хорохорятся.

Я вкратце объяснила, что все, в основном, нормально, только почему-то голод странный: только когда есть начинаем, но тогда уже хоть помирай.

– Видели мы твой голод, на торт смотрела как на живую жабу, – подал голос Сол. – Мне бы такую «жабку» сейчас…

– Меня от сладкого мутит уже, а вот суп, второе – тогда не есть, даже не жрать, а… жрать в квадрате хочу. И у этого героя то же самое, – объяснила я. – Врачи говорят, что все нормально, но… А перетерпишь минут пять, и есть совсем не хочется.

– Это у вас последствия нервного потрясения, – кивнула Фо. – Вы ведь тогда, около установки, сдерживали себя в еде? Вы должны были за это время содержимое не одного, а двух рюкзаков «уговорить», а вы и один не ополовинили…

– Заняты были, знаешь ли, – буркнул Лаки.

– Вот именно! Вы себя контролировали так, что это дает о себе знать и сейчас. Когда еды рядом нет, организм ее не требует, а вот когда есть начинаете, он о своих потребностях вам напоминает, и все «хорошее» припоминает. Это пройдет со временем. Ну а настроение как?

– Я же говорю, отличное! – Лаки опередил меня. – Оба веселы, читаем, фильмы смотрим, даже новости иногда. О Лунной станции и экспедиции на Марс слышали, Ната вон расстроилась, что у нее на родине такого нет. И «Люди как боги» нам показывают.

– Что?! – Хаук с Полом, ярые любители советской фантастики (остальные парни, да и Фо с Кью предпочитали другие жанры) подскочили к камере. – Серьезно? Предпоказ? И как?!

– Отлично! – улыбнулся Лаки. – И Со под впечатлением. Особенно хорошо у нас фильм после поселка пошел.

– Какого поселка? – Наши не поняли.

Мы с Лаки переглянулись: с нас никаких обещаний никто не брал, значит, можно рассказать нашим. Ребята сначала слушали молча, потом Хаук и оба аналитика схватились за блокноты и физик обалдело выдохнул:

– Вот это да! Павел Иванович будет так доволен, что сразу выздоровеет! Это же надо – материализация воспоминаний!

– Со, значит, ты не зря тогда девочку оставила, – напомнила о себе молчаливая Кью. – Если бы ты не ушла от нее, то, возможно, она бы со всем этим окружением здесь осталась, и тогда врачи к ее родителям не успели бы. Мы только через сутки после вашего исчезновения до дач добрались, до этого и так завал со всеми проблемами был.

– А как там сейчас? – Лаки чувствовал себя немного виноватым из-за того, что оставил дачу Хаука без присмотра. – И что с Павлом Ивановичем? Он же вроде уже хорошо себя чувствовал.

– Хорошо… пока вторая установка не заработала, и все вы не ринулись черт знает куда, – прервала его Фо. – А как Со с Лотом уехали, он совсем слег, чуть инфаркт не словил. Он же тебя, Лаки, за внука своего считает, в память о твоем деде. И тебя, Со, полюбил. У нас теперь много изменений. Мара тоже в больницу слегла, ей старые подвиги о себе хорошо напомнили, чуть рана не открылась. Андрей Иванович несколько дней почти не спал, своими командовал, пока мародеров по соседним кварталам отлавливали. Повезло, что ни у кого из этих гавриков огнестрельного оружия не было – крысы, они и есть крысы, шума не любят. Правда, говорят, на дачах стрельбу слышали, но пока не выяснили, что и как. Ну а Андрей Иванович набегался до невозможности, так что теперь тоже на больничном, хотя и приходит каждый день. Отговаривается тем, что мне как врачу больше верит. ДимНика уволили с треском! Мара еще тогда на него жалобу накатала, что он всю работу на нас свалил и на добровольцев, а сам даже пяти минут с пациентами не работал, ну и еще много чего всплыло. Его быстро убрали – в такой-то ситуации не до сантиментов, тем более когда сведения подтвердились. Пока я его обязанности исполняю, и мне это даже легче: гавкаться из-за каждой мелочи не нужно. Вон Кью мне помогает, она ведь и медсестра, не только буфетчица.

– Да говори уж прямо, – фыркнул Пол. – Все и так уже знают, что она психолог, ДимНик перед увольнением постарался, думал, ей верить перестанут, но получилось наоборот. А на дачах сейчас все спокойно, и те улицы на пустыре, о которых вы говорили, исчезли. Со, ты правда в таком месте жила?

– Нет. – Я поежилась, вспомнив те нереальные улочки под громадной луной. – Хотя бараки в том городе были на самом деле… запоминающиеся. Видать, это и повлияло. Но вот кому такая луна привиделась?

– Астроному-любителю, – рассмеялся Пол. – И теперь нужно понять, кто из новеньких параллельщиков им является.

– Ну все, ребята, время выходит. – Хаук взглянул в сторону от камеры. – Через несколько дней опять свяжемся. Лечитесь. И… Лаки, Со, вы не представляете, как все мы рады, что вы выкарабкались!

– Погодите, сейчас. – Кью придвинулась к камере. – Со, ты прости меня. Знаешь, за что.

– Не за что, – улыбнулась я. – Береги этого рыцаря в ботинках, он отличный водитель! И шрам ему очень идет.

– Утешила! – рассмеялась она, и экран потух.

– О чем она говорила? – не понял Лаки. – Или это не мужское дело?

– Именно так. – Я вздохнула, потянувшись за чайником. – Еще налить? А то мне кажется, что я скоро сахарной глазурью покроюсь, нужно хоть горло от этой дряни промыть.

– Давай я налью, у тебя еще руки слабые. – Он, объехав столик, налил нам обоим чай. – Сам уже на сладкое смотреть не могу, каждый день по куску торта.

– Еще три дня так питаться, потом обещают на нормальную диету перевести. – Я отпила божественно вкусного несладкого чая.

– Обещаю, тогда я больше торта в рот не возьму! – Он брезгливо отодвинул блюдце с разводами крема.

* * *

Мы провели в больнице еще пять дней, смотря фильмы, читая и обсуждая, что делать дальше. Из города во время блокады, понятное дело, не выбраться, значит, нужно привыкать к местной жизни. А это, учитывая обстоятельства, было сложно. Взять хотя бы погоду: в нашем городе отопление еще даже не включали, а здесь оно работало, как нам сказала Назиля, уже с конца августа. Ну а если на улице так холодно, нужна и одежда, и изменение привычек. Но это вообще-то мелочи, а вот понять, где жить и чем заниматься – намного сложнее.

На пятый день после нашей поездки в поселок к нам пришли Виктор Михайлович и Алексей Александрович.

– Простите за вторжение, но Алексей Александрович уверяет, что вы уже достаточно окрепли, чтобы выписаться отсюда, а значит, пришло время решать вопрос с работой и жильем. С вами, Ар… Лаки, легче, у вас востребованная профессия. Однако у нас пока мало работы, точнее ее-то много, но оборудования не хватает, оно не очень новое, и чувствительность у него слабая. Никто не ожидал, что на нас попадет «тень», филиал расширяли «на всякий случай». Да и ребят в техническом отделе довольно много, все занято, и мы можем взять вас только на полставки, в виде исключения: это будет зачтено как временный перевод по обмену опытом. С вами, Ната, сложнее. У нас есть для вас предложение, но, боюсь, вы откажетесь.

– У меня не такое положение, чтобы особо выбирать. – Я пожала плечами.

– И все же. – Виктор Михайлович помолчал, глядя на нас. – Знаете, а за эти дни вы довольно сильно изменились, оба.

– Возможно. – Я снова пожала плечами. – Зеркал здесь нет, так что сами мы судить не можем, а изменения друг в друге не замечаем, как вы понимаете.

– Вы правы, но все же они очень заметны. Вы полностью восстановились морально, да и физически окрепли, хотя до нормы, как я понимаю, вам еще далеко. Но вернемся к разговору о работе. Это предложение сделала наш психолог, Инесса, вы ее ведь знаете? Вы видели тот старый дом? Мы его, конечно, осмотрели, но поверхностно – у нас сейчас и так огромный объем работы.

– И? – Я насторожилась.

– Вы знаете, как работать с историческими материалами, а их там очень много. Кроме того, нужно ведь составить описи, оформить документы, что-то еще – я в этих делах не разбираюсь. Приглашать людей со стороны мы не хотим, поэтому предлагаем вам работу по предварительной инвентаризации предметов в левой половине дома. В правой после наладки оборудования будут работать наши физики и аналитики, и если вы, Лаки, согласитесь… У вас больше опыта, чем у наших людей. Кроме того вас, Ната, хотят привлечь к работе с параллельщиками. Они, конечно, ничего не помнят, но, возможно, вам удастся заметить какие-то ускользнувшие от нас особенности – в поведении, разговоре. Вы ведь сами по себе уникальны: параллельщица с сохранившейся памятью, подходящим для такой работы образованием. Но я понимаю, что тот дом…

– Дом мне нравится. – Я подошла к окну, за которым, как мы теперь знали, находилась, незаметная изнутри, но прочная решетка – психдиспансер все-таки. – Если я смогу там работать, то буду, но пока обещать не могу. С людьми буду работать в любом случае – им нужна помощь, и намного больше, чем недавно требовалась мне. Особенно той девушке.

История прикованной к пяльцам вышивальщицы не давала мне покоя.

– Хорошо, эта проблема решена. – Виктор Михайлович деловито хлопнул ладонями по коленям. – Теперь второй вопрос: где вам жить? Наш филиал сформирован совсем недавно, сотрудники до этого работали в разных организациях, потом, когда создали отделение, нам временно выделили помещение, но оно не приспособлено, оборудование толком не разместить, да и расположено оно очень неудобно, в промзоне. Сотрудники туда добираются через полгорода, что по зиме да при комендантском часе вообще никуда не годится. Я уже затрагивал в разговоре с вами эту тему, потом обсудил ее с коллегами и руководством в Москве. Постройки в поселке более пригодны для наших нужд, чем то помещение, которое мы занимаем сейчас, единственный минус – в основном они деревянные. Но пока это не так важно, как начало полноценной работы, да и изучение последствий сдвига пространства на «натуре» дает огромное преимущество. Мы уже начали осваивать эти здания.

– Это ясно, но вы говорили о жилье, – напомнил Лаки, уже понявший, что столь деловито выглядевший Виктор Михайлович любит поговорить на отвлеченные темы.

– Да, конечно. Там, не считая вагончиков, пятнадцать новых, вполне пригодных для жизни небольшой семьи или двух-трех человек, коттеджей, которые вы, Ната, почему-то называете балками. У нас коллектив молодой и в основном не обремененный большими семьями, так что многие решили переехать в поселок. Если вы согласитесь?..

Лаки взглядом сказал, что предоставляет мне право выбора, хотя сам совсем не против такого варианта. Я обернулась к Виктору Михайловичу:

– Если это возможно, я хотела бы жить в том вагончике. Знаю, что это сложно, его нужно переделывать… Но сейчас там вполне хватит утеплить тамбур и поставить в кладовку душевую кабину. Когда я была маленькой, мы о таком думали, но тогда это было невозможно, а здесь…

– Только душ? – Виктор Михайлович удивился. – Мы сейчас в необычном положении, и, при введении жестких норм на продукты, имеем почти неограниченные возможности по обустройству жилья для сотрудников – мебель, бытовая техника нам доступнее, чем обычно. В блокадном городе это практически не раскупается, люди откладывают ремонт на более подходящее время, поэтому магазины отдают нам все практически по себестоимости, только бы не занимать склады. Но почему именно этот… вагончик? Он же не так удобен, как коттедж.

– Он – ее дом, – со странной интонацией перебил Виктора Михайловича Лаки. – И он вполне подходит для нормальной жизни. Со, понимаю, что это нахальство, но, если возможно, я бы хотел быть твоим соседом. Все равно придется жить на подселении, а так хоть со знакомым, проверенным человеком. Там ведь три комнаты?

Я была совсем не против, к тому же жить вдвоем экономнее – меньше возни с готовкой.

– Об этом вам беспокоиться не придется, – перебил меня Виктор Михайлович. – В городе действует чрезвычайное положение, люди, по возможности, прикреплены к столовым. Конечно, часть продуктов они получают на руки, но, в основном, все теперь переходят на общественное питание. У нас и так нехватка многих видов овощей и особенно фруктов, только ягоды собрали много.

– Почему нехватка овощей? – не понял Лаки.

– Климат не позволяет выращивать в открытом грунте что-то, кроме картошки с морковью и капусты, – впервые вступил в разговор Алексей Александрович. – А теплицы не могут обеспечить нас всем необходимым, в них, в основном, зелень и огурцы выращивают. У нас, к сожалению, не Центральная Россия.

– Понятно. – Лаки, извиняясь за несколько резкий тон, улыбнулся.

– Ну вот, все решили. – Виктор Михайлович встал. – Алексей Александрович, вы когда собираетесь их выписывать?

– Послезавтра. – Врач тоже встал. – Но им еще долго будет необходимо усиленное питание. Да и… как их в таком виде воспримут остальные? Они же с виду почти подростки.

– В конторе об особенностях параллельщиков знают, а с остальными, думаю, особо тесных контактов не будет, работы у нас и так слишком много. – Виктор Михайлович ободряюще улыбнулся нам. – Не волнуйтесь, наши ребята умеют и дружить, и работать.

– Что ты обо всем этом думаешь? – Лаки доедал картошку с консервированной горбушей – нас, как и весь город, перевели на консервы.

Я задумчиво покрутила в пальцах вилку:

– Надо привыкать, а что еще делать? Не знаю, смогу ли я работать… Ни знаний, ни опыта толком нет.

– Справишься. Значит, не против моего соседства? – Он выжидательно посмотрел на меня. – Или это тебя смущает?

– Что? Тебя я отлично знаю, а если подселят какую-нибудь… – Я не договорила, он и так понял.

* * *

– Я рада, что здесь появились новые люди! – Мария, застрявшая в Эмторе командированная из Москвы психолог, просто лучилась счастьем. – Вы ведь Ната? Та самая параллельщица с сохранившейся памятью? Тоже будете жить в этом жутком поселке? А с кем? Говорят, можно выбирать соседа. Может быть?..

– У меня уже есть сосед. – Я сделала вежливую улыбку. – Мы с Лаки давно работаем вместе, и…

– Да, понимаю. – Она несколько двусмысленно улыбнулась, из-за чего я почувствовала себя очень неудобно. Что она подумала-то?

Беседа эта происходила в небольшой приемной перед кабинетом Виктора Михайловича – пока что не в поселке, а в том самом приспособленном помещении. Лаки получал временные документы, я же ждала своей очереди и вынужденно поддерживала разговор с москвичкой – женщиной лет тридцати пяти, с довольно заурядной внешностью, маскировавшейся хорошей дорогой одеждой и косметикой и особым, трудноуловимым выражением лица, вроде бы доброжелательного, но с едва заметным оттенком превосходства. Мария сразу же, будто ненароком, упомянула, что родилась в семье потомков дворян и профессуры, еще с восемнадцатого века связанной с Московским университетом. Она поехала в командировку по настоянию руководителя научного отдела, но неожиданно «застряла в этом городишке» и «вынуждена жить в приспособленном помещении, испытывать ограничения в самом необходимом, а самое главное – в общении с образованными людьми». Она, конечно, «ценит и уважает всех людей», но «какое образование и тем более воспитание могли получить жители окраин рабочего городка, выросшие без понимания настоящей культуры»?

– Многие и по-русски плохо говорят. – Мария немного насмешливо указала на видневшихся сквозь приоткрытую дверь парней – то ли татар, то ли башкир, я пока не могла рассмотреть.

– Ну почему плохо? – Я скопировала улыбку москвички. – Да, есть некоторые особенности, но не больше чем диалекты в Центральной России. А татарский язык очень красивый, особенно женские имена.

– Не знаю. – Она замолчала, поджав губы, но почти сразу же заговорила вновь, переводя разговор на обсуждение нового места жительства. – Говорят, этот поселок – совершенная дыра, одни развалюхи. Я там еще не была, работала с параллельщиками, но вот придется переезжать. Почему нельзя остаться в гостинице, не понимаю.

– Наверное, потому что удобнее собрать всех специалистов в одном месте, а не возить их на вахтовом автобусе, – объяснила я. – Зимой здесь бывают довольно серьезные морозы, и автобус может сломаться. Стоять на остановке в семь утра, когда мороз под минус пятьдесят, да с ветерком – не самое приятное ощущение.

– Меня этим уже пугали, – кивнула она. – Но ведь есть актированные дни, как в школе. Разве не так?

– Только чтобы не угробить технику, люди к морозам привыкают быстрее. – Я встала, увидев, что Лаки вышел из кабинета. – Простите, моя очередь.

Вскоре я получила на руки справку о временной прописке, «корочку» сотрудника местного отделения конторы и служебный телефон с подключенным банковским счетом, и мы поехали в поселок. Мария ехала с нами, с неудовольствием глядя сначала на мелькавшие за окном цеха разных предприятий (для меня они, наоборот, были приятным зрелищем, потому что работали все, нигде не виднелось ни запустения, ни переделанных в оптовые магазины и крытые рынки зданий), потом на бело-голубые и желто-оранжевые дома. Не привычные уже мне «свечки», а такие же, как у меня на родине, девяти- и шестнадцатиэтажки. Потом замелькали «теремки» трехэтажек, и микроавтобус остановился у арки теплотрассы.

– Дальше лучше пешком, а то там грузовики с мебелью, можем не разъехаться. – Игорь Николаевич, руководивший обслуживающим отделом, широким шагом пошел по давно просохшим плитам: в город на время вернулась солнечная и довольно теплая погода, и снег стаял даже здесь, где совсем недавно возвышались наметенные в ином мире сугробы.

В поселке на самом деле стояли несколько грузовиков, привезших офисную мебель, какое-то оборудование, а то и вещи сотрудников. Мы обошли одну машину, прошли к балкам-коттеджам, и Игорь Николаевич предложил старавшейся скрыть свое недовольство Марии выбрать из оставшихся четырех домов – остальные уже были заняты. Она сразу же указала на крайний в ряду коттедж, посчитав, наверное, что он, расположенный ближе всего к выезду из поселка и к не до конца еще оборудованной столовой, будет самым удобным. А вот я бы его не выбрала: в Сибири, в отличие от Центральной России, теплотрассы в частном секторе обычно проходят над землей из-за слишком сильного промерзания и подвижек грунта, вот и в поселке они шли на невысоких стойках и имели неприятное свойство слегка вибрировать при проезде машины, к тому же подводку труб к дому сделали неудачно, так что коттедж у Марии должен был иногда довольно заметно трястись. Но уж если она захотела, то чего лезть с советами? Мы же пошли дальше.

– Вот ваш дом. – Игорь Николаевич подошел к вагончику. – С канализацией мы немного покумекали, так что болото не загадим, но лить воду все же прошу поосторожнее, а то по весне поселок и поплыть может. Как блокада исчезнет, здесь все придется перестраивать, но эту зиму жить будет нормально. Вчера наши ребята уже кое-что у вас сделали: обшили изнутри тамбур, вывели трубы канализации. Сегодня привезут мебель, плиту, сантехнику, что успеют – установят, а нет – еще два выходных впереди. Если потребуется что-то еще – пишите заявку, рассмотрим, но обещать всего не могу. Талоны на продовольствие у вас в телефонах, столовую вы видели, она заработает к концу той недели. Пока у вас в холодильнике продуктов дней на пять. Вроде все объяснил. Обустраивайтесь, а мне пора – дел много.

Мы зашли в вагончик, теперь уже теплый и просохший от набравшейся сырости. Я кинула на диван сумку со сменой одежды – остальное еще предстояло купить, – и сунулась в холодильник, убедиться, что в нем на самом деле достаточно продуктов. Потом шагнула было на кухню – и остановилась. В прихожей, как и полагается, висело зеркало – овальное, довольно большое, хотя и не в полный рост. В нем отражалась почти девочка – бледная, худая, с огромными глазами и почти бесплотным лицом. В прежний мой приезд сюда я находилась в таком состоянии, что зеркала не заметила, так что до этого момента своего отражения не видела, а теперь смотрела на себя и не понимала, были ли эти годы после переезда или я проснулась после долгого болезненного и яркого сна. Потом заставила себя отойти от зеркала.

– Эй, хозяева, принимайте груз! – В окно постучал веселый кудрявый крепыш, и мы с Лаки выскочили на улицу.

– Ого, совсем дети! – начал было парень, но сразу осекся. – Простите, не понял сначала. Меня Шафкат зовут, я физик, а теперь по совместительству еще и грузчик. Эй, Ильдус, помогайте!

С борта грузовика спрыгнули еще несколько человек и быстро представились.

– Азамат. – Высокий русоволосый и голубоглазый парень не очень соответствовал своему имени, ведь от такого человека ожидаешь, во‐первых, монголоидности, а во‐вторых – богатырского телосложения. Азамат же, хотя и был довольно рослым, но, скорее, изящным – стройный, гибкий, узколицый.

– Виталий. – Протянувший руку парень тоже был высок, худощав, очень узколиц, со светлыми пышными волосами.

– Тихон, – низким, басовитым голосом представился третий из парней – среднего роста, но очень широкий, массивный и чем-то напоминавший медведя, опять же светло-русый и с короткой бородкой. – А это Ильдус, наш плотник и сантехник.

Невысокий и тоже не черноволосый, а, скорее, рыжеватый мужчина лет пятидесяти коротко кивнул:

– Пойдемте вам удобства делать. Ты хозяйка? Держи заморозки. Сейчас Виталик плиту подключит, будешь обед готовить – здесь пайки на всех, и на вас тоже.

Я подхватила тяжелую сумку и пошла следом за ним и Виталием в дом, а Лаки остался помогать с разгрузкой машины, хотя его и пытались от этого дела отстранить: «Сил наберись сначала».

Следующие несколько часов все не просто работали, а вкалывали как рабы на галерах. Ильдус с Виталием деловито собрали два невысоких платяных шкафа и две кровати, потом вынесли в пустующий вольер у крыльца старую газовую плиту и подключили новую электрическую (я только в этот момент обратила внимание, что в доме полностью заменили проводку), установили новую же раковину-мойку и занялись сантехникой в бывшей кладовке. Я сначала была у них «на подхвате», подавая крепления и мелкий инструмент, а потом меня выгнали на кухню готовить обед. Остальные же утепляли снаружи пристройку и тамбур, обшивая их не привычными панелями (высота стен была нестандартной, и «сэндвичи» никак не подошли бы), а листами минеральной ваты, закрепляя ее чем-то вроде рубероида, но намного более прочным и, как мне сказали, совершенно негорючим. Лаки помогал парням на улице, знакомясь с ними получше: занятым одним делом людям это сделать проще.

– Ну все, хозяйка, – зашел на кухню Ильдус. – Принимай работу! Потом все панелями обшить можете, а сейчас и так жить можно.

За несколько часов они успели поставить душ, унитаз и даже маленький умывальник, хотя теперь в бывшей кладовке пройти удавалось лишь боком. Зато в углу красовался довольно большой «титан», а значит, мы могли нормально мыться, не мучаясь с ведрами. Как-то быстро я вспомнила детские привычки – и проблемы с водой, и многое другое. Наверное, из-за того, что внешне стала почти ребенком. Алексей Александрович ведь предупреждал, что психически мы тоже изменились, не только внешне. Не знаю, перестройка ли организма повлияла или сама обстановка, но я, даже не задумываясь, тянулась к полкам, на которых должны были стоять нужные мне миски и кастрюли, находя их именно на тех самых местах. Мало того, я неосознанно ожидала услышать из вольера собачий лай, но вольер был пуст. Собаку, что ли, завести? Но мы здесь всего на несколько месяцев, до исчезновения блокады, а я, очень надеюсь, и домой скоро смогу вернуться. Последняя мысль давно стала приятно-неприятной: да, я родилась не здесь, но этот мир нравился мне все больше, он был более настоящим, деятельным, чем мой, жил будущим, а не поисками старых обид и возможности урвать клок у соседа. И с ребятами я по-настоящему подружилась, чего не было со времен переезда из поселка. Но все же хотелось домой, особенно из-за загоняемого вглубь, но постоянного и все больше росшего страха за родных. Пропасть навсегда… Я даже не представляла, что сейчас с родителями, ведь шел пятый месяц моего исчезновения. Это в книжках хорошо: попал в сказочное королевство и обо всем забыл, особенно о родителях, только что иногда куцыми знаниями физики с химией пользуешься. Авторы – то ли полнейшие эгоисты, то ли все поголовно детдомовцы. Ну вот, а подумала-то сначала лишь о том, как хорошо, что можно мыться в душе. Вот что значит «ассоциативное мышление». Я взглянула на ожидавшего ответа мужчину:

– Отлично все работает! А у меня обед готов, идите остальных звать.

Они вышли и пропали, забыв про обед и переключившись на помощь парням, так что мне пришлось звать их уже всех. Спокойный, чуть улыбчивый Тихон кивнул:

– Сейчас. Идите к нам, фото на память сделаем: ваш первый день на новом месте.

Все встали рядом, улыбаясь на камеру, которую держал кто-то из наших будущих соседей – мы с Лаки его еще не знали. Красивая получилась фотка: несколько парней и я стоим на фоне темно-зеленого в вечернем свете вагончика, освещенные сбоку красноватыми лучами заходящего солнца, а над нами сине-фиолетовое небо.

Наконец все мы, хотя и с некоторыми сложностями, разместились на небольшой, полутемной и небогатой (особенно по сравнению с тем, к чему я привыкла у Фо), но очень уютной благодаря принесенному новыми знакомыми хорошему настроению, кухне и стали знакомиться получше. Азамат и Ильдус, такие разные: первый утонченный, как аристократ на старинных портретах, второй обычный заводской работяга, невысокий и щуплый, – оказались волжскими татарами, хотя Азамат родился уже в Эмторе. Шафкат, как я и думала, был башкир: плосколицый, скуластый, с носом-«картошкой», он сам пошутил, что «башкирин – это татарин, которого совковой лопатой по… лицу съездили». Эта довольно грубая на первый взгляд шутка давала понять, что к беззлобным «подколкам» Шафкат относился спокойно, и в то же время защищала его от особо рьяных зубоскалов: неинтересно смеяться над тем, кто сам над собой посмеивается. Тихон был потомственным сибиряком, и первым из семьи пошел в науку – вся его родня до сих пор оставалась связана с лесом и рекой, да и сам он любил охоту, досадуя, что из-за блокады всю зиму будет лишен любимого увлечения. Виталий же оказался немцем – внуком оставшегося в стране после войны военнопленного.

Сначала все они держались несколько скованно, потом расслабились, объяснив, что поначалу ожидали от нас, сотрудников крупного филиала, некоторого высокомерия и что за три недели им всем уже досталось от вечно недовольной Марии. Она постоянно высказывала не очень приятные, хотя внешне и не выглядевшие оскорблениями, вещи, затрагивая то внешний вид, то имена и говоря (это было уже очень прозрачным и осторожным намеком) о превосходстве русских, и тем более «потомственной интеллигенции», над «маргиналами с окраин». Я фыркнула, потому что с подобными снобами уже сталкивалась:

– А она слуг еще себе не требует как потомственная дворянка? Чистокровных русских, чтобы «вещи не поганили»? Или все же сама… носки стирает?

Мужчины, поняв, что я хотела сказать нечто более грубое, грохнули хохотом.

– А ты что, тоже не русская? – с любопытством спросил у меня Виталий (ему от москвички досталось за «сухость и воинственность народа»).

– Я-то как раз русская, но здесь я единственная в своем роде, и ни о какой наследственности говорить не приходится, если ДНК иная. – Я чувствовала себя несколько пьяной от новых впечатлений, столь несходных с размеренной жизнью в больнице. – А вот культура – что вы, что я на одном языке говорим, одни книги читаем, фильмы смотрим, вам даже лучше, что свои языки есть, больше возможностей. Ну а «потомственные интеллигенты»… Видела я таких, и чем рафинированные рода кончают – тоже. Оранжерейным цветам навоза даже больше требуется, чтобы расти, а если они от этого навоза отказываются, сразу загибаются. Чего смешного, не так, что ли? Лучше скажите, кому добавки положить?

Добавки хотели все – на холоде ведь работали, да и парни крепкие, им есть много надо. А потом разговор перешел на насущные дела: что столовую откроют через неделю, когда установят металлические арки в проемах – там потребовалось объединять бывшие жилые комнаты в одно помещение, пробивая несущие стены; что технику придется устанавливать опять же в небольших комнатках единственного в поселке блочного дома – тесно, зато безопаснее в случае замыкания; что здание клуба нужно довести до ума, потому что оно хотя и небольшое, но вполне пригодно для разных праздников и даже танцев на Новый год; что коттеджи удачно спланированы и хорошо построены и в ближайшие лет десять не потребуют никакого ремонта.

– И чего вы этот вагончик выбрали? – обернулся ко мне Ильдус.

– Я жила в нем в детстве. – Я встала собрать со стола посуду.

– Значит, это правда, что весь поселок – ваше воспоминание? – Ильдус смотрел недоверчиво.

– Не совсем, но да: этот край, отчасти планировка. Хотя различий очень много.

– Ладно, потом выясним. – Виталий встал. – Спасибо за обед, но мне пора идти, скоро Инесса из города приедет, надо встретить.

– Инесса? – Я обернулась к высокому и очень симпатичному, пусть и излишне тощему (но не мне об этом говорить) немцу.

– Ах да, вы же уже знакомы. Она моя жена. Завтра встретитесь, она свои бумаги в новый кабинет перевозить будет и от помощи не откажется.

– Как тебе первые впечатления? – Лаки очень устал: несмотря на то, что выполнять тяжелую работу ему не позволяли, он, как и я, за день сильно вымотался. – Как местные?

– День тяжелый, люди вроде нормальные. – Я устало села на жесткий угловой диванчик. – Работы нам предстоит много, сейчас нужно экономить силы. Иди, я сейчас тут уберу.

– Сразу видно, что ты тут чувствуешь себя хозяйкой. – Он странно взглянул на меня. – А мне все это пока кажется диким. Пойми правильно – не вагончик, а вот эта суматоха с переездом. Куда они так спешат?

– Может, из-за скорой зимы? – Я встала, повернула рычажок смесителя, в новую блестящую мойку ударила мутноватая струя воды. – Здесь морозы начинаются в начале ноября.

– Нет, тут какая-то другая причина. – Лаки встал. – Мыться пойду, и спать, я с ног уже валюсь.

– Тогда я потом домою. – Я закрыла кран. – Иначе тебе горячей воды не хватит.

– Придется привыкать к такому. – Он немного растерянно улыбнулся.

Вечером я лежала на новой кровати в старом, вроде бы давно сгинувшем в реке времени вагончике. За окном светились фонари сразу двух параллельных улочек: вагончик стоял на верхней перекладине условной буквы «П». Мне стало забавно, ведь поселок на самом деле напоминал в плане эмблему конторы. И почему все так спешат с переездом?

* * *

Заканчивался октябрь – чуть морозный по ночам, солнечный и бесснежный, с хрустевшим под ногами кружевным ледком мелких лужиц, с терпким запахом хвои и белого мха. Почти все сотрудники уже переехали в коттеджи, в панельной одноэтажке разместили технику, в окраинном доме рядом с клубом оборудовали столовую, и теперь мне практически не приходилось готовить дома. Два крайних вагончика, стоявших как раз за нашим, переоборудовали: один – в небольшой тренажерный зал, в котором обычно занимались парни из отдела быстрого реагирования, а второй – в прачечную, куда носили белье по вывешенному на двери графику. Еще два вагончика пока стояли пустыми, а вот соседние с нашим заняли холостые ребята из того же отдела быстрого реагирования. Как они сказали: «Мы и так привыкли к казарме, а тут и делай что хочешь, и убирать легко – мебели практически нет». Лаки, однажды заглянув к ним по какому-то делу, потом с усмешкой рассказал, что вся обстановка у них – толстые маты на полу, встроенные шкафы и огромные телевизоры.

– Берут пример с японцев, минимализм идеальный, только что иероглифов нет.

Теперь в недавно пустом и вызывавшем непонятное, тревожное чувство поселке жило под сорок человек, почти все – молодые, холостые или только что обзаведшиеся семьей люди, из которых чуть меньше половины были татарами и башкирами, примерно столько же – братскими славянскими народами (в этом мире такое словосочетание не стало издевкой – страны хоть и разделились, но до подобного нашему раздрая не скатились), ну а остальная часть представляла собой «сборную солянку» из немца Виталия, его жены-молдаванки Инессы, двух парней-мордвинов, одного чуваша, одного гордого азербайджанца и пожилого узбека – электрика Бахрама. Последний приехал в Эмтор на вахту, а после установления блокады решил, что работать в конторе интереснее, чем в ЖЭУ или на заводе. Такой интернационал объяснялся просто: город молодой, заселялся в свое время, в основном, ехавшими по комсомольской путевке специалистами – строителями из Молдавии, Белоруссии и Украины, нефтяниками из Татарии, Башкирии и Азербайджана, ну и русскими, конечно. Теперь их дети и внуки считали город родиной, а по национальностям если и делились, то только из любопытства: кто что готовит, какие песни поет и какие интересные словечки знает. И отмечали все праздники, не деля их на «свои» и «языческие».

За прошедшие две недели мы с Лаки освоились, втянулись в работу и виделись только рано утром, идя в столовую, и вечером, возвращаясь с ужина, да и то Лаки умудрялся застрять в техническом отделе или у физиков почти до полуночи: работы у него и впрямь было невпроворот. Номинально мы с ним входили в одну группу, но я даже не имела представления, чем он занимается. Группа у нас была меньше, чем команда Хаука: руководитель группы Тихон, как и Виталий, и жена Шафката Гузель (к слову, дочь Назили), невысокая и не очень красивая, но обаятельная сибирская татарка, работали аналитиками, причем Гузель еще и математиком, сам Шафкат и Азамат – физиками, а Инесса – психологом. Отдел быстрого реагирования пока не очень активно участвовал в общей работе, что отчасти объяснялось комендантским часом и необходимостью поддерживать порядок на территории: в поселок пытались пролезть то ищущие приключений подростки, то требующие снять блокаду (как будто это от нас зависело) не совсем нормальные люди, а как-то даже поймали поджигателей. Работы у ребят из охраны было слишком много, к тому же поселок не получалось обнести забором: планировка и болото не позволяли.

Так вот, Лаки работал с физиками и аналитиками, а я – с Инессой и так же, как и мы, временно прикрепленной к этой группе Марией и четыре дня в неделю ездила в город беседовать с новыми параллельщиками. Их оказалось не десять, как когда-то сказал нам Виктор Михайлович, а тринадцать человек – он тогда нечаянно отделил от остальных семью, которую я видела в первую ночь нападения. Кроме них была девушка из старинного дома и девять мужчин, от подростка лет четырнадцати до пожилого человека, который совсем недавно наверняка считался довольно уважаемой и имевшей некоторую власть личностью. Всех их разместили во временно переоборудованной под санаторий небольшой гостинице на окраине города, рядом с сосновым бором.

Моя работа заключалась в том, чтобы разговаривать с людьми, рассказывать им, что произошло, пытаясь в то же время уловить неосознававшиеся ими и быстро исчезавшие (через месяц-другой их уже не будет) особенности поведения, не характерные для этого мира. Тем же самым занималась и Инесса – веселая, бойкая, почему-то напоминавшая мне птичку-трясогузку. Она совсем не походила на Кью и уж тем более на Марию: доброжелательная, с живым умом, любящая поговорить и посмеяться, Инесса не была ни мягкой и вроде бы незаметной, как Кудряшка, ни нарочито профессиональной, как Мария. С ней было приятно общаться почти всем, но, к сожалению, не сбитым с толку и не понимавшим происходящего параллельщикам. А Мария для них стала вообще кем-то вроде строгой учительницы, пришедшей в новый класс и сразу же устроившей контрольную работу. Я же психологом не являлась и сначала не знала, как себя вести, но вскоре поняла, что мой «почти детский» вид, отсутствие блокнота для записей и уж тем более тестов сразу уменьшили недоверие ко мне. И тогда я решила просто рассказывать людям, кто я, кто мои друзья, что многие люди оказывались в подобном положении, и, хотя это очень тяжело, нужно постараться занять себя, найти что-то интересное, чтобы не думать о плохом (я специально не говорила «о прошлом»). Советов «не опускать руки», «не отчаиваться» и тому подобной «мудрости» я не давала, потому что и по себе знала, насколько тяжело оказаться неизвестно где, одной среди множества чужих людей, и особенно видела это по Лаки: как он ни старался это скрыть, но иногда чувство одиночества прорывалось в его взгляде и словах. Это нельзя забыть, ну если только совсем маленькому ребенку, и можно лишь скрыть, надев маску спокойного равнодушия к прошлому.

Кроме разговоров я, хотя Мария и выступала против этой идеи, стала показывать людям фотографии и небольшие видеозарисовки, найденные мной в местном аналоге инета, причем подбирала я их не просто так, а учитывая замеченные особенности в поведении людей.

Проще всего оказалось с девушкой-вышивальщицей. Ей, как смогли определить врачи, было лет четырнадцать-шестнадцать, и когда ее обнаружили, то на теле, под одеждой, она носила поясок с вытканной молитвой: «Господи, спаси и сохрани рабу Божию Марию», поэтому все звали девушку Машенькой. Невысокая, худенькая и пугливая, с тоненькой светло-русой косой, она не могла привыкнуть к одежде, не знала, как говорить, что делать, сторонилась мужчин и либо играла с девочкой, которую я когда-то защитила, либо просто сидела в уголке. Об этой девушке я думала с первой минуты, как услышала ее историю, и пришла к ней не с пустыми руками, а с лоскутками, специально выбранными в одном из магазинов тканей: остатки мне отдали бесплатно, ведь в условиях блокады их бы все равно не купили. Маша обрадовалась, буквально за несколько минут свернула одну куколку, потом вторую, и вскоре, незаметно для меня, у нее на подоконнике стояло штук десять разных кукол, сделанных во время нашего разговора. Оказалось, что она очень хотела шить, но боялась попросить у «хозяев», люди же опасались ненароком напомнить ей об испытанной в той девичьей боли: Машу ведь нашли только через несколько часов после сдвига пространства, а до этого она долгое время пробыла в колодках и помнила это.

На следующий день я принесла ей подборку изображений народных костюмов разных губерний: фотографии, рисунки, репродукции картин, – спросив, сможет ли она сделать куколок в таких нарядах и какие ткани для этого нужны. Маша довольно долго разглядывала картинки, потом остановила взгляд на костюме одного из уездов Тульской губернии, сказав, что он «не совсем такой, как надо», и она сможет сшить «правильный». Среди показанных мной репродукций ей больше всего понравилась «Золотошвейка» Тропинина, а вот при виде «Торга» Неврева[9] у Маши началась истерика: девушка просила «не продавать» ее. Машу успокоили, уложили спать, и после сна она ничего о сказанном во время приступа не помнила. Потом уже с ней работала Инесса, которая, в отличие от Марии, ни слова упрека мне за состояние девушки не сказала, даже поблагодарила, что я смогла определить наиболее травмирующую тему, и теперь Маше можно помочь. После месяца работы психологов удалось узнать, что Машу, скорее всего, продавали дважды: в раннем детстве забрали у матери, а незадолго до того, как она попала к нам, продали второй раз. Страх продажи стал неосознаваемым и даже после потери памяти прорывался, превратившись в рефлекс. К счастью, вскоре и это воспоминание исчезло, а все мы жалели, что у Маши не сохранилось столь же ярких, но хороших воспоминаний о прошлой жизни.

Второй моей удачей стало выяснение прошлого знакомой уже семьи. Родители все еще находились в больнице, и им только-только разрешили садиться, так что до полного восстановления должны были пройти месяцы, девочка же жила в импровизированном санатории под присмотром приглашенной конторой пожилой воспитательницы, навещая родителей раз в два-три дня – чаще не разрешали психологи. Этой семье невероятно повезло: они помнили, что они семья, и даже свои имена, особенно имя дочери – Варя. Шебутная и болтливая девочка любила что-нибудь рассказывать, но ее «сказки», как ни странно, игнорировались серьезной, работающей по «правильной методике» Марией. Та попробовала дать Варе какие-то задания, осталась недовольна результатами и переключилась на бесконечное тестирование взрослых, неодобрительно посматривая на девочку: «Мешает, говорит глупости, насмотрелась фильмов и выдумывает» (в отличие от «случайных» картинок, которые показывала я, специально снятые психологами из Москвы фильмы демонстрировались всем параллельщикам, и не только в этом случае: считалось, что это поможет им быстрее адаптироваться и понять окружающую действительность). К тому же прошлый опыт работы с детьми-параллельщиками не давал никаких результатов, да и было таких ребятишек за все время десятка два, считая весь мир, поэтому ведущие мировые психологи порекомендовали не трогать малышей, а, наоборот, создать все условия, чтобы они считали единственно реальным только этот мир: «Подрастут, тогда и узнают подробности, сейчас все равно пользы от расспросов не будет». Инесса, хотя и старалась понять рассказы Вари, не могла в них полностью поверить, считая, что девочка находится под воздействием воспоминаний о расстреле семьи. Я же, уловив в ее словах знакомые моменты, села послушать «сказку». Оказалось, что детская психика, в отличие от взрослой, не привыкла еще к устоявшимся штампам восприятия мира; и если все взрослые, и даже дети лет с шести-семи, знали, что происшедшее с ними «невозможно», и мозг блокировал воспоминания, да так прочно, что даже с помощью томографа не получалось зафиксировать реакцию на расспросы, то маленький ребенок пока не знал, что «правильно», а что «неправильно», воспринимая случившееся как вполне обычную ситуацию: «как в сказке». Рассказ Вари был связным, логичным, но слышавшие его профессионалы не смогли понять странных слов девочки, тоже «отказавшись видеть» очевидное. Мне же хватило один раз услышать «сказку», да и мои земляки ее, к сожалению, поняли бы без пояснений.

– Мы жили в таком большом доме, и вокруг тоже были красивые большие дома, целых четыре этажа, это называлось Заводской район. Я гуляла, играла с Сережкой, и папа обещал, что на праздники покажет мне салют. А потом папа стал сердитый, мама на него ругалась, плакала и говорила, что надо ехать к маме – это она так мою бабушку называет, она ейная мама. А папа говорил, что все будет хорошо, что это наряженные в бантики овечки, и они к нам не придут, через границу. Я хотела посмотреть на овечек, и мама рассмеялась, а папа сказал, что они не в бантиках, и это… банда овец[10], вот как! А потом на улице стали пускать салюты, каждый день, но мне не показывали, и на улицу не пускали, и окна у нас одеялами закрыли, и стало темно. А потом мы собрались к бабушке, у нас было много вещей, и папа сказал, чтобы я не ревела, а шла сама, потому что идти далеко. На улице были такие странные дяди в черной одежде и с какими-то железными палками в руках, я не знаю, что это. Я хотела спросить, где наряженные овечки – я даже простых не видела никогда, – а папа стал ругаться и сказал, чтобы я молчала, а это не овечки, а бараны, ограбившие ки-но-шту-ди-ю. А потом вдруг стал вечер, и такой снег красивый, а мама и папа его смотреть не хотели и легли спать. Я их будила, но они не просыпались, и я пошла искать тетю Женю, маму Сережки, она всегда мне помогала и из садика иногда забирала. Я хотела с мамой и папой идти домой. А потом меня привели сюда, а мама и папа в больнице. Они скоро поправятся?

– Скоро, Варя. – Я положила на кровать упавшую лоскутную куклу, которую девочка предпочитала покупным, подаренным знавшими ее историю медсестрами, и подумала, что установка исконников принесла горе и десяткам людей в иных мирах – родственникам тех, кто сейчас живет в этом санатории на окраине города. – Посмотри, ты таких людей в городе видела?

На экране планшета была фотография одетого в условно немецкую форму актера – других изображений я быстро найти не смогла. Варя отвлеклась от игрушек и, взглянув на картинку, резко кивнула, как умеют только маленькие дети – у взрослых голова отвалится.

– Да, они почти такие были, только одежда черная, и куртки тонкие. Им, наверно, холодно было, и они злились. Но они в машине большой ехали, там, наверно, тепло.

– Ты хоть что-нибудь поняла? Причем здесь овцы? – Инесса слушала наш разговор молча, не выдержав, только когда мы вышли в коридор. – Варя постоянно про овец повторяет и про салют.

– Смотри. – Я написала эту фразу в блокноте Инессы, а ниже – те слова, которые девочка не могла правильно понять и произнести.

– Но… Они ведь не похожи на тех, кто жил в ту войну, и говорят по-русски, а не по-украински.

– Они наверняка жили в относительно современной нам – разница лет в десять в ту или иную сторону – России, где-то на границе с Украиной, в небольшом городке: Варя ведь четырехэтажные дома считает большими. А потом город захватили то ли войска, то ли на самом деле большая банда «ряженых» – новых последователей Бандеры[11], причем не исторического. Они форму-то шили по образцу киношной эсэсовской. Их я тогда и видела, и именно из-за формы они показались мне ненастоящими.

– Но разве такое возможно?

Инесса не могла поверить, и мне пришлось рассказать о том, что творилось в моем родном мире: об игре в «историческую справедливость», которая выгодна лишь горстке людей, причем с обеих сторон, а страдают обычные жители, и о нараставшей ненависти и между народами, и к своим собственным предкам, к прошлому своих стран. Потом напомнила о войне в их мире, на Урале. Психолог кивнула:

– Я об этом забыла. Мне тогда было всего три года, и мы жили в Молдавии.

– А я вспомнила рассказ Лаки, он ведь как раз тогда сюда попал.

Третьей и самой большой моей удачей стало общение с пареньком, которого все прозвали Славкой. Выглядел он ровесником Маши, похож на коренного жителя здешних мест – невысокий, скуластый и черноволосый, – но говорил на непонятном языке. Мария, дав ему какие-то рисуночные и текстовые тесты, быстро поставила диагноз «умственно отсталый», но это было совсем не так, просто он мало того, что не знал русского языка, так еще и бытовых мелочей не понимал.

– С ним сложно, – вздыхала Инесса. – Мы о нем узнали только через три дня после его появления здесь. В ночь установления блокады его увидела на улице одна бабушка, подумала, что он просто потерявшийся сын вахтовика, и привела к себе отогреваться. Общалась она с ним жестами, о блокаде не слышала: возрастные изменения психики, не верит телевизору и вообще не слушает новости и слухи. Рассказала, что одет он был в серые грубые «джинсы» и красивую, но драную рубашку, которые не выдержали стирки в машинке, поэтому она дала пареньку одежду покойного мужа. Сама представляешь, как это выглядело. Ну а через три дня, когда бабуля все же поверила в блокаду, то вызвала нас, в основном потому, что парнишка сильно разболелся – пневмонию подхватил.

После лечения Славка маялся от безделья и невозможности понять произошедшее: в отличие от остальных он ведь не просто ничего не помнил, но и ни слова не понимал. На улицу его не пускали, давали непонятные вещи, заставляли есть непривычную еду. Только спокойный характер и растерянность от потери памяти сдерживали парнишку, не давая устроить бунт. Но живой ум (Мария сама признала, что ошиблась с диагнозом) и доброжелательность позволили Славке выучить уже десятка три слов.

Я подсела к нему, с тоской глядевшему в окно на голые березы, почти черную хвою одинокого кедра и проезжавшие в отдалении машины, и указала на экран положенного на подоконник планшета: я решила повторить тот же опыт, что и с Машей. Паренек послушно стал смотреть картинки, подобранные с учетом мужских интересов: машины, оружие, техника, инструменты, разные животные. Глаза Славки разгорелись, когда он увидел фотографию обычной деревянной лодки, сушащихся на берегу сетей и «морд»[12], а потом медведя, лося и, что вообще поразило наблюдавшую за нами издалека Инессу, – лук со стрелами.

За обедом в служебной столовой она спросила:

– Думаешь, что он охотник и рыбак?

– Скорее всего. Парнишка на местных по виду похож.

– Но язык-то другой!

– А если его народ тут еще до них жил? Или вместо них? Ткани здесь издавна знали, только ткали мало, из дикой крапивы в основном, и его «джинсы» и красивая рубашка вполне могли быть домоткаными.

– Придется людей из музея звать, кто знает местные промыслы, может, смогут с ним общаться хотя бы на пальцах. Но как ты догадалась? Ведь второй раз уже с картинками угадываешь.

– А что, раньше такие изображения никому не показывали? – удивилась я.

– Показывали, – несколько недовольно ответила Мария, обедавшая с нами за одним столом. – Но никто никогда не думал о дикарях, и такие картинки в подборку не включал.

– Он не дикарь! А вы что, априори считали всех равными себе по уровню технического развития? – Это тем более меня удивило.

– Мы никогда раньше такого не предполагали. – Инесса пожала плечами. – Практически все параллельщики, о которых нам известно… Верно, у них ведь нет осознанной памяти, а мы всегда в первую очередь пытались пробудить ее, чтобы узнать об их мирах, и, если человек не говорил на понятном нам языке, его сначала учили, а за это время если какие воспоминания и оставались – окончательно забывались. А кто понятно говорил – им тем более начинали о нашем мире рассказывать, чтобы они не чувствовали себя сумасшедшими, умели ориентироваться. Но опыт-то сохраняется! А как он проявится, если человек оказывается в совершено иной обстановке, иной культуре? Первые дни, когда у него, наверное, сохраняются еще хотя бы какие-то навыки, рефлексы, человек живет в эмоционально стерильном, замкнутом пространстве, а язык обычно отличается от нашего не больше чем какой-нибудь диалект. Потом опросы, тесты, рассчитанные на нашего современника…

– То есть вы, Инесса, считаете, что методика, разрабатывавшаяся ведущими учеными мира, в том числе специалистами нашего института, плоха? – Мария рассердилась на молодую коллегу. – И тут вы – недоучка и вообще не психолог – смогли то, что двадцать с лишним лет не можем мы? Может, этот подросток спрашивает, что это вообще за древность такая? Древность и отсталость!

– Он не может спрашивать ничего о том, что до этого знал только теоретически. – Инесса ненадолго задумалась, потом продолжила: – Вы, Мария, сами знаете, что при такой амнезии полностью сохраняются именно навыки человека, конечно, если у него есть возможность ими воспользоваться.

– Навыки? Какие могут быть навыки у школьника? Читать и писать! – не сдавалась Мария. – А он и это забыл, а если не знал – то точно дикарь!

– А если он не школьник и никогда им не был? – Я обернулась к остепененному психологу. – Не дикарь, как вы говорите, просто не знает? Слава, насколько я поняла, не сталкивался до этого с письмом или видел его всего несколько раз, и это никак не было связано с его жизнью.

– Вы не психолог и не…

– Я не психолог, а историк, пусть и училась не у вас, и для меня нет понятия «дикарь». Я заметила, что он не знает письменности, но со знаками и изображениями довольно хорошо знаком, ведь картины воспринимает нормально. Инесса, можно найти фотографии старых видов охотничьих ружей?

– Хочешь показать их Славке?

– Давай попробуем?

– Вы нарушаете всю утвержденную методику! – начала Мария.

Я согласилась:

– Да, потому что это не принесет вреда, а вот в случае удачи мы сможем понять, как Славка жил, и хоть немного помочь ему адаптироваться, как сейчас помогаем Маше. Вы знаете, что такое оказаться неизвестно где, как, почему?

– Я много работала с материалами по психологии параллельщиков, и…

– А я сама параллельщица! Даже то, что я помню свою родину, причем, как выяснилось, намного больше, чем это можно было ожидать, я до сих пор не могу привыкнуть к произошедшему. А каково сейчас им? – Я вспомнила лицо Лаки, когда он первый раз рассказывал мне о себе – как бы он ни старался быть равнодушно-отстраненным, боль и непонимание прорывались и через больше чем двадцать лет после всего.

Мы показали Славке фотографии разных видов охотничьих ружей, и при виде одного из самых старых, кремневых еще ружей он улыбнулся, неосознанно двигая пальцами, словно нажимал на курок.

Потом Славка освоил бумагу и фломастеры, и стал то ли рисовать, то ли чертить стилизованные геометрические узоры – единственное, что осталось в его памяти от прошлого. Специалисты, которым мы показали фотографии узоров, выяснили, что подобные изображения были у населявших Урал народов около двух тысяч лет назад, но именно подобные, а не точно такие же. Язык же, на котором говорил Славка, оказался родственным угорским языкам.

Вскоре Славку стали опекать сотрудники местного музея, а он учил их делать разные инструменты из кости и дерева, обрабатывать шкурки, варить клей для луков – эту технологию здесь, как и на моей родине, коренные жители совсем забыли, и знания парнишки оказались бесценны. Но это была не осознаваемая память, а именно доведенные до автоматизма умения.

С остальными параллельщиками все вышло и проще – они отлично ориентировались в современных технологиях, – и сложнее: скорее всего, все они жили в спокойных местах в мирах, мало отличавшихся от моего или этого, и ничего особенного не могли освоить до автоматизма. Я думала, что и я ведь, окажись на их месте и потеряв память, ничего не помнила бы на уровне рефлекса. Ну есть навыки письма, счета, даже пользования компьютером – но они ни о чем не свидетельствуют, только о схожести миров, которое и так подразумевалось изначально, и, как я потом узнала, на самом деле подтвердилось в большинстве известных случаев, так что Славка с Машей оказались первыми достоверными «путешественниками во времени». Ведь и второй из не говоривших по-русски – мужчина лет за сорок – кроме непонятного языка не имел никаких особенностей, даже с клавиатурой на латинице был дружен. Высокий, рыжевато-черный и горбоносый, он казался выходцем с Кавказа, и его за глаза звали Князем за сдержанно-достойное поведение. Потом, уже перед Новым годом, лингвисты выяснили, что его язык принадлежит к картвельской группе[13] и относится к грузинскому, как английский к шведскому.

* * *

В последние выходные октября, когда я уже знала, что основная моя работа с параллельщиками закончена, и дальше начнется изучение вещей, хранившихся в левом крыле старого дома, а Лаки закончил установку оборудования и готовился к ее окончательной отладке, новые знакомые пригласили нас на прогулку к озеру, давшему название городу.

– Оно близко и почти полностью в зоне блокады. Погода пока хорошая, но на той неделе обещали снегопады, так что или сегодня, или ждать до марта, чтобы нормально прогуляться, и то тогда только на лыжах доберемся, – объяснила общительная Инесса.

Мы, уже обзаведшиеся кое-какой одеждой и резиновыми сапогами, согласились прогуляться, но недалеко: на дальние переходы сил пока еще не хватало. Нам пообещали, что, как только скажем, все вернутся обратно, и мы отправились на пикник.

Я и сейчас благодарна ребятам, вытянувшим нас на эту прогулку. Солнце, легкий морозец, подмерзшее уже торфяное болото, а потом песчаная грива с высокими соснами и на самом деле большое, несколько километров в поперечнике, озеро. Я по пути еще и клюквы успела набрать, уже слегка прибитой морозцем, и оттого сладкой, полупрозрачной. Моя добыча удивила Лаки, никогда до этого не видевшего, как клюква растет, и тем более не евшего ее вот так, прямо с кочки. Хотя ему больше понравились редкие недозрелые ягодки с горьковатым вкусом, чем кисло-сладкие зрелые.

Собранные ягоды пошли в котелок вместе с листиками брусники. Мы сидели у почти невидимого на ярком солнечном свете костерка, жарили на прутиках хлеб, ждали, когда закипит чай, и разговаривали.

– Теперь понятно, почему «тень» на наш город попала, – шутила Инесса, насаживая на уже чуть обгоревший прутик новую порцию ароматного серого хлеба. – Ты ведь в своем мире здесь же когда-то жила?

– Не совсем, но похоже. Только это, надеюсь, всего лишь совпадение. – Я на самом деле очень не хотела влиять на подобные вещи.

– Именно совпадение! – кивнула Гузель. – Я уже посчитала. Мы не в состоянии пока предсказать, куда попадет «тень», но когда известны начальные условия работы установки, можем просчитать возможные варианты. Конечно, сейчас практической пользы от этого мало, только теоретические знания, но и это важно. Все произошедшее – на самом деле только совпадение, хотя и необычное, учитывая твое участие. «Тень» попала как раз в наиболее вероятное место, второй вариант был менее реален – расхождение в шестнадцать процентов – и пришелся бы на юг Южной Америки. Так что ты ни при чем. Лучше расскажите, как у вас в конторе сотрудничество между отделами налажено, а? У нас пока все по своим углам сидят.

– Потом об этом поговорим. – Шафкат придержал любопытную жену. – Тиш, расскажи ребятам, как твой отец на медведя ходил? Они ведь не слышали еще, и о «медвежьем празднике» не знают.

Мы послушали охотничью то ли байку, то ли быль, смешанную с подробностями хантыйского «медвежьего праздника», потом я вспомнила, что вроде бы медвежьи лапы еще в погребениях неандертальцев находят, ну а у наших предков-кроманьонцев – точно. Затем разговор перешел на Славку.

– Он, наверно, где-то в дальнем стойбище жил, с русскими сам тесно не общался, может, и не видел никогда, а вот ружье как-то получил, скорее всего, через третьи, а то и пятые руки. – Я прихлебывала ароматный лесной чай.

– Когда блокада закончится, попробую его к знакомым хантам свозить, если разрешат. – Тихон с тоской глядел на противоположный, недоступный нам пока берег озера, за которым поднималась еще одна грива, уже не светлая сосновая, а темная кедровая, и наверняка по зиме была отличная охота на боровую дичь.

– Тоскуешь? – Виталий был самым язвительным и «колючим» из всей этой компании. Не злым, наоборот, очень добрым и отзывчивым человеком, но «поддеть» друзей любил. – Думаешь, рябчики через блокаду перелетят? Или на глухаря сразу нацелился?

– Да какие рябчики?! – Тихон вздохнул. – Нам полгода одними консервами питаться.

– Ну, не скажи. – Азамат откинулся на белесый от лишайника поваленный ствол. – Говорят, соседи нам консервы из дичи готовят, к праздникам. И рыбу – и муксуна, и сырка…

– Не трави душу, а?! – Тихон рассердился, а я вздохнула:

– Я столько лет муксуна не ела, да даже щуки хорошей – на «большой земле» она сухая, и мясо не такое плотное.

– Ну все, сошлись родственные души. – Инесса поморщилась. – Чего в этой рыбе вкусного-то?

– Молчи, женщина. – Виталий тоже вздохнул. – Как блокада исчезнет, я на неделю на рыбалку уеду! И две ванны рыбы привезу!

– На удочку – и столько? – Лаки не поверил.

– Зачем на удочку? – вздохнул уже Шафкат. – Мы сети ставим, на протоках. В сезон, конечно, не браконьеры ведь. Виталь, ты за неделю не ванну, а цистерну рыбы наловишь, куда ее? Трех дней хватит, чтобы отдохнуть, да рыбкой полакомиться.

– Все, достали! – Инесса с Гузелкой демонстративно поднялись. – Нат, пойдем пройдемся, а они пускай о своих рябчиках болтают!

– Сейчас. – Я доела хлеб со своего прутика. – Тиш, а ты на боровую или болотную птицу больше охотишься?

– У-у… – Инесса с Гузелкой, взвыв, подхватили меня под руки. – Пошли! Тут где-то полянка с клюквой была, если еще не обобрали.

Клюквы на той «полянке» было уже мало, зато сапоги в мох засасывало только так. Скакать по кочкам у меня еще не хватало сил, да и в середину ровной моховой «лужайки» я не рвалась – без обуви остаться можно, а то и утопнуть, потому что в центре этой красоты, скорее всего, находился незамерзающий бочажок-«оконце», – поэтому побродила по краю гривы, нарвав уже подсохших веточек багульника.

– Зачем он тебе? Он же ядовитый. – Гузель удивилась.

– Зато пахнет хорошо, к белью положу, вместо отдушки.

– Лаванды бы лучше положила. – Инесса не очень хорошо понимала эту таежно-болотную романтику. – Пошли наших поднимать, вам с Лаки отдыхать пора, а еще обратно идти сколько.

– Эй, вы куда запропастились? – раздалось от озера. – Фотографироваться будете?

И еще одна фотография сохранила яркий миг: золотистые стволы сосен, синее небо, отражающееся в искрящейся бликами спокойной воде, и восемь человек в старомодных на взгляд жителя моего мира куртках и вязаных шапках с помпонами.

* * *

В понедельник я наконец занялась описанием предметов в левом крыле усадебного дома. Дело это и в обычных условиях музея долгое и муторное, а когда необходимо провести опись целого дома! Хорошо, что пока не требовалось делать подробное описание, хватало нанесенного на предмет кода и краткой пометки в базе данных, что-то вроде: «£Девушка в сарафане“, статуэтка фарфоровая с надглазурной росписью, сохранность хорошая». Так что теперь каждое утро я приходила в усадьбу, подбрасывала в печи дров (по ночам комнаты протапливал дежурный, а ставить обогреватели было нельзя – нарушался температурный режим) и садилась работать, иногда поглядывая в окно на пришедшую в город настоящую зиму. Как и говорили ребята, уже в ночь после нашего пикника пошел снег, да такой, что по утрам приходилось откапывать двери коттеджей. На моей родине это назвали бы «стихийным бедствием», многие города встали бы в пробках, а «ответственные лица» вместо расчистки дорог начали бы молиться о хорошей погоде, здесь же все только посмеивались, прочищая лопатами тропинки от крылец к главным улочкам, по которым по утрам проезжал маленький тракторок-«луноходик». Чего жаловаться – на то и зима, чтобы снег шел.

Когда за окнами метет снег, в печи негромко потрескивают дрова, а на рабочем столе горит пресловутая зеленая лампа (аккумуляторы для нее приходилось заряжать каждый вечер, зато свет при снятом абажуре по спектру полностью соответствовал солнечному, а это очень важно, когда описываешь цвет предмета) и светится экран ноутбука, работается очень хорошо. Правда, соседство с непонятным правым крылом дома меня несколько нервировало, и невольно вспоминалось напряжение из фильма Уиллкотта: первый снег приносит с собой смерть. Но вскоре все забывалось, потому что в правом крыле работала половина физиков и аналитиков, а Лаки помогал настраивать аппаратуру – он все же поборол в себе неприязнь к тем комнатам. Работа у них шла, каждый день с той половины раздавались радостные возгласы, иногда, от избытка чувств, не совсем цензурные, хотя за последнее восторженный исследователь мог получить от коллег плюху, ведь кроме мужчин там работала Гузель, совершенно не выносившая мата, да и я сидела рядом. Впрочем, грубые слова что в нашем филиале, что здесь не были в чести.

Обедать в столовую мы обычно не ходили, потому что тогда требовалось одеваться и идти кругом через весь поселок, чего никому не хотелось, к тому же отнимало много времени. Поэтому мы отряжали дежурного, который привозил на санках большие судки-термостаты, а остальные в это время накрывали на стол, поставленный в «нейтральной зоне» прихожей. За обедом начинались общие разговоры, когда о том, что было интересного у меня, но чаще – о делах физиков и аналитиков. К сожалению, большинство их рассказов я не понимала (думаю, и ученые моего мира многого бы не поняли – мои соседи по дому изучали совсем другие разделы физики), и Лаки, устав от объяснений, сдался:

– Все, что мы изучаем, помогает разобраться, как вернуть тебя домой, вряд ли ты поймешь что-то большее.

– Это как? – Я как раз разливала по тарелкам суп с консервированными фрикадельками.

– Да любое изменение параметров пространства поможет понять, что с тобой произошло! Мы же составляем графики и видим, где какие аномалии.

– Понятно. – Я представила себе схему развития орнамента на каких-нибудь перстнях или подвесках. – То есть вы строите что-то вроде «дерева», где одни параметры ближе к «стволу», другие дальше, и…

– Что-то в этом роде. – Он махнул рукой, давая понять, что я все равно ничего не уловила. – Ну а ты что нашла?

– Да все то же: статуэтки, салфеточки, несколько альбомов с гравюрами описала. Такое впечатление, что в доме нет ни одной фотографии, и пока не обнаружила ни одного письма. Книги есть, журналы – все не позже конца девятнадцатого века. Мне кажется, что в доме жила какая-то старая дева или бездетная вдова, так что ни с кем из новых параллельщиков он напрямую не связан, если только мы всех их знаем.

– Наши датчики говорят о том же, – кивнул один из малознакомых мне физиков. – Фон пространства такой, что никто из новеньких под него не подходит, кроме Маши разумеется, но она связана только с одной комнатой: и у Маши, и у вещей в девичьей фон имеет характерные особенности. Именно из-за того, чтобы поскорее начать изучение фона, мы так и спешили с переездом сюда – теперь можем вести круглосуточное наблюдение за всем сразу.

– И у меня такой фон есть? – Я взялась за пирожок со сладкой морковной начинкой – очень вкусной, к слову.

– Да, но не такой сильный, – подтвердил Лаки. – У меня когда-то он тоже был характерным, но тогда датчиков не существовало, а теперь фон подстроился под местный.

– Попав в резонанс?

– Нет, скорее, «в тон». Резонанс ведь не всегда соответствует тону, скорее, ритму, и в резонансе как раз были вы, когда оказывались здесь. Ну и я… в детстве. Если мы сможем понять соотношение всех характеристик этого и твоего мира, то, надеюсь, сможем вернуть тебя домой. Эх, поговорить бы сейчас с Михаилом Петровичем!

– Его так и не нашли. – Я погрустнела, вспомнив об ученом, из-за которого и оказалась в этом мире.

– Идет следствие, дело очень сложное. – Лаки помрачнел. – Был наводчик, очень хорошо знавший подробности экспериментов, но не все, иначе похитители забрали бы и дневник опытов.

– Это тебе Хаук вчера сказал? Вы созванивались?

– Нет, это я еще до нападения узнал. Сейчас в городе вообще черт-те что, ищут исконников и не могут найти, только что исполнителей ребята тогда задержали. Но они – не разработчики, а обычные технари, собравшие установку. Ну еще несколько бывших «героев» той войны на Урале – они тогда по малолетке за бандитизм и мародерство пошли, в зоне подучились, и с тех пор периодически заявляли о себе, только никогда не были пойманы. Мелкая шушера, но с оружием обращаться умеют, почему их и наняли в охранники. А вот разработка установок, материалы, планирование нападения – дело неизвестных пока людей.

– Детектив, – усмехнулась я. – И от него завишу и я, и ваша работа, и вообще два города.

– И если уж на то пошло, то и ваш, Ната, мир, – вставил Бахрам – тот самый пожилой узбек-электрик, помогавший всем с подключением оборудования, которым теперь заполонили правое крыло дома.

– Возможно. – Я протянула ему кружку с чаем. – Я вот что спросить хочу. Все вы говорите, что установки тратят уйму энергии, но ведь в городе тогда свет не отключался, хотя напряжение и упало. Да и защита на подстанциях должна была сработать – от скачков напряжения и перерасхода электричества, особенно когда постоянно существует угроза подключения установки. Автоматика наверняка есть, а то и обычная охрана.

– Автоматика есть. – Бахрам, хоть и не ученый, проработал электриком всю жизнь и хорошо разбирался в таких тонкостях. – Только охрану всюду поставить невозможно. Вы знаете, сколько подстанций в городе? Где и как проложены линии электропередач? Это сложнейшая система, ее полностью защитить нельзя.

– В первые годы исконники на самом деле обесточивали города. – Лаки чуть помрачнел, вспомнив пережитое. – Энергии одного небольшого городка на установку пусть и впритык, но хватает, если не думать о маскировке, но теперь подстанции при таком явном перерасходе сразу вырубятся, что у нас, что в большинстве стран мира. Теперь у исконников много разных способов обойти защиту, они ведь ученые и не идут напролом. Так, Бахрам?

– Вы правы. – Пожилой узбек придвинул мне вазочку с остатками былой, доблокадной еще роскоши – сероватым, твердым, но таким вкусным урюком. – Самое простое: подключиться к подстанции, забирая лишь часть передающейся через нее энергии. В сетях, питающихся от этой подстанции, будет падение напряжения, но на самой станции ничего не отметится – расход энергии останется в пределах нормы. Можно еще поставить обманки, вызывающие временный перерасход в одном месте, установку же собрать в другом. Для нее действительно нужно много энергии, но не столько, чтобы обесточить район города, к тому же каждый раз установки все более и более экономичны, для них требуется все меньше энергии – прогресс не стоит на месте и у исконников.

– Но потом, когда установка начинает работать? – Я грызла урюк, как ароматную ириску, думая, чем бы расколоть косточки, чтобы вытащить вкусные ядрышки. – Тогда ведь можно отключить электричество?

– Обесточив город, в котором уже начались сдвижки пространства? В больницах есть генераторы, но они не могут работать долго. К тому же как быть с жителями? Вокруг и так не пойми что, а тут еще и света нет. Исконники ведь обычно в темное время суток установку включают, – объяснил уже Тихон. – Увеличится число аварий, несчастных случаев, сердечных приступов, наконец, а оно в часы нападения и так зашкаливает. Опыт уже имелся, и оказалось, что от установки меньше вреда, чем от обесточивания города.

– Вообще-то чаще всего исконники используют комбинированную маскировку, – вставил Шафкат. – Незаметное подключение к сети и запитывание мощных аккумуляторов, имитация скачка напряжения на нескольких подстанциях и автоматическое переключение электропитания на запасные линии с вынужденным падением напряжения в сетях и перерасходом на самих подстанциях, перевод примерно половины подаваемого на подстанцию электричества на установку, а потом, в идеале, одновременно переключение всей мощности подстанции и использование аккумуляторов, но последнее они еще никогда не делали, никто не знает почему.

– Потому что им это не нужно! – Азамат грякнул кружкой об стол. – Вы ведь знаете: до последнего случая они ни разу не меняли основную схему установки, только с мощностью и маскировкой экспериментировали. Им не повторение первого эксперимента нужно, а установление блокады, неразбериха, страх людей перед новым нападением. Нет никакой единой организации!

– Кто его знает, – спокойно, чтобы остудить подчиненных, сказал Рамиль Наильевич, руководитель физиков и аналитиков. – Обед закончился, пошли работать.

* * *

К седьмому ноября ударили первые настоящие морозы – под минус двадцать, – небо очистилось от снежных туч, в воздухе заискрились кристаллики инея, а солнце, неожиданно для никогда не видевших такого Лаки и Марии, обзавелось «ушами» – радужными дугами галоﲉ[14]. Но мороз – не помеха для праздника, особенно когда город уже полтора месяца жил в условиях блокады, комендантского часа и ограничения выдачи продуктов. Люди устали и от этого, и от последней пасмурной недели, уменьшавшегося светового дня, монотонности и вынужденной сдержанности жизни. Теперь все хотели отдохнуть, повеселиться и, что очень важно в таких условиях, почувствовать, что все вместе, все едины, как это ни пафосно звучит.

– Ты скоро? Автобус уедет! – Лаки торопил меня, замешкавшуюся из-за высокой шнуровки овчинных ботинок. – Бежать придется.

Мы, стараясь не дышать ртом – так и легкие поморозить можно, – добежали до расположенной рядом с аркой на входе в поселок недавно поставленной остановки, и утрамбовались в уже битком набитый автобус.

– А ну подвиньтесь! – Последним в салон вдавился широкий, напоминавший габаритами старый шифоньер парень из отдела быстрого реагирования, круглолицый и улыбчивый башкир. Он вошел в салон как ядро, едва не сметя Лаки и прикрываемую им меня.

– Осторожнее, слон! – Тихон, тоже не мелкий, но более внимательный к окружающим, немного отодвинулся, пропуская нас к пустой лавке: – Садитесь, ребята, я вам место занял.

Мы устроились на холодном дерматиновом сиденье, которое Тихон не давал занять никому: «Это для параллельщиков, они еще не восстановились», и даже осталось немного места для самого Тихона (мы на самом деле тогда, даже в зимних куртках, были слишком тощими), но он тут же кивнул Бахраму:

– Садитесь, иначе затопчут, это меня отовсюду видно.

– Да я не помещусь, сиденье-то на двоих. – Узбек старался не упасть: автобус для всех сразу сотрудников оказывался маловат.

– Ребята пока худые, подвинутся, а я вас с этого краю удержу. – Тихон все же настоял на своем, и щуплый электрик примостился на край сиденья.

В городе, несмотря на мороз, было многолюдно, шумно и весело, почти как у нас на девятое мая. Я такого раньше не видела: детские впечатления о ноябрьских демонстрациях из моей памяти стерлись, а невразумительные мероприятия конца девяностых, и особенно «праздники» последних годов, когда все перенесли на непонятное историкам, но откуда-то вылезшее четвертое ноября, и сравниться не могло с этой вот демонстрацией.

– Не понимаю, почему этот день до сих пор отмечают? – раздалось рядом со мной.

Опять Мария, и опять недовольна. Ее уже давно за глаза звали БЯП – (Баба-Яга Против) и недоумевали, как она смогла стать кандидатом психологических наук. Инесса как-то сказала, что такое возможно для теоретика, кабинетного ученого, и только когда он думает о карьере, а не о науке, выбирая «перспективные» темы.

– А почему во Франции Бастилию до сих пор отмечают? – обернулся к ней Игорь Николаевич, подошедший к нашей колонне незадолго до этого. – Это день, изменивший историю планеты, хочется этого кому-то или нет. Не знаю, как для вас, а для моей семьи он всегда был праздником, хотя бы потому, что мы из потомков крепостных в ученые выбились. Вам этого не понять. Не нравится – никто вас не держит, участие добровольное.

Политических лозунгов здесь не было, как и скандалов с «оппозицией». Не из-за цензуры, просто никто не хотел портить праздничный день. Зато много говорили о том, что блокада не помешала людям нормально жить, предприятия работают, как обычно, дети учатся, а несколько человек, из-за невозможности вовремя приехать на различные соревнования, участвовали в них дистанционно, по видеосвязи, и один коллектив даже победил в конкурсе фольклорных ансамблей.

На сцене как раз шло выступление этого ансамбля, и всем оно понравилось, хотя звук санквылтапа[15] непривычен для русских. Зато девочки красиво танцевали, а руководитель после выступления катал на оленьей упряжке детвору.

– Где же вы оленей достали? – Тихон с тоской о недоступном лесе смотрел на мелких, чуть выше собаки, упряжных животных.

– На окраине у нас ветстанция, – улыбнулся руководитель ансамбля, Тихон понимающе кивнул – знал о ней, видать. Руководитель же продолжил: – Мы думали в гонках на нартах на Ямале участвовать, заранее готовились – нескольких оленей на проверку привели. Если бы не блокада… Олени там пока живут, хотя без ягеля плохо. Может, по весне на гонки в Нумто успеем, если блокада в марте исчезнет. Сейчас снег выпал, тренироваться начали, а к январю и по реке ездить можно будет.

– Пошли, молодежь, там шашлыки жарят, – потянул нас в сторону мангалов подошедший Ильдус. – Каждому желающему по шампуру, мясо из городских запасов выделили, сверх пайка. Иначе до Нового года мясца не поедим.

Мы лакомились ароматным, хоть и несколько жестким мясом, наслаждаясь подзабытым вкусом – после полутора месяцев на консервах оно считалось настоящим деликатесом. Потом пили горячий чай, а после этого, гуляя по запруженной людьми главной улице, наткнулись на лоток с мороженым. Ничего странного и тем более страшного в таком нет – в мороз мороженое есть лучше всего, честное слово. Особенно жирный пломбир.

Не было на празднике лишь одного – спиртного. Алкоголь через блокаду конечно же провезти можно, и причина «сухого закона» была в самой ситуации блокады, в нежелании властей города провоцировать пусть немногих, но все же живших в городе выпивох, несдержанных после рюмки-другой. Зато вечером, в столовой поселка, когда все, уже вернувшиеся из города, отогревшиеся и переодевшиеся сотрудники собрались на праздничный ужин, были и водка, и вино, пусть и в количестве «смочить губы». Ну а дури веселой и активной молодежи и своей хватало: после неудачной попытки устроить снежную баталию – в мороз снег не слипался, рассыпаясь пылью, – парни достали куски пластика и, за неимением горок, стали катать друг друга и девушек по дороге. Разогнанные импровизированные «сани» летали с приличной скоростью, причем по не всегда просчитываемой траектории, так что под конец парни едва не снесли лбами опору арки теплотрассы, и Игорь Николаевич, как ответственный за матчасть, забрав у них несколько покоцаный пластик, приказал всем расходиться. Да и пора было – почти полночь, а утром рабочий день, и никаких отговорок!

* * *

После ноябрьских праздников жизнь вернулась в привычную колею, хотя и с некоторыми изменениями: к нам переехали Маша и Славка.

Все началось с разговора с Машей. Она, уже переставшая шугаться каждой тени и радовавшаяся возможности заняться любимым рукоделием, взялась учить Варю изготовлению куколок. Присматривавшая за девочкой пожилая воспитательница, обратив внимание на то, как Маша поглядывает на стопку детских книжек с иллюстрациями Билибина, протянула одну из них девушке, вспомнив, что Маша разбирается в народном костюме, и решив, что она хочет посмотреть картинки. Все считали, что крепостную девочку никто не учил грамоте, поэтому Маша оказалась единственной, кому ни разу не давали письменных тестов, а сама она из-за робости и влияния амнезии не показывала интереса к книгам. Но, взяв книжку, девушка медленно, водя пальцем по строчкам и запинаясь на некоторых буквах, стала читать.

Мы узнали об этом в субботу, и Инесса, которой позвонили из гостиницы-санатория, попросила меня в понедельник съездить с ней: и люди будут знать, что я о них не забыла, и с Машей поговорю, а то и смогу узнать еще что-нибудь о ее прошлом. Я послала срочный запрос на скан какой-нибудь старинной Псалтыри, и в понедельник приехала уже подготовленной.

Псалтырь девушка читала довольно бойко, хотя все так же водила пальцем по строчкам, из-за чего страницы на экране «уплывали», и приходилось все настраивать заново. Потом Маша, посмотрев на лежавшую рядом книгу сказок, удивленно спросила:

– Ната, а почему здесь так написано, а в книжке буквы другие, и не все? Потому что она для маленьких?

– И поэтому, но в основном потому что Псалтырь написана на старом языке, церковнославянском, а сказки – на современном.

– Значит, я – как Слава? – Маша, как и все параллельщики, знала, что Славка «из прошлого».

– Не совсем. – Я отвела взгляд. – На церковнославянском и сейчас читают, но в церкви. Ты, наверное, по церковным книгам училась.

– Ната, ты врешь. – Она впервые осмелилась сказать, что думает, наверное, из-за того, что я выглядела почти ее ровесницей.

– Не вру. Ты на самом деле жила в мире, который отстал от этого на сто пятьдесят или двести лет, но это не так много, к тому же Славка принадлежит к совсем иному народу, который не знал ни письменности, ни многого другого. Вы с ним и похожи, и очень разные.

– Можно мне узнать о… прошлом? – Она спросила напряженным голосом, ожидая отказа.

Инесса вмешалась:

– Мы попросим начальство, оно, думаю, разрешит. Ната тебе многое может рассказать, она специально училась знать прошлое, но нужно выбрать время, Ната ведь работает.

– Работает?

Маша впервые задумалась о том, что девушки и женщины могут быть не только «прислугой», но и заниматься чем-то еще. Я рассказала ей, что делаю, упомянув вскользь о сложности определения разных предметов и тканей. Маша вдруг загорелась идеей:

– Я ничего о себе не помню, но когда вижу разные ткани, часто откуда-то знаю, как они называются. Только не все, наверное, потому что у нас… в прошлом таких не было. Ната, а можно мне тебе помогать?

Согласование с начальством на месте, в Москве, и особенно с Марией затянулось дней на пять, причем больше всего протестовала именно Мария, упирая на то, что «Маша еще почти ребенок, и не может жить одна». Инесса улыбнулась:

– Мы с Виталькой вдвоем в коттедже живем, одна комната пустует, так что Маша вполне может устроиться там. Днем с Натой работать будет, а вечером я с ней смогу поговорить, Маше это очень нужно.

– И как это будет выглядеть? – поинтересовалась Мария. – Почти беспомощный подросток, не знающий мира, без присмотра специалистов, в одном доме со взрослым молодым мужчиной.

– Вы о чем?! – Инесса побелела, а участвовавший в обсуждении Виталий (дело происходило за ужином в поселковой столовой) еле сдержался, чтобы не высказать кандидату психологических наук все, что думает:

– Не меряйте все по себе!

– Я не хотела вас оскорбить, но сами подумайте.

– О чем? О том, что девчонке дом нужен, которого у нее вообще не было? Или о ваших фантазиях из-за отсутствия к вам внимания наших парней?

– Да вы!.. – Мария здорово оскорбилась, но больше против переселения девушки не выступала.

Маша переехала к Инессе, спокойно восприняв во время переезда и высокие дома за окнами машины, и сам автомобиль, так что теперь я работала не одна. Нет, Маша не сидела за компом, заполняя каталог, – девушка вообще боялась «бесовских книжек», как она называла ноуты и планшеты, – а устраивалась у окна, занимаясь шитьем и о чем-нибудь расспрашивая меня. Вопреки опасению врачей, Маша в старом доме чувствовала себя лучше всего, хотя в правое крыло тоже не заходила. Уже через несколько дней таких бесед за рукодельем она показала мне новенький сарафан до щиколоток, наотрез отказавшись надевать современную одежду: «Прости, Ната, но не могу я в мужичьих портах ходить». Амнезия совсем не мешала ей говорить крестьянски старомодно, основательно и в то же время девичьи скромно. И помогать мне. Я уже упоминала, что в старинных интерьерах много текстиля: обтяжка мебели, драпировки, салфеточки, а то и вообще шитые из плотных тканей корзинки для мелочей. Все это раньше доставляло мне много проблем, но теперь Маша, заметив, что я начинаю описывать что-то, подходила и быстро называла типы тканей, цвета́ и способы изготовления, иногда и названия вещиц, о которых я до этого не имела ни малейшего понятия. Девушка не думала над тем, что сказать, интуитивно чувствуя: стоит ей сосредоточиться, и все – окончательно все забудет. Она говорила сходу и испуганно глядела на меня: «Успела записать?» Я кивала, быстро делая отметку на листе бумаги, и искала слово в справочнике. Маша ошибалась один раз из пяти, я же до этого – три из пяти и часами искала правильные формулировки, поэтому ее помощь оказалась для меня бесценна.

Присутствие Маши влияло и на наших соседей-физиков. Если раньше они могли себе позволить пусть и не явно неприличное, но хотя бы двусмысленное словцо, так что «песцы» гуляли по всему правому крылу, не боясь меня с Гузелкой, то рядом с невзрачной и скромной до невозможности Машей все стали следить и за языком, и за жестами. В обеденный же перерыв кто-нибудь из парней обязательно выделял пятнадцать – двадцать минут на урок арифметики – до серьезной учебы было еще далеко, ведь девушке требовалось освоиться в новом мире. Ну а после обеда она могла заниматься, чем хотела: я специально планировала описание тканей именно на утренние часы, чтобы не загружать хрупкую девушку излишней работой. Но она обычно оставалась рядом со мной, хотя вот в декабре стала уходить на прогулки. Мы за Машу не боялись – в поселке никто бы не посмел ее тронуть. Да и гуляла она не одна.

Тихон с самого начала заинтересовался судьбой молчаливого и растерянного Славки и после ноябрьских праздников выхлопотал-таки разрешение пообщаться с ним, а потом и пригласить к себе в гости. Славка, впервые увидевший высокие дома, множество людей и автомобили (приютившая его бабулька жила на окраине, а когда его везли от нее, окна в машине закрыли занавесками, и паренек ничего не смог рассмотреть, да и не в состоянии был из-за болезни), сначала совсем оробел, но в поселке осмелел, обошел его вокруг, равнодушно взглянув на усадебный дом, и с тоской повернулся к заснеженному болоту с редкими куртинками невысоких сосенок и кедрушек и видневшемуся вдали лесу. Тихон же, неслышно подойдя, протянул парнишке широкие охотничьи лыжи, купленные специально для Славки:

– Пошли кататься, нечего в четырех стенах сидеть.

Они катались почти до темноты, а потом физик, при поддержке Инессы и Рамиля Наильевича, уговорил Алексея Александровича и Виктора Михайловича оставить парнишку ночевать у него. Как всегда, единственной возражавшей оказалась наша Баба-Яга Против.

– Мария, ну объясните, почему вы так противитесь общению подростка с нашими парнями? Для этого ведь должно быть очень веское профессиональное обоснование, и мы должны его знать, – вмешался в спор Алексей Александрович.

– А вы не понимаете? – Москвичка поджала губы. – Мальчик окажется без присмотра педагогов и психологов, один среди маловоспитанных одиноких мужчин.

– Вы хоть думаете, что говорите?! – Рамиль Наильевич за своих физиков хоть с богом, хоть с чертом поспорил бы, а тут – БЯП.

– Думаю! И совсем не о том, что вы хотите мне приписать. Чем в свободное время могут заниматься холостые мужчины, живущие в отрыве от цивилизации? Телевизор, выпивка и грубые разговоры. Это неподходящее окружение для подростка с травмой психики, к тому же параллельщика, еще почти не говорящего по-русски.

– О господи! – закатила глаза мусульманка Гузелка. – Мария, вы общаетесь с нашими мужчинами третий месяц и до сих пор думаете о них вот так?!

– Если это единственная ваша претензия, то вопрос исчерпан, Слава может на выходные оставаться у Тихона! – подвел итог Алексей Александрович. – А теперь простите, но я должен ехать домой, жена ждет. И так всю субботу у вас провел. Виктор, Рамиль, вы как?

– Поехали. – Виктор Михайлович махнул рукой, и руководство уехало, оставив в поселке счастливого Славку.

Новый скандал из-за паренька разразился в начале декабря, и в нем отчасти оказались замешаны мы с Лаки. В Эмторе, как и во многих сибирских городах, довольно много собак – звонких веселых лаек, спокойно-серьезных овчарок, ну и самостоятельных тоже. Не бродячих, а вроде как общих, дворовых. Здоровенные (мелкие в сибирские морозы не выживут) псы обычно добродушны и доставляют беспокойство в основном во время собачьих свадеб, да и то главным образом шумом и «нескромным поведением», отлично понимая, что трогать людей даже во время такого развлечения не нужно. Результатом свадеб становятся веселые нескладные щенки с невероятной смесью генов. Отстрел собак, конечно, бывает, но сибиряки относятся к нему не очень одобрительно, считая дворовых барбосов равноправными горожанами. В Эмторе же, как вообще в России в том мире, люди полностью осознают ответственность за собственных псин, не выбрасывая их на произвол судьбы, а дворовых собак стараются стерилизовать, но ведь всех не переловишь. Вот и закатилась к нам в поселок небольшая свора барбосов – жителей соседнего микрорайона. Псы прошлись по улицам, отметив новую территорию, попытались изучить плотно закрытые мусорные баки, получили от добросердечных поваров объедки из столовой и удалились, «пообещав» прийти на следующий день.

Вежливые визиты собак продолжались с неделю, никого особо не беспокоя, а вот в субботу вечером, когда Тихон со Славкой и Азамат заглянули к нам в гости, на улице раздались негромкие хлопки и собачий визг. Мы выскочили из вагончика и оказались на месте стрельбы первыми, опередив не успевших добежать с другого конца поселка ребят из охраны. Парни быстро скрутили мужика с «воздушкой», Славка же кинулся к визжавшему от боли комку, подхватив на руки щенка-подростка. Рядом темнели два неподвижных тела. Тихон, одной рукой вырывая у мужика ружьецо, другой поднял его за шиворот и по-медвежьи прорычал:

– Ты что творишь?

– Мясо добываю! – Мужик оказался нахальным. – Вы, толстолобики, блокаду устроили, отдельное местечко со всеми удобствами, мясо каждый день жрете, а остальным на консервах сидеть?! Хоть собачатиной поживиться.

– Ах ты! – Азамат тоже озверел. – Да я тебя!

– А ну тихо! – Подоспевшие ребята из отдела быстрого реагирования забрали мужика, ружье, предупредили, что все мы можем стать свидетелями, и попросили разойтись.

Парни, трясясь от злости, пошли к вагончику, ругая Лаки, который, несмотря на все еще державшуюся слабость и худобу, тоже полез в драку. Славка же молча, но непреклонно держал на руках притихшего щенка.

– Идем, посмотрим, что с ним. – Я поежилась от холода и, приобняв паренька за плечи, подтолкнула к дому.

На кухне мы смогли рассмотреть пострадавшего: обычный «дворянин», в предках которого наверняка были овчарки, но от них щен получил только довольно крупные размеры и характерную морду. Песочно-рыжеватая, густая и короткая шерсть пропиталась кровью, в карих глазенках застыли боль и непонимание. Тихон приказал:

– Ната – таз, горячую воду, бинты!

Вскоре страдальца перебинтовали – рана, хотя и сильно кровила, оказалась поверхностной, и пули в ней не было.

– В понедельник ветеринара вызову, пусть посмотрит, может, ему еще какое лечение нужно. – Физик облегченно выпрямился. – А ты, брат, не бойся, выкарабкается пес.

Славка, к которому была обращена последняя фраза, понял ее, скорее, по тону, но вот то, что его назвали братом, сообразил и неверяще взглянул на Тихона. Тот серьезно кивнул:

– Правильно понял. Забирай пса и идем домой, а то хозяевам убраться надо, насвинячили мы тут. Простите, ребят, не смогу помочь, видите ведь.

– Идите. – Я погладила щена по голове, заросшей еще детским, мягким и густым пухом. – Лечите Гаврюшку этого. Жаль, сама не могу собаку завести.

– Кого? – Тихон обернулся на пороге кухни. – Гаврюш-ку? Хорошее имя. Будет Гавом, а, Слав? Пошли.

Задержавшийся Азамат помог нам прибраться, негромко ругаясь – переживал за Славку. Для жителя тайги, будь то представитель коренного народа или русский-сибиряк, собака не игрушка, не дань моде и даже не друг, а напарник – тот, кто защитит тебя на охоте, согреет в мороз, а то и выведет к жилью, если заплутаешь. Славка был таежным жителем, охотником, и для него такой вот отстрел собак стал нарушением всех основ жизни. Понимая это, мы переживали за подростка больше чем за щенка – тот-то точно выздоровеет.

В воскресенье Тихон связался с Алексеем Александровичем и Виктором Михайловичем, обрисовав ситуацию: Славка сидит у коврика с раненым щенком и никуда ехать не намерен, а он, Тихон, в понедельник начнет собирать документы на опекунство над парнишкой. Начальство уже понимало, что Тихон со Славкой привязались друг к другу, и не было против переезда паренька в поселок.

Так и получилось, что в начале декабря в поселке жило даже не два, а три новичка. Славка ухаживал за бодро шедшим на поправку Гаврюшкой, возил из столовой обеды в усадьбу, чистил снег, иногда был «мальчиком на побегушках» у физиков, а в свободное время уходил на лыжах на озеро: ему там было спокойнее. Вскоре он стал учить кататься на лыжах Машу, а та его – русскому языку и немного чтению, как могла, конечно. Два подростка, лишившиеся и прошлого, и семьи, сдружились, и никто в поселке не обсуждал их дружбу, как, пусть и с добрыми намерениями, но приводившими к обратному результату, обсуждали их жизнь работницы гостиницы-санатория.

Мария неодобрительно смотрела на ребят, но уже не выражала своего недовольства вслух, а потом привезла в поселок священника, интересовавшегося историей «настоящей православной души», как он назвал Машу, и «не знавшего света истинной веры» Славки. Только толку из его приезда не получилось. Славка, сразу же показав, что слов священника не понимает, и привык рассчитывать на себя, а не на бога, ушел, а Маша… Она спокойно слушала пожилого доброго священника, а потом тихо, извиняющимся тоном, но все же давая понять, что это ее единственный ответ, сказала:

– Я прошлого не помню, может, и верила тогда. Но сейчас я много узнала о том мире, в котором жила. Если бог так добр, то почему он позволил одним людям, очень плохим, продавать и убивать других, ни в чем не виноватых? Я помню ту комнату, в которой меня заперли, помню цепи, помню, как болела спина – меня, наверное, секли. Где тогда был бог? Не приходите ко мне больше, пожалуйста.

Священник взглянул на девушку и больше не настаивал. Маша после этого разговора попросила Гузель учить ее физике, да и Славка заинтересовался наукой, хотя до этого на непонятную возню ученых смотрел неколько снисходительно: «Не дело для мужчины в какие-то значки целыми днями пялиться». Мария стала еще более недовольной, иногда высказываясь в том смысле, что «надо подросткам настоящее воспитание, особенно Маше, она ведь русская, православная, что ей в тайге среди некультурных мужиков делать». Мы к ворчанию БЯП привыкли и только посмеивались, собираясь по вечерам и смотря вместе с ребятами что-нибудь не очень сложное из классики. Даже Славка с интересом наблюдал за героями комедий Шекспира или Мольера, так что претензии «потомственной интеллигентки» были безосновательны. Но она об этом не знала.

* * *

Если у нас жизнь шла довольно-таки размеренно и спокойно, то у Хаука с ребятами все складывалось иначе, и картинка получалась не очень веселой, особенно потому, что далеко не все можно было обсуждать открыто: мы созванивались по общей связи, а темы были точно не для посторонних. Но кое о чем мы с Лаки все же знали.

Еще во время первого нападения в городе произошли десятки аварий, ведь он пришелся на час пик, все дороги оказались забиты машинами. В первые минуты после установления блокады в автомобилях, и особенно в общественном транспорте, погибло больше сотни человек, около трехсот попали в больницы – и это еще очень повезло. После схлопывания подзон по линиям внутренней блокады от центра к границам прошел вал разрушений – от осыпавшейся штукатурки до серьезных трещин в стенах, а то и обвалившихся зданий. К счастью, при этом никто не пострадал: полоса сдвига оказалась не шире десяти метров, а в прилегающих к границам блокады зданиях людей не было. Зато слившаяся зона, раньше напоминавшая трехлепестковый цветок, теперь приобрела форму правильного круга, захватив еще некоторое пространство рядом с городом, что тоже привело к небольшим разрушениям. Раньше, как мне говорили, подобные эффекты никогда не наблюдались, все ограничивалось только временной материализацией иномирных зданий.

Гибель людей и небольшие разрушения оказались не самыми серьезными последствиями нападения. К физическим катаклизмам прибавились человеческие пороки и страсти. Кое-кто сошел с ума, и ладно бы просто бродил по улицам, разговаривая со своими видениями, так нет же: двое вполне спокойных и уравновешенных людей отметились жестокими убийствами женщин – до этого оба были латентными маньяками. Ну а с мародерами, этими обязательными участниками всех неурядиц в человеческом обществе, мы с Лаки столкнулись лично. Промышляли они не только и не столько на дачах, и среди них бичей и мелких преступников было не так уж много. Гораздо опаснее оказались тихие, незаметные горожане, которых еще за день до этого окружающие считали «подкаблучниками» и «слизняками». Такие люди вдруг словно «слетели с катушек» и в первую же ночь после первого сдвига пространства пошли громить магазины и склады, врываться в квартиры, а то и насиловать. Они не являлись маньяками и психопатами, у них просто оказались не развиты внутренние «тормоза» морали. До нападения таких людей сдерживал страх нарушить общественные нормы, теперь же он исчез, а накопившаяся ненависть к внешним рамкам, к «так принято» и «это стыдно» нашла выход, ведь кто что узнает? Подобных мародеров, конечно, было немного, но что это означает для трехсоттысячного города? Сотни человек, начавшие действовать тогда, когда остальные еще не пришли в себя от шока и не понимали, что вообще происходит. Многие горожане не верили, что подобное могут учинить их тихие и вежливые соседи, и именно из-за этого неверия пошли слухи о мародерах-параллельщиках.

К середине первого дня после нападения, когда мы с Лаки еще сидели на даче, горожане, опомнившись, стали создавать где официальные, а где и стихийные отряды дружинников, благо что, в отличие от дач, над городом не было непонятной долгой ночи с нереальной луной и начинался вполне обычный осенний день. Более сообразительные мародеры затихли, вернувшись в свои квартиры, застирав или выбросив драную и окровавленную одежду и ничем себя не выдавая: их потом несколько месяцев вычисляла милиция, а кое-кого вообще смогли поймать только через год-два после случившегося. Ну а подростковые банды и бичи еще несколько недель доставляли огромные неприятности дружинникам и патрулировавшим город военным и милиции. А потом прооизошло второе нападение, и все повторилось, правда в меньших масштабах – город был уже начеку. Наши ребята из отдела быстрого реагирования тогда очень помогли в охране близлежащих кварталов, да и само соседство с конторой отрезвляло людей, так что в округе особых эксцессов, к счастью, не было.

Еще одной проблемой стали параллельщики, число которых, по предварительным подсчетам, могло достигать полусотни человек. Как их искать в искореженном, разделенном на подзоны городе? Да и после слияния подзон эта задача не стала проще. Найти, успокоить, где-то разместить, оказать медицинскую и – это даже важнее – психологическую помощь. И здесь уже основная работа свалилась на нашу контору. Все, не занятые обследованием границ блокады, физики и аналитики с портативными датчиками фона выезжали на вызовы, иногда подтверждая, что неизвестный – именно параллельщик. Но намного чаще они и присоединившиеся к ним Фо со своими интернами и Кью доказывали обман. Как это кому-то ни покажется странным, но некоторые люди с охотой выдавали себя за параллельщиков, кто – скрываясь от закона, кто – от алиментов или кредиторов, а кто – стремясь получить положенные параллельщикам льготы.

Настоящих параллельщиков в те дни обнаружилось тридцать два человека – все взрослые и, судя по одежде и поведению, из сходных с моим и этим миров. А вот моих земляков не было ни одного – анализ ДНК и исследования фона это подтвердили. Кстати, обязательный анализ пространственного фона проводился впервые за всю историю нападений: спасибо настойчивости Хаука и Лаки, добившихся в свое время введения этого пункта в список разрабатываемых филиалом проектов. И этот массовый анализ фона впервые дал результаты! Графики изменения фона у двух людей совпали, а позже, уже через несколько часов, благодаря анализу ДНК удалось подтвердить, что они из одного мира. Потом этот же фон помог обнаружить совершенно неожиданных параллельщиков, но случилось все это уже на ноябрьские праздники. Рассказывали нам эту историю обалделые Хаук, Поп и Фо. Начал рассказ немного грустный и задумчивый в последние дни, хотя и старавшийся скрыть свое настроение Поп.

– Мы до сих пор на дачах дежурим – наши ведь тоже там расположены. Седьмого утром нам звонят из милиции: «На дачах крики, мы не успеваем, вы ближе». Дали примерный адрес. Мы – туда. Лаки, ты знаешь Рябиновую улицу?

– Ну да. – Лаки кивнул. – Маленькая такая, загогулиной идет, и тупик в конце.

– Вот о загогулине и речь. Там, если помнишь, домик на отшибе, крохотный совсем, меньше чем у Хаука. Я все думал, кто его купил: огород всегда ухоженный, цветы в палисаднике, а домик без ремонта, сразу видно, что мужчин нет. Так и оказалось. Там пенсионерка с внучкой-студенткой управлялись. Ну, внучка однокурсников в гости позвала, а сама с утра одна поехала – домик протопить хотела. А домик-то вскрыли и обжились уже. Мужик всего один, но ушлый. Девчонка сообразить ничего не успела, как он ее в дом втолкнул, начал одежду сдирать. Она вырвалась, на улицу выскочила, и нет чтобы бежать – он бы ее не догнал, – остановилась, стала на помощь звать. А какая помощь в девять утра, да перед парадом? Все в городе. Мужик ее догнал, по голове тюкнул, хорошо, не насмерть, только оглушил ненадолго. Но больше ничего не успел: на него бичара напал, совсем ободранный, заросший. А девчонку защищать кинулся. Как раз подружка девчонки этой подошла, все это видела и успела милицию вызвать. Бичара на мужика с голыми руками кинулся, а у того дубинка самодельная и нож в руке. В общем, отбился он почти, бичару подрезал, но тот успел его головой о фундамент приложить. Когда мы приехали, они оба там так и лежали, Фо с ними возилась и с девчонками этими.

– Да что с этими мокрохвостыми возиться! – перебила его Фо, недовольно и презрительно поморщившись. – Курицы, одно слово! Сколько раз говорили: не ходите на дачах поодиночке, самое безопасное – группа из трех человек и больше, а дети и девушки вообще только в сопровождении мужчин. Блокада ведь! Ну а эти дурочки поперлись: «Надо все к празднику приготовить». Хорошо, испугом отделались, да у первой еще шишка на затылке. А вот бичи-то – они да, мои пациенты! Потом их обоих в реанимацию увезли. Первый, который девчонку огрел, с проломленной черепушкой, второй – с животом распоротым. Очухались они, оба. Но это не самое интересное. Самое интересное – оба параллельщиками оказались. А вот какими – угадайте?

– Кто его знает. – Я пожала плечами, а Лаки взглянул на экран, окликнув молчавшего до этого Хаука:

– Ты для этого у здешних данные по фону запрашивал?

– Догадался?! – Рыжий физик кивнул. – Со, тебе описание: у обоих татухи набиты на спине – символика вроде SS, но с изменениями и какими-то дополнительными выкрутасами, и номера – у каждого свой.

– Ты хочешь сказать?.. – Я недоверчиво взглянула на экран. – Те самые «немцы»?

– Они, голубчики! – Хаук кивнул. – Фон точно такой же, как у той семьи. Но вот ведь как встретились. Момента с расстрелом они не помнят, очнулись на дачах, в разных местах, прибились к разным группам бичей. Один автомат свой выбросил сразу, людей не трогал, только дачи грабил: одежду искал, жрачку. Ой, Фо, не бей по голове, она мое больное место! Ну ладно, все, еда, не жрачка. Второй автомат сберег – именно его выстрелы мы в первые дни после нападения и слышали. Потом, конечно, тоже выбросил: патронов-то не достать, к тому же рискованно, если на патруль нарвешься. И стал он лидером банды, а когда его подельников повязали, успел удрать, начал в одиночку на дачах промышлять. Теперь у наших и милиции головы болят: как с ними быть? Они ж параллельщики, а значит, ни документов, ни памяти нет. Оба, по сути, грабители, но один – как минимум насильник, там еще два случая выявили, и это, думаю, не все его «подвиги»; второй девушку защитил и, как в себя пришел, первым делом о ней спросил, цела ли. Вот наши и думают, как бы незаметно с него наколку-то свести, он о ней и не знает – на спине татуха-то. Хотя бы в этом помочь человеку, чтобы прошлое назад не тянуло. Такое-то прошлое лучше забыть. А дальше пусть суд разбирается. Наши ходатайствовать будут, чтобы первого всех льгот, какие ему полагались, как параллельщику, лишить, а второго за грабежи дач по минималке судить и условным сроком ограничиться. Работу-то ему найти можно, и жилье. Ну а «герой-любовник» пойдет по полной, ему, как минимум, пожизненное «светит», а то и «вышка».

Я хотела заметить, что «вышку» давно отменили, но вспомнила, что это не мой мир. А за все «подвиги» тот «баран в бантиках» только ее и заслужил. Перед глазами снова встали голубоватые сугробы, неподвижные тела и красная дырочка в снегу.

Все эти события ребята описывали подробно, когда бледнея от волнения, когда смеясь. Но гораздо больше нас всех волновало другое: кто организовал нападение на город? Подобный сценарий никогда до этого не применялся, установку собрали нестандартно, не только с учетом маскировки – это как раз менялось при каждом нападении, – но и с использованием новых схем основных контуров, и все просчитали идеально. Создавалось впечатление, что нападение готовили одновременно очень хороший ученый и отлично знающие особенности именно нашего города технари и, чем черт не шутит, сотрудники спецслужб. Но все это сквозило «между строк», и мы ни разу не обсуждали эту тему во время звонков, только Хаук вскользь обмолвился, что нападение организовали с таким же размахом и дотошностью, как до этого в Чикаго, и только не вовремя оказавшиеся рядом с установкой ребята помешали выполнить задуманное. За это «не вовремя» они сначала едва не огребли от московского руководства: по нормативам выдвижение к внутренним границам можно было производить только после полного исчезновения побочных эффектов сдвига пространства – все исследования по правилам проводились снаружи блокады аппаратами с дистанционным управлением. Но тут вполне обоснованные требования техники безопасности (их ввели не от глупости, а после нескольких очень неприятных происшествий) не могли выполняться – уникальная же ситуация тройной блокады! Так что «втык» ребята, да и руководство филиала, не получили.

А вот в остальном… Положение в городе напоминало классический детектив с убийством в запертом доме, когда подозреваются сразу все, и непонятно, кто на самом деле ведет расследование, а кто заметает следы. В нашем случае «домом» стал закрытый из-за блокады город, следователи снаружи не могли ничего контролировать, лишь получали отчеты, а вот подозреваемых оказывалось сразу несколько, но не отдельных людей, а организаций. Технически создать установки и продумать нападение могли только сотрудники нашей конторы и двух институтов, причем они должны были брать откуда-то средства, материалы, очень хорошо знать схему электросетей города да и многое другое. То есть наверняка быть связанными с кем-то из руководства энергопоставляющей организации и с людьми из милиции. И опять же это оказывалось доступно только конторе и двум институтам. Причем оба института находились под одинаковым подозрением: в одном из них работал Михаил Петрович, которого так и не нашли, но в процессе расследования выявили какие-то нехорошие факты, а сотрудники другого спорили с конторой из-за регистрирующей аппаратуры. Так что вопросы возникли сразу к трем «коллективным подозреваемым»: кто, как, а главное зачем все это организовал? Ну и конечно же нужно было точно доказать его связь с исконниками. В те месяцы досталось всем нашим, про руководство конторы уж и не говорю.

В общем, все ходили нервные, ждали подвоха с любой стороны и говорить открыто не стремились, даже обсуждать новые физические эффекты опасались, предпочитая посылать через Москву официальные запросы на допуск к новой информации. И это Хаук и Лаки – лучшие друзья! Нет, они все так же доверяли друг другу, а теперь и мне, но боялись подставить друг друга, сказать что-то лишнее, безобидное по своей сути, но двусмысленное с точки зрения тех, кто мог нас подслушивать. А такая вероятность была очень велика, и мы не возмущались: условия диктуют. Хотя бесило все это страшно, и всем хотелось послать такую конспирацию к чертям собачьим. Ведь мы – друзья, даже больше: мы – слаженная команда, в которой нет ни одного лишнего человека. Мы должны разобраться со всеми этими непонятками и защитить и друг друга, и, если потребуется, – других людей. И все же были вынуждены обходить в разговорах наиболее важные темы.

После одного такого звонка Лаки, проверив, выключены ли телефоны, откинулся на спинку узкого дивана и, горько усмехнувшись, заметил:

– Хаук что-то обнаружил, но не может сказать. Надеюсь, мы ищем в одном направлении.

– Что ищете? – Я налила ему чай, протянула свежую булочку – за день до этого обменяла полагавшийся мне хлеб на муку и испекла сладенького.

– Объяснение эффектам этой блокады, нашей телепортации и способ вернуть тебя домой. – Он взял выпечку.

Я отвернулась, делая вид, что ищу салфетку и стараясь скрыть выражение, которое, как я догадывалась, проступило на моем лице. Я все чаще задумывалась, какой из миров по-настоящему мой.

* * *

Хотя ситуация с расследованием нападения все больше запутывалась, исследования физиков не останавливались, а, наоборот, продвигались вперед все быстрее, и некоторые их результаты доходили и до меня, обычно в пересказе кого-нибудь из команды Тихона. Результаты же были очень интересные.

– Понимаешь, – выставляя на стол коробку с чак-чаком, объясняла Гузель, – все вертится вокруг фона пространства. Раньше это, конечно, тоже знали, но проверить все не получалось, а тут условия сложились…

– В большую фигу, – усмехнулся Шафкат и схлопотал от жены по шее.

– Не перебивай! Все условия сложились так, как никому из ученых и не снилось: два параллельщика – один с синхронным нашему миру фоном, а второй со своим уникальным, – наложение фонов сразу четырех установок, плюс фоны от всех этих зданий в поселке, усадьбы и впечатанной в нее девичьей. У нас собраны уникальные данные!

– Не забудь о наших параллельщиках, – напомнил ей Азамат. – Мы нашли подтверждение гипотезе, что все выходцы из одного мира обладают почти одинаковым фоном, но с уникальными для каждого человека особенностями.

– Погоди, я не поняла, – обернулась я к красавцу татарину, невольно любуясь утонченным аристократическим лицом парня. – Фон одинаковый и в то же время у каждого уникальный?

– Верно, – кивнул он. – Это как…

– Как музыка. – Лаки вспомнил свое давнее объяснение про тон и резонанс. – Представь, что скрипач играет одно произведение сначала на одной скрипке, потом на другой. Музыка одинакова, а вот звучание чуть иное. Но это, хотя и важно, все же не главное. Пусть ребята объяснят, они лучше разбираются.

– Да, главное не это, – кивнул Шафкат. – Главный результат, даже два главных результата, оказались очень важными: первый – для нас, второй – для тебя. Первый результат: стало понятно, почему в старых районах и в кварталах с оригинальной застройкой, где каждое здание индивидуально и легко запоминается, угроза смещения пространства намного меньше. Этому пониманию помогла как раз ты – твоя материализованная память. Но пусть лучше Инесса объяснит, это касается психологии и работы мозга, а уж потом физики.

– Все взаимосвязано. – Заскочившая в обед к мужу Инесса улыбнулась, показывая, что спорить о главенстве не собирается: все в общем деле равны. – Сдвиги пространства, разумеется, определяются именно работой установки, то есть физикой, но само по себе пространство подвержено влиянию человека. Кажется, раньше какой-то философ говорил, что то, что человек представляет, где-то обязательно существует. Конечно, его теория – не совсем то, но в некотором роде идея оказалась верна. Воспоминания и мысли человека могут несколько стабилизировать фон, только вот как, не пойму. Виталь? Тиш?

– Излучение, – прогудел Тихон. – Мозг, ты сама это знаешь, создает очень слабое, почти не фиксируемое, но все же излучение нейронов, которое влияет на фон пространства. Электромагнитные поля гармонизируются, хоть и не совсем. Но это уже с формулами надо, ты лучше о результате скажи.

– Хорошо. Человек обычно держит в памяти только то, что расположено поблизости от него – свою квартиру или рабочее место, когда он там находится, и несколько метров вокруг себя, когда идет по улице. Остальное, конечно, тоже хранится в памяти, но не востребовано в данный момент. И когда начинается сдвиг пространства, фон гармонизируется именно благодаря тому, что человек хорошо помнит только что увиденное. А что на улице хорошо запоминается? Именно яркие, нестандартные, но не очень сложные здания. Поэтому в кварталах с индивидуальной застройкой сдвиг пространства меньше. Со старыми домами тем более: их видели и помнят очень много людей, фон таких построек сам по себе более гармонизирован этой многолетней, а тем более многовековой памятью; да вы сами ведь знаете выражение «намоленное место». Только не намоленное, а сохранившее гармонизирующие колебания многих тысяч людей. Память о таких зданиях становится, по сути, коллективной, и эффект усиливается, даже если рядом со зданием нет людей. Поэтому никогда старинные здания с оригинальной архитектурой не подвергались серьезному сдвигу, конечно если до этого очень сильно не перестраивались. Эту гипотезу выдвинули лет пятнадцать назад, но доказательств не было.

– Лаки, погоди, – обернулась я к парню. – Наша контора – она ведь как раз в таком старинном доме, и Фо говорила, что его выбрали не случайно. Да и ребята, помню, у меня как раз с историческими справочниками работали. Из-за этой гипотезы?

– Ага. – Он доел свою порцию рассыпчатого чак-чака. – Гузель, ты великолепно готовишь! А здание под контору как раз с таким расчетом и выбрали – у нас там давно датчики стоят, но результатов не было: мы тогда не знали, как все фиксировать, да и за чем следить-то, не имели понятия. Теперь знаем.

– Это не я готовила, – вздохнула Гузелка. – Это бабушка Азамата, она мамина соседка, просила вам передать. Я чак-чак не умею делать, да и меда у нас нет.

– Ладно, – кивнула я. – С первым результатом немного понятно. Но с ним же тогда связаны и все эти глюки во время сдвига?

– Отчасти, – кивнул уже Рамиль Наильевич, устав от болтовни своих подчиненных и желая все поскорее объяснить и идти работать дальше. – Результаты, если не вдаваться в подробности, такие: люди своей кратковременной памятью об окружающем пространстве сохраняют это пространство, гармонизируя фон вокруг себя, но в то же время при очень сильном нервном потрясении или при развитом образном мышлении могут вызвать более или менее устойчивые материализации своих видений – обычно каких-то запомнившихся зданий, а то и снов, хотя в последнем случае более правильно говорить не о материализации, а о своеобразных миражах, как тот случай с вашей огромной луной, которая, как тут мне недавно сообщили, была частым сюжетом в снах одного увлекавшегося астрономией шизофреника. Особенно сильно влияние на пространство проявляется именно у параллельщиков, но вот такая устойчивая материализация произошла впервые, и во многом из-за сложившегося влияния сразу четырех установок. А второй результат – простите, я вынужден говорить очень кратко, обед уже закончился, – второй результат касается как фона пространства, так и вас, Ната. У вас пока фон вашего родного мира плюс сохранившаяся память и очень яркое образное восприятие. При сочетании некоторых условий, к примеру, в первые минуты установления блокады и образования возмущений фона – эдакого диссонанса, если продолжить вашу, Лаки, аналогию, – вы своим сильным фоном и при четком мысленном представлении своего мира можете временно гармонизировать фон, что позволит вам вернуться в ваш мир. Точнее, вы гармонизируете все таким образом, что снова войдете в резонанс со своим миром, а не с нашим. Наши миры, видимо, разделены именно частотами, как разделены ими световые и радиоволны. Надеюсь, вы помните физику?

– Смутно. – Я встала собрать посуду и поймала на себе ехидный взгляд Лаки: он отлично помнил свои попытки объяснить мне технические и научные вопросы. – Видимо, для меня физика более недостижима, чем переход между мирами. Но этот результат означает, что и остальные, недавно появившиеся здесь параллельщики смогут вернуться к себе?

– Нет, – с сожалением возразил молчавший до сих пор Виталий. – Они не помнят прошлого, а тут важны одновременно и фон, и то воздействие, которое оказывает на него мозг человека. Так что никому из параллельщиков домой не вернуться, к сожалению, да и к счастью тоже. Их воспоминания полностью стерты слишком резким переходом и вызванным диссонансом пространства воздействием на мозг. У вас переход был не таким резким, но об этом мы пока мало что знаем. Ученого-то до сих пор не нашли. Ладно, пора за работу. Ты наверх?

– Да. – Я кивнула. – Пора браться за опись мезонина, может, там что интересное найду.

* * *

Новогодние праздники начались для нас раньше обычного: пятнадцатого декабря смущенный Азамат передал нам приказ бабушки – в воскресенье явиться к ней в гости. При этом был использован древний как мир прием семейного шантажиста: «Я уже старая, кто знает, сколько проживу, хочу всех твоих друзей увидеть и детишек тех, параллельщиков, да и причина для гостей серьезная – праздник у нас». Под праздником подразумевался день рождения пророка Мухаммеда – бабушка Азамата была правоверной мусульманкой. Всем пришлось подчиниться диктату старшего поколения, да и не возражал никто. В воскресенье, семнадцатого декабря, все мы явились в гости. На пороге обычной трехкомнатной квартиры нас встретила коренастая пожилая женщина с короткими, полуседыми-полурыжими, крашенными хной волосами. Доброжелательно улыбнувшись тем, кого уже знала, оглядела нас четверых цепким взглядом немного выцветших голубых глаз и снова улыбнулась: – Иса́нмесез[16]! Проходите к столу! Меня аби́ Майсе́ зовите, никаких отчеств! Давай, оны́к[17], повешу. – Она забрала у совсем оробевшей Маши курточку, подтолкнула девушку к двери в комнату: – Аби – это «бабушка» по-татарски. А ты чего стоишь? Славка, так? Иди, подругу свою на самое лучшее место сажай. Вы у меня сегодня – почетные гости. На столе была смесь привычных и совсем незнакомых нам блюд: плов и традиционные для нас соленья и маринады соседствовали с татарской выпечкой. – Откуда ты мясо-то на плов нашла? – удивился даже Азамат. – Три месяца, как весь город консервами питается. – Не твое дело – мои секреты узнавать. Ешь давай, и вы ешьте. – Она проследила, чтобы все положили себе ароматного плова с зубчиками пропаренного чеснока – тоже редкость в блокадном городе, – придвинула к Маше и Славке тарелочку с маринованным виноградом: – Родня по осени прислала, еще до блокады. Ешьте, ребята, ешьте, а то ты, онык, совсем худенькая.

Когда мы перепробовали уже все – после консервов такое изобилие буквально сводило с ума, и мысли «куда это впихнуть» не возникали, – аби Майсе выдала каждому по тонкому ломтику мяса, показавшегося мне сначала бастармой[18]. Но нет, это была вяленая в пряностях конина, нежная и ароматная.

– Держите. С лета берегла, а вы точно такого не ели никогда. Или ты, онык, не будешь? Православные ведь конину нечистой считают?

– Буду. – Маша взяла полупрозрачный темный ломтик. – Я не верю в бога.

– А я вот верю. – Аби Майсе задумчиво взглянула на нас. – Я, старая, вот что поняла: Бог один, только дороги к нему разные: у нас, мусульман, одна, у вас другая. Молитвы верующему помогают, но вера не в молитвах и обрядах, а в душе, и делиться на правых и неправых нельзя. Ну, поели? А теперь давайте рассказывайте, чем занимаетесь, как живете? Ты, Ната, о мире своем расскажи.

Голос женщины резко изменился, и из ласково-задумчивого снова стал властным и требовательным. Азамат тихо, чтобы бабушка не услышала, пробурчав: «Васса Железнова приказывает», толкнул Лаки локтем:

– Говори ты сначала, пусть Ната чай допьет.

Следующим мы, ровно через неделю, праздновали европейское Рождество – Виталий был лютеранином и, хотя и не придерживался никаких обрядов, повод устроить посиделки не пропустил, тем более что сочельник пришелся на воскресенье. Инесса втайне от специально отосланной к Гузелке Маши нарядила маленькую пушистую сосенку, срубленную Виталькой за поселком, под вышкой ЛЭП, испекла и русских пирогов с капустой, мясом и горохом, и свой молдавский – плацинду с замороженными вишнями. Праздник вышел, конечно, без традиционного гуся, да и вообще без мяса, зато на столе красовался медными боками «переходящий приз» – ведерный тульский самовар с медалями, еще по осени откопанный Шафкатом в своем коттедже (я точно знала, что к возникновению сего красавца никакого отношения не имела) и перетаскивавшийся из дома в дом на такие вот праздники. Мы пили чай, объясняя Славке и Маше, какие у нас есть новогодние традиции, они же зачарованно разглядывали стеклянные игрушки, боясь до них даже дотрагиваться. И были невероятно счастливы получить в подарок по такой вот хрупкой сияющей фигурке.

В понедельник же нам пришлось выслушать долгую нотацию Марии, возмущавшейся и нашим гощением у аби Майсе, и вчерашними посиделками.

– Ну ладно католическое Рождество, я это еще понимаю, – громко выговаривала нам «чистокровная интеллигентка и дворянка», сидя за завтраком в столовой и не замечая косых взглядов. – Виталий немец и имеет право отмечать Рождество по своему календарю, хотя он неправильный. Но вы – Тихон, Аркадий, ты, Ната, – как вы могли? Вы ведь русские, православные!

– Вы забыли, что я параллельщик, – очень спокойно поправил ее Лаки. – И Ната тоже. А Тихон – атеист.

– Но воспитаны-то в русских семьях! Ну ладно Рождество, а мусульманские праздники?! Вы же фактически участвовали в языческом жертвоприношении! Они же на такие праздники именно посвященную своему божку пищу ставят, а вы ее ели! Это язычество, дикость полная!

– И что? – вдруг подал голос всегда молчаливый и никогда не перечивший старшим Славка, стараясь сложить плохо еще знакомые слова в правильные фразы. – Я тоже язычником был, сейчас не знаю, кто я. Но лучше так, чем всех обвинять, как вы обвиняете. Аби Майсе больше верит, чем вы! Вы о добре говорите, а людям доброго слова не скажете. Как хотим, так празднуем. Тихон, пошли работать!

Несколько опешивший физик последовал за своим подопечным, одобрительно улыбаясь в бородку тому, что паренек умеет постоять за себя и друзей. За ними демонстративно потянулись все остальные, многие даже не доев свои завтраки – морализаторство Марии уже достало, а сегодня она вообще перешла грань, умудрившись оскорбить сразу всех присутствующих. Выходивший перед нами Бахрам на мгновенье задержался у стола москвички:

– Плохо ты о людях говоришь, хотя ученая вроде. Людей по человечности судить надо, а не по вере.

Разговор в столовой пусть и оставил у всех неприятный осадок и еще больше отдалил людей от Марии, все же быстро забылся: подступал Новый, 2018 год, который я встречала второй раз, и шутила по этому поводу, что умудрилась дважды войти в одну реку. В поселке царила суматоха: к столовой несколько раз подъезжали машины с ящиками каких-то продуктов, в городских магазинах переливались искрами елочные игрушки, мишура и ткани для карнавальных костюмов, в окнах квартир горели гирлянды, на главной площади спешно доделывали ледяной городок, а во дворах докрашивали снежные фигуры. Не хватало всем только одного – аромата цитрусовых. С елками проще – их, вернее сосенки, пусть маленькие и не столь красивые, все же можно было нарубить в окрестностях города, к примеру, под линиями ЛЭП. А вот свежие фрукты сквозь блокаду не провезти никак. И это огорчало очень многих, особенно детей, привыкших к новогоднему запаху мандаринов. Только вот в этот раз на столах не было даже обычных яблок.

В поселке тоже готовились к праздникам. За домами, на пустыре, залили каток, поставили снежных Деда Мороза со Снегурочкой, а за неимением одной большой елки украсили пушистые и невысокие, в человеческий рост, кедрушки и сосенки, росшие прямо за катком. Получилось даже лучше, чем с одной елкой. Парни возились с музыкальной техникой в клубе, и Лаки теперь пропадал там до полуночи. Хорошо, что комната парня находилась как раз у двери, поэтому мне его поздние возвращения не мешали. Немногочисленным же девушкам и женщинам было дано ответственное поручение – сшить драпировки для клуба и придумать костюмы для карнавала.

Празднование хотели разделить на несколько частей: ранним вечером общее застолье в столовой для всех сотрудников, потом старшие и семейные расходятся по своим компаниям, а молодежь встречает новогоднюю ночь в клубе. Ну а второго числа в том же клубе для немногочисленных пока детей сотрудников устраивается утренник.

– Со, что с костюмами? – Днем тридцатого декабря в прихожую из тамбура заглянул только что вернувшийся из клуба и пропахший канифолью и жженой проводкой Лаки.

– Готовы, но это сюрприз. У вас там что, пожар был?

– Сильно воняет? – Он понюхал рукав свитера. – Вроде уже нет. Не, не пожар, нам кабель без изоляции потребовался, пришлось обжигать. На улице, так что не волнуйся – клуб в порядке.

– Вы совсем сдурели? – Я включила чайник. – Хоть подумали, каково соседям от этой вони?

– Ветер в сторону болота, да и немного-то мы и жгли.

Парень шагнул было на кухню, но с одежды посыпался сор, и он быстро удрал на крыльцо – отряхиваться. Я взялась за веник, выметая обломки затвердевшей в огне изоляции.

Вечером того же тридцатого числа при окончательном обсуждении предстоящего праздника возник новый вопрос: можно ли считать достаточно взрослыми Славку и Машу? Биологический их возраст как раз колебался в пределах четырнадцати – шестнадцати лет, выглядели они лет на четырнадцать, но пусть и забытый, но все же опыт прежней жизни мог, наверное, и к современным двадцати «с хвостиком» подходить. Оба были и очень детьми, радуясь каждой мелочи, и очень взрослыми, когда дело касалось ответственности. В общем, все практически единогласно решили, что новогоднюю ночь ребята могут праздновать со взрослыми, только без шампанского. Мария, как обычно, возражала, но на то она и БЯП.

Вечером тридцать первого в столовой было не протолкнуться, ведь из примерно пятидесяти человек три четверти составляли мужчины, а праздновать в почти мужской компании, с завистью поглядывая на немногочисленные пары, никто не хотел, так что все привели с собой жен или девушек. Вот и вышло, что в празднично украшенной столовой собралось под сотню человек.

Но некоторая теснота не испортила любимого праздника. Все сидели нарядные, радостные, ожидая сюрпризов. И сюрпризы были, да еще какие! Недаром в столовую заносили продукты в ящиках без крупной маркировки. Теперь на столах красовались блюда с копчеными муксунами и стерлядями, знаменитой сосьвинской селедкой, а главное – с тоже копчеными, но цельными тушками тетеревов, по одному на шесть человек. Верными оказались осенние слухи, о которых нам говорил Азамат. Мы сначала подумали, что вся эта роскошь предназначена только для сотрудников конторы, и всем стало неудобно, но сразу выяснилось, что такие же продуктовые наборы получили все жители города. Мало, конечно, но в условиях блокады дичь была лучшим подарком, радуя уже подзабытым вкусом.

А вот что оказалось эксклюзивным подарком для сотрудников конторы – вы вряд ли догадаетесь. Мандарины! Пусть всего лишь по дольке на каждого, и по две – на ребенка, – но это были настоящие мандарины! Секрет их появления был прост, но знали о нем до этого момента только Гузель с Азаматом. Мать Гузелки, та самая медсестра Назиля, уже несколько лет выращивала у себя два мандариновых деревца, заинтересовав этим и аби Майсе, у которой росло одно, но очень крепкое деревце. Руки у обеих женщин оказались легкими, и все три растения зацвели, а потом стали и плодоносить. Вот и придумали они сделать такой подарок сотрудникам конторы, да и на все так же живших в гостинице-санатории параллельщиков хватило.

Все радовались пусть и не очень ароматным, но все же свежим новогодним фруктам, хотя некоторые и откладывали свои дольки, чтобы отнести домой, прибавив их к пайку детей. Мы с Лаки свои дольки съели, и он тихо шепнул мне:

– Лучший подарок за много лет. Никакие деликатесы не сравнятся с мандарином на Новый год, когда он выращен для тебя другом. Миллиардеры не поймут.

Праздничный ужин закончился в начале восьмого, и люди стали расходиться: кто жил в городе и имел семьи, спешили к детям, чтобы успеть до начала комендантского часа – его не отменили даже в эту ночь, – кто жил в поселке – собирались немного отдохнуть и подготовиться к новогоднему карнавалу в клубе.

В начале десятого Лаки стоял перед зеркалом в прихожей, несколько недоуменно разглядывая свое отражение:

– Кто это придумал?

– Вообще-то я. – Я поправила на нем серебристую куртку звездолетчика, отчасти скопированную с костюмов так любимого парнем сериала по роману Снегова. – Не нравится?

– Просто неожиданно. А кто я, по твоему мнению? Из героев фильма?

– Причем здесь фильм? Захотелось сделать тебе космический костюм, вот и все. Ты же космос любишь.

– А сама-то? – Он оглядел мое средневековое платье. – Ошибочка у тебя, не сочетаемся мы.

– Сочетаемся. – Я улыбнулась, поправив газовую накидку, маскировавшую мою короткую стрижку. – Это все равно стилизация, а в будущем, думаю, праздничные платья тоже будут длинными. Пойдем, десять скоро.

В клубе собралось человек пятьдесят – вся молодежь конторы, плюс девушки наших парней. Было тесновато, но весело, большинство, как и мы с Лаки, пришли в самодельных карнавальных костюмах. Особо выделялись Славка и Маша – они и так по цвету волос подходили к героям Ле Гуин, а теперь вообще стали один в один Джакоб и Ролери, что вызывало добродушные шуточки, из-за которых глаза Славки разгорались, а Маша краснела. Но костюмы – я знала это точно – они выбирали сами и вместе, а шила их Маша, впервые осмелившаяся сесть за швейную машинку и удивлявшаяся странному «мохнатому холсту», как она назвала искусственный мех.

Повеселились мы в те новогодние дни от души. В саму новогоднюю ночь все поучаствовали в конкурсах, вообще-то очень приличных, но в исполнении некоторых – не совсем. Особо запомнился всем чуть подвыпивший Азамат, пытавшийся в пантомиме изобразить самовар. В результате скромная Маша покраснела как помидор, из углов раздались скабрезные смешки, и парень, поняв, что сделал что-то не то, поспешил уйти с крохотной сцены. Но заслужил-таки свой приз, потому что никто не угадал, что же он показал. Призы для всех как раз и были сделаны из медной проволоки от кабеля, выгнутой самыми замысловатыми способами и заменявшей шуточные медали.

В следующие три дня мы катались на коньках и санках – в последние Славка уже начинал впрягать подросшего и окрепшего Гаврюшку – и устроили в украшенной пластиковыми игрушками сосновой рощице снежную битву, в которой, за неимением снежков (снег ведь на морозе не слипается), использовали напиленные «кирпичиками» слежавшиеся сугробы. Отличный выдался праздник!

* * *

В том мире нет длинных новогодних каникул, но наше руководство в лице Виктора Михайловича и Игоря Николаевича решило сделать сотрудникам подарок – всю праздничную неделю работать не по восемь, а по пять часов в день. Все такому подарку обрадовались: и работа не останавливается, и праздничное настроение сохраняется, к тому же можно подольше посидеть с друзьями по вечерам. А еще – посмотреть первый в этом году звездопад, пусть и не очень сильный.

Вот и вышли мы поздно вечером третьего января на окраину болота, где наблюдению не мешал свет поселковых фонарей. В почти черном небе сияли яркие звезды, за видневшейся вдали черной полосой леса стояло красноватое зарево далеких факелов: в этом мире, как и в моем, до сих пор попутный газ сжигали, а не конденсировали. Не все идеально в жизни.

Мы поболтали с ребятами, тоже вышедшими посмотреть на звездопад, и отошли в сторону: нечего мешать ни Виталию с Инессой, ни Шафкату с Гузелью. Я, запрокинув голову, смотрела вверх, пытаясь уловить падающие искры и успеть загадать желание. Лаки вдруг окликнул меня очень странным голосом. Я опустила взгляд и удивилась выражению его лица: в ставших почему-то огромными карих глазах отражался свет то ли звезд, то ли за домами фонарей и были тревога и отчаянная решимость.

– Что случилось?

– Установка! Ты разве не чувствуешь? В городе включают новую установку!

Я похолодела, мысленно представив, что сейчас творится в Эмторе, но Лаки думал совсем о другом:

– Бежим, у тебя не больше получаса!

– Ты о чем? – Я не могла понять.

– Ты должна вернуться к себе! Это твой шанс. Бежим!

Он потянул меня за собой, и мы понеслись к возвышающимся в километре от нас многоэтажкам. Только что здесь расстилалось обычное заснеженное болото с невысокими кривыми сосенками, выглядывавшими из-под покрытых тонким настом сугробов, а теперь вместо привычного пейзажа снова начинался бред, связанный – я это знала – с моими детскими воспоминаниями. Ну почему именно с моими? Почему я такая особенная?! Эта мысль возникла и сразу же исчезла, потому что нужно было думать совсем о другом. Перед нами вырастала путаница вагончиков и балков, связанных между собой полосами теплотрасс, привычной же дороги не было совсем. Мы, спотыкаясь о проволочные крепления, бежали именно по трубам, обмотанным то стеклотканью – это было хорошо, – то черной изоляционной лентой – и это оказывалось намного хуже, потому что, в отличие от ткани, она, слегка припорошенная сконденсировавшимся от мороза инеем и присыпанная снежком, была невероятно скользкой, и бег по такой теплотрассе становился пыткой. Но Лаки тянул меня вперед, заставляя бежать все быстрее, а потом резко останавливался, ища выход из лабиринта вагончиков и теплотрасс, и тогда я ударялась в его спину, еле удерживаясь от падения в – я это знала – обманчиво мелкие сугробы, под которыми наверняка были бескрайние глубокие лужи горячей воды, выливавшейся из пробитых кое-где труб. Детский кошмар стал явью, и я иногда успевала урывками подумать, а что происходит в других частях города. Такая же паутина труб, слепящие глаза вспышки падающих все чаще звезд и усиливающийся холод, или все же нет? Или в каждом месте своя чертовщина?

– Стой! – Лаки резко остановился, подхватил меня, удержав от падения в огромную парящую лужу посреди рыхлых сугробов. – Дорога. Нам надо на ту сторону.

Я выглянула из-за его плеча. Да, дорога, ярко освещенная, огороженная с обеих сторон валами счищенного с проезжей части снега – они были почти в рост человека, и мы стояли как раз на таком валу, – и заполненная слишком быстро проносившимися машинами, причем не легковушками, а грузовиками, а то и вообще немыслимыми в городе спецмашинами, перевозившими трубы для нефтепроводов. Все они мчались куда-то с пустыми кабинами, управляемые неизвестно кем – не настоящие автомобили, а снова материализованный бред. Но теперь уже не мой! Значит, у кого-то поблизости тоже очень образное мышление. Смешно, но эта мысль меня немного успокоила. На одну секунду. И сразу же пришел страх: перебраться на ту сторону просто нереально! Лаки, оценив обстановку, спрыгнул на узкую обочину, помог спуститься мне.

– Когда дерну за руку – сразу бежать, на слова у нас времени нет!

Я, представив, во что нас может превратить пронесшийся мимо грузовик, сжала руку парня, показывая, что поняла. Нас сбивал с ног мощный поток воздуха от машин, но гарь выхлопов и туман испарений стояли в морозном воздухе, словно при полном безветрии, мешая видеть и дышать.

Рывок за руку, бег, ослепляющий блеск дальних фар, обледенелая, отполированная до состояния катка, но не ровная, а желобом – от краев вниз, к проезжей части, – дорога, вонючий морозный воздух сжигает горло и легкие. Запах металла, смазки и мазута, в миллиметрах от лица проносится проржавевший, в черных потеках, бензовоз с надписью на гипертрофированной бочке: «Огнеопасно». Ноги скользят по поднимающемуся вверх краю дороги. Обочина, белый «мрамор» только что счищенного грейдером снега, полосатая стена срезанного грейдером же сугроба, узкий проезд, в который меня властно тянет Лаки, и… мертвая тишина двора.

Лаки остановился.

– Иди, ты должна пройти! Думай о своем доме. Что бы ни увидела, думай только о том, чтобы вернуться домой. Там твои родители. Думай о них! Беги! Ну!

Я побежала вперед, теперь уже через ставший бесконечным двор, окутанный мертвой тишиной. Это не красивое выражение – она на самом деле была мертвой: на земле лежали тела людей, в песочнице в вечной игре в куличики застыли фигурки детей, на качелях смеялась мумия девочки с темным, покрытым кристаллами инея, лицом и пушистыми от снега волосами. Тишина и смерть вечной зимы, когда-то поразившая меня в экранизации книги Ле Гуин, теперь материализовалась в совсем других образах. Это были не мои виденья, но идти через них предстояло именно мне. Внутри рос страх, отвращение, желание поскорее уйти из этого бредового мира, вернуться домой, увидеть родных, почувствовать объятия мамы, теплые ладони отца. Я вспомнила о родителях, об уюте своего дома, о спокойном мире, где никогда не бывает сдвигов пространства, блокад и овеществленных кошмаров. И побежала через этот мертвый, застывший в бесконечности времени двор.

На лицо упали холодные капли. Я остановилась, огляделась. Тихий дворик, окруженный четырехэтажными кирпичными домами, голый асфальт под ногами, с низкого серого неба сыпет мелкий дождь.

Я вернулась домой. Или… лишилась этого дома?

Глава 4

Они пришли двадцать второго апреля прямо в квартиру. Я, уставшая после работы, поднялась к себе, открыла дверь и поняла, что дома кто-то чужой. И в то же время знакомый. Нервно включила свет и увидела их. Двое мужчин неопределенного возраста «от тридцати до шестидесяти», в старомодных дорогих костюмах и с профессионально спокойными лицами встали мне навстречу, от их движения едва уловимый запах дорогого «Шипра» (он, настоящий, совсем не то убожество, которое продают старикам на рынке) стал намного сильнее. Лаки, в отлично знакомом мне, чуть растянутом свитере и потертых джинсах, остался сидеть, но постарался поймать мой взгляд, словно извиняясь за этих вот гостей, по-хозяйски ведущих себя в моей квартире.

Один из них вежливо поздоровался, представившись обычным, совершенно не запоминающимся именем, вполне возможно, что и впрямь настоящим, второй все время молчал. Первый деловито щелкнул замочком кейса, не выпуская его из рук.

– Мы из конторы, и пришли к вам по серьезному делу.

– Чай? – Я попыталась хоть немного смягчить холодную официальность мужчин, да и отстраненность Лаки мне не нравилась. Но все же они смогли! И я снова увижу ребят!

– Нет, у нас не так много времени, мы должны выполнить задание. Вы были сотрудницей конторы и знаете, чем ей обязаны. Мы вынуждены напомнить об этом, а также о том, что ваш мир тоже может пострадать от нападений.

– Мой мир? – Я смотрела не на него, а на Лаки.

– Да, ваш мир. Мы восстановили записи похищенного ученого, но найти его самого не удалось. У нас есть серьезные опасения, что похитившие его люди попытаются проникнуть в ваш мир, устроив нападение уже здесь. Сотрудники конторы разработали датчик, который при угрозе включения здесь установки передаст сигнал нашим людям и вызовет помощь. – Мужчина говорил очень убедительно, упрощая слова, как для ребенка: видимо, знал, что я в технике полный ноль. Лаки едва заметно морщился от его слов, но молчал.

– Но зачем им это?

Я не могла понять, что нужно этим двоим, да и зачем кому-то собирать установку у меня на родине? Исконники пытаются воздействовать на правительства того мира, и то у них ничего не выходит, а здесь? Что они смогут в чужом, намного более разобщенном мире? Только усилить разобщение, вызвав панику и огромные жертвы, да и сами подставятся, став уязвимыми для воздействия установки параллельщиками. Нет, это полный бред!

– Им нужна отработка новых схем воздействия, ваш мир они будут рассматривать как полигон для испытаний. Большего я объяснять не имею права. От вас требуется лишь одно – помещение для установки датчика.

– Но почему у меня? Они могут оказаться где угодно!

Я вспомнила, насколько непредсказуема была «тень» при включении установки – разброс в шестнадцать процентов давал варианты в Сибири и Южной Америке. И это в одном мире! А как точно попасть в другой?!

– Позвольте объяснить, – впервые заговорил второй мужчина. – Михаил Петрович опытным путем выявил разницу в частотах нашего и вашего мира, но она зависит от многих причин, в том числе от географических координат. Все его, да и наши расчеты связаны именно с определенным городом, и поиск других координат просто бессмыслен, по крайней мере, в обозримом будущем это скорее «игра в кости» с природой, а против нее играть очень рискованно. Если эти люди и появятся…

– То у меня в квартире, как вы? – Я представила себе такой вариант и невольно усмехнулась: буду как героиня «Окна в Париж», только еще и с террористами в придачу.

– Не обязательно. – Гость на мгновение сбился. – Они не могут просчитать все настолько точно, как мы, знающие ваши индивидуальные особенности фона, но к этому городу привязаны столь прочно, что искать их где-либо еще не имеет смысла: они попадут именно сюда. И поэтому нам нужно поставить датчики.

– Что это вам дает? Научный эксперимент со мной в качестве лабораторной мышки? Ах да, это же не ваш мир!

– При попытке собрать установку, а в идеале просто проникнуть сюда, датчики передадут сигнал сотрудникам отдела быстрого реагирования, что позволит захватить исконников, не дав им организовать нападение в вашем мире, и исключить в будущем возможность проникновения к вам преступников. Один прибор, основной, мы разместим в вашей квартире: в нем передатчик сигнала нашим специалистам; второй просим носить с собой: он является одновременно и маячком, по которому мы сможем найти вас в случае опасности.

– А если я понесу все это добро нашим ученым? – не выдержала я.

– Вы этого не сделаете. – Оба мужчины улыбнулись, давая понять, что им очень хорошо известен мой характер. И ведь не ошиблись – не понесу.

– Ясно. – Я не могла понять выражения лица Лаки. Этим двум «одинаковым с лица» я не особо верила – они говорили правду, но так, что она все равно оставалась ложью. Лаки едва заметно кивнул. Значит, нужно соглашаться. – Хорошо, ставьте свой датчик.

Мужчины деловито и равнодушно, как при инвентаризации, осмотрели мою двухкомнатную «хрущобу» и установили «кейс» на шкафу в спальне. Потом попросили меня подписать документы, что я обязуюсь хранить прибор, вернув его исключительно лично и под роспись.

– В ближайшие два года не трогайте его, потом он сам отключится, выработав ресурс. Для вас он безопасен, сейчас находится в спящем режиме и активируется только при характерном изменении фона. Ваш маячок. – Мужчина протянул мне небольшой, с двухрублевую монету, круглый медальон. – Он герметичен и сейчас также в спящем режиме. Если в течение двух лет ничего не произойдет, вы можете выкинуть все или использовать по собственному усмотрению: основные контуры рассчитаны на определенный срок службы и потом корродируют.

– Два года? Но… – Я почувствовала, как внутри все обрывается. – Я думала… что смогу…

– Прийти в наш мир? – Первый мужчина снова улыбнулся своей холодной улыбкой. – Это не имеет смысла, к тому же может привести к непредвиденным и неприятным последствиям. Помните классику: «Восток есть Восток, Запад есть Запад, и вместе им не сойтись»? Наши миры тоже не могут сойтись, по физическим причинам. К тому же вы родились здесь и наверняка не захотите навсегда оставлять свою семью. Успехов вам в работе и личной жизни. Долгих лет! Прощайте!

Он нажал кнопку вызова на своей рации, и по моей комнате, разделив ее на две части словно бы стеной горячего воздуха, прошла легкая рябь. Мужчина, равнодушно кивнув мне, шагнул в эту зыбь, буквально растворившись в ней – знаете, как в старых, докомпьютерной поры, фильмах-сказках. Второй кивнул Лаки: «Иди». Парень встал, протянул мне руку:

– Рад был встретиться.

Я сжала его пальцы и почувствовала, как в ладонь больно ткнулась небольшая вещица. Лаки же, отвернувшись, шагнул в «водораздел». За ним, кивнув мне и пожелав удачи, последовал второй мужчина. Комната стала прежней.

Что это было? Сон? Явь? Я не села, а рухнула на диван, еле сдерживая слезы. Ладонь кольнула непонятная вещица, и я разжала пальцы. Крохотная подвеска, напоминающая старинный фонарь: отвинчивающаяся металлическая подставка соединена с наглухо приклепанным к основной части металлическим же колпачком четырьмя обрамляющими прозрачную призмочку витыми столбиками, к верхнему колпачку приклепано ушко для шнурка. Я подняла призмочку к лицу и улыбнулась, поняв, что Лаки сумел мне передать.

В мое детство у нас в городе вдруг пошла мода на стеклянные подвески с лазерной гравировкой внутри и вмонтированной подсветкой; у меня такая до сих пор в шкатулке лежит, правда без батареек уже. На родине Лаки тоже делают подобные вещицы, но все же немного иные: в стекло впаивают прозрачные слайды, причем таким образом, что при включенной в колпачке лампочке они дают на белом экране большое изображение. Обычно слайдов два, расположенных крест-накрест, и лампочек тоже две – по одной на слайд. При желании слайд можно рассматривать и на просвет, но он тогда мелкий совсем, примерно с тетрадную клетку. В этой призмочке, судя по размерам, слайды были двойными – один над другим. Две грани, четыре слайда.

Я заставила себя переодеться, поужинать и только потом, склеив скотчем несколько листов бумаги, выключила свет. На самодельном экране проступили яркие фотографии.

Ясный летний день, цветущий донник у края кадра слегка наклонился под ветром, на дальнем плане зеленеет лес, а на его фоне стоят, обнявшись, девять человек – три девушки и шесть парней. У Фо растрепались волосы, Кью чуть морщит намазанный кремом от загара нос, Сол с Полом привычно делают «рожки» Хауку и Попу, Лот вполоборота – не успел до срабатывания камеры встать как хотел, Лаки тянет меня за руку в центр кадра – я по привычке встала тогда с самого края.

Ниже другой кадр. Пасмурный осенний день, та же компания в грязных спортивных костюмах, черно-белые «близнецы» делают вид, что тащат мешок с картошкой, Хаук украдкой грозит им кулаком, Поп, Лот и Лаки, немного усталые, спокойно ждут, когда снова можно будет взяться за работу, а мы с Фо и Кью пытаемся спрятать за спины рабочие перчатки.

Я ненадолго закрыла глаза, потом повернула «волшебный фонарь». Еще две фотки, теперь уже команда Тихона, пусть так и не ставшая нашей, но все же и они – друзья.

Первый день в поселке, крепкие парни, невысокий Ильдус, и мы – бледные тени то ли подростков, то ли стариков. А я не подозревала, что наше истощение выглядело вот так.

Пикник на озере. Темная хвоя кедрушек, золотистые стволы сосен, солнечная рябь на озере. Мне показалось, что в комнате на мгновенье пахну́ло холодным ветром, сосновой смолой и терпким запахом моховых болот.

Лаки наверняка много заплатил за эту вещицу – индивидуальный заказ ведь. Но сделал то, что стало для меня ценнее всего в этом мире: он подарил кусочек дружеского тепла, память о тех днях, которые все чаще стали казаться мне лишь сном.

* * *

Ночью я не могла заснуть, думая о последних четырех месяцах. Я вернулась не просто в свой мир, но и почти в то же самое время, всего на несколько часов позже, чем пропала. В волшебство я не верила – и так реалистка, а общение с Хауком, Лаки и остальными тем более убедили меня, что в первую очередь нужно искать научное объяснение даже самым невероятным событиям, и оно обязательно находится, не требуя ненаучного. Так что мое путешествие во времени наверняка объяснялось какими-нибудь особенностями фона пространства.

Но в те дни я думала совсем о других вещах. Забрав у соседки ключи, открыла квартиру, благо что это можно было сделать и снаружи, быстро переоделась и запихнула одежду того мира как можно дальше в кладовку, постаравшись забыть о прошедших месяцах и уж тем более о мертвом дворе.

Первые несколько дней я на самом деле радовалась возвращению, заново привыкая к подзабытым вещам, путаясь с ценами в магазине и по пять раз на день созваниваясь с родителями. И отказываясь ехать к ним на Рождество – слишком уж изменилась внешне, требовалось придумать, как это замаскировать. Благо что есть на свете так нелюбимая мной косметика, вообще-то придуманная для того, чтобы омолодить лица женщин в возрасте, но намного чаще использующаяся, чтобы «сделать взрослыми», а по сути состарить лица девушек. Пришлось воспользоваться опытом школьниц, подобрав себе яркую маскировку. Ну а все еще сохранявшаяся худоба позволила выудить из шкафа старые блузки классического кроя.

После праздников я, уже подготовившись внешне и внутренне, вернулась на работу, быстро втянувшись в привычные дела и вроде бы не вспоминая о прошлом, только вздохнула про себя, узнав о непонятном исчезновении моей коллеги – девушки, работавшей в другом городском музее: сразу поняла, что с ней случилось. Ее исчезновение произошло в те же самые часы, что и мое, только вот куда ее забросило, и помнила ли она хоть что-нибудь о прошлом?

Но прожитые в ином мире месяцы напоминали о себе помимо моей воли: у меня изменился стиль речи, манера поведения, я стала вызывать у людей насмешки своими высказываниями об интересующих меня вещах – привыкла, оказывается, обсуждать с друзьями книги и научные новости, а на работе, да и среди приятельниц, говорили больше о скандалах со «звездами», которыми я и раньше не особо увлекалась. На меня косо посматривали на улицах: я слишком открыто улыбалась, отвыкнув носить маску равнодушия и отстраненного эгоизма. И пыталась поймать взгляды людей в транспорте, натыкаясь на бездумную пустоту или отражение экранов смартфонов в глазах.

Приятельницы тоже обижались. Если раньше я хотя бы для поддержания разговора следила за новинками кино, новостями об актерах или певцах, то теперь невольно высмеивала все эти «ванильные» мелодрамы и «фантастические» боевики по комиксам, тем более не воспринимая «интеллектуальное» кино, которого никогда особо не понимала. От музыкальных же хитов мне становилось плохо, на лице помимо воли проступал вопрос «Разве это можно слушать?», и приятельницы снова обижались.

Сопоставив мой изменившийся внешний вид, пробудившийся интерес к косметике (без нее я не могла на люди показаться, приняли бы за восьмиклассницу) и непривычное поведение, приятельницы нашли единственный, по их мнению, правильный ответ, насев на меня: «Кто он? Почему не познакомишь? Думаешь, уведем? Он такой старый, да? Старый и богатый? Неужели бизнесмен?» По их мнению, не любить современные фильмы и музыку, да еще и скрываться от всех мог именно влиятельный человек под пятьдесят – самый желанный вариант для удачного замужества. Что я просто сама изменилась, точнее перестала маскироваться под «нормальную» (это понятие слишком несходно в разных обществах, и в конторе я была нормальнее некуда), они понять не могли.

А я ставила фоном песни из «Архимедов» и «Электроника», крутила по вечерам фильмы сорокалетней давности, в обеденный перерыв не скрываясь читала Стругацких и Бредбери и столь же недоуменно глядела на спрашивавших меня: «С тобой все в порядке?» И не понимала, как можно слушать очередную попсовую муть, называть научной фантастикой комиксы и верить в «Битву экстрасенсов».

К марту от меня отстали даже самые любопытные приятельницы, причем многие вообще разорвали со мной все связи. Знакомые же парни, поведшись было на мою «модельную» стройность, а на самом деле болезненную худобу, и попытавшись привлечь к себе мое внимание, быстро исчезали с горизонта, услышав какое-нибудь безобидное замечание о «гениальности» боевика и «крутизне» РПГ-шки. Некоторые все же удосуживались бросить перед исчезновением: «Слишком умная, да? Кота купи и учи!» – и, вопреки общепринятому представлению, быстро находили утешение в обществе некрасивых, но глуповато-восторженно смотревших на них и не помнивших даже таблицы умножения девушек. Я только смеялась, вспоминая, с каким уважением и Лот, и Виталий, и вроде бы воспитанный в традиционной мусульманской семье Шафкат относились к своим женам, гордясь тем, что такие умные девчонки выбрали именно их среди других достойных. Но в моем родном мире люди предпочитали быть первыми среди посредственностей, а не равными среди талантливых.

Совсем иначе дело обстояло с коллегами-женщинами околопенсионного возраста, тоже быстро заметившими изменения в моем поведении и сделавшими противоположные мнению моих приятельниц выводы: «Бросил? Ну, молодежь сейчас ненадежная, а вот…» Дальше следовало описание достоинств родных племянников и сыновей подруг, обычно вечных холостяков и маменькиных сынков, ищущих «красивую, умную и скромную девушку». Дошло до того, что меня два или три раза «случайно» сводили с потенциальными женихами, единственным достоинством которых было то, что они вообще существуют. Я недоумевала: вроде до возраста «часики тикают» мне еще далеко, так чего же все эти музейские дамы так активно переквалифицировались в свах? Причем не тактичных и доброжелательных, как Мара, а настойчивых и думающих исключительно о том, как бы пристроить в теплое гнездышко своих одиноких родственников. И очень удивлявшихся тому, что я, в отличие от героинь старых лирических комедий, довольно резко давала отпор всяким «Лукашиным».

В общем, возвращение домой меня не очень радовало. А тут еще мировые и внутриполитические новости, да и погода – до середины января теплынь, как в октябре, а потом снегом завалило. И ладно бы по-настоящему, с сугробами по пояс, так нет, просто в городе не хотели и не умели чистить снег. Господи, да у нас один Славка за полчаса чистил больше, чем здесь все ЖЭУ за неделю. У нас! Вот в чем причина: я не вернулась домой, а потеряла возможность даже не поговорить, а хотя бы что-то узнать о друзьях, о том мире, который стал для меня ближе родного. На меня незаметно, но все сильнее давило чувство потери и полного одиночества, которого я не ощущала там. И только то, что родители спокойны, помогало пережить усиливавшуюся боль.

* * *

Визит людей из конторы встряхнул меня. Если они смогли прийти, то ведь и я когда-нибудь смогу вернуться к друзьям? А значит, нечего киснуть, надо не отставать от них! Фантастика в обеденные перерывы, к ужасу музейских дам, сменилась популярными лекциями по физике, особо настырные свахи были посланы подальше и оскорбленно внесли меня в список своих врагов, приятельницы с плохо скрываемой радостью и наигранным сочувствием «успокаивали»: «Что, этот старый козел бросил? Ты лучше найдешь» – и пытались угнаться за мной в спортзале и бассейне. Я даже в тир записалась, но инструктор, посмотрев на меня, покачал головой:

– Простите, но иногда встречаются совершенно необучаемые стрельбе люди, и вы, к сожалению, относитесь к таким.

Я не расстроилась, а только улыбнулась: значит, тогда, около установки, я сделала все, что могла и что не могла. Но в тир все же ходила, благо что инструктор не был против – деньги-то плачу.

Эмоциональный подъем прошел быстро, снова навалилась тоска, подпитываемая довольно-таки бессмысленной работой в музее. Ну экскурсии, но экспозиция не менялась уже лет двадцать, и от тоски в залах музея даже у манекенов сводит скулы. Ну привозные выставки – копии картин импрессионистов ничем не отличаются от хороших репродукций, а оригиналов-то мы не увидим. Научная же работа сводилась к переливанию из пустого в порожнее и скучным обсуждениям престарелыми сотрудницами давно известных фактов. Да и после работы – кто оценит спортзал и бассейн? Кто порадуется, что я дважды за месяц выбила хотя бы «единичку» в тире? Здесь не было ни вечно сердитого на косорукую ученицу и хвалящего ее ужины Попа, ни так любящей марш-броски по городу Фо, ни спокойно-ироничных Хаука с Лаки, ни остальных моих ребят.

Все же я заставляла себя ходить в спортзал, читать книги по физике и работать над статьей для научного сборника, иначе только на кладбище ползти и помирать, а мне этого очень не хотелось: погостила уже на том свете, больше не тянет, подожду официального приглашения лет эдак в сто. Пока же нужно жить. Ведь стоящий на шкафу «кейс» иногда мигает зеленым огоньком, а на шнурке под одеждой висит круглый медальон, соседствуя с «фонариком», и, значит, есть надежда вернуться. Или хотя бы уверенность, что мои друзья – не выдумка, что они живут, пусть и где-то в непостижимом далеке иного пространства.

* * *

На улице было пасмурно и душно после недавнего дождя. Я взглянула на часы и прибавила шаг: меня попросили забрать из мастерской несколько заправленных картриджей к музейным принтерам; мастерская работала до шести, а с работы меня отпустили только в полшестого: «Успеешь добежать». Я позвонила мастеру, умоляя подождать буквально несколько минут и соврав, что уже подъезжаю.

Ну что за день: все сердитые, погода вроде не плохая, а на нервы действует, и ничего запланированного не успела. Может, хоть с картриджами повезет? Их всего четыре, и в большую сумку они все влезут.

Мне на самом деле повезло: троллейбус подошел сразу, я даже успела занять удобное место в углу у поручней. Протянула кондукторше проездной, грустно улыбнувшись про себя: там мне хватило бы просто прижать палец к сенсору экрана.

Хорошо, что остановка совсем рядом с мастерской. Когда-то это был серьезный институт, относившийся то ли к Министерству сельского хозяйства, то ли к пищепрому, но в рыночные девяностые институт развалился, а здание в центре города заполонили мелкие конторы и студии, заботясь больше о доходе, чем о поддержании порядка, да и владельцу не особо хотелось думать о ремонте, так что приходившие сюда люди оказывались в обветшавшем призраке советского прошлого: протертый линолеум, фанерные двери бывших кабинетов, даже мебель кое-где стояла еще советская.

Я заскочила в вестибюль, стараясь не споткнуться о невысокий порожек у самого входа, краем глаза заметила табличку «Распродажа» на двери магазинчика женского белья (в прежние времена там, наверное, находилась курилка) и побежала на третий этаж. Тихо и пусто – конец рабочего дня, студии танцев еще не начали вечерние занятия, а остальные конторы уже закрыты. И нужная мне мастерская – тоже. Ну что за день!

Я поспешила вниз, думая, что просто разминулась с мастером: он мог спуститься по другой лестнице, но мимо вахтерши точно пройдет. Но чуть сердитая пожилая вахтерша сказала, что он ушел еще полчаса назад. Я же просила! И опоздала всего на пять минут – сейчас только начало седьмого.

Вздохнув, вышла из здания, намереваясь зайти в расположенный рядом новый громадный торговый центр – все равно уже здесь. И тут у меня появилось странное ощущение знакомой неправильности. Серое небо, неудачи весь день, и ведь не только у меня, тревожные взгляды людей. Я оглянулась: все они шли из бывшего здания института. Не очень много, но точно не после работы, и лица со знакомым мне выражением страха и желания поскорее попасть домой. Я, заинтересовавшись, вернулась к зданию, и на меня нахлынула такая тоска, что захотелось выть, а лучше уткнуться маме в плечо и просидеть так весь вечер. Несмотря на неудачный день, причин для подобного настроения точно не было, значит, дело не во мне. Подобный эффект вызывает только инфразвук и… установка! Причем еще не включившаяся, иначе бы тут началось сумасшествие. А значит, она где-то рядом.

Я остановилась у стены, чтобы меня не затоптали все более встревоженные люди, обходившие теперь здание, как будто оно проклято, и прикрыла глаза. Если я раньше могла при включенной установке почувствовать, что где находится, то и сейчас должно получиться. Все верно, она в здании института, это самое удобное место: рядом торговый центр, значит, где-то здесь проложен кабель, ведь такая громада требует много электричества. Само же здание института настолько неприметное, да еще и полупустое даже в разгар рабочего дня, что никто ничего не заподозрит, особенно в нашем мире.

У меня есть выбор. Я могу бежать отсюда, постаравшись обезопасить себя на время смещения пространства, и ждать обещанного прихода людей из конторы: запас продуктов и воды в квартире есть, дверь железная, и мародеры с улицы просто так не войдут. Тогда я, скорее всего, не пострадаю, а вот не знающие, что происходит, горожане… Водители, стремящиеся поскорее убраться от этого ужаса и въезжающие в невидимую смертоносную стену блокады, старики с сердечными приступами, сходящие с ума люди, мародеры, которых не смогут остановить даже военные, и наступающий на полумиллионный город голод.

А могу… Установка не сможет работать в полную силу, если рядом с ней параллельщик. Ее создатели сейчас наверняка стремятся уйти подальше, а то и вернулись к себе, наблюдая за происходящим по показаниям приборов и оставив здесь охрану из местных. Только если мне удастся подойти к установке, у меня может не хватить времени дождаться помощи.

Я не думала вот так четко, это были не мысли, а обрывки образов, промелькнувшие, пока я забегала в пустой – бабка-вахтерша убежала одной из первых – вестибюль. Здесь две лестницы с обоих концов здания, черный ход, по нашей раздолбайской привычке, наверняка наглухо заперт, на этажах сквозные коридоры. Значит, пройти, как в первый раз, не получится. Установка, вероятнее всего, на последнем этаже – это обычная практика исконников. И как к ней попасть? Можно, конечно, попытаться найти место этажом ниже, но лучше попробовать добраться до самой системы.

Я шла, снова, как в прошлый раз, чувствуя планировку здания. Наверное, так рыбы по потоку воды определяют свое положение и присутствие хищников. Хотя у них еще и какие-то «датчики» определения электромагнитного поля на боках бывают, кажется. Значит, я точно как рыба – чувствую колебания полей, тот самый фон пространства.

Второй этаж, третий. Лестница почему-то пуста. Неужели они думают, что люди настолько испуганы и не сунутся сюда? Нет, не думают, все намного проще: эта установка тоже окружена защитным полем, как и та, которую обесточил Лаки. Поле охватывало круг диаметром примерно метров двадцать – двадцать пять, а установка находилась посреди здания, так что обе лестницы оказывались вне его (я, почувствовав все это, невольно подумала, успели ли выйти из зоны поля люди на улице, ведь оно должно было захватить пространство еще примерно по пять метров по бокам института). Интересно, создатели установки не могут контролировать поле или по глупости наткнулись на те же «грабли»?

Я стояла на лестнице пятого этажа, переводя дыхание и обдумывая, что делать дальше. Установка в кабинете посреди здания, ее особо умные сборщики – в коридоре, потому что рядом с работающей адской машинкой и обычному человеку долго находиться не рекомендуется, да и страшно наверняка. И как мне до нее добраться? А главное – что делать потом? У меня нет оружия, как когда-то у Лаки, и справиться со мной может один, не шибко крепкий, мужчина.

Я осторожно выглянула в коридор – никого, лишь из открытой двери одного из кабинетов наискосок от помещения с установкой раздаются невнятные голоса. Пробежать не удастся. Или все же попробовать? Если босиком, то, надеюсь, сразу не услышат, а там посмотрим. В любом случае я буду в той самой зоне воздействия.

Когда в дальнем кабинете усилился шум голосов и кто-то перешел на более доходчивый мат, доказывая, что никто в коридор не сунется – он и так заблокирован, – я рванулась к открытой двери – всего двадцать метров. Никто этого не ожидал, и мои шаги услышали, когда я уже заскочила в комнату… уперевшись носом в ажурную, негромко гудевшую от напряжения конструкцию, почти полностью перекрывшую дверной проем. Лишь сбоку был узкий проход, в который я и скользнула, успев спрятаться за переплетением проводов и приборов. В коридоре послышались тяжелые шаги, и я замерла, не зная, что делать дальше. Потом сообразила и, усмехнувшись, достала из сумки початую бутылку минералки. Установка, как и все ее предшественницы, имела участки с оголенными проводами и контурами, видимо необходимыми для ее работы, иначе ведь за столько лет все уязвимые места заизолировали бы. Так что если ко мне попытаются сунуться, я им устрою фейерверк, все равно ведь уже самой не выбраться, а терять мне тогда будет нечего.

По коридору топали несколько пар ног: видать, их хозяева осматривали кабинеты.

– Да какой дебил сюда сунется? Это лбом прошибет, шо ли? Мы теперь как навоз в проруби – ни туда, ни сюда. Твой заказчик… – Дальше пошла совсем уж непотребная брань.

– Мой? Да ты сам первый орал: «Такое бабло на халяву дают!» Не так, чо ли?

– Цыц! Бабло получили, бандуру собрали, сидим, охраняем. Или ты в «Пентагоне» так хорошо зарабатываешь? Сколько тебе там платят, инженер? Десять? Ах, пятна-адцать! Гейтс прямо! Все осмотрели?

– Щас бандуру проверю. – Шаги приблизились, в комнату заглянул вполне обычный с виду парень лет двадцати пяти – тридцати, оглядел установку. – Работает бандура. Зачем она им?

– Тебе же сказали – хотят электричество по воздуху телепортировать.

– На коленке? – Парень обернулся, переспрашивая собеседника в коридоре, и увидел меня, уже державшую открытую бутылку с водой – успею плеснуть вон на тот контур, если что. Всяко лучше, чем если установка в полную силу заработает. Надеюсь, в городе сейчас не очень страшно.

– Ты кто?! – Парень опешил, попытался протиснуться внутрь занятой аппаратурой комнаты, я подняла руку, жестом показывая, что готова сделать.

– Одурела? – От страха парень перешел на немыслимый мат, но все сводилось к одному вопросу: – Ты кто?

– Обезьяну с гранатой знаете? – Я вспомнила прошлый раз и зло улыбнулась. – Обезьяны – вы, гранату собрали, а я – чеку держу, чтоб не рвануло.

– Как вы сюда попали? – Он от неожиданности заговорил прилично.

– По лестнице. – Я пожала плечами.

– И шо ты сюда приперлась? – Парня оттер от двери мужик лет сорока пяти, наверняка как минимум с одной ходкой, но не серьезной, а что-то вроде «нанесения телесных повреждений» или мелкого воровства. Я таких в детстве видела – при обычных людях ходят гоголем: «Я вор в законе!», а «шестерке» кланяются.

– Да вот, думала картриджи заправить, но этажом ошиблась. – Я не сводила с них глаз, ожидая подвоха. Стрелять они не будут – меня эта гудящая и потрескивающая «бандура» перекрывает, – а так пока был паритет: ни мне выйти, ни им зайти.

– А ну вали оттуда! – Мужик попытался было сунуться в комнату, но парень остановил его:

– У нее бутылка с водой в руке.

– И шо?!

– А под рукой провод. Коротнет так, что на небеса телепортируемся.

– Инженер! – Мужик выдал оригинальное слово, хотя я не знаток русского народного, только парламентский по телевизору слышала, так что выражение вполне могло быть широко известно в узких кругах.

– Сделай шо-нить!

– А чо я сделаю?! – Парень смотрел на меня с бессильной ненавистью. – Хочешь на гриль голым задом сесть? Я – не хочу!

– Шо те надо? – Мужик повернулся ко мне.

– Посидеть, подумать. – Я снова усмехнулась, поймав себя на том, что впервые говорю вот так грубо. – На вас, идиотов, полюбоваться. Вы хоть «Коричневую пуговку» пели в детстве? «А пуговка не наша»! И установка эта – не наша, а вы ее своими руками собрали. Не всю ведь, так? Основные контуры вам дали, и схему, а может, и все материалы. И сколько заплатили? Тысяч по тридцать?

– Сотню! – вырвалось у парня.

– Это ты в «Пентагоне» работаешь? Не повезло – государство не любит платить рабочим и инженерам, лучше вору амнистию капиталов устроить. Так ты и решил вором стать? Про сыр бесплатный слышал? Вот теперь вы весь город в мышеловку засадили, и дай бог, чтобы никто под «пружину» не попал! – Я говорила, понимая, что эти люди – совсем не настоящая охрана, просто наемные дураки, решившие подзаработать, чтобы свести концы с концами. Достаточно опытные, чтобы собрать готовую уже установку, и не умеющие ничего больше, как работать руками.

– Не бреши! – Из-за спин обоих мужиков послышался новый голос.

– А что – не так? Выйти-то даже отсюда не можете, а там весь город похожим накрыло.

– Можем! – выкрикнул то же голос, и по коридору кто-то пробежал… те же двадцать метров. Потом послышались звук падения и нецензурная брань.

– Ты! А ну говори, как выйти?! – взъярился старший из мужиков.

– Никак. Я же говорю, хорошо, если в городе немного людей пострадает, но сидеть в такой мышеловке долго придется.

– Брешешь! Ты-то вошла!

– А может, я уже умерла? И хожу сквозь стены?

Я уже неимоверно устала. Им-то хорошо, а вот мой организм снова перестраивался, расходуя энергию, и не только от установки. Интересно, на сколько я буду выглядеть? Вроде случаев омоложения до детского возраста не зафиксировано. Сесть бы куда-нибудь, но пока приходится стоять. Хорошо, перелом еще в прошлый раз зажил, теперь нога не подведет, и зубы не ноют.

– В общем, так: убирайтесь отсюда в коридор, и чтобы я вас не видела, иначе тут будет световое шоу.

– А ты прибор курочить будешь? – с надеждой спросил старший из мужиков. – Знаешь, как его сломать? Мы не дебилы, чтобы тут сидеть и черт знает что охранять!

– Не буду, и вам его трогать не советую, иначе хуже будет.

– А шо ты тогда тут робишь? – послышался уже четвертый голос, с украинским выговором. Но вряд ли говоривший был иностранцем: у нас в области население всегда было смешанное, и хохлы, как и цыгане, в предках у многих.

– Не ваше дело! Пошли вон! И дверь закройте! – Я дернула рукой, вода в бутылке булькнула, и мужчины шарахнулись назад – поняли, что я на пределе.

– Да нехай сидить! – махнул рукой старший, незаметно для себя перейдя на деревенский говор. – Шо она сделаить-то?

Когда дверь захлопнулась, я, не поворачиваясь к ней спиной, оглядела комнату, нашла взглядом облезлый стул и, придвинув его ногой к тихо гудевшей установке, села. Сколько сейчас времени? Почти семь, значит, прошло меньше часа с момента включения. Сколько времени нужно, чтобы добраться до меня? И вообще как соотносится время в обоих мирах? Я до этого как-то не задумывалась над такими вопросами. Гуманитарий.

Тело ныло, ноги совсем перестали держать, но голова пока была ясная. И что делать? Сидеть просто так – только выматывать себя. Чем бы заняться? О, у меня в смартфоне есть несколько мультиков, отлично! Кинематограф сейчас все более никудышный, а вот мультфильмы Миядзаки смотреть – одно удовольствие. Потому и скачала их в смартфон.

Я сидела, опираясь локтями на кожух какой-то детали установки, и смотрела сказки. Иногда в комнату пытались сунуться те мужики, уже несколько поднабравшиеся алкоголем – видать, заранее взяли его с собой, планируя отметить окончание сборки, а теперь заливали им обиду на несправедливость жизни. И требовали от меня то отключить установку, то выпустить их из поля, то, наоборот, уматывать самой. Я смотрела на них сквозь поставленную на видное место бутылку с водой, и они, когда молча, когда с матами, уходили, не понимая, чего я вообще добиваюсь. Их счастье, что они так ничего толком и не сообразили, и не знают, какую адскую машинку собрали. Дай бог, чтобы не было аварий на дорогах! Об остальном вообще молчу.

Тело перестало ныть, но во рту пересохло, словно от горячего песка. Вода стояла передо мной, но тратить ее было нельзя: она являлась единственной моей защитой. Волнами накатывала слабость, хотелось спать. Я заставляла себя встать, сделать один-два шага и снова валилась на стул. Закончились «Унесенные призраками», начался «Ходячий замок». Я понимала, что его я уже не досмотрю – и аккумулятор в смартфоне сядет, да и мое время выходит. А помощи все нет. Может, у них время идет несколько иначе, и сигнал от «кейса» еще не дошел? Или вообще прервалась связь между мирами? Хорошо только одно – я и после смерти буду тормозить установку, ведь мое тело тем идиотам через поле не пронести. В прошлый раз хотелось жить, а теперь только отдохнуть, хоть как. Не слышать гудения установки, просто лечь и уснуть.

Я была настолько истощена, что даже не отреагировала на прикосновение руки.

– Сплюшка…

– А? – Я подняла взгляд от расплывавшегося экранчика смартфона, глядя на проступившее сквозь туман знакомое лицо. Лаки молча поднес к моим губам бутылку с водой, потом, закатав короткий рукав блузки, ввел какое-то лекарство. Я лишь кивнула, прислушиваясь к приближающимся шагам в коридоре.

– Эй, ты оттуда выйдешь? – В комнату заглянул старший из мужиков и наткнулся взглядом на дуло пистолета. От избытка чувств он разразился такой тирадой, что даже немного привел меня в чувство. Ну понятно – не ожидал, что в запертой комнате появится еще один человек, к тому же вооруженный.

– Пшел вон!

Лаки качнул пистолетом, обалдевший мужик скрылся, так хлопнув дверью, что дрогнула установка и моя бутылка с водой едва не опрокинулась. Лаки подхватил ее, отставил на пол.

– Хорошо придумала. Теперь пересядь-ка вон туда, в угол, и поешь, а я посмотрю, что тут можно сделать.

Я попыталась встать, но не смогла даже толком поднять руку. Лаки перенес меня в угол, усадив на пол:

– Посиди и поешь.

Я, автоматически взяв упаковку с каким-то жидким питанием, смотрела, как парень возится с установкой. Но буквально через пару минут он со вздохом отошел, сев рядом со мной:

– Ничего не выйдет, они полностью поменяли схему, напихали обманок. Надо ждать наших. Ты почему не ешь? А ну!

Он забрал полупустой тюбик, поднес к моим губам, заставил сделать глоток:

– Ешь, скоро придут наши.

– Не хочу. – Я привалилась к его плечу, потом отстранилась, вспомнив, что так ему будет неудобно стрелять, но он обнял меня, поддерживая и согревая – я начала безумно мерзнуть.

– Ты должна есть! – Лаки заставил сделать еще один глоток, но меня замутило. К счастью, не очень сильно, и он, поняв, что что-то не так, отступился. – Хорошо, тогда ложись, а я окажу тебе ответную любезность и, как ты тогда, расскажу сказку.

– Я и так в сказке. – Я устало закрыла глаза.

* * *

– Вы под трибунал захотели?

– Идите к черту, я гражданское лицо! А ее только попробуйте тронуть!

– Вы препятствуете лечению.

– Скажите это кому другому! Ей нужно питание и покой, а вам ее угробить выгоднее, как лишнего свидетеля. Пока она сама не захочет лечиться у вас, вы ее не тронете!

Я открыла глаза. Небольшое помещение без окон, серые стены, искусственное освещение, белая больничная ширма, из-за которой раздаются негромкие голоса, но разговор точно не мирный. Попробовала повернуться, кровать подо мной скрипнула, и из-за ширмы показалось лицо Лаки:

– Ты как? Говорить силы есть? Ладно, молчи, моргни только, когда скажу, что нужно. Есть? Пить? Туалет? Ничего?

– Тишины… – Я сказала это еле слышно.

– Слышали? Пошли вон!

– Ты, мальчишка!..

– Я не моложе вас! И я гражданский, как и она. У вас нет на нас никаких прав. Дайте ей отдохнуть!

Послышались шаги, негромко скрипнула дверь, щелкнул замок. Лаки снова заглянул ко мне:

– Точно ничего не нужно?

– Понять, где я. – Я хотела улыбнуться, но сил не было.

– В больнице. Большего я пока не могу сказать. Могу позвать санитарку. Но, прости, отсюда не уйду – я боюсь за тебя. Тут такая заваруха!

– Тогда… дай попить, и все. – Я снова начала «уплывать». Знакомое состояние, и лучше не сопротивляться слабости. Сквозь дремоту услышала вопрос:

– Ты сказку не дослушала, рассказать?

– Нет, я и так в сказке. – Кажется, я это когда-то уже говорила, ну и пусть. Я улыбнулась и уснула.

– Сплюшка, есть пора.

– Угу. – Я открыла глаза. На небольшом металлическом столике у кровати стояли алюминиевая миска с молочным супом и эмалированная кружка с чаем.

– Тебе помочь? – Лаки присел на край моей кровати. – Назили здесь нет.

– Сама попробую. – Я приподнялась на локте, парень торопливо подсунул мне под спину еще одну подушку и свернутое одеяло.

– Точно справишься? Бери ложку, миску я тебе не дам, сам подержу.

Неудобно это, когда кто-то держит тарелку и смотрит, как ты ешь, а ты еле справляешься с ложкой и стараешься не облиться. С Назилей было проще – она все-таки женщина.

– Поела? Теперь чай. Сама не удержишь, не лапай. Напилась? В туалет надо? Позову санитарку.

– Сама! – я дернулась.

– Дура, но ладно, давай хоть доведу. – Лаки вздохнул, потом дотащил меня до крохотного санузла, в котором еле помещались унитаз и раковина, а вместо кабинки душа была дыра слива в полу. – Все, сама справишься.

Я восстановила сбитое после всего-то трех шагов дыхание. Странно все это. В прошлый раз мы жили в отдельном флигеле, за нами ухаживала Назиля, и Алексей Александрович раза два-три в день заглядывал, а тут – одна конура на двоих, никаких врачей и скудная еда. Заставила себя умыться, вытерлась застиранным вафельным полотенцем (значит, все же не в своем мире, у нас таких качественных тканей давно не делают), стукнула в дверь и была оттранспортирована Лаки обратно на кровать. Снова восстановив дыхание, поинтересовалась:

– Что случилось? Объясни, где мы?

– Не могу. – Он опять присел на край моей кровати. – Лучше ты расскажи, как вернулась? Все у тебя хорошо на родине?

Я, откинувшись на подушки, стала рассказывать, стараясь говорить бодро и казаться счастливой, но вскоре обиды последних месяцев прорвались: и на непонимающих меня знакомых, и на утомительную назойливость пожилых коллег-свах, и на отвращение, вызываемое фильмами и музыкой. Лаки слушал, отвернувшись от меня и глядя в одну точку на ширме, потом обернулся:

– Ты же что-то смотрела, когда я пришел? Какие-то мультики? Расскажешь?

Я несколько замялась, потому что пересказывать мультфильмы Миядзаки, причем парню, – несколько необычное дело. Но тут щелкнул замок двери, и в нашу комнату (палату? камеру?) зашли трое мужчин в накинутых поверх строгих костюмов белых халатах.

– Аркадий Счастливцев, выйдите!

Ни тебе «здравствуйте», ни «как себя чувствуете». Лаки побледнел и встал, сжав кулаки:

– Не выйду! Вы не имеете права ее допрашивать!

– Мы не собираемся вести допрос, а вот к вам имеем право применить силу. Охрана!

– Погодите. – Я с трудом подняла руку. – Лаки – мой друг, и я требую, чтобы он оставался здесь. Он не будет вмешиваться. Но если вы попробуете применить силу, разговора не будет!

– Хорошо. – Все трое сразу же согласились, отослав двух появившихся «шкафов» в форме, и переглянулись с двусмысленными улыбками. Пусть думают, что хотят.

– Аркадий, вы не имеете права ни словом, ни жестом вмешиваться в разговор! Идите за ширму!

Он, быстро взглянув на меня, скрылся за тканевой перегородкой. Я посмотрела на мужчин, стараясь не показать своей слабости и усталости:

– Слушаю вас.

Следующие полчаса были заняты, если так можно выразиться, коллективным монологом этих мужчин. Они очень много говорили о работе конторы, о моем вкладе в изучение пространственных феноменов и отключение установок, и все в том же духе; рефреном же шло замаскированное под просьбу требование дать им разрешение войти в квартиру и забрать «кейс» для «проведения соответствующих исследований и следственных мероприятий». Я слушала все это, пытаясь своими измученными мозгами понять: как мои заслуги согласуются с этой вот тюремной камерой, и вообще что им нужно? Ведь в прошлый раз они пришли в закрытую квартиру и разрешения не спрашивали. И сейчас наверняка могли бы забрать свой «кейс» без моего ведома. Установить-то его без моего согласия они, понятное дело, не могли, а вот забрать… Если они не останавливаются перед угрозами, то прибор им ой как нужен, а тут вдруг именно моего разрешения спрашивают.

– Я устала. – Я закрыла глаза. – Я думала, вы хотите знать, что произошло, объяснить то, что непонятно мне, а вы только о своем приборе говорите. Вы можете его забрать…

На лицах мужчин промелькнули победные улыбки, один из них уже открывал папку, собираясь вытащить какой-то документ, за ширмой едва слышно скрипнула кровать Лаки. Я продолжила:

– Вы сможете забрать его, когда я встану и смогу вернуться домой. Ваши люди ведь сами настаивали, что прибор я должна отдать лично, из рук в руки, под подпись. Я не хочу нарушать слово.

– Поймите, записанные в нем показания – свидетельство против осуществивших нападение в вашем мире! Против тех, кто пытался уничтожить ваш город! Чем быстрее мы получим эти сведения, тем быстрее закончится следствие и виновные понесут наказание!

Они говорили со мной, как с дурочкой, терпеливо повторяя раз за разом одно и то же. И в общем-то были по-своему правы, учитывая мое состояние. Я не подыгрывала им, просто из-за слабости не могла сконцентрироваться, чтобы понять, что происходит, но чувствовала, что соглашаться нельзя.

– Чем быстрее я окрепну, тем быстрее вы заберете прибор. Простите, у меня нет сил и я очень хочу есть.

– Вы понимаете, что ваши действия мешают следствию?

– Мне плохо, я хочу есть, и сейчас все равно не пойму, что вы от меня хотите. – Я не преувеличивала, мне было невероятно паршиво, голова кружилась, до тошноты хотелось есть, в глазах стоял туман.

– Вызовите врача! – не выдержал Лаки. – И принесите же поесть!

Мужчины, поняв, что ничего не добьются, вышли, а Лаки снова сел на край моей кровати:

– Ты как? Совсем плохо? Вот, хотя бы воды выпей, больше тут ничего нет.

Но это не потребовалось, потому что в палату-камеру зашла сердитая медсестра, деловито бросила: «Уколы, мужчина, выйдите за ширму», вколола мне что-то очень болючее, потом поставила на столик миски с супом-пюре и паровыми котлетами с зеленым горошком.

– Полдник через три часа!

– Ей нужно сладкое! – Лаки говорил возмущенно, но все же с какой-то странной просительной интонацией.

– Это зависит не от меня, а от вас. Полдник через три часа! – повторила медсестра, и вышла, снова заперев дверь.

Лаки что-то тихо пробурчал, потом взял миску:

– Давай помогу.

Взгляд его был растерянным и почему-то виноватым. Я, немного закапав грубую казенную пижаму, съела суп, и потребовала, чтобы он тоже пообедал: со вторым я вполне справлюсь сама, а его порция остынет.

Пища оказалась довольно калорийной, но безвкусной: повар заботился не о тех, кто ее станет есть, а лишь о требованиях стандарта по питательности и безопасности блюд. Да и все остальное вокруг не радовало, взять хотя бы отсутствие окон и раздражающий искусственный свет. Я прикрыла глаза.

– Поспишь? – Лаки спросил очень тихо.

– Нет, глаза от света устали. Ты обещал мне дорассказать сказку.

– Хорошо, повторю для Сплюшек. – Он улыбнулся. – Но тогда уж и ты мне повторишь ту, которую рассказывала в прошлый раз. И про мультфильмы расскажешь. Наверняка хорошие, если ты их в такой ситуации смотрела.

Утро началось с очень неприятного, пронзительного голоса медсестры:

– Уколы! Мужчина, за ширму!

Я постаралась не зашипеть: всем известно, какие болючие витамины группы В, да и АТФ не очень-то приятна. На «пятой точке» вздулись желваки, которые, как я знала, пройдут в лучшем случае через неделю – руки у этой медсестры были отнюдь не легкие.

Потом на стол бросили миски с «резиновой» манной кашей, хорошо еще, посыпанной сахаром и с кусками полурастаявшего масла, и кружки с жиденьким кофейным напитком. Когда медсестра удалилась, всем своим видом показывая, насколько недостойны ее внимания такие пациенты, Лаки выглянул из-за ширмы и, встревожившись, подсел ко мне:

– Ты совсем белая.

– Все нормально. Надо поесть.

Он, как и вчера, помог мне с едой, потом донес до санузла, умывшись уже после меня.

Мы только успели привести себя в порядок, как замок снова щелкнул. На пороге стоял давешний «шкаф» в форме то ли милиционера, то ли охранника:

– Аркадий Счастливцев, на допрос!

Лаки встал и, выходя, успел бросить мне:

– Ты держись!

Его совет был своевременным: в палату уже заходили трое мужчин, но не тех, вчерашних. По-хозяйски сдвинув ширму и устроившись на неубранной постели Лаки, они представились – два следователя и мой адвокат. Последний молчал и ни во что не вмешивался, а вот следователи сразу же приступили к работе, сообщив, что ведут дело о терроризме, и я обязана дать показания. Я, чувствуя снова подступавшую слабость, все же постаралась собраться с мыслями:

– Каков мой статус? Судя по тому положению, в котором я нахожусь, я – обвиняемая? В каком преступлении?

– Вы свидетель обвинения и обязаны дать показания!

– А кто обвиняемый?

– Данная информация является государственной тайной и не подлежит разглашению. Вы обязаны отвечать на вопросы, и все!

Интересно, да? Я должна дать показания против неизвестно кого. И что мне делать? Вопросы же пошли один за другим и касались всего, начиная от моего появления в лаборатории Михаила Петровича. Вскоре мне стало понятно, к чему они клонят: хотят обвинить людей из нашего филиала конторы в организации нападения на город. Это уж слишком! Особенно обвинять команду Хаука!

Потом вопросы плавно перешли к событиям в Эмторе: о чем говорили физики, как мне удалось вернуться и откуда Лаки знал, что включается установка? Намеки пошли уже на команду Тихона, что тоже было бредом. И, наконец, они дошли до основной темы – того самого «кейса».

– Вы уверены, что правильно поняли назначение прибора? Что именно вам сказали?

– Что прибор находится в спящем режиме и активизируется при изменении фона пространства, посылая сигнал, по которому люди, как мне дали понять, являющиеся коллегами тех, кто пришел ко мне, выйдут на установку и отключат ее, не допустив сдвига пространства.

– Вы уверены, что говорили именно с сотрудниками конторы?

– Мне это давали понять.

– Какому филиалу они принадлежали? Вашему? Отделению в Эмторе?

– Я их не знаю, скорее всего, они сотрудники одного из головных филиалов, вели себя очень высокомерно, были в дорогих костюмах; обычные сотрудники так не одеваются, зарплаты не хватит.

– Вы уверены, что прибор должен был дать сигнал при включении установки?

– И он, и медальон-маячок, который просили постоянно носить с собой.

– И где этот медальон?

– Откуда я знаю? Когда я оказалась здесь, на мне не было ни одной моей вещи, а до того, как я потеряла сознание, он был при мне. Так что вопрос к вашим людям.

– Вы уверены, что Аркадий Счастливцев не забрал его у вас?

– Уверена!

– Потому что он ваш… друг?

– Потому что он мой друг! Без подтекста!

– Вы уверены, что Аркадий Счастливцев не притрагивался к нему при передаче вам, как вы его называете, маячка?

– Уверена!

– Вы уверены, что Аркадий Счастливцев не прикасался к основному прибору, установленному в вашей квартире?

– При мне – точно нет! Он вообще в другом углу комнаты находился.

– Вы уверены, что поняли правильно: прибор должен был не только анализировать фон, но и стать «маячком» при включении установки?

– Маячком для тех, кто должен был помочь.

– Кто должен был помочь в данном случае?

– Этого мне не сказали.

– Вы не спрашивали, каким образом прибор передаст сигнал в наш мир? Как люди смогут оказать вам помощь? У вас не возник вопрос, насколько своевременно придет помощь, учитывая разницу в течении времени в наших мирах?

– Я не физик и не разбираюсь в подобных вопросах.

– Вас не удивило присутствие Аркадия Счастливцева?

– Нет, он параллельщик, работающий в конторе и хорошо со мной знакомый. Что тут странного? Все, наоборот, логично.

– Вы понимаете, что ваше молчание, утаивание важных обстоятельств, намеренное искажение фактов – преступление?

– Я говорю то, что знаю!

– Вы понимаете, что можете рассматриваться как соучастница преступления?

– Какого? – Я отвечала уже «на автомате». Они это поняли и, решив, видимо, что я дошла до нужного состояния, снова подняли вчерашний вопрос:

– Если вы уверены, что сотрудники конторы непричастны к преступлениям, и что прибор, находящийся сейчас в вашей квартире, создан именно для вызова помощи в случае нападения исконников в вашем мире, то почему мешаете правосудию изучить его и доказать правоту своих слов?

– Не мешаю, но обязана вернуть его лично, под роспись. Вдруг там какая-нибудь накладка возникнет, и вы обвините меня?

– О каких накладках вы говорите? – Следователи напоминали два заводных автомата, адвокат все так же молчал.

– Да хотя бы квартиру в мое отсутствие ограбят. Я здесь уже несколько дней. Или мои родители станут меня искать и найдут прибор? Вот как мне его дали под роспись, так и верну – под роспись.

– Вы понимаете, что не являетесь гражданкой нашей страны, а также официально признанным лицом без гражданства и в данном случае находитесь вне защиты законов? В ваших интересах пойти нам навстречу, тогда вы получите соответствующую медицинскую помощь и вернетесь к себе. В противном случае вам предъявят обвинение в соучастии в заговоре, незаконном пересечении границы и еще нескольких серьезных преступлениях.

Адвокат промолчал и на это. Я, закрыв глаза – они опять заболели от неприятного искусственного света, – попыталась рассмеяться:

– Вы противоречите себе. Если у меня нет прав, то вы спокойно можете забрать свой «кейс», а вы требуете моего разрешения. Значит, кое-какие права у меня есть. К тому же параллельщик по закону не может после попадания в ваш мир быть привлечен к ответственности за пересечение границы и нахождение без документов. Мой статус параллельщика не подлежит сомнению, все данные обо мне находятся в конторе, я имею постоянное гражданство. Ну а ваши обвинения – пусть суд решает, в чем и насколько я виновата.

– Все сведения о вас аннулированы после вашего исчезновения из Эмтора, ваше положение параллельщика необходимо заново подтверждать. Пока вы – никто.

– Что вам надо, а? – Я совсем выбилась из сил.

– Разрешение на изъятие прибора и правдивые показания.

– Я вам говорю то, что знаю. Разрешение – когда смогу передать прибор, заберете. Сейчас я сама ложку в руках не могу удержать, не то что встать с кровати. Я устала, мне плохо.

– Вы понимаете, что отказ от дачи показаний считается преступлением?

Я, не дослушав, «отключилась», но практически сразу пришла в себя от противного запаха нашатыря. В голове все так же гудело.

– Вы очнулись? – Один из следователей проследил, как медсестра вышла из комнаты, и встал. – На сегодня допрос окончен. Подпишите протокол.

Я с трудом сфокусировалась на протянутых мне листах бумаги, исписанных плохо читаемым, почти как у меня почерком. Взяла ручку и… аккуратно вписала внизу: «С протоколом не ознакомлена. Изымать любые предметы из моей квартиры запрещаю». Ну и подпись. Следователь поморщился:

– Ваше решение. Но оно, как и любое действие, имеет свои последствия для вас и для вашего… друга. До свиданья.

Они вышли, и я позволила себе снова «отключиться».

– Ната, ты почему не ела? – Лаки встревоженно будил меня. – Как ты себя чувствуешь?

Я открыла глаза. Все тот же свет, серые стены, белое, в голубизну, лицо Лаки.

– Устала, заснула…

– И эта скотина тебя не разбудила ни на обед, ни на полдник?!

Я повернула голову. На железном столике стояли две миски с супом, две – со вторым, две кружки с чаем и лежали два серых, неаппетитных пирожка. Лаки, едва держась на ногах от усталости, все же нашел силы на ругань:

– Ни на обед, ни на полдник не разбудила! А обязана была помочь, накормить. И ты хороша! Помереть хочешь? Вечным сном уснуть? Ешь! Обе порции!

– А ты?

Я с отвращением смотрела на еду. Вчера у меня при виде полной тарелки были приступы жесточайшего голода, а сегодня я заставляла себя есть, невольно вспоминая, что во время войны в Ленинграде равнодушие к еде было первым признаком приближающейся смерти. И восприняла эту мысль совершенно спокойно.

– Я рядом с установкой пробыл всего ничего, а ты – несколько часов. Мне можно и поголодать денек.

– Нет, я больше своей порции не осилю. – Я попыталась сесть, он помог мне, поддержал миску с совсем холодным супом – гадость невероятная, хорошо, не жирный, так что хоть съедобен, иначе бы весь рот застывшим жиром залепило.

– Как ты? – Лаки дождался, пока я не возьмусь за второе. – Они тебя не тронули?

– Нет. Тебя?! – Я снова вгляделась в лицо парня, на котором синева проступала все сильнее.

– Серьезно взяться за нас они не посмеют!

– Лаки, что происходит?

– Ешь давай! И ты обещала мне рассказать о мультфильмах. Спать я тебе больше не дам.

Когда медсестра принесла ужин, Лаки попытался высказать все, что думает о ее профессионализме, но та равнодушно ответила, что все зависит только от нас, она – не сиделка, а мы должны сказать спасибо за то, что находимся в таких хороших условиях.

Утро опять началось с противного, визгливого голоса медсестры, болезненных уколов и отвратительного завтрака. Потом Лаки снова увели на допрос, а ко мне явились вчерашние следователи и молчаливый адвокат, и «беседа» возобновилась, только велась она уже намного более жестко. Я старалась обдумывать каждый их вопрос, не говорить сразу, меня торопили, требовали немедленно ответить, пытались сбить с толку. Я и в обычное время не отличалась быстротой реакции, теперь же вообще не знала, что делать. К тому же мне пришлось отвечать на вопросы двоих, заранее подготовившихся, опытных следователей, отвечать, не зная, что произошло в том, да и в моем мире. Знала я только одно: ни команда Хаука, ни ребята Тихона не связаны с теми, кто готовил и первое нападение, и второе – в Эмторе. И уж тем более они не причастны к событиям в моем мире!

Сколько времени может вестись допрос? Час? Два? Пять? Помню, в новостях в моем мире мелькали сообщения, что кого-то из политиков сутки допрашивали. Не знаю, так ли это, но точно уверена, что со мной «беседовали» больше восьми часов. Не было перерывов ни на обед, ни на, простите, туалет, хорошо, что я утром мало воды выпила, и могла потерпеть. Нет, вру, один перерыв был, минут на пятнадцать, чтобы адвокат успел пообедать, ведь без него они не имели права меня допрашивать. Но уж лучше бы его не было совсем. Иногда я теряла сознание, меня приводили в чувство, и допрос продолжался, а равнодушная медсестра, брезгливо убирая ватку с нашатырем, ставила свою подпись на подтверждении моего отличного физического состояния. Именно медсестра, врача я за эти дни ни разу не видела.

После очередного обморока я, не выдержав, попросила его позвать, старший из следователей презрительно скривил губы:

– Все зависит только от вас, вы знаете это. Скажете правду, дадите доступ к аппаратуре – вас переведут в отдельную палату, пригласят к вам лучших врачей. Нет… В общем, смотрите сами.

– Это давление со стороны следствия. – Я уже не говорила, а еле шептала.

– Это – не давление, давление будет завтра. А пока подумайте. Протокол подписывать не надо, вы все равно его не прочитаете. Приятного отдыха.

Они наконец вышли, я же снова потеряла сознание, придя в себя от прикосновения к лицу чего-то мокрого и холодного.

– Со, ты меня слышишь? – Надо мной склонился Лаки, еще более белый, чем вчера, с четко проступившими на лице синяками. Он снова протер мой лоб мокрым полотенцем. – Тебя кормили?

– Нет. – Я ответила еле слышно и снова чуть не «отключилась». Он все же заставил меня сесть, напиться – еды не было совсем.

– Прости, Со.

– За что? – Я старалась смотреть сквозь ресницы, чтобы свет не бил по глазам.

– За то, что ты здесь, а не дома. Сейчас попробую добиться хотя бы ужина. – Парень встал, двигаясь очень осторожно и стараясь не зацепиться за стены или мебель, но его сильно шатало. После нескольких ударов в дверь в камере появилась медсестра, брезгливо кинувшая на столик миски с перловкой и кружки с чаем:

– Завтрака не будет! У меня выходной.

– Вы обязаны кормить задержанных!

– Я никому ничего не обязана, тем более – вам!

Хлопнула дверь, замок привычно щелкнул. Лаки осторожно сел рядом со мной:

– Прости. Давай ужинать.

Мы насильно впихнули в себя противную склизкую кашу (а ведь перловка, если ее хорошо приготовить, – вкуснейшая вещь) и уснули – на разговор сил не оставалось.

Поспать нам не дали. Конечно, тогда мы не знали, сколько прошло времени – часов в камере ведь не было, – но потом я прочитала все в материалах дела. Немного позже полуночи в камеру пришли несколько крепких, хорошо тренированных мужчин. Ими командовал тот, кто приходил к нам в первый день, – не следователь, как я поняла, просто один из сотрудников этого заведения. Мужчины заставили Лаки встать, их начальник повернулся ко мне:

– Или ты подписываешь все, что тебе скажут, или он поработает тренажером для охраны.

Лаки одними губами сказал мне: «Нет». Я, не имея сил даже поднять руку, до крови закусила губу. Потому что знала: если они выбьют из нас эти проклятые подписи, мы им станем не нужны, а вот ребята, да и десятки, а то и сотни людей, чем-то не угодивших хозяину этих мордоворотов, окажутся в том же положении, в каком сейчас находились мы. Настоящие же преступники, те, из-за кого погибли сотни, не будут найдены.

Следующие полчаса описывать не буду, они и так мне до сих пор в кошмарах снятся. Били и меня, не так сильно, как Лаки, но мне в том состоянии и простого тычка хватило бы, чтобы отправиться в последнее путешествие. Били умело, оставляя нас на грани сознания и давая понять, что это только разминка. Я знала, что у каждого человека есть свой порог боли, за которым ему становится все равно, и он согласится на все, что ему скажут, но они пока, к счастью, до него не дошли.

– Все! – Мужчина, до этого ждавший в коридоре, вошел, дал отмашку своим «шкафам». – На сегодня хватит. Думайте. Завтра или подпишете, или… Спокойной вам ночи!

Последние слова он произнес с такой издевкой, что если бы смогла, своими руками придушила бы!

Лаки тяжело, опираясь на стену, встал, ушел в уборную, оставляя за собой капли крови, потом вернулся, поднял меня на руки:

– Пойдем, умоешься. Прости, Со.

– За что?

Я, поддерживаемая парнем, стояла у раковины, в которую стекали розовые струйки воды. Если настолько плохо мне, то каково ему? Он промолчал, потом отнес меня обратно на сбитую, с подсохшими пятнами крови, кровать, помог напиться.

Заснули, вернее, выпали из действительности, мы не сразу, а пробуждение было жестким. Ни завтрака, ни болезненных, но все же традиционных уколов. Бездушные, как компьютеры, следователи и спокойный, ничего не замечающий адвокат вошли, деловито кивнули охраннику, тот заставил Лаки встать и буквально утащил за собой. Они же, убрав со стола даже кружку с мутноватой водой из-под крана – другой нам не давали, – возобновили допрос, демонстративно не обращая внимания на заляпанный кровью пол и бурые пятна на кроватях.

В этот раз я уже не реагировала на вопросы, повторяя только одно: «Отвечать отказываюсь». Очень хотелось пить, да и в туалет, а вот голода я совсем не чувствовала. Теряла сознание, приходила в себя и снова повторяла: «Отвечать отказываюсь». Они же в этот раз даже не выходили из камеры, совмещая допрос то с обедом, то с перекусом шоколадками и оставаясь все теми же спокойными профессионалами. Наконец старший из следователей наклонился ко мне:

– Сегодня ночью при попытке к бегству будет застрелен подозреваемый в сотрудничестве с исконниками бывший инженер конторы Аркадий Счастливцев, а через несколько дней на пустыре за городом найдут труп изнасилованной бомжихи. Как надумаете – позовете охрану.

Он разогнулся, повернулся к двери и столкнулся с внезапно возникшим на пороге человеком. Тот радостно улыбнулся:

– Добрый день! А мы вот к вам с проверкой, посмотреть, как ваш филиал работает. Вижу, хорошо, даже уборщица не успевает за вами. Пойдемте, все нам покажете, расскажете. А мои ребята пока вам тут помогут.

Пока он говорил, в камере из ниоткуда возникли еще несколько человек, столь умело оттеснивших от меня следователей и адвоката, что не то что я – они сами ничего не поняли. Один из вошедших поднес к моим губам бутылку с освежающей жидкостью – не водой, а чем-то напоминающим тоник, – и я, слишком поздно ощутив привкус валерьянки, потеряла сознание.

* * *

Осознавать что-то я стала дней через пять – до этого врачи держали меня в полусне, вытаскивая из состояния крайнего истощения, – и то сначала воспринимала все как сон: уютная комната со светлыми стенами, создаваемый зеленовато-золотистыми шторами полумрак, мягкие чистые простыни и – это было самым нереальным] – ласковое лицо Назили.

Все же долго держать меня в полузабытьи врачи опасались, и однажды утром я проснулась по-настоящему. На стене желтела полоска пробившегося в щель между шторами солнечного света, на тумбочке рядом с кроватью стоял стакан с водой, а на невысоком столике у окна – совсем уж непрактичная в больничной палате, но создававшая ощущение уюта и заботы вазочка с веточкой мелких розовых гвоздик.

Практически сразу в комнату вошла Назиля:

– Проснулась? И когда вы все перестанете влезать в неприятности? Второй раз тебя выхаживать приходится. Завтракать пора.

– А чем? – Я даже забыла поздороваться.

– Если спрашиваешь, значит, выздоравливаешь. Каша на завтрак, вкусная.

Отвечая мне, она разложила столик, поставила на него тарелку с чем-то напоминавшим манную кашу, дала ложку:

– Ну-ка берись за дело. Помогать не буду, сама справляйся.

Каша оказалась похожей на детское питание, очень вкусной и сытной и в то же время легкой для моего бедного организма.

– А еще можно? – Я на самом деле хотела добавки. Впервые за все эти дни я по-настоящему хотела есть.

– Пока нет, но скоро будет второй завтрак. – Назиля улыбнулась. – Сейчас придет врач.

– Алексей Александрович? – обрадовалась я.

– Нет. – Она немного помрачнела. – Алексей Александрович сейчас тоже лечится. Много всего было в эти дни.

Вскоре в палату, как и обещала Назиля, пришел врач – среднего роста, сухощавый седой мужчина.

– Ну как тут наша героиня? Ну ладно, ладно, не буду так больше шутить, не морщитесь. Как я и думал, Мария очень ошиблась с вашей характеристикой, да и не только с ней.

Он сел на стул рядом с кроватью.

– Мария? – Я, хотя и слабая еще, совсем не чувствовала себя больной, голова же вообще отлично соображала.

– Мария – моя бывшая ученица и сотрудница. – Он, кажется, намеренно затронул знакомую мне, но не касавшуюся последних событий тему. – Я тогда специально ее в командировку в Эмтор отправил, думал, посмотрит на обычную жизнь за Садовым кольцом, поумнеет. Училась-то она хорошо, с теоретическими проблемами великолепно работала. Но теория – не практика, а последняя ее разочаровала.

Мужчина улыбнулся.

– Когда блокада исчезла, Мария сразу в Москву вернулась, и неделю мне на вас всех разгромные характеристики строчила. Я, грешным делом, запрос в Эмтор отправил, разъяснений просил по ее претензиям. И получил ответ, что ей одной целый коттедж выделили, паек увеличенный, другие льготы, а она умудрилась всех сотрудников довести до белого каления. Когда вы пропали, Инесса – хороший, очень толковый специалист – еле смогла от нее отбиться, а уж как ребятам-параллельщикам досталось! По словам Марии, там безнравственность процветала, а на самом деле ребята эти, Славка с Машей, от нее таких гадостей наслушались, что и сказать нельзя. Даже священник жаловался, что она его правильному пониманию веры учила. – Врач рассмеялся. – Стал я ее подробно расспрашивать и понял, что в психологии ей делать нечего.

– И что с ней? – Несмотря на вздорный характер, вернее именно из-за него, Марию мне было жаль. Сама ведь портила себе жизнь.

– Да ничего. Открыла свой кабинет, кандидатская степень при ней ведь, и честно заработана. Теперь работает с уважаемыми людьми – предпринимателями, «потомственной интеллигенцией» и теми, кто считает себя «культурными людьми». Не представляете, сколько в Москве таких экзальтированных дамочек! Ходят на премьеры в театры, на открытие разных, желательно «классических» выставок, имена классиков литературы и искусства, как молитву, повторяют, а спроси подробности о произведениях этих классиков – не ответят.

– Ну да. – Я улыбнулась. – Они уверены, что, если знают имена и восхищенно закатывают глаза, это уже причисляет их к «культурным людям», как отстаивание воскресной службы – к истинно верующим. Самое то для Марии – поддерживать убежденность в своей правоте у таких людей.

– Тоже с подобными сталкивались? – Он снова улыбнулся.

– Я же в музее работаю, насмотрелась на таких «ценителей». – Я тихо рассмеялась. – Только если у вас столичный снобизм, у нас провинциальный: «Мы более тонкие натуры, чем пресыщенные москвичи». А по сути – все одинаково.

– Ну вот, настроение я вам поднял, новости некоторые рассказал, а теперь давайте-ка осмотрю. – Он стал серьезен. – Сложный вы случай, Ната, уникальный. Дважды рядом с установкой максимальное время пробыли и выжили.

Осмотрев меня и удовлетворенно заметив, что, кроме слабости от истощения, у меня нет никаких проблем, врач снова сел на стул, ожидая вопросов.

– Ну и сколько мне теперь? В прошлый раз я лет на десять омолодилась, если сейчас на столько же, то впору в первый класс заново идти.

– Не надейтесь. – Он рассмеялся. – Вы подтвердили наше предположение: омоложение параллельщиков рядом с установкой имеет свои пределы.

– Какие? – Я вспомнила свое отражение, увиденное в первые дни в Эмторе.

– Для взрослого человека это возраст, в котором он перестал расти. У вас это произощло лет в шестнадцать, так? Вот и теперь вы внешне – ровесница Маши.

– Но почему тогда?.. – Я не успела закончить вопрос, он понял и так.

– Почему такое истощение? Это как работа мотора на холостом ходу или в автомобильной пробке – движения нет, а бензин сжигается быстрее, чем во время езды. Так и у вас: клетки должны развиваться, стариться, но их постоянно возвращало к первоначальному состоянию, и получалось, что они словно «бежали на месте». Точно такое же воздействие, видимо, будет и на детей. К счастью, ни разу еще ребенок не оказывался настолько близко к установке. – Он стал очень серьезен. – Я надеюсь, что больше вы никогда не попадете в зону действия установки! Конечно, я не могу утверждать, что вы обязательно умрете, но вероятность того, что третий раз станет для вас смертельным, приближается к девяноста процентам. Это не источник вечной молодости, а клетки, при всем реальном омоложении, запоминают перенесенный стресс.

– Но Лаки ведь трижды был рядом с установкой, – вспомнила я.

– Вы считаете и его нахождение в госпитале во время службы? Он находился недалеко от установки, да, но все же метрах в ста, хотя и это сказывается довольно сильно. А в последний раз он пробыл рядом с прибором всего полчаса. Но и ему, и вам теперь к установкам приближаться нельзя! Вы не мальчик из старой побасенки про плотину, пальчиком щель не закроете, только собой, как амбразуру. Надеюсь, подобного больше не будет. Ни с вами, ни вообще в мире. Сейчас отдыхайте. Можете почитать, посмотреть фильмы – вот вам планшет. А завтра ждите гостей. Не пугайтесь, это именно гости, а не следователи или… С ними вы только на суде встретитесь, как потерпевшая с преступниками.

Весь день я, с перерывами на частую еду, возилась с планшетом. Тот, кто делал подборку, отлично знал мои вкусы, выбрав на самом деле хорошие книги и фильмы.

На следующее утро, сразу после завтрака, Назиля, таинственно улыбаясь, помогла мне переодеться и сесть в кресло:

– Ну вот, теперь и гостей принять сможешь. Второй завтрак уже не в одиночестве есть будешь, и от пирожного не отвертишься.

Она ушла, но в дверях сразу же показались… Хаук с Попом, Тихон и Азамат, за которыми маячил старавшийся быть незаметным Лаки. Я так обрадовалась парням, что не сразу заметила, насколько все четверо выглядят худыми и бледными. Про Лаки вообще не говорю – удивительно, что и его в инвалидное кресло не усадили.

После того, как первые эмоции от долгожданной встречи немного улеглись, Хаук, устроившись у окна в принесенном с собой плетеном садовом кресле (остальные парни тоже притащили себе кресла), обернулся ко мне:

– Ну, пропаданка, как жила все это время?

– Кто?

Я удивленно посмотрела на рыжего физика. Господи, я же ребят почти год не видела! А они оба здорово изменились: построжели, стали более сдержанными, словно постоянно ожидая удара. Да и Тихон с Азаматом отличались от тех спокойно-умиротворенных парней, какими я их знала.

– Пропаданка, – с усмешкой повторил Хаук. – Из города пропала, из Эмтора пропала, так как тебя еще называть?

Я рассмеялась:

– Ты прав. Неожиданно только. У нас в фантастике есть слово «попаданец» – тот, кто попадает в параллельный мир, ну или в прошлое. А я, выходит, еще круче, – я пропаданка!

Отсмеявшись, парни все же потребовали от меня рассказа, но вышел он коротким, ведь за последние полгода у меня мало что изменилось, жаловаться на мелкие, в сущности, неурядицы я не хотела, а о нападении они сами не хотели спрашивать: для этого еще будет время, да и Лаки наверняка рассказал им основное.

Наконец я не выдержала:

– Я уже устала говорить, а вот послушать, как дела у вас, очень хочу!

Они переглянулись, и Хаук, которого даже Тихон признавал старшим в компании, кивнул:

– Хорошо, только это долго. Сейчас позавтракаем, а потом уже о серьезных вещах поговорим.

Он был прав: время как раз подходило к второму завтраку, и вскоре в комнате появилась веселая Назиля:

– А ну, братцы-кролики, накрывайте-ка на стол! Я, что ли, за вами ухаживать буду? Это вы за своей подругой ухаживать должны.

Через несколько минут был накрыт чайный стол с пирожными, на которые я смотрела с тоской: ведь опять их каждый день есть придется, – и мы переключились на нейтральные темы, чтобы не перебивать друг другу аппетит и не портить настроение. И только после того, как убрали посуду, Хаук заговорил очень серьезным тоном:

– Твои новости мы узнали, теперь слушай наши.

Рассказ ребят растянулся на два дня, а если считать все подробности и уточнения – вообще на неделю.

* * *

Вся эта история на самом деле началась задолго до моего появления в лаборатории Михаила Петровича. Любое влияющее на судьбы людей научное изобретение привлекает к себе внимание шарлатанов, самоучек и просто сумасшедших, а уж такое, как сдвиг пространства, причем вроде бы совсем легко выполнимый! По всему миру прокатилась волна создания всяких агрегатов – от «настоящих копий первого прибора» до «надежнейшей защиты от исконников», сделанные в лучшем случае безобидными чудаками, а в худшем – теми же исконниками, пытавшимися нажиться на всеобщей панике. С тех пор контора и ее аналоги в других странах внимательно следят за изобретателями-любителями, а люди обязаны сообщать о непонятных приборах, как у нас – о потенциальных бомбах.

Так вот, примерно за год до описанных мной событий аппаратура нашего филиала стала фиксировать необычные «шумы» фона пространства. Они не походили на издаваемые установками исконников помехи и были почти незаметны, но все же выделялись на графиках, вызвав интерес ученых. Во все научные учреждения города послали официальные запросы: не занялся ли кто из сотрудников экспериментами с пространством? Параллельно с явными поисками наши провели и скрытый мониторинг, но ничего не выяснили.

Все стало понятно, когда дежурный научного отдела принял мой звонок, причем просматривая в тот момент данные по новому, очень сильному всплеску «шумов».

Первые дни меня держали под замком не только для проверки и из-за карантина, но и для того, чтобы, что называется, «замести следы», скрыв появление новой параллельщицы не во время нападения исконников. Нашим это во многом удалось: большинство людей из отдела быстрого реагирования и в обслуживании даже не подозревали, кто я такая. Все подробности знали лишь некоторые люди из Москвы и ребята из команды Хаука, которым и поручили охранять меня. Услышав это, я взглянула на обоих, и Поп смущенно объяснил: «Мы на самом деле приняли тебя в команду и поступили бы так и без приказов». Я понимающе кивнула, перестав думать об этом: ребята-то на самом деле мне верили, а не просто таскали с собой, как «чемодан без ручки». Поиски же Михаила Петровича координировали именно люди из Москвы, опасаясь, что похитившие его люди смогут воспользоваться разработками ученого. Наш филиал попал под подозрение, хотя еще не очень сильное.

– Курировал все один полковник, – объяснял Поп. – Официально он из контрразведки, но работает… работал именно над касающимися исконников вопросами. Он даже приезжал к нам, как раз в те дни, когда мы на речку ездили.

– Значит, вы это специально? – Я снова удивилась, теперь уже несколько неприятно.

– Нет, – успокаивающе улыбнулся Хаук: он всегда отлично чувствовал мое настроение, да и настроение других людей, потому и был признанным руководителем не только по должности. – Вернее да, специально, но именно для того, чтобы ты не попалась ему на глаза – он о тебе тогда не знал. Петр Анатольевич умудрился тебя на работу под липовыми документами устроить: боялся, что на самом деле в Москву заберут и запрут где-нибудь. А когда узнал о приезде проверяющего, попросил нас помочь. Да мы и сами хотели тебя из «книжного царства» вытянуть, ты в нем совсем завязла. А тут причина тем более серьезная.

В общем, в тот раз представитель из Москвы уехал, ничего толком не выяснив, только недовольный начальством Михаила Петровича: они обязаны были сообщать о его экспериментах. Начальство отговаривалось тем, что ничего о делах ученого не знало.

Потом произошло нападение на город, спланированное как раз с использованием наработок Михаила Петровича: установки были собраны нестандартно, сохранив пусть и измененный конечными разработчиками, но довольно характерный «почерк». И тут – я уже об этом писала – возникла ситуация «убийства в замке», усугубленная тем, что контора одновременно находилась под подозрением и должна была вести следствие. А тут еще всплыла моя работа в филиале и участие в отключении установки. Так что следствие велось параллельно: нашу контору вполне официально пытались обойти следователи отдела по особо тяжким преступлениям, консультируясь с учеными обоих городских институтов и игнорируя тот факт, что они тоже под подозрением.

– Но Андрей Иванович не только за мародерами бегать умеет, он в свое время отличным следователем был, – улыбнулся Поп. – Да и у Мары опыт огромный, еще с Урала.

– Не прибедняйся, – перебил друга физик. – Вы с ребятами тоже много чего сделали, ноги стоптали, выясняя все.

– Не только мы, – поправил парень. – Лот своих друзей подключил, шоферское братство со счетов сбрасывать не стоит. Тетя Маша через поварих и официанток кое-что узнала. Тогда все мы в неофициальных дознавателей переквалифицировались – все слухи собирали, даже подружки Фо и Кью помогали. И выяснили много интересного. Потом уже все это перепроверялось другими людьми, но мы сработали хорошо. Установки собирали люди с улицы: нескольких инженеров наняли в соседних городах, официально – для сборки экспериментальной модели трида, у них даже договоры на руках имелись. Они из города-то уехали до заварушки, но описания их мы у работавших в здании швей смогли взять и информацию кому надо направили, так что взяли их, всех семерых. Ну а охрана…

– Лаки говорил, что они по малолетке в свое время сидели, – вспомнила я.

– Да? Значит, это еще до твоего исчезновения было? Верно, до. Так вот, сидели-то они по малолетке, а вот профессии на зоне получили очень неплохие. И эти знания пригодились. Был среди них электрик, который как раз нанялся на работу в дом быта, так что смог все провернуть без лишних вопросов.

– Но зачем? И кто их нанял? – Я не могла понять, как можно осознанно согласиться на такое?

Поп объяснил:

– По-разному. Кто-то на деньги позарился, кого-то шантажировали прошлыми прегрешениями, а кому-то, как это ни странно, было просто интересно.

– Ладно. А кто их нанял-то? И что с Михаилом Петровичем?

– Наняли их местные производители заморозок.

– Что?! – Я не поверила.

– Представь себе. Год выдался урожайным, плюс склады завалены прошлогодними запасами, а это ведь не тряпки или мебель, в хранилищах сотрудники нужны, холодильные установки, электричество то же. Именно к линиям, шедшим к хранилищам с заморозками, они и подключались. А еще выплачивать людям деньги за прошлый урожай надо, срок-то подошел. Причем по более высоким ценам прошлого года. И за утилизацию просрочки, которая еще не просрочка, но ее уже никто не купит. Вот они и решили сразу все свои проблемы: во время блокады возвращать деньги за урожай не нужно, завоз свежих овощей невозможен, и все продукты пойдут в дело. Заморозки еще хорошие, до конца срока годности полгода, а то и год, так что никакого обмана и некондиции. И склады освобождены.

– И из-за мороженой морковки столько людей угробили! – Я, хотя и понимала умом, что убивают даже за пачку сигарет, все равно не выдержала.

– Там не только морковка была, – вздохнул Хаук. – Мои как раз последние несколько лет вишню сдавали – урожай хороший, сами не съедали. А вишня-то намного дороже морковки. И у многих так: и ягоды, и даже что-то экзотическое. Некоторые наловчились ананасы выращивать.

– Но ведь сами торговцы не смогли бы собрать установку, значит, был посредник, который вывел их на исконников? – уточнила я.

– Не смогли бы, – подтвердил Поп. – Они всего лишь нашли некоторых исполнителей, охрану и помещение. Им помогали ученые из обоих институтов.

– А им-то это зачем?!

– Ну¾ – В разговор впервые за весь день вступил Лаки, старавшийся сидеть подальше от меня и чем-то очень расстроенный. – Они же тогда не зря хотели у нас аппаратуру отбить. У них какая-то теория была, какая – тебе, думаю, не важно, – вот и хотели ее проверить. Причем сами ведь рисковали, гордо считая себя добровольными жертвами науки. А что из-за них сотни людей погибли – им все равно. Ну а в институте, где работал Михаил Петрович, – тем вообще терять нечего было, они же с самого начала во всем этом завязли, когда об экспериментах своего сотрудника нам не сообщали.

– А кому они сообщали? Исконникам? – Я вспомнила, как пожилой ученый доставал из аптечки сердечное лекарство, и понадеялась, что он жив и здоров.

– А вот тут и начинается самое интересное! – Хаук встал, прошелся по комнате. – Декан факультета был в курсе всех работ Михаила Петровича и уверял его, что у нас обо всем знают, но именно в Москве, потому что «местные сотрудники конторы столь серьезные исследования понять не могут», и им об экспериментах говорить не надо. Именно поэтому Михаил Петрович перестал общаться с Павлом Ивановичем – не хотел врать и знал, что при встрече смолчать не сможет. Мы это потом сообразили, когда все узнали. Через декана он получал «приказы из конторы» и материалы, передавал через него отчеты.

– Исконникам?

– Ха! – не выдержал Поп. – Это уже даже смешно. Нет, не исконникам, а именно сотруднику головного отделения конторы, правда не московского, а ленинградского. Тот сотрудник занимал одну из руководящих должностей, был великолепным аналитиком, и одновременно – другом юности декана. И много лет получал от последнего все данные исследований Михаила Петровича. Тот на самом деле был наивен как дитя, думая только о науке, а не о славе, статей писал мало, оставался на вторых ролях, вот этим и воспользовались. На декана мы вышли параллельно со следователями, а вот о его связи с сотрудником конторы узнала Мара, проанализировав собранные Лотом сведения. Лот же через друзей смог выйти на водителей, по приказу этого самого декана возивших в лабораторию ученого материалы. А до того они забирали это оборудование в других городах, и тоже обычно без накладных. Но основные маршруты вели в Ленинград. Мара, связав все вместе, вышла на того сотрудника, и все встало на свои места: сотрудник ездил в загранкомандировки и мог быть завербован исконниками. У него имелись возможности и официальные бумаги подделать, и материалы ученому передать, и информацию – исконникам. Он и продумывал похищение, привлек для этого некоторых людей из отдела быстрого реагирования, не нашего, конечно, а своего. Когда Михаил Петрович сообщил декану, что почти добился результата и хочет лично объявить о своем достижении, они заволновались и провернули дело с похищением, увезя ученого, как говорят, «в неизвестном направлении». Не знаю, как сейчас, но две недели назад он еще не был найден. Но о том, что эксперимент удался, да и о тетради с записями, они не знали, и уж тем более не догадывались о тебе. Ученого же как-то заставили работать на себя и спланировали нападение на город. Мы все это выяснили как раз под Новый год, хотели вам рассказать, но не успели.

– Исконники вас опередили, – кивнула я.

– Можно сказать и так, – впервые заговорил-загудел Тихон. – Хотя это не исконники были, а идиоты! В сети появилась научная статья, очень грамотная, с расчетами, что при воздействии на границу блокады фоном в противофазе она должна самоликвидироваться. Ну как звуковые волны глушат, знаешь?

– Не знает, – бросил из своего угла Лаки и снова замолк, но я успела увидеть смешинку в его глазах.

– Знаю, хотя и плохо. И что?

– Статья была грамотная, и кто-то подсуетился подсунуть ее ребятам с физмата, причем одновременно в обоих городах – и основная блокада, и «тень» получались задействованными. И снабдили этих «героев» материалами! Через блокаду провезли, сволочи. Мало того, добились скоординированных действий.

Я вспомнила бег по лабиринту вагончиков и теплотрасс, проносившиеся мимо грузовики с пустыми кабинами, мертвый двор.

– Я эгоистка законченная! Что хоть у вас было-то? Опять миражи? Материализация? Много людей пострадало?

– Миражи – это мелочи, – усмехнулись сразу все, а Тихон пояснил:

– Никто особо не пострадал, по крайней мере, погибших и параллельщиков не было. Там совсем другой эффект вылез, да такой, что сейчас все физики мира головы ломают, а космические институты едва не подрались за право исследовать феномен.

– Что случилось?!

– Ты слышала о «кротовых норах»? – обернулся ко мне Азамат, до этого предоставлявший остальным право рассказывать.

– Да, у нас о них часто говорят, но это пока неподтвержденная теория.

– А теперь представь «кротовую нору» между двумя городами!

– Что?! – Я не могла поверить, перед глазами возникла картинка из какого-то фильма: серый вихрь вокруг черной дыры и проваливающиеся туда люди.

– Ну да, – кивнул Хаук. – Помнишь тот подземный переход, в котором взрыв был? Его из-за блокады недоремонтировали, а он довольно близко к границе блокады расположен. Ну, ушлые студенты туда установку свою и поставили.

– А у нас – в коридоре недостроенного вокзала, тоже под землей, рядом с камерами хранения, – вставил Тихон. – Теперь удобно: если в подземном переходе не прямо идти, а налево свернуть, в Эмторе окажешься.

– И что – теперь у вас перестанут строить дороги? – поразилась я.

– Нет, не перестанут. – Тихон потянулся, разминая спину. – Какой дурак будет так рисковать с блокадой? А вот в космосе это как раз можно применять, не сейчас, а в будущем, когда сможем все рассчитать. Но нам теперь точно не придется сотни лет тащиться от звезды к звезде. Гузелка посчитала, а потом другие подтвердили: такой эффект в космосе достигается намного проще и более предсказуем. Но это не касается основного дела. Так рассказывать дальше?

– Конечно!

– Ну вот, города оказались соединены между собой, и мы, как единственные компетентные ученые поблизости – не институтских же считать, их тогда за студентов трясли, как груши, – стали изучать переход и одновременно знакомиться лично, – улыбнулся Хаук. – Ох тогда Лаки от нас и влетело, за ту установку.

– Ладно врать, – рассмеялся Поп. – Фо с Кью на нем, как игрушки на новогодней елке, повисли, да и мы тогда хорошо проставились. Жаль, тебя не было. А влетело ему именно за тебя: теория-то была непроверенная, и никто тогда не знал, смогла ли ты вернуться. Но все быстро выяснилось.

– Да, быстро, – посерьезнели все. – Мы еще в блокаде сидели, когда с нами на связь вышли сотрудники из головного отделения в Москве, по выделенному каналу – раньше им раза два всего и пользовались, и то только для проверки связи. И… в общем, тут начинается совсем другая история, из-за которой ты снова у нас оказалась.

– Эй, болтологи от науки, ужинать пора! – заглянула к нам Назиля. – А потом расходитесь, Нате отдыхать надо.

* * *

На следующее утро парни продолжили рассказ.

Второе за полгода, наглое и хорошо спланированное нападение стало для всех шоком. О том, что все организовали студенты, выяснили примерно через две недели, и не люди из обеих контор, а обычные следователи. Наших же отстранили от расследования, запретив сотрудникам работать с какой-либо техникой, даже общаться по телефону или видеосвязи. Хуже всего пришлось Петру Анатольевичу и Марине Алексеевне – им припомнили и «умалчивание» данных по «шумам» фона, и прием меня на работу в обход начальства, и увольнение ДимНика. Павла Ивановича с Марой вообще отстранили от работы «по состоянию здоровья».

Через две недели, когда нашли тех самых, особо увлеченных наукой, студентов (им потом впаяли условные сроки, одновременно взяв на работу в какие-то серьезные институты – такие таланты на дороге не валяются), подтвердилась непричастность наших к созданию установок, хотя подозревать их все же не перестали. Работать сотрудникам разрешили, но не над всеми проектами, да и о каких проектах может идти речь, если между городами пространственная «дыра», в которую постоянно норовят сунуться искатели приключений. А компетентных специалистов, кроме сотрудников конторы, поблизости просто нет.

Так что к двадцатым числам января наших наконец допустили к пресловутой «дыре». Надо ли говорить, что первыми туда пошли с одной стороны ребята Хаука, с другой – Тихона. Радость от долгожданной встречи вскоре сменилась новыми тревогами: в те же самые дни конца января московское руководство связалось с обоими филиалами и приказало командам Хаука и Тихона работать в секретном проекте, связанном с повторением опыта Михаила Петровича. Обе команды объединили в одну, дав задание: в кратчайшие сроки рассчитать характеристики фона моего мира, используя мои данные в качестве ориентира, и собрать на основе этих сведений новую установку перехода, расположив ее поблизости от бывшей лаборатории пожилого ученого. Вопросов не задавать, но иметь в виду, что эта работа поможет обезопасить мой мир: они же ведь не хотят, чтобы исконники проникли и туда? А еще требовалось разработать передатчик информации между обоими мирами – тот самый «кейс».

– Мы тогда практически не спали, – рассказывал Хаук. – Говорить что-то посторонним, даже начальству, не имели права, сутками просиживали в лаборатории и мастерской, на живых мертвецов похожи стали. А нас все торопили, говоря, что имеют точные сведения о разработке исконниками такого же переходника. Мы должны были обогнать их, причем намного обогнать. А потом ко мне подошла Ли…

– Ли? – Я этого имени-прозвища не знала.

– Лена Лисицына, – смущенно пояснил Поп. – Она к нам тогда временно перевелась, для помощи с юридическими вопросами, потом на постоянную работу в контору устроилась. До этого работала в отделе по экономическим преступлениям. Училась на юрфаке вместе с моим двоюродным братом, плюс еще экономический закончила, заочно. Толковая девчонка.

– Значит, шуточка про «Софокла» все же сбылась? – Я, как и все наши, знавшая о хорошо скрываемых, но иногда прорывавшихся чувствах парня к Фо (а кто в нее не был влюблен?), взглянула на еще больше смутившегося Попа, остальные закхекали, а Хаук продолжил:

– Меня выловила Ли, хотя тогда она была еще Еленой Викторовной, и сказала, что это, конечно, не ее дело, но ей не нравится вся эта поспешность с созданием переходника – откуда она о нем узнала, я тогда не понял, потом сообразил, что она отлично работает с информацией, – и что нам нужно быть поосторожнее, чтобы не навредить тебе.

– Мы толком обсудить ничего не могли, – вставил Тихон. – Все время в лаборатории, и подозревали, что нас прослушивают. Передать через блокаду коробку с «жучками» – плевое дело, особенно когда нам и так постоянно материалы и оборудование поставляли, а в лаборатории частенько появлялись следователи.

– Мы тогда на самом деле «под колпаком» были, – подтвердил Хаук. – Я ее к Фо отправил, вроде как что-то по медицине узнать. Светка быстро сообразила, что к чему, выслушала Ли, а потом еще и с Кью и Инессой обсудила. Как они нам сообщения передавали – это отдельная песня, ведь тогда даже Шафкат с Виталием дома не появлялись, в лаборатории ночевали. Спасибо тете Маше, она нас тогда выручила, мы три дня через нее записочками обменивались, но продумали, как нам казалось, все.

– Вы о чем? – Я переводила взгляд с одного на другого.

– Мы сделали второй маячок, чтобы самим знать, как у тебя дела. Лаки выбрал фотки, девчонки заказали всем одинаковые брелоки, вроде как на память о тебе, и в один из них мы вмонтировали маячок.

– Так «фонарик» был маячком? – Я обернулась к Лаки.

Он, так и находившийся все это время в мрачном настроении, виновато кивнул:

– Девчонки хотели сначала что-то другое купить, медальон или часы, а я на фотках настоял.

Я не могла понять, почему он так винит себя? Ведь он правильно просчитал, что такую вещь я точно не брошу в коробку с побрякушками. Вспомнилось, как он заставил меня бежать через мертвый двор. Он тогда отлично понимал, что я не хотела уходить, и нашел единственно правильные слова, напомнив о родителях. Если бы не это, я бы тогда не ушла. И потом точно так же использовал мою привязанность – уже к ребятам, – чтобы защитить меня. Теперь же он, видимо, винил себя в манипулировании мной.

– Понятно. Получается, я носила с собой сразу два маячка?

– Да.

Парни улыбнулись, но как-то грустно, потом Лаки, еще более виноватым тоном, продолжил начатый Хауком рассказ:

– Переходник собрали в конце марта и установили поблизости от бывшей лаборатории Михаила Петровича, но точности нам не хватало – переход не возникал. Буквально через несколько дней после этого блокада пропала, и сразу же в контору из Москвы прибыли те два хмыря… Прости. Ну, те двое. Потребовали немедленно провести эксперимент. Они привезли «кейс» и маячок, сделанные с учетом наших чертежей, но в другой лаборатории. А наш переходник все еще не был отлажен.

– Ну, там не только в наладке было дело, – улыбнулся Азамат. – Мы же после совета Ли тоже кое о чем подумали, к тому же знали немного больше, чем говорили начальству.

– Что знали? – Я взглянула на красавца, тот улыбнулся лукавой азиатской улыбкой, хотя был-то как раз европейцем.

– Что на фон человека влияет не только пространство в общем смысле слова, но и ближайшее окружение, в том числе фон тех людей, с которыми он больше всего контактирует. Из всех нас с тобой дольше всего – все семь месяцев – общался только Лаки, и ваши фоны тоже перестроились, как синхронизируются мозговые волны у занимающихся одним делом людей. Поэтому мы тогда не особо старались отладить переходник и подкинули им мысль о проводнике.

– Они до нее сами додумались, как потом выяснилось, и раньше нас, – помрачнел Лаки. – А мы, дураки, были безмозглыми пешками!

– Не такими уж безмозглыми! – одернул его Поп. – У вас не оставалось выбора, учитывая, что тогда творилось в обеих конторах, особенно у нас. Павел Иванович и Мара практически уволены, Петр Анатольевич тоже чудом держался, Андрею Ивановичу грозились «превышение полномочий» при задержании мародеров впаять, опять же с увольнением. Вас всех тогда грубо шантажировали, и вы сделали все, что смогли!

– Все так серьезно? – Я обернулась к Попу.

– А ты думала! Когда приходит приказ от работников конторского отдела безопасности – он, к счастью, только в Москве, иначе бы всем портил жизнь, – это всегда означает, что наверху идут свои игры, а нами пользуются, как пешками. Ребята крутились как ужи на сковородке, но умудрились никого не подставить.

– Кроме Со, – с горечью бросил Лаки.

– Прекрати! – не выдержал уже Тихон. – И заткнись, дальше мы будем рассказывать.

В общем, тогда ребята подтасовали кое-какие результаты, подстроив все так, чтобы Лаки использовали как проводника. Он на самом деле почувствовал наиболее сильно связанное со мной место – мою квартиру – и привел тех мужчин в нее, а потом изловчился передать мне подвеску-маячок. Вернулись они в свой мир только через сутки.

– Через сколько? – не поверила я.

– А ты что думала, – хмыкнул Хаук, – что время у нас один к одному?

– Нет, но…

– Хорошо, сейчас объясню. – Азамат взял лист бумаги, остальные ему не мешали: видать, над этим вопросом работал именно он. – Смотри: вот эта точка – наш мир. Он находится в потоке пространства-времени.

На листе появились параллельные линии со стрелочками, а потом еще один небольшой кружок.

– Вот эта точка – твой мир. В момент твоего первого перехода к нам оба мира оказались в связке. При обычном выкидывании к нам параллельщиков такого не происходит: там миры как бы сталкиваются и разбегаются, вроде бильярдных шаров – скорость столкновения слишком велика. А в твоем случае скорость была небольшой, поэтому кроме тебя никаких параллельщиков у нас не появилось, плюс еще кое-какие мелочи на маленькую скорость указывают. Ты помнишь про законы движения планет по орбитам? При определенной скорости схождения они не разбегаются и не сталкиваются, а начинают вращаться вокруг центра масс по эллиптической орбите. Так вышло и здесь, но с мирами. Наши миры теперь «вальсируют» в потоке пространства-времени, и часть своего оборота они идут по течению потока, с ускорением, это вот эта часть орбиты. – Азамат нарисовал на схеме овал-орбиту, на которой оказались обе точки, и заштриховал его половину с той стороны, куда указывали стрелки. – И тогда в находящимся в этой части орбиты мире время идет с опережением, а во втором мире, который в этот момент движется против потока, – с замедлением, потом они меняются местами. Период обращения миров примерно два года, а максимальный разрыв во времени – четыре раза.

Я смотрела на схему, пытаясь что-то понять, Азамат же продолжал:

– Когда ты оказалась у нас, наш мир находился вот в этой точке и двигался вот сюда, а твой вот сюда. И получилось, что, имея одинаковую начальную скорость, они стали расходиться – наш убыстрялся, твой замедлялся. Ты пробыла у нас семь с половиной месяцев, у вас прошло около трех. Но когда ты возвращалась в свой мир, то подсознательно думала именно о моменте перехода к нам, твой фон «помнил» тот же момент времени в твоем мире, и получилось, что ты невольно вернулась в прошлое. Но это не настоящее путешествие во времени, а маловероятный, но все же реальный способ перемещения между мирами, хотя повторить его специально нельзя – слишком много переменных, влияющих на процесс. Так вот, ты оказалась в своем мире практически в то же самое время, когда тебя выдернуло к нам, и снова прожила вот этот отрезок потока пространства-времени, но уже в своем мире. А к тому моменту, когда те хмыри заставили Лаки стать проводником, у вас прошло меньше месяца, у нас – в три раза больше, хотя номинально со времени перехода ты прожила даже чуть больше времени. Ну а потом… До момента нападения в вашем мире прошло два месяца, а у нас – пять. Скоро будет точка уравнивания скоростей, и ваш мир начнет обгонять наш.

Я тупо смотрела на схему, представляя себе два воздушных пузырька, кружащихся в речном потоке. Все выглядело слишком сложным.

– Ладно, потом разберусь, лучше рассказывайте дальше.

– Дальше…

Парни, только что подсмеивавшиеся над моей неспособностью понять очевидные вещи, помрачнели. Хаук продолжил рассказ:

– Лаки вернулся встревоженный, да и мы видели, что нам многого не говорят. Формально они наградили нас за отключение той установки и за помощь в расследовании нападения. И все. Возникало ощущение, что поиск Михаила Петровича прекратили, хотя видимость шевеления и создавали. Отговаривались тем, что ученого, скорее всего, вывезли за границу, поэтому «найти его в настоящий момент не представляется возможным». Лабораторию с переходником закрыли, поставили там охрану, нас вообще перестали пускать к прибору и приемникам сигнала от «кейса».

– А еще говорят, что женщины болтливые. – В комнате, прервав разговор, появилась Назиля. – Пообедайте и дальше будете болтать. Азамат, Тихон, вы крепче всех, везите сюда тележку. Ната, тебе аби Майсе гостинцы передала.

На столе появились тарелочка с тонко наструганной вяленой кониной и вазочка со свежим виноградом.

– Аби опять партизанит, – улыбнулся Азамат. – Или это на прошлой неделе прислали?

– Если бы ты позвонил ей, знал бы. – Татарка, воспользовавшись тем, что парень только начинал вставать, дала ему шутливый подзатыльник. – Тетка твоя из Кубани приехала, хотела на племянника посмотреть, а племянник на другом конце страны, в больнице отдыхает.

* * *

После сытного обеда с невероятно вкусным борщом и долмой (кажется, повар, как и мы, придерживался взглядов: «хорошо хорошее, а не сугубо национальное» и любил интернациональный стол) мы поболтали о мелочах, только через полтора часа вернувшись к основному разговору. Но теперь он напоминал уже не детектив, а шпионский боевик.

Сигнал маячка заработал ночью, две недели назад, и через хитрое устройство был передан сразу на телефоны всех ребят, а вскоре, уже с помощью обычных звонков, девчонки сообщили Маре. Так что к лаборатории с переходником бывшая архивист приехала раньше всех, благо жила поблизости. Быстро сориентировавшись, позвонила парням, приказав не лезть на рожон, а собираться всем в конторе. Это, конечно, занимало много времени, но позволяло продумать действия.

Через полтора часа в столовой централки было не протолкнуться: кроме команды Хаука, Мары, Павла Ивановича и парней из отдела быстрого реагирования сюда из Эмтора примчались воспользовавшийся своей властью руководителя научного отдела и проведший остальных через «кротовую нору» Рамиль Наильевич с парнями Тихона, Алексеем Александровичем и кое-кем из эмторских бойцов. Как оказалось, руководители обоих филиалов тоже не доверяли московскому начальству, параллельно с парнями просчитывая свои действия в разных ситуациях, включая и такую вот, к тому же опыта у них было в несколько раз больше. Сами они вмешиваться не могли – не из-за страха потерять место, а чтобы, если что-то пойдет не так, успеть подготовить защиту. Основными же руководителями операции стали Мара с Павлом Ивановичем и Алексей Александрович, которые отобрали ударную группу. В нее вошли, что понятно, все парни из объединенной команды Хаука и Тихона, Алексей Александрович и десяток бойцов. Всем, впервые со времени первого нападения, выдали бронежилеты с касками, ружья с резиновыми пулями, дубинки-шокеры и пистолеты (ими приказали пользоваться в крайнем случае, а желательно вообще не доставать).

Через три с половиной часа после первого сигнала маячка (в нашем мире прошло немногим меньше двух часов) девятнадцать человек, – Лот оставался в машине, – включив глушилки связи и перерезав телефонный провод, начали штурм переделанного в лабораторию бывшего гаража давно почившей ремонтной базы. Немногочисленная (человек двенадцать) охрана такого не ожидала, но сопротивлялась стойко.

– Территория там освещена плохо, – рассказывал Поп, как наиболее разбиравшийся в таких делах. – Камер нет, оружие у парней тоже не особо серьезное: травматика в основном, и пистолеты, правда, хорошие. А у нас броники и каски, и лица мы замазали, так что толку от их стрельбы было мало – в корпус стрелять бессмысленно, в голову попасть трудно, ногами же мы быстро двигали. Они пытались нас задержать, но ребята мои не зря тренировались, да и Фану室р – он вообще как таран шел, за ним сразу Хаук с Лаки прятались.

– Фанур?

– Ну, помнишь, он на седьмое ноября нас в автобусе прижал? – пояснил Лаки. – Такой большой башкир.

Я вспомнила шкафообразного парня с добрым, улыбчивым, как мультяшное солнышко, лицом.

– Ну вот, он в бронике вообще как танк, и травматика ему пофигу, пистолеты же там только у троих были, и они пока сообразили, – перехватил рассказ Тихон. – Парни нам дорогу расчищали, ни на что не отвлекались. Главное было – включить передатчик и попасть к тебе. Время-то шло. Но перевес все же оставался у охраны: они в нас стрелять могли, а мы в них нет, потому как не бандиты же, и их положение понимали, к тому же половина из нас – ученые. Хорошо, что гаражи на отшибе, поэтому никто пальбы не слышал – деревья звуки приглушили, связь же мы им тогда полностью отрубили. Ну, парни нас до двери довели, а с замками «близнецы» уже разбирались, быстро справились. Парни нас в лабораторию впихнули и двери снаружи заблокировали, а мы, как дураки, посреди темного гаража – вся аппаратура обесточена, надо запускать, прогревать. Те хмыри ничем не пользовались, боялись: ведь кто к тебе тогда приходил, тоже параллельщиками стали, со сбитым фоном, никто из начальства подобного, понятно, повторять не хотел. «Близнецы» и Шафкат с Виталием все запускать начали, еще сколько времени ушло.

– А Поп тогда в дверях с Фануром стоял, – вставил Азамат. – Сколько в тебя стреляли?

– Чего считать? Броник от травматики ведь защитил, да и из пистолета он только в упор пробивается, – отмахнулся Поп. – Фанур меня за шиворот и в лабораторию: «Чтобы там их прикрыл, иначе придушу!». Я влетаю – аппаратура еще только прогревается, парни Лаки что-то кричат, а он вперед между контактами чешет. Так и ушел. А мы еще полчаса ждали, пока канал установится. «Близнецы» и Шафкат с Виталием здесь переходник контролируют, а мы вперед, как в воду, нырнули. Знаешь, Со, я тебе не завидую: даже подготовившись, крышу еле на месте удерживаешь, а как тебя тогда в первый раз выдернуло… Ну, влетаем в комнатенку ту и видим умильную картинку: Лаки на полу сидит, ты ему на колени голову положила – то ли спишь, то ли померла уже. Он на ханыгу какого-то пистолет наставил, а сам пошевелиться боится, тебя потревожить. АлАл тебя откачивать принялся, парни к установке кинулись, чтобы обесточить да основную начинку выдрать – нечего вашим ученым о таком знать, – а мы с Лаки пошли исконников ловить. Посмотрели на них и плюнули: они не исконники, а алкаши. В кабинет забились, с пьяных шар ничего понять не могут, на столе еще несколько пузырей водки: дурики эти хотели сборку установки отметить, а потом горе заливать стали. Мы их тряханули и поняли: никакого толку, местные идиоты. Я им приказал при мне водку допить, и все. Если их потом ваши забрали, толку от алкашей не добьются. Пока с ними разбирался, Лаки к парням вернулся, помогать. Я захожу, а АлАл ему тебя на руки передает уже и кричит, что если он тебя от установки не унесет, то все, не вытянем одну дуру. Лаки и ушел. Мы установку раскурочили, небольшой пожар даж устроили, так, для маскировки, и обратно. А там нас уже ждали. Они ведь умные, к переходнику соваться не стали, и обесточивать тож, точно знали, что вернемся, и взяли нас на выходе. Всех в одну машину покидали, кто ранен, кто нет – им до лампочки. Привезли куда-то, быстро рассортировали: знали, гады, как проверять, кто к вам ходил. Только АлАла там оставили: он пулю словил, и его в реанимацию увезли, а нас в Москву. Здесь у отдела безопасности своя тюрьма, оказывается, есть, ну нас туда и упаковали, в одиночки два на два метра. Требовали, чтобы мы в подготовке заговора и сотрудничестве с исконниками признались, и еще много в чем, говорили, что вы уже все подписали. Мы их послали подальше, правда каждый по-отдельности: друг о друге толком не знали, а о вас с Лаки – тем более.

Я обернулась к Лаки, думая, что теперь будет рассказывать он, но тот молчал, отводя взгляд. Поп усмехнулся:

– Он тебе ничего не скажет, потому что дурак! Думает, ты не поймешь.

– Помолчи, а?! – Лаки оборвал его, но рассказу все же мешать не стал, только поглубже спрятался в тень от шторы.

– Ты на самом деле дурак, – вздохнул Тихон. – Не из-за того, что сделал тогда, а из-за того, как сейчас себя ведешь. Хаук, рассказывай ты, у тебя лучше получится.

Физик взглянул на прячущегося в тени друга, потом на меня, показал глазами, чтобы я помолчала до конца рассказа, и заговорил:

– Рассказываю с его слов и уверен, что он если и врал, то только преувеличивая свою вину. Лаки, мы все оказались в одинаковом положении, так что не бери на себя чужие грехи. Взяли вас прямо на выходе и воспользовались тобой, чтобы надавить на него. Сказали, что, если он не подпишет признательные показания об организации заговора против руководства конторы и о передаче сведений исконникам, тебя не станут реанимировать. Он подписал все там же. Но им было мало. Тебя-то они с того света вытянули, а потом вас обоих на спецсамолете в Москву повезли. По дороге один из сопровождавших – не конвоир, а именно из начальства, – намекнул Лаки, что если он откажется от показаний и потом станет свидетелем обвинения против тех, кто вас задержал, тот устроит так, что Лаки и тебя поместят в одну камеру, и он сможет защищать тебя, но для этого он обязан отказаться от показаний и ничего никому не говорить, даже тебе – камера может прослушиваться. Тот даже не требовал дать обещания, просто сказал, что, если вас в одну камеру поместят, Лаки будет им обязан, и вас из этой камеры скоро выпустят. Ну он и молчал все эти дни. А сволочи эти специально вас вместе закрыли, чтобы вы друг друга видели и согласились на все условия. На него давили, не давая тебе еды, на тебя – избивая его. А он боялся, что если тебя переведут в другую камеру, то убьют или напичкают чем-нибудь, чтобы ты подписала все, что скажут. Боялся уходить на допросы – именно из-за тебя, – боялся, что тебе под видом лекарства дрянь какую-нибудь вколют, специально вынуждал их перестать делать тебе инъекции. И ждал, что вас вытащат, потому что на что-то иное сил уже не оставалось. Ты за эти четыре дня чуть не померла, в каком состоянии был он – сама знаешь. А теперь он винит себя во всем: и в том, что участвовал в создании «кейса», и в том, что помог им выйти на тебя, и тем более в том, что было в последние дни.

Я вспомнила дни в камере, бьющий в глаза свет, мутную воду в ободранной кружке и старавшегося защитить меня Лаки. Он все время ждал помощи и просил у меня прощения, а я не знала, за что. Но ведь если бы не он, меня бы уже не было. И в те дни он помогал мне так, как мало кто своему ребенку помогает, особенно парни, для которых обычно быть сиделкой – страшный позор. Я поняла, за что он винит себя, но ведь и я себя винила за это же: за то, что, видя, что они с ним делают, все же отказывалась подчиниться палачам. Но разговор с Лаки я отложила несколько на потом, задав более насущный вопрос:

– Почему они так хотели забрать «кейс»? И что им мешало просто вломиться ко мне в квартиру?

– В нем что-то встроено, что может подставить их, – пожал плечами Тихон. – Видимо, какая-то фиксирующая аппаратура.

– Передающая, – тихо и четко сказал Лаки. – Я на допросе слышал, когда они думали, что я без сознания. Там маячок, наводящий на Со. Эти гады спровоцировали исконников и ловили их на живца, поэтому у переходника никого в ту ночь не было: они сделали засаду не там, им была нужна не мелочь, не исполнители, а организаторы. И все мы помогли им в этом. А потом, когда мы им помешали и принесли сюда Со, они оказались в ловушке. Так пришли бы, забрали «кейс», а теперь лаборатория с переходником опечатана, для перехода в мир Наты нужно получить разрешение высшего начальства, а его могли дать, только если она подписала бы бумаги. Нами всеми играли как пешками!

Все сидели пришибленные, я же с болью вспомнила, как была уверена на допросах: никто из парней никак не связан с нападением на мой мир. Как же я ошибалась! И в то же время оказалась права! Они все – от Лаки, Хаука и Попа до почти незнакомого мне Фанура – кинулись на помощь, не задумавшись о себе. Нет, вот именно что задумавшись и все взвесив! Большинство парней из отделов быстрого реагирования не были даже моими приятелями, и никто ничего и никогда мне не обещал, но все бросились на выручку. И вспомнилось вдруг, как убеждавшие меня в своей вечной дружбе приятельницы не нашли полчаса, чтобы завезти мне, тяжело заболевшей, продуктов: у каждой нашлось по десятку неотложных дел, включая поход в кино. Как тогда сказал Лаки: «Выгода для всего человечества». Дружба выгодна для людей, а не для торговли. Пусть здесь тоже далеко не идеальный мир, но ценность дружбы сохранили, не обменяв ее на экраны смартфонов.

Я посмотрела на помрачневших и теперь тоже винивших себя парней:

– Ребята, а ведь без вас я бы не выжила. Они мои данные и так отлично знали, только провозились бы с «кейсом» и переходником несколько дольше. А ты, Лаки, точно дурак! Как я могу тебя в чем-то винить, если ты меня собой закрывал? Ты все правильно делал, так что вылезай из своего угла и садись нормально! И хватит на сегодня тяжелых разговоров. Может, комедию какую посмотрим?

Уже после ужина, когда ребята расходились по комнатам, Хаук тихо шепнул мне, показывая глазами на Лаки:

– Встряхни его как-нибудь, а то съест себя, тоже мне, «доктор Юи»[19]!

* * *

За следующие несколько дней мы много раз возвращались к недавним событиям, все больше понимая, что были всего лишь пешками в чужой игре. Утешало только одно: все же мы дважды смогли помешать исконникам и сорвать еще чей-то заговор, потому что ведь ту «проверку» организовали именно для взятия с поличным наших палачей. Ну а что не сразу – так придираться нечего, нас ведь спасли. И теперь мы лечились в Москве, в ведомственной клинике, и Назилю привезли именно для ухода за нами – в основном за мной, конечно, но ведь и парни ее отлично знали.

Подходил к концу месяц моего нахождения в этом мире. Я уже давно не пользовалась креслом, прибавила в весе килограмм пять и с ненавистью смотрела на сладкое. Лаки перестал винить себя, особенно после того, как я, за что-то на него шуточно обидевшись, умудрилась дотянуться и дать ему по шее. Как ни странно, но эта дурашливая затрещина показала парню, что я отношусь к нему по-прежнему, и он наконец «оттаял».

Следователи – уже, конечно, не те палачи, а вежливые и внимательные, – приходили трижды, расспрашивали обо всем, даже сделали видеозапись, и ничего не требовали. Я тоже не рвалась выяснять, что и как. Жизнь моя напоминала первые дни в Эмторе, и я шутила, что меня тройное дежавю. Ребята тоже посмеивались над нашим общим положением и приходили в себя. Об остальных мы знали мало. Фанур и Алексей Александрович, серьезно раненные в ту ночь (врача подстрелили при возвращении, приняв его медицинский чемоданчик за пресловутый «кейс»), провели несколько дней в реанимации, под такой охраной, что даже микробы, кажется, среза室лись на подлете, а потом их вместо ожидаемой тюремной больницы перевели в отдельную палату уже в Эмторе: неизвестные нам люди непонятного то ли отдела, то ли вообще министерства, работали по тому же сценарию, что и с нами. Остальных парней отправили на несколько дней в СИЗО, а потом отпустили. Обвинение в нападении на особо охраняемый объект над всеми, конечно, висело, но вроде ничего серьезного ожидать не стоило. Об остальных мы вообще ничего не знали.

В тот день мы планировали после завтрака посмотреть какую-нибудь комедию, даже успели включить телевизор, когда в небольшую общую комнату, служившую одновременно столовой, заглянула Назиля:

– Брысь по палатам, и переодеваться. Одежда уже готова. Гости приехали!

Лицо татарки было скорее лукаво-радостным, чем встревоженным, и мы молча повиновались. А когда снова вышли из комнат, одетые уже в нормальную одежду, а не больничные пижамы, в комнате нас ждали… Мара, Фо, Кью с Лотом, оба «близнеца», Инесса с Виталием, Гузелка с Шафкатом и незнакомая мне девушка.

Все замерли, не столько от неожиданности, сколько из-за ступора: мы оказались в намного более тяжелом положении, чем знаменитый буриданов осел. Ему между двумя морковками выбирать надо было, а нам из намного большего числа людей – кого обнимать сначала? Первой, как и положено старшим, сориентировалась Мара:

– Ну, здравствуй, подчиненная. Ты куда тогда формуляры на новые брошюры дела?

Все, отмерев, рассмеялись. Женская часть приехавших окружила меня, потом переключилась на расцеловывание парней, при этом мужья всех трех замужних дам не возражали, а на Хаука, которому от Фо достались не поцелуи, а выговор за то, что тот «чуть не угробил двух ее лучших друзей», посматривали с улыбками. Тот лишь отмалчивался, пытаясь увернуться от неугомонного Фотончика. Наконец он не выдержал:

– Все, Светка, хватит! В следующий раз сама будешь все делать!

– Никакого следующего раза! Всем и так хватило на целую жизнь! – отрезала Фо, притянув парня, чмокнула его в щеку и, успокоенная, отошла, дав возможность остальным друзьям поздороваться с рыжим физиком.

Я, с улыбкой взглянув на их разборки, обернулась к незнакомой девушке. Выше меня, очень стройная, даже сухощавая, с аккуратно уложенными в пучок на затылке пышными русыми волосами, одетая в строгий брючный костюм, она совсем не походила на Фо или тем более на мягкую, а теперь еще и явно на последних месяцах беременности Кью. Девушка заметила мой взгляд, шагнула ко мне:

– Ли… Лена Лисицына. Я теперь…

– В команде Хаука. – Я протянула ей руку. – Рада, что познакомилась с тобой, ты всем очень помогла.

Она тоже улыбнулась, еще несколько оценивающе, но уже очень по-дружески:

– Я рада, что вы выбрались.

– Познакомились? – Поп протолкался мимо стремившихся снова его обнять Фо и Кью, и встал рядом с Ли. Не дотрагиваясь, просто рядом, но этого было достаточно, чтобы понять: они на самом деле вместе.

Я, кивнув, отошла, дав им возможность поздороваться, и меня перехватила Мара:

– Ната, я рада, что ты выдержала. Не думала тогда, что встретимся через столько времени и после стольких испытаний. Павел Иванович просил поцеловать тебя. Сам не смог приехать: ему уже тяжело вот так неожиданно срываться в дорогу.

– Как вы? Ребята говорили, что вас хотели уволить? Это же бред! Вы великолепный специалист! Как ваш муж? Сыновья?

– Теперь об увольнении не говорят. – Мара улыбнулась, и я поняла, насколько тяжело ей пришлось. – Муж в порядке, снова работает на кондитерской фабрике, обормоты учатся, старший вот поступил в институт, на биолога. Конечно, непросто было, но во время блокады это обычно, нечего жаловаться.

Мы проболтали весь день, делясь новостями, вспоминая старые шутки и придумывая новые, и разошлись вечером в отличном настроении. Но утром Мара позвала нас на серьезный разговор.

– Сейчас у нас положение такое: мы, кроме Наты, разумеется, обвиняемся в предумышленном нападении на особо охраняемый объект…

– Пф, – фыркнул Поп. – Особо охраняемый!

– Василий, прошу, не перебивай! Да, на особо охраняемый. У нас есть уйма смягчающих обстоятельств, в том числе то, что никто не применил огнестрельного оружия. Все остальные обвинения с нас сняты, а мне дали понять, что и это снимут, даже выскажут вам благодарность…

– При каких условиях? – Все мы теперь были очень недоверчивыми.

– При одном условии: если Ната вернется к себе и не будет участвовать в процессе. Суд хотят сделать открытым, и никто не желает огласки некоторых подробностей.

– Например, пыток? – Лаки сказал это очень зло.

– Нет. Того, что есть возможность контролируемого перехода между мирами. Такие новости привлекут излишнее внимание, причем совсем не официальных ученых, как вы понимаете. Ната не будет упоминаться в суде, все остальное преподнесут так, будто задержавшие вас люди хотели создать новый вариант установки исконников, – отчасти это правда, – а их действия по обнаружению организаторов нападений на оба города никак с лабораторией не связаны. Переходник и все чертежи уничтожат. Прости, Ната…

Я понимала, что будет именно так. О связи между мирами никто не должен знать – это опасно для всех. Иначе исконники станут творить в моем мире то же, что и тут, а наши террористы – взрывать и давить людей здесь. И это не считая путаницы между государствами. Какое правительство России более легитимно? А в США? Кто должен решать международные проблемы – ООН или СГМ? Какая валюта стабильнее? Политика, как всегда, вламывалась в личные дела людей, не создавая, а разрушая с трудом созданное. Это понимали все наши. И то, что нам дали возможность попрощаться, даже гарантировали безопасность, по крайней мере, на ближайшее время. А потом? Все зависело совсем не от нас.

– Хорошо, я поняла. – Я отвернулась к окну, чтобы никто не видел моего лица, потом, так и не справившись с голосом, глухо спросила: – Когда?

– Через несколько дней. Переходник включат один раз, специально для тебя. С тобой пойдут несколько человек – сама их выберешь. Им отдашь ту аппаратуру, под роспись, как и полагается. Никаких маячков больше не будет. Пройдет некоторое время, и миры, если расчеты ученых верны, разбегутся – сейчас их удерживает только инерция от переходов.

– Вы не совсем правы, – вмешалась Гузелка. – Там действуют иные факторы.

– Помолчи, а? – перебил ее Шафкат. – Не до физики сейчас.

– Прости, ты прав. – Она уткнулась взглядом в стол.

Мара же посмотрела на меня:

– Ната, мы тут кое-что сделали для тебя. Это не подарок – ты ничего отсюда не возьмешь. Мы через тот «кейс» и твой телефон смогли связаться с твоими родителями и начальством. Родителям сказали, что ты в долгой командировке, начальству – что заболела. Вернешься к себе – возьми больничный или отпуск и приди в себя. В твою болезнь они поверят – ты сама знаешь, как выглядишь. И не волнуйся за родителей. Павел Анатольевич и Марина Алексеевна за тебя бились, сами с аппаратурой возились и с родителями твоими говорили.

– Переходник теперь в Москве? – вдруг спросил Хаук.

– Нет, его не трогали. Мы завтра уедем отсюда, сами все увидите. – Мара, как и все мы, была грустна. – Ната, мне жаль, что ты не можешь остаться.

– Спасибо. – Я хотела уйти к себе, но тогда бы потеряла последние часы общения с ребятами, поэтому, заставив себя улыбнуться, обернулась к ним: – Тогда сегодня устраиваем больничную вечеринку!

Перед сном, когда мы уже расходились по комнатам, ко мне подошли Хаук, «близнецы» и Виталий с Шафкатом. Рыжий физик грустно, но твердо заговорил:

– Со, возьми в переходник не нас, а ребят.

– Что? – Я не поняла причин подобной просьбы.

– Понимаешь, – он стал задумчив, – мы ведь были у тебя, и теперь тоже параллельщики, а они – нет.

– Мы в одной команде, – тихо и жестко сказал Сол. – Девчонки знают и тоже хотели бы, но это невозможно, особенно для Кью. А Лот, к сожалению, не ученый, ему не разрешат.

– Разрешат. – Я, наконец поняла. Когда-то Лаки был в команде единственным параллельщиком, и это не влияло на работу, хотя и несколько отдаляло его от остальных. Теперь все они знали, каково это – быть параллельщиком, пусть такое внешне и незаметно. И хотели снова стать равными. – Но если случится что-то еще?

– Нас будет несколько человек. – Пол, в отличие от ставшего за эти месяцы более резким и быстрым Сола, был сдержаннее, чем раньше, и теперь мало походил на своего деда-цыгана. – И если что-то случится, мы сможем справиться, не придется биться в стену, проходимую лишь для одного.

* * *

На следующее утро мы на автобусе уезжали из Москвы. За окнами желтели деревья – было начало октября, – в холодном синем небе светило солнце, все казалось прозрачным и праздничным.

– А ведь год назад мы как раз в Эмторе лечились, – вспомнил Лаки. – Там уже холодно?

– Нет. – Ехавшая с нами Назиля улыбнулась. – Осень в этом году хорошая. Бахрам звонил, говорит, тепло, плюс пятнадцать.

Мы уже знали, что она полгода назад вышла замуж за пожилого вдового узбека. Она же продолжала:

– Завтра посмотрите, и ты, Ната, в поселке побываешь.

Я сначала не поняла, потом вспомнила о «кротовой норе»:

– Разве ею можно пользоваться? Она же в любой момент…

– Думаешь, что схлопнется? – улыбнулся Шафкат. – Нет, она устойчива, как сама планета. Сейчас там сделали пропускной пункт, и переходом пользуется все больше людей. Год назад даже подумать никто не мог, но теперь можно жить в Эмторе и работать у нас, или наоборот. Лаки вон и там и там живет.

В городе с момента моего исчезновения мало что изменилось, по крайней мере, я перемен пока не замечала. Те же дома-«свечки» на северной окраине, изредка вклинивающиеся в их череду небольшие старинные особнячки, церквушки и одноэтажные магазины.

– Приехали, выгружаемся, – обернулась к нам Мара. – Завтра вы в Эмтор идете, а послезавтра будем запускать переходник.

– Ната, ты сегодня ночуешь у меня! – Фо сцапала меня за руку. – Прошу у всех прощения, но этот вечер я хочу провести с подругой!

В небольшой квартире тоже почти ничего не изменилось, только что Фо сдвинула в сторону от двери мужские кроссовки да перевесила с вешалки в шкаф большую ветровку.

– Располагайся. Помнишь, где что?

– Отлично помню! – Я на самом деле вернулась домой, ну если не к себе, то к ближайшей родственнице. И сразу же прошла на кухню.

– Что на ужин готовить будем?

– Курицу с рисом. – Фо достала из холодильника охлажденного цыпленка. – Я с заморозками завязала! Слишком дорого они обходятся. Помогай.

Мы в четыре руки взялись за праздничный ужин, и вскоре по квартире плыл запах печеного цыпленка, в кастрюльке булькал рис с шафраном, а на столе красовался заварочник с цейлонским чаем.

– Ты не против, что мы сегодня без гостей? – Фо, сняв передник, вынимала из шкафа тарелки. – Или хочешь девичник устроить?

– Я отдохнуть хочу. – Я полезла за вилками. – И очень по тебе соскучилась. К тому же остальные с мужьями.

– А Ли у Попа заночует, наверное, – улыбнулась Фо. – Ты ведь заметила?

– Ага. – Об остальных своих наблюдениях я промолчала, поняв, что Фо их обсуждать не хочет.

– Парни к Лаки пойдут, – продолжала Фотончик, – «женатиков» к Полу и Солу отправили, и Назилю с ними. Всех разместили.

– Лот с Кью сегодня здесь будут? Я думала, они просто пересядут на троллейбус, – удивилась я.

– Сегодня все наши здесь. Времени мало, чтобы еще через город мотаться. Держи! – Она поставила передо мной полную тарелку, и я вспомнила, как Лаки уверял, что Фо великолепно готовит. Теперь у нее была причина по-настоящему стараться, не перебиваясь в одиночестве полуфабрикатами. И это хорошо, для них обоих.

Весь вечер мы с ней проболтали о модах и музыке, обсудили знакомых (каждая говорила о своих, конечно) и радовались забытому чувству понимания с полуслова. Я только теперь осознала, как мне не хватало этой быстрой, иногда слишком безапелляционной, но такой понимающей и верной подруги.

– Все, девять вечера. Брысь спать! – Она не изменилась и в этом, то ли намеренно, то ли просто от усталости не желая включать телевизор.

И подъем оказался тем самым, слишком ранним для меня. И в то же время иным. На столе уже стояли тарелки с молочной кашей, в кастрюльке остывало какао.

– Тебе есть много надо, так что налегай! А потом пойдем в Эмтор. Отсюда идти недалеко, выдержишь, а там нас автобус будет ждать.

Светка нарочито бодро гремела посудой, стараясь не показать, как расстроена. Я тоже заставила себя улыбаться.

Внизу нас уже ждали, только Лот с Кью остались в квартире Пола, но это понятно: Кудряшке требовалось отдохнуть после дороги, да и весь день на ногах она бы не выдержала, девятый месяц все же. Я, подстраховываемая Фо и Хауком, шла по знакомым улицам, теперь уже замечая изменения: тот дом недавно ремонтировали, а здесь заменили асфальт, и если провести линию между ними, она укажет на центр города, туда, где находилась точка пересечения подзон и стояла четвертая установка.

А вот и переход, уже отремонтированный, но явно используемый не совсем по прямому назначению. Мы спустились вниз, милиционер в «стакане» дежурного поста кивнул и, не проверяя документов, открыл нам турникет. Бетонные стены, хорошее, а для подземных переходов и вообще отличное освещение, поворот налево, в золотистый сумрак ответвления, и… другой коридор, намного шире, с облицованными под мрамор стенами, кафельной плиткой на полу, и таким же рядом турникетов, как только что пройденный нами. Если вниз я спустилась спокойно, то вот наверх поднималась долго, отдыхая едва ли не на каждой ступеньке, но все же осилила лестницу сама, хотя ребята предлагали отнести меня на руках.

– Нет, сама дойду. – Я, оглядываясь на точно так же ползущего Лаки, который тем более отказался бы от помощи, перехватывала руками перила, заставляя себя делать шаг за шагом. – Я не инвалид, справлюсь!

В громадном, почти пустом зале вокзала (он уже много лет как строился и все никак не был достроен, в основном потому что ветка конечная, а аэропорт удобнее, но, учитывая «кротовую нору», его быстро достроят – прямой ведь путь на «большую землю») было тихо и сумрачно, зато на крыльце в глаза ударил солнечный свет, усиленный яркой желтизной березовой листвы: молоденькие деревца по краям площади стояли словно в золотом сиянии.

– Пошли к автобусу, – махнул Тихон, ставший теперь главным.

Назиля остановилась:

– Ната, давай прощаться. Мне домой надо, а потом на дежурство в ночь, больше уже не увидимся.

Я обняла невысокую пожилую татарку, стараясь хотя бы так отблагодарить ее за все, что она для меня сделала. Она подтолкнула меня:

– Иди, тебя ждут в поселке.

Назиля оказалась права, в поселке нас ждали и Виктор Михайлович, и АлАл, и остальное руководство, да и вообще все. Подросшие за этот год и здорово окрепшие Маша со Славкой кинулись ко мне первыми, но их опередила худенькая девочка, чуть не сбившая меня с ног:

– Ната! Я соскучилась!

– Варя, ты ее уронишь! – Ее попыталась оттащить невысокая круглолицая женщина, явно хохлушка.

– Мам, я по Нате соскучилась! – Варя, очень сильно вытянувшаяся за это время, но такая же бойкая, как и раньше, не отпускала меня.

– Вы простите. – Женщина развела руками. – Она вас часто вспоминает, да и мы с мужем – то, что вы для нас сделали.

Я беспомощно огляделась. Просила же никому не говорить! Мать Вари, заметив мое замешательство, объяснила:

– Мы с мужем почти ничего не помним о прошлом, а это запомнили, только не сразу осознали. Варя, хватит!

Сзади раздался ехидный голос Лаки:

– Стольких людей на уши подняла, теперь отдувайся.

Он был прав, я должна была поблагодарить их всех – тех, кто месяц назад кинулся мне на помощь. Это не была слава героини, как ее описывают в книгах – какая я там героиня, просто попавшая под руку неизвестным «гроссмейстерам» «пешка», – и мне все давалось очень тяжело. Не я была героиней, а они, и они это знали – то, что смогли сделать почти невозможное. Особенно АлАл и Фанур, оба еще очень слабые и вскоре ушедшие отдыхать – им тогда досталось больше, чем мне, и они только неделю как начали ходить.

Мы прошлись по совсем не изменившемуся за это время поселку, посидели в столовой, и вскоре нам пришла пора возвращаться. Тихон, обнимая за плечи счастливого – брат вернулся! – Славку, сдержанно кивнул, пряча в глазах грусть:

– Удачи тебе, Со!

Он впервые назвал меня прозвищем, а не по имени. Я обняла его за широченную шею, чмокнула в бородатую щеку:

– И тебе, Медведь!

– Спасибо за имя!

Инесса с Гузелкой обняли меня в четыре руки и одновременно зашептали в оба уха:

– Присмотри за нашими! Удачи тебе!

Азамат только протянул руку:

– Осталась бы тут – замуж позвал бы.

Это была шутка, просто он не знал, как иначе выразить свои именно дружеские чувства.

Последними со мной прощались Славка и Маша. Они тоже только протянули ладони, и получилось, что я стояла посредине, держа их за руки.

– Мы учиться будем! – твердо пообещал Славка. – Я на физика, Маша на историка.

– Историки теперь конторе тоже нужны, – тихо подтвердила девушка, выглядевшая уже старше меня. – На-та, я… не хочу, чтобы ты уходила. Знаю, что ты не можешь остаться. Прощай!

Выдернув руку, она убежала в сторону болота, за ней, виновато взглянув на меня, Славка. За год они стали взрослыми.

Примерно такая же встреча ждала меня вечером: в централке собрались все, даже вечно недовольная Жабовна. Тетя Маша приготовила празднично-прощальный ужин, Петр Анатольевич, отлично понимая, что торжественные речи неуместны, просто отвел меня в сторону и неожиданно обнял:

– У нас тут семья, и ты стала ее членом. Не забывай нас.

Бодрящийся, но все же заметно сдавший за этот тяжелый год Павел Иванович наконец-то лично выловил меня:

– Я вам, милая девушка, просил поцелуи передать, а теперь сам могу. Уважьте старика.

Я наклонилась, ощутив легкое прикосновение к щеке сухих губ и едва уловимый аромат хорошего одеколона: Павел Иванович всегда следил за собой.

Поговорила я в тот вечер и с Андреем Ивановичем, и с Мариной Алексеевной, и с тетей Машей. И радовалась, что могу попрощаться со всеми по-настоящему, а не исчезну, как в прошлый раз.

Утром я медленно, с противным ощущением неизбежной потери, собиралась, а Фо впервые не торопила меня, стоя у окна и глядя на просвет голубого неба. В дверь позвонили, и она пошла открывать.

– Со, я пришел попрощаться. – В комнату зашел Лаки.

– Ты же проводишь меня? – Я его не поняла.

– Нет, ты вполне сможешь вернуться сама, ведь твой фон был для меня ориентиром, а уж переходник на него отреагирует сразу. Мне незачем ехать. И я не еду, поэтому пришел сейчас. Удачи тебе, Сплюшка!

Он спокойно вышел из квартиры, и опешившая на минуту Фо наконец сообразила закрыть дверь.

– Ты собралась? Поехали!

Остальные наши, как и Шафкат с Виталием, ждали внизу, и мы, почти не говоря друг с другом, поехали к лаборатории.

Почти такой же гараж, как тот, в котором я оказалась в первый раз, серьезные, расстроенные лица, тихо гудящий аппарат, мало похожий на тот, что когда-то собрал пожилой ученый. На столе рядом с пультом уже лежали мои вещи – сотовый, ключи, кошелек. Их удалось забрать у тех, кто месяц назад вместо помощи отправил нас в тюрьму.

– Пора. – Хаук взглянул на экран компьютера. – Переходник создает «диссонанс», и ты его стабилизируешь своим фоном. Погоди, Со!

Он встал, обнял меня:

– Счастья тебе, Сплюшка!

– И вам!

Я, на мгновенье обняв его, освободилась, шагнула к Фо, потом к Попу, Маре, Павлу Анатольевичу, и наконец к прикусившей губу Кью:

– Не плачь, малышу вредно!

– Двойня будет! – вдруг выдала она. – Удачи тебе, Со.

– Со, погоди! – Ли, к которой я за эти несколько дней так и не привыкла, притянула меня к себе. – Думаю, мы стали бы подругами.

– Скорее всего, ты окажешься у себя в квартире, – давал мне последние наставления Хаук. – Гляньте с ребятами новости, это важно, мы ведь не знаем, что там у вас произошло. Ребята, присмотрите за ней, если что, а потом назад!

Они кивнули, все пятеро, считая Лота: я настояла, чтобы он тоже пошел со мной, и теперь парень одновременно был расстроен, что мы больше не увидимся, и рад, что хотя бы ненадолго окажется в другом мире, и особенно – что не будет отличаться от остальной команды.

Между двумя небольшими контурами зарябил воздух, и я, заставляя себя думать только о своей квартире, шагнула в марево, держа за руки «близнецов» и чувствуя на плечах ладони Шафката и Виталия. Лот же вообще держал меня за талию, чтобы не отстать.

Вот и моя квартира, затхлая, пыльная – простояла закрытой почти месяц. Парни заозирались, наиболее любопытные Пол с Солом подошли к окну.

– Странно видеть такие дома, – обернулся ко мне Сол. – Так и кажется, что сейчас какой-нибудь мираж посередине вылезет. Со, проверь, что в новостях?

Я включила комп и вскоре обернулась к парням:

– Ничего! Все в порядке, блокады не было.

– А что было? – оживился Шафкат.

– Я посмотрю, а вы пока «кейс» заберите, чтобы время не терять.

Я вбивала один запрос за другим, и минут через десять нашла небольшую заметку:

– Двадцать девять дней назад «в одном из зданий города были задержаны несколько человек, обесточившие соседние здания и едва не устроившие пожар. Все задержанные были пьяны и утверждали, что их наняли инопланетяне, приказав им собрать телепорт, а потом другие инопланетяне прошли сквозь стены и сломали собранный аппарат. В одном из кабинетов были обнаружены обломки неизвестного прибора. Следователи предполагают, что неизвестные планировали создать излучатель низкочастотного звука и спровоцировать панику – люди жаловались на необъяснимое чувство страха. Слухи о невидимой стене, якобы окружившей здание, не имеют под собой оснований. Злоумышленники задержаны, их ждет суд».

– Ничего не понял! – обернулся к нам стоявший у окна Лот. – Здесь что, блокада невозможна?

– Со, ты с самого начала была в здании? – резко спросил Виталий.

– Да, только минут на пять выходила, а как почувствовала тревогу, сразу вернулась.

– Ребята говорили, что установка не смогла набрать даже десяти процентов мощности, впрочем, и сама была очень слабой, – протянул немец. – Видимо, ты оказалась в зоне воздействия еще до включения установки и полностью ее заблокировала. Ладно, Со, нам пора.

Я встала из-за компьютера, взглянула на ребят. До этого момента я подсознательно не верила, а теперь до меня дошло, что пора расставаться навсегда.

– Со, не реви! – Лот первым заметил. – Ты никогда не плакала.

– Все, успокоилась. – Я вздохнула. – Давайте бумаги.

Я подписала необходимые документы на возвращение «кейса», протянула их Полу:

– Удачи вам, ребята!

– И тебе, Сплюшка!

По комнате прошло марево, парни исчезли, словно их никогда и не было.

* * *

Я последовала совету Мары и взяла отпуск без содержания – с больничным возникло бы много проблем. Дали мне его без разговоров, потому что, несмотря на месяц лечения, я все равно выглядела только что выпущенной на свободу узницей концлагеря, и меня шатало от легкого ветерка. Поэтому не потребовалось ни медсправки, ни чего-то другого – директор сразу подписал мое заявление.

– Идите, и я жду вас в живом виде, а не в образе привидения. Что хоть с вами произошло?

Я, уже немного знавшая события последнего месяца – форумы содержали больше информации, чем новостные ленты, – рассказала, что, когда подошла к мастерской, почувствовала невероятный ужас, и больше ничего не помнила. Очнулась в деревне недалеко от города, в доме какой-то сердобольной бабушки, и несколько дней не могла вспомнить, кто я, потом стала понемногу приходить в себя. Врача в деревне не было (это в наше время обычное дело, к сожалению), так что бабушка лечила меня народными средствами – успокаивающими отварами трав и деревенской едой.

Директор мне поверил, потому что в городе на самом деле было несколько случаев подобной паники, и человек пять до сих пор восстанавливали нервы в больнице.

– Ну что же, деревня, на мой взгляд, лучше психушки, так что вам повезло. Идите лечитесь.

Он был прав: деревня в моем состоянии была бы лучшим местом для восстановления. Я прикинула, сколько у меня на счету, пошарила в инете и вскоре уже ехала в соседнюю область, где одна продвинутая бабулька предлагала отдых на природе и домашнее питание. Бабулька не обманула: природа и питание оказались отменные, ну а что из всех удобств к ним прилагались колонка на улице, дощатый туалет и летний душ во дворе – это мелочи. Прожила я у нее месяц, посильно помогая по хозяйству и отъедаясь простой деревенской едой, в основном жаренной на сливочном масле или тушенной в сметане картошкой и яйцами во всех видах. Диета оказалась действенной, и в начале сентября я уже походила на саму себя.

Вернувшись домой, пошла на работу, стараясь жить только делами своего мира: изменить-то уже ничего нельзя, а тосковать – предавать друзей, которые готовы были для меня на все. Так что лучше помнить хорошее.

Если в прошлый раз неожиданное возвращение привело к тому, что я подсознательно отказывалась воспринимать свой мир, видя в нем только плохое, то теперь, по-настоящему простившись со всеми и зная, что у них все хорошо, я и свой мир воспринимала иначе. Ну да, приятельницы любят глупые мелодрамы, но ведь раньше меня это не задевало, и мы находили общие темы для разговора. В конце концов, я ведь сама выбрала для общения именно их. Ну коллеги любят посудачить за спиной и пытаются сосватать завалящих женихов – так это всюду так, и характер кумушек не зависит ни от мира, ни даже от века – подобных свах в классике полно. Над ними лучше посмеиваться про себя, одновременно учась у них готовке или, к примеру, вязанию: тетушки-смотрительницы любят занять руки спицами или крючком. Ну парни кроме боевиков да компьютера ничего не знают. А я других искала? Нет. Вон, в городе несколько реконструкторских клубов, байкеры, да мало ли кто еще? В литературное кафе сходить можно, книжку за чашечкой кофе почитать, к людям присмотреться, ну или в реконструкторское – там готовят отменно. Все, хватит киснуть, надо шевелиться!

Изменившееся отношение к миру, как это и бывает, изменило и сам мир. Завязались новые знакомства, я стала подумывать заняться реконструкцией – ведь диплом именно по славянам писала. В музее мне предложили поработать над большой статьей, причем не проходной, а по интересной для меня теме. Все вроде шло отлично. Только иногда по ночам снились кошмары, и я радовалась, что не кричу во сне, иначе бы соседи подумали, что меня убивают.

Жизнь налаживалась, и лишь иногда меня колола мысль: нашли ли они Михаила Петровича?

* * *

На ноябрьские праздники я приехала к родителям в соседний город. Тихая, почти деревенская окраина, небольшие старинные, с кирпичным узорочьем или уже перестроенные, похожие на здоровенные сайдинговые сараи дома на холме, сбегающая вниз, к лугу и полузаброшенному колодцу тропинка, неяркий свет осеннего солнца, запах палой листвы. И радующиеся приезду блудной дочери родители: они не видели меня с начала лета и очень волновались, а теперь, когда я, живая и здоровая, явилась домой, они наконец успокоились. Спокойно было и мне, ведь все, что окружало меня здесь, и стало той единственной причиной, из-за которой я в январе и вернулась в свой мир. И теперь я радовалась домашнему уюту, запаху сдобы, доносившемуся со двора куриному квохтанью, а главное – спокойствию родных.

Ранним вечером я, стараясь не упустить хорошей погоды, пошла прогуляться по окрестностям. Солнце уже было оранжевым, но до заката оставалось около часа, люди, закончив работы по хозяйству, сидели дома, смотря развлекательные программы, так что время было самым подходящим для спокойной прогулки в одиночестве. Я спустилась к почти вросшему в землю и закрытому крепко сплоченным щитом колодцу, напилась воды из выбегавшего из-под сруба ручейка, грустно вздохнула: в следующий раз смогу прийти сюда только весной. Над лугом уже поднимался легкий туман, вдали, на объездной, шумели автомобили.

– Со…

Я, вздрогнув от неожиданности и страха – ну вот, уже глюки, – медленно обернулась и, увидев Лаки, осела на крышку колодца: ноги не держали. Парень подошел, сел рядом:

– Прости, что испугал. Я ненадолго.

– Что случилось? – Все мое только недавно восстановленное спокойствие исчезло, оказавшись всего лишь вынужденным самообманом. Горячей волной накатила радость, сразу же сменившись ледяным страхом.

– Ничего. – Он грустно улыбнулся. – Следствие закончено, и ты как основная потерпевшая должна знать его результаты, поэтому переходник включили еще раз. Когда я вернусь, его разберут насовсем. Сведения о твоем фоне уже уничтожены – мы проследили. Больше никто не сможет прийти сюда. Я шел на твой фон, думал, ты у себя, а оказался здесь. Это твоя родина?

– Да. – Я ответила автоматически, не задумываясь над вопросом, и столь же бездумно взяла небольшую книжку в мягкой обложке.

– Это документы, основные результаты следствия. Пришлось оформить их так, под сборник фантастики – так они не привлекут внимания.

– Но ведь тогда все уже было известно. – Я взглянула на Лаки. – Когда я уходила…

– Нет. – Он улыбнулся знакомой, чуть насмешливой улыбкой. – Тогда мы ничего не знали. Я говорю о настоящей причине всего произошедшего. Так рассказать тебе последнюю сказку, или сама почитаешь?

– Расскажи. – Я старалась хотя бы ненадолго задержать его, как утопающий борется за последний глоток воздуха.

– Так я и думал. – Лаки снова улыбнулся и стал рассказывать то, о чем парни даже в день моего ухода не имели понятия.

Ли была умным человеком, с логикой дружила, уважала интуицию и не боялась нестандартных решений, поэтому, закончив сразу два вуза, быстро стала одним из самых успешных аналитиков отдела по борьбе с экономическими преступлениями. Но мечтала работать именно в конторе.

После первого нападения, обдумав известные ей факты, девушка пришла к Петру Анатольевичу, рассказав о своих подозрениях и предложив помощь в расследовании. Именно благодаря ей Мара смогла выйти на ленинградского сотрудника конторы, которого и посчитали организатором похищения Михаила Петровича и агентом исконников. Официальное следствие ограничилось этими результатами, поблагодарило сотрудников конторы, в число которых теперь вошла и Ли, и почти прекратило поиски ученого, отговариваясь тем, что «он, скорее всего, вывезен за пределы страны». Но в личной беседе один из следователей намекнул, что им неофициально посоветовали остановиться на уже достигнутом и дальше «не копать». Ли заинтересовалась еще больше.

Почти сразу после этого разговора произошло новое, уже двойное нападение, оказавшееся вскоре делом не исконников, а обычных студентов. И снова следствие не стало искать тех, кто выложил в сеть непроверенную статью, и уж тем более никто из официальных лиц не заинтересовался вопросом: откуда третьекурсники смогли раздобыть все необходимые для установок материалы, к тому же совершенно одинаковые основные контуры? Но если официальное следствие не собиралось идти дальше, то Ли решила разобраться во всем, и ее поддержало руководство обоих филиалов.

Очень быстро организовалась основная рабочая группа, в которую вошли Ли, Гузелка, Инесса и Кью – юрист, математик и психологи. Все это тайно курировалось Петром Анатольевичем, Мариной Алексеевной и Марой и маскировалось «девичниками» у Фо. Кто обратит внимание на обсуждающих журналы мод молодых женщин? Ни о чем не подозревали даже мужья.

– В общем, – усмехнулся Лаки, – мы думали, что это мы занимаемся делом, а оказалось, что реально работали именно девчонки; мы же для них были лишь информаторами, причем сами не подозревая об этом. И девчонки смогли на основе косвенных сведений распутать весь этот клубок, а потом и нас с тобой вытащить. Если бы не они и не профессиональная солидарность сотрудников конторы, прикопали бы нас обоих.

– Меня бы отдали бичам, – поправила я, – а тебя бы застрелили «при попытке к бегству».

– Почему не говорила? – Он побледнел.

– Те, кто тогда в камеру пришли и нас вытащили, это слышали. – Я пожала плечами.

– Да не нас, а себя! – Он стукнул кулаком по доскам. – Им требовалась твоя подпись на документах или твой труп, чтобы спокойно забрать «кейс». Но подпись лучше. В общем, не буду я подробностей о работе девчонок говорить – сам знаю лишь то, что они многое тогда сделали и людей по всей стране умудрились поднять на помощь, – и расскажу только результат их расследования. Не одной Ли, конечно, а вообще всех, кто помогал и ей, и нам.

Жили в Москве два очень высокопоставленных человека. Имена их не важны, пусть будут Первый и Второй. Первый, так получилось, был тесно связан с руководством конторы – не нашего отделения, конечно, мы для таких людей просто микробы, а московского, головного. Второй курировал спецслужбы. Первый был моложе, амбициознее и смелее, Второй – осторожнее и хитрее. На людях, как и полагается работающим в одном правительстве, они улыбались и жали друг другу руки, а вот когда посторонних рядом не было… Оба они метили в кресло председателя Совета Министров и были заклятыми врагами.

За несколько лет до всех наших приключений Второй через своих людей подбросил Первому великолепную идею, осуществление которой позволяло добиться желанного председательского кресла. Конечно, сделано это было очень осторожно, и Первый считал, что придумал все сам.

Схема была и простой, и сложной одновременно, но все необходимые средства и люди у Первого имелись, – рассказывал Лаки. – Планировалось организовать серию нападений на города, маскируясь под действия исконников, а потом расследовать их, выставив организаторами ничего не подозревающих и думающих, что сделали все сами, исполнителей, и поставить вопрос о замене «неспособного противостоять современным угрозам» правительства на новое, понятно, с Первым во главе.

Первый был неплохим аналитиком, да и талантливые люди у него имелись, так что план они разработали очень хороший. В руководстве головного отделения конторы работал неприметный, хотя и довольно влиятельный человек, назовем его Кротом. Он был талантлив и амбициозен, и мечтал о руководящей должности, но именно в конторе, и ради этой должности был готов на все. Он нашел нескольких исполнителей, а главное – того самого сотрудника ленинградского филиала, намекнув кому надо, чтобы они помогали этому сотруднику: «Для блага конторы».

Сотрудник уже давно сообщал Кроту полученные от друга-декана сведения об опытах Михаила Петровича и в нужный момент с помощью людей из своего отдела быстрого реагирования похитил ученого: они якобы «отбили» его у исконников, роль которых сыграли тоже сотрудники питерского филиала. Парней жаль – их использовали «вслепую», они даже не подозревали ни о чем.

Михаила Петровича не вывозили за границу, его спрятали в намного более надежном месте – на ведомственной даче. – Лаки встал, напился воды из ручейка. – Вкусная. Ну так вот, ученый-то он, можно сказать, гениальный, в остальном же – ребенок, даром что возраст под семьдесят. Поверил, что его прячут от исконников, что его работа нужна для безопасности страны, что все должно оставаться в тайне, ну и остальному бреду. К тому же он думал, что родные все знают: он ведь писал им письма и редко, но регулярно получал видео-весточки о внуках. Это ведь не сложно – раздобыть запись с детского утренника или школьного художественного вечера, перемонтировать так, чтобы казалось, что все снято именно для деда, даже подделать голос сына за кадром. Михаилу Петровичу оборудовали лабораторию, предоставили помощников, и он, радостный, работал сутками. В общем, уже через месяц он придумал новую схему установки, а через два – рассчитал вариант с тремя установками, по просьбе «представителя конторы» «определить наиболее опасные сценарии нападения». Его талантливые помощники все эти наработки воплотили в жизнь, несколько видоизменив и внеся четвертую, уже по собственной инициативе.

Лаки прошелся по тропинке, разминая ноги, потом снова сел рядом:

– О тебе они тогда знали, но в расчет не брали, вообще не обратили внимания: одной параллельщицей больше, одной меньше, какая им разница? Уж извини.

– Какая жалость! – Я даже рассмеялась. – Они и не представляли, какой подарок мне сделали – целое лето с вами.

– Спасибо. – Он серьезно кивнул, потом взглянул на почти голые уже деревья, сквозь ветви которых алым шаром виднелось закатное солнце, и продолжил: – Организацию первого нападения спланировали идеально. Сотруднику конторы удалось через подставных лиц выйти на наиболее заинтересованных в блокаде людей – производителей овощных заморозок. И – будешь смеяться – номинально частные предприятия, они все фактически входили в неофициальную «империю» Второго. Именно это помогло Ли начать распутывать весь клубок. Первый хотел подставить своего врага и нечаянно подставился сам.

– Погоди. – Я перебила друга. – В какую империю?

– И Первый, и Второй владели контрольными пакетами акций многих фирм, являясь реальными их хозяевами и ведя борьбу не только за председательское кресло, но и за рынки сбыта. Так что люди Первого хотели подставить Второго, не подозревая, что во многом действуют именно по его плану. А он, решив пожертвовать несколькими фирмочками в качестве «наживки», не ожидал, что человек со стороны сможет увидеть «леску», – рассмеялся Лаки. – Пешками тогда были не мы, нас они вообще еще не брали в расчет.

Нападение на город они спланировали идеально, точку размещения четвертой установки подготовили и не учли только двух вещей: возникшего вокруг установки поля – оно было неожиданностью для всех ученых – и того, что мы с тобой окажемся рядом. Но и это им не особо помешало, ведь в остальном план сработал: город в блокаде, много жертв, даже разрушения есть, мародерство. Ну а новые физические явления – это даже хорошо, ведь многие исполнители официально – физики и аналитики в филиалах конторы, им плюс к научной деятельности, если статьи напишут. И Михаилу Петровичу новые данные о «нападении исконников» нужно подбросить. Правда, с последним им пришлось покумекать, чтобы ученый не заподозрил, что нападение организовали по рассчитанному именно им сценарию. Но они с этим справились: Михаил Петрович-то, я уже говорил, очень наивный человек.

– И что дальше? – Я старалась не показать, что продрогла, ведь тогда бы Лаки закончил разговор и ушел, теперь уже навсегда.

– Люди Первого хотели выполнить сразу три задачи: не только устроить панику, но и осуществить идеи Михаила Петровича, и подставить Второго. Ими была написана поддельная, но очень хорошо аргументированная статья о возможности уничтожения блокады «противофазным» фоном, и ее подсунули кое-кому из людей Второго, причем так, чтобы он не просто заинтересовался, но и организовал эксперимент, тем самым серьезно подставив начальника. Тот человек выполнил все так, как они задумали, и Второй получил новый удар по репутации: всем участвовавшим в сборке установок студентам платили дополнительные именные стипендии от курировавшегося Вторым научного фонда. Материалы им через блокаду поставляли именно его люди – сотрудникам силовых ведомств это сделать легко, сама понимаешь. Только вот материалы эти оказались с маркировкой, указывавшей на предприятия Первого. В общем, «шахматная партия» свелась к ничьей. Когда сработала установка, ты вернулась домой, а между городами возникла «кротовая нора», началась «третья партия», в которой основными фигурами стали уже мы. И партию эту вели именно люди Второго, работавшие в московском отделении конторы – в отделе внутренней безопасности.

– «Кейс»? – Я вспомнила события полугодовой давности.

– Не только – Лаки вздохнул. – В отличие от не бравших тебя в расчет людей Первого, аналитики Второго интересовались тобой, точнее твоим фоном, и уже с конца лета начали продумывать идею, как спровоцировать противников на эксперимент именно в твоем мире. Ну и задержать их именно в момент получения данных об эксперименте – это стало бы лучшим доказательством их причастности к похищению ученого. Новый переходник по расчетам из тетради Михаила Петровича они начали делать примерно в начале сентября, и нам в январе дали не набросок, а уже наполовину готовый прибор, который мы должны были доработать именно с учетом местного и твоего фонов. И со всем остальным было так же – все подготовили заранее. После того, как они установили у тебя «кейс», их человек подбросил людям Первого идею эксперимента. Ну ученые сразу же «загорелись», к тому же на них ведь работал Михаил Петрович.

– Но зачем им это? – Я вспомнила гул установки и ошалело-пьяные лица горе-сборщиков. – И как они смогли тут найти исполнителей? Чем им платили?

– Научный интерес, изучение того поля, испытание нового варианта установки. Я же говорил, они хотели устроить блокаду сразу в нескольких городах. Представь даже не особо мощную установку, к которой никто не может подойти, с автономным питанием, и действующую сутки-двое, пока не выработается ресурс. Да не одну, а несколько на город. Паника началась бы и у нас, и в других странах, а в таких условиях те, кто «придумал», как отключить подобную вещь, станут героями, их руководитель – спасителем.

– Знакомо. – Я вспомнила недавнюю историю своего мира.

– Ну а как они тут все организовали, – Лаки рассмеялся, – ты сама могла бы догадаться. Ты ведь рассказывала нашим аналитикам о своем мире, пусть и не все. По твоим рассказам они поняли, что в вашем обществе деньги ценятся выше человека. Найти в таких условиях дураков-исполнителей легко, опытный вербовщик быстро справится. Платили же им вечной валютой – золотом, и потратили совсем немного, у нас такие услуги стоят на порядок дороже – риск больше, а доходы у людей намного выше.

Лаки поморщился.

– Хуже другое: они отлично знали, куда идти. Ты носила на себе маячок не на случай вызова помощи, а как «наживка» для людей Первого. Они ориентировались именно на сигнал маячка. А люди Второго ждали от него сигнала, чтобы задержать ученых Первого. Во время передачи данных они захватили лабораторию, с шумом освободили Михаила Петровича – тот от потрясения едва не получил инфаркт и до сих пор в больнице лежит, но, говорят, выздоровеет, насколько ему возраст позволяет, – собрали все улики, став на несколько дней героями. Второй и нам отвел важную роль. Его люди специально не оставили у лаборатории с переходником нормальную охрану и не сменили замки, дав нам возможность добраться до тебя. Они отлично знали о моем маячке, и понимали, что, если он сработает, мы кинемся тебе на помощь. Сначала они поставили под удар тебя, просчитав, что установку, скорее всего, разместят неподалеку от тех мест, где ты обычно бываешь – рядом с твоим домом или работой, – а потом использовали тебя и как приманку для нас, «повесив» на нас сотрудничество с исконниками.

– Но почему?! – Я вспомнила людей в нашем филиале, потом тех, с кем работала в Эмторе. – Никто из наших никогда не был за границей!

– Были. – Лаки, запрокинув голову, взглянул на все быстрее темневшее небо. – Петр Анатольевич с Хауком ездили в США в командировку. И еще наш директор очень неудобный человек, несговорчивый, да и вся контора. Нас хотели заменить своими людьми. Они даже подготовили липовые доказательства нашего сотрудничества с исконниками. Но тут выяснилось, что и они – не гроссмейстеры в этой игре, а тоже только фигуры на доске. И Первый, и Второй – они оба играли по чужим правилам.

– По чьим? Исконников? – Я спрятала ладони поглубже в карманы – пальцы уже совсем замерзли.

– Давай руки, мерзлячка. – Лаки улыбнулся. – Нет, не исконники, а тот, кто тоже планировал занять председательское кресло, а в идеале и президентское. Третий претендент, которого они в своей игре не учитывали, – он был «темной лошадкой», но намного более талантливым, чем они. Он не знал всех подробностей каждой операции, не руководил ничем, он только подкинул Второму идею спровоцировать Первого, а потом следил именно за действиями крупных фигур, обратив на нас внимание уже в самом конце. И планировал взять их с поличным, когда люди Второго убьют нас, а потом предъявить президенту и Верховному Совету доказательства двойного заговора.

– Когда убьют нас…

Я, стараясь не морщиться от боли – Лаки довольно сильно растирал мои ладони, – взглянула на парня, он кивнул:

– Да, именно когда нас убьют. Это же очень удобно: обвинить людей Второго в убийстве тех, кто смог отключить обе установки. Но никто из них не учел одну вещь. Все их планы, все манипулирование людьми опиралось на три основных мотива: власть, деньги, научная слава, ну или просто наука – у кого как. Дружбу они учли только один раз, но недооценили, посчитав ее всего лишь удобной приманкой. Обычную человеческую дружбу, превращающую формальный коллектив в единую команду. Они думали, что тебе на выручку брошусь я, ну Хаук с парнями, и все. А о девчонках, тем более о не знавшей тебя Ли, они не думали – девчонки ведь к переходнику не имели никакого отношения, даже Гузелка и Инесса. Люди Второго взяли тогда Мару, Петра Анатольевича, Марину Алексеевну, в Эмторе задержали Виктора Михайловича, а про Ли не подумали. Она же за эти месяцы собрала такой архив, проанализировала столько информации, что могла серьезно влиять на события. И «шахматная партия» теперь шла между Третьим и ею.

– Пешка превратилась в дамку? – улыбнулась я.

– Это называется «проходная пешка», – поправил он меня. – Но Ли стала именно «гроссмейстером», пусть и ненадолго. Она знала, к кому и с чем обратиться, и предъявила Третьему ультиматум: или нас вытаскивают живыми и в идеале здоровыми и снимают со всех обвинения, или в сеть попадает компромат сразу на трех «гроссмейстеров». Третий, правда, тянул до последнего, хотя мог вытащить нас еще за сутки до той ночи. Именно его человек тогда сделал так, что нас поместили в одну камеру. Она на самом деле была нашпигована «жучками», и все записи потом ушли в суд. И его же люди не давали людям Второго воспользоваться переходником и просто выкрасть «кейс» – они требовали официально оформленные документы, с твоей подписью.

– Но как она смогла все это сделать? – Я не могла понять, как один человек может распутать весь клубок, до самых верхов. Причем не следователь, не вхожий в правительственные кабинеты человек, а обычная девушка-юрист из провинциального города. – Это ведь работа целого разведывательного отдела, наверное.

– Она была не одна. Со, пойми, тогда работали все. Гузелка подключила кое-кого из своих знакомых математиков, и они просчитывали варианты, Инесса и Кью составляли психологические портреты, отделяя обычных исполнителей от ключевых фигур, Ли собирала малейшие зацепки. А еще Мара, Павел Иванович, отлично знавший Михаила Петровича и угадывавший его «почерк» в том, что происходило все это время, да и люди из других филиалов, того же Ильгиза из Кубани взять. Работала команда. И они вытянули нас.

Лаки встал, протянул мне ладонь:

– Сейчас совсем стемнеет, пойдем, провожу. Мне все равно к твоему дому возвращаться. По дороге дорасскажу.

Я приняла его руку и пошла рядом, слушая конец всей этой «шахматной партии».

– Третий не хотел выполнять обещанного, согласившись на требования Ли только потому, что это не особо мешало его основному плану, преждевременный скандал оказался бы для него намного хуже. Условия Ли были просты: она отдает Третьему свое досье, что позволяет ему стать единственным, распутавшим заговор, героем. Ну а когда ты ушла, а мы вернулись домой, он начал диктовать свои условия – ведь это его люди вытащили нас, и мы все ему «обязаны». Нас снова отстранили от работы, обвинения в сотрудничестве с исконниками не сняли, а даже что-то добавили: ему, как и первым двум, требовались «стрелочники». Ли вообще под домашний арест попала, у нее забрали всю технику и бумаги, вплоть до библиотеки. Хорошо, в СИЗО все же отправить побоялись. Но ведь со всем этим не одна Ли работала, и не Кью, которую вообще до родов трогать нельзя по закону. Работали тогда многие, мы это говорили тебе еще в больнице, хотя и не знали всей картины. Информацию собирали и водители, и повара, и ремонтники, причем по всей стране. И когда нас стали прижимать, да еще Третий заявил, что только он может навести порядок в стране, филиалы поднялись. Не все, но многие. Это был не бунт, а «итальянская забастовка»: люди приходили на работу и ничего не делали, на любой приказ сверху требовали официальную бумагу, писали отписки и соблюдали абсолютно все правила. Но не помогало и это, лишь под угрозой увольнения оказались сотни людей. Тогда кто-то из тех, с кем работала Ли, но точно не наши – нам тогда тоже запретили любой техникой пользоваться, даже телефоны отобрали, – выложил в свободный доступ весь архив, все доказательства того, что Третий с самого начала знал о делах Первого и Второго, и почти год ничего не предпринимал, хотя по должности обязан был сразу же остановить их. Третьего не арестовали, но перевели в какую-то тьмутаракань без перспектив выбраться из той дыры хотя бы поближе к Москве. Как Поп сказал, сделали его «почетным трупом». Конторе досталось, конечно, но до обвинений в заговоре или противодействии властям дело не дошло, все ограничилось выговорами с занесением в личные дела, что вообще ничего не значит: выговоры-то сразу у сотен людей, так что это уже не наказание, а фарс. Переходник, который люди Третьего хотели сохранить, мы уничтожим сразу, как я вернусь – сам прослежу. Вот такая сказочка получилась. – Лаки остановился у палисадника, стараясь, чтобы из дома его не было видно, взглянул на небо.

– Знаешь, а у нас Кассиопея в другую сторону повернута.

Я тоже запрокинула голову. В уже совсем черном небе проступила полоса Млечного Пути и яркой ломаной линией светилась эта самая Кассиопея.

– Я этого раньше не замечала.

– Нет, точно – у нас она в другую сторону повернута. – Лаки еще раз взглянул на небо.

– Скажи, а кто все же был связан с исконниками? – Я уже мысленно выстроила схему «шахматной партии»: это не физика, в подобных вещах мне разобраться легче, – и не могла понять, с какой стороны вписать в нее исконников.

– А никто! – Лаки сказал это очень резко. – Да и вообще… Ли собрала большое досье, проанализировала с девчонками все сведения о нападениях, обращая внимание не на физику или характеристики установок, а на другие вещи. И весь этот архив вместе с компроматом на Третьего выложили в сеть. Теперь ор стоит по всей планете, жуткие скандалы, смены правительств кое-где произошли. Нет никакой тайной организации, пытавшейся изменить мир и беспокоившейся об экологии. Была когда-то, но развалилась уже очень давно, почти сразу же после чикагского нападения – поняли, что себе дороже продолжать. Есть небольшие группы людей, обладающие технологией изготовления установок и придумавшие отличный способ хорошо заработать. Они просто наемники, а все нападения после чикагского делались только из-за денег. Иногда им платили владельцы крупных фирм – агрохолдингов, перерабатывающих заводов, строительных организаций, иногда – политики. Заказчик получал схему установки и, за отдельную плату, одного-двух специалистов. Остальное он делал сам, а организация брала на себя ответственность за нападение и выдвигала какие-нибудь громкие требования.

– И об этом никто не догадывался? – Я не могла поверить.

– Некоторые догадывались, но никто не сообразил перепроверить все случаи со стороны «кому выгодно». Иногда исконники все же совершали нападения сами, для поддержания авторитета. Но все эти годы нападения были всего лишь способом решить политические и финансовые проблемы отдельно взятых людей, так что наши «гроссмейстеры» просто использовали их тактику, к тому же впервые доработав ее. И тоже планировали потом подзаработать, уже списавшись с некоторыми политиками в других странах. Все! Не было вселенского заговора, не было всемирной тайной организации, а была только жадность одних и жажда власти – других.

– И из-за этой жажды власти они готовы были погубить сотни тысяч… – Я вздохнула.

– Верно, и согласны были на все, лишь бы не потерять власть. Помнишь, как те Предтечи в фильме Уиллкотта?

– Помню.

– Ладно, Со. – Лаки заговорил грустным, но твердым голосом. – Мне уже пора. Я рад, что мы все же увиделись.

Он взглянул на меня, потом поднял голову, заметив что-то за моей спиной. От калитки раздался голос отца:

– Ната, ты думаешь ужинать?

– Да, сейчас. – Я на мгновенье обернулась, а когда повернулась к Лаки, его уже не было, только по поднявшемуся к домам туману прошла серебристая рябь.

* * *

На следующий день я, стараясь скрыть свое далеко не такое хорошее, как раньше, настроение, уезжала домой.

Родители, огорченные моим отъездом – увидимся ведь только на Новый год, – конечно, заметили, что со мной не все в порядке, но посчитали, что я огорчена предстоящей разлукой, и отчасти были правы. Но лишь отчасти.

Обычно поездка меня успокаивала, помогая на время отвлечься от серьезных раздумий, но в этот раз все вышло иначе. Я сидела у окна старого «пазика», смотрела на проплывавшие мимо голые поля, уже по-зимнему безлистные деревья лесополос, полузаброшенные деревни и редкие райцентры с новыми однотипными «коробками» сетевых магазинов и думала о вчерашнем разговоре.

Мне было больно, гораздо больнее, чем в прошлый раз, все прошедшие с возвращения месяцы казались своеобразной «анестезией после ампутации». Теперь ее действие закончилось, и вместе с болью пришло понимание безвозвратной потери.

На одной из остановок в автобус сели несколько молодых ребят, судя по разговору – студентов. Вроде бы тихие, вежливые. Я, зацепив их краем сознания, сразу же забыла об этом, вернувшись к своим мыслям. Тот мир не лучше моего, по крайней мере, политики там точно такие же, и борются за власть такими же методами. И в то же время он другой. Различия, когда-то казавшиеся мне ясными и понятными: ухоженность, развитая промышленность, освоение космоса, боﳛльшая обеспеченность людей, – теперь стали неявными, зыбкими, неуловимыми. Вопрос не в материальном, а в чем-то намного более важном. И даже не в той дружбе, что связала меня с ребятами: она тоже была следствием этого неуловимого различия.

С соседнего сиденья раздалась резкая немелодичная музыка, противный мужской голос выдал условно рифмованные слова: «Твой мир красив и светел, но мне совсем неинтересен». Студенты засмеялись, один из них пренебрежительно-заигрывающим тоном ответил на звонок, как я поняла – какой-то девушки. Через некоторое время все повторилось, но теперь звонила уже другая. И так несколько раз. По комментариям его спутников стало понятно, что все звонившие были подружками хозяина телефона, добивавшимися его внимания, а он высокомерно выбирал, с какой из них гулять сегодня: «Нет, с ней не пойду, она нищая, за нее платить надо, а та да – платит за обоих и даст, когда захочу». Потом его телефон зазвонил снова, но уже с другой мелодией, и презрительные интонации в голосе парня исчезли, сменившись заискивающими и просящими: «Да, конечно, завтра же принесу. Не ставьте, пожалуйста, меня же отчислят. Завтра принесу, честное слово!» Отключив телефон, он опять изменился и заговорил наигранно-веселым и одновременно возмущенным тоном: «Придется с такой-то идти, она за ночь реферат накатает, только улыбнусь. Зачем вообще этот сопромат архитекторам? Лучше бы дизайну учили!»

Я отвернулась к окну. «Мир совсем неинтересен». Наверное, разница в этом: там ни один, даже самый глупый и эгоистичный человек не стал бы бравировать высокомерием и презрением к другим людям, и такой песни никто не то что не слушал бы, а даже не додумался написать. Глупость и эгоистичность там – не достоинство, а пусть и неистребимый, но все же порок. Третий ведь на самом деле боялся публикации собранного Ли досье, а у нас – не в стране, а вообще в мире, – даже стопроцентно доказанное в суде преступление далеко не всегда сказывается на карьере «уважаемого человека», а то и позволяет ему получить более высокую должность. Как там у Чехова: «Воровать надо было больше». И там никто не говорит: «Это твои проблемы, решай их сам». Нас вытаскивали сотни совершенно незнакомых людей, от руководителей филиалов до поварих и шоферов, рискуя не «лайками», а работой, а то и свободой. Наверное, поэтому там угроза исконников не разъединила, а сплотила людей, дала толчок науке, освоению космоса, вычистила наносную «пену» псевдокультуры. Ох, куда-то я не туда полезла… А песня противная, к тому же авторы «текстовки и музыковки» наверняка не знакомы с основами написания музыки и стихов, создав «продукт, идентичный натуральному».

Следующие дни я вспоминала, что слышала от физиков о фоне пространства и его взаимодействии с человеческим мозгом. «Мы никогда не думали, насколько наш разум может влиять на окружающую действительность, – слышался мне низкий голос Тихона. – Тем более не ожидали, что мозг может преобразовывать энергию в материю».

«Ничего в этом странного нет, – улыбнулся ему тогда Рамиль Наильевич. – Ведь материя и есть всего лишь особым образом структурированная энергия, и наш разум тоже – энергия химических и электрических взаимодействий. Простите, Инесса, я говорю с точки зрения физика. Единственное, что кажется мне удивительным: как столь малая энергия одного человеческого мозга, одного сознания может привести к спонтанному переходу энергии в материю. Ведь мы сейчас как раз находимся в такой материализации – что о поселке говорить, что вот об этой усадьбе».

– Ната, вы написали статью? – переспросил меня завотделом.

– Что? Да, еще до праздников, сейчас скину. – Я очнулась от своих мыслей.

– И проведите экскурсию, через полчаса девятиклассники приедут. – Завотделом отошел, не очень довольный моей работой.

«Мозг, сознание взаимодействует с теми энергиями, которые ребята называют фоном пространства, и сам является структурированной энергией», – записала я в блокноте и пошла готовиться к экскурсии.

«Вы, Рамиль Наильевич, не правы, – возражал Шафкат. – Вопрос не в количестве приложенной энергии, а в точке ее приложения. Один атом может повлечь за собой процесс ядерного синтеза или распада, так и энергия мозга, видимо, становится £спусковым крючком“, структурирующим другие виды энергии Вселенной в материю».

«Вначале был Логос? – обернулся к нему Виталий. – Так мы до черт знает чего договоримся».

«А почему нет? – удивилась Инесса, пихая мужа в бок твердым смугловатым кулачком. – Все созданное нами было когда-то мыслью».

«Хватит, а то еще Платона с его миром идей вспомним, – оборвал ее тогда Азамат».

Я крутила в голове эту мысль: мозг может стать катализатором, точнее не сам мозг, а четкая мысль, плюс особые условия – тот самый диссонанс фона. Но… Вспомнились слышанные когда-то истории, как один деревенский музыкант переигрывал целый оркестр, заставляя людей на свадьбе играть похоронный марш, а на поминках – плясовую. Редко, конечно, но такое бывает. А еще – скандирование речевок, когда вся толпа вдруг подхватывает крик одного человека.

Я не физик, я обычный гуманитарий и не знаю формул, даже терминами не умею правильно пользоваться. Я привыкла к понятной образности картинки или мелодии. И этот образ идущего за деревенским музыкантом оркестра засел у меня в голове, сменившись через некоторое время стайкой рыб, плывущей вслед за чувствующим ток воды и электрические импульсы вожаком. Я ведь знаю, что такое ощущать фон пространства. Неужели для этого обязательно нужно быть в зоне воздействия установки?

Я закрывала глаза, пытаясь вернуть то состояние ощущения фона пространства.

– Добрый день, Владимир Сергеевич. – Я сказала это, не видя входившего.

Мой коллега вздрогнул, выронив пластиковую папку:

– Откуда вы узнали, что это я?

– Зеркальце. – Я притворилась, что убираю что-то в косметичку, хотя на самом деле знала, кто подошел к двери, еще когда она была закрыта. Получается, если очень постараться, можно почувствовать фон. А изменить?

В субботу через две недели после возвращения от родителей мне пришлось целый день водить школьные экскурсии, так что к вечеру я была уже никакая, поэтому, прикинув, сколько у меня денег, все же решила ехать домой на такси. Подъехавшая машина оказалась старой и грязной, в салоне воняло табачным дымом и дешевой отдушкой от висевшей над дверцей пассажирского сиденья «елочки». Молодой водитель еле дождался, пока я сяду, и рванул с места, желая показать свое мастерство, очень сомнительное на мой взгляд.

– А чо вы вперед не сели? – Парень был разговорчив и хотел познакомиться поближе.

– Мне тут удобнее. – Я старалась найти, за что ухватиться. – Можете помедленнее?

– Как скажете. – Он недовольно пожал плечами, сбавив скорость, но сразу же врубил музыку. По ушам ударил шансон: «Все равны пред иконою, кто войной повязан или зоною».

– Выключите, пожалуйста. – Я старалась говорить вежливо.

– А чо? Жизненная песня! – Парень недовольно выключил приемник и, пропуская медленно ползущий трамвай, раздраженно бросил: – Чо эти развалины не уберут? Ездить мешают.

– В Европе общественный транспорт развит больше, тем более трамваи, они ведь чище старых машин. – Я почему-то ответила на реплику, хотя понимала, что только подзадориваю этим водителя.

– Хорошая машина, я на ней на «восьмой» айфон накатал. Хотел летом «десятый» купить, а меня с деньгами кинули, да еще чуть на нары не попал. Вон, – парень кивнул на здание бывшего института, мимо которого мы как раз проезжали, – наняли нас сюда одну бандуру собрать, а она какой-то секретной оказалась, да еще и загорелась. Слышала летом про панику? Нас и взяли, будто мы ее делали, и все деньги забрали, менты эти! Меня с завода поперли, хотя там и так не платили, я на машине за неделю больше зарабатываю. Предки денег тоже не дали, хорошо хоть жрать готовят. И кредит из-за судимости не дают. Приходится сутками таксовать, а еще предкам отстегивать на жратву.

Он говорил что-то еще, жаловался на жизнь, на порядки в СИЗО, хвалил «жизненный» шансон, так и не узнав меня в плаще и вязаном берете. Я же узнала его почти сразу. Вот, значит, как. Я его тогда даже жалела, думала, он на семью деньги заработать пытался, а он их даже родителям давать не хочет, все на новую игрушку копит. Меня так и подмывало сказать: «Из-за тебя, гада, я там чуть не померла, и лучше тебя знаю, что такое побои в тюрьме». Но сказала совсем другое, уже расплачиваясь у своего подъезда:

– Твои деды, видать, полицаями или мародерами были, что ты войну с зоной привык равнять. И те, и те – бандиты!

Он дернулся вылезти, но мимо проходили соседки, поэтому ему оставалось только газануть, обдав меня гарью и еле вписавшись в поворот: двор у нас старый, деревьев много. Я же теперь была полностью уверена в своем решении.

В десятом часу вечера я сняла с вешалки теплую толстовку и берет и вышла в темный сырой двор. Фонарей в нем никогда не было, лампочки над подъездами не горели – «спасибо» экономному ЖЭУ, – так что никто не мог меня заметить. Я ненадолго прикрыла глаза, прислушиваясь к своим ощущениям, и шагнула в вечерний туман.

Эпилог

Пусть сто раз мне им картошку жарить,

Пропадая у огня, —

Я за то, чтоб все же эти парни

Собирались у меня.

Ада Якушева

Нет, я ее не жарю, я ее тушу, с грибами, в огромном чугунном казане, который сама даже с места не сдвину. Жарить ее мы давно уже перестали – на такую компанию это просто невозможно сделать.

В комнате слышен негромкий разговор, то и дело прерываемый грохотом чего-то падающего, и тогда Кью повышает голос, пытаясь утихомирить своих рыжих – Лот ведь тоже с заметной рыжиной – двойняшек. Оба карапуза что-то отвечают на своем детском языке, и вскоре все повторяется. Хорошо, что в гостиной нет ничего бьющегося, мы даже посуду теперь используем металлическую или пластиковую: «небьющееся» стекло в квартире Сола разлетелось в пыль месяц назад. Фо помогает подруге присматривать за малышами, но ей это дается уже тяжеловато – она на восьмом месяце. Мы в шутку гадаем, будет ли их дочь светлой, в мать, или рыжей, в Хаука. А в конторе смеются, что в нашей команде очень заметен естественный прирост населения. Ну так что же? Вон и Ли теперь заглядывает в магазины для новорожденных, хотя по ее фигуре еще ничего не заметно. Я же на вопросы отговариваюсь: «Как будет новый минимум, подумаю, пока рисковать неохота».

Да, рисковать я не хочу. Нас ведь не так уж и много – параллельщиков, способных ходить между мирами. И пока наш мир обгоняет мой, все мы вынуждены быть наготове, потому что есть пусть небольшой, но все же реальный шанс, что кто-то из причастных к опытам Михаила Петровича сумел избежать наказания и рискнет создать переходник, устроив новый эксперимент в моем мире. Технология-то уже отработанная, да и потенциальных заказчиков у нас намного больше.

Здесь пока все спокойно, те, кого по привычке зовут исконниками, на время затихли. Только все мы знаем: жажда власти и наживы неистребимы, и когда-нибудь они снова возьмут заказ у дельца или политика, а на планете опять появятся две тревожных точки – блокада и ее «тень». Но вряд ли это будет в России: люди пока слишком хорошо помнят недавние события. Да и параллельщики теперь знают, как и за чем следить, и над их интуицией никто уже не смеется. Тем более – над нами.

Переход между мирами возможен не только для меня – все наши парни научились этому, кто раньше, кто позже. А потом Шафкат с Гузелкой провели эксперимент, выяснив, что, если параллельщик при переходе держит на руках очень близкого ему человека, второй переходит вместе с ним, ну а затем и сам может научиться переходу. Но для этого нужно быть как минимум близкими друзьями, причем обоим, ведь поддельная дружба не приводит к синхронизации работы мозга, столь важной в таком случае. Так что сейчас только Кью не параллельщица, ждет, когда подрастут сынишки, а так наша команда в полном составе, даже Славка и Маша присоединились. Но эти знания мы не афишируем, потому что повторить подобное постороннему человеку без нового переходника невозможно, а делать его, на наш взгляд, рискованно. Да и зачем ходить между мирами? Это не нужно ни здесь, ни тем более в моем мире.

Мы не суперлюди, живем прежней жизнью, и о нас мало кто знает. Мы даже о фоне пространства не думаем. Да, можно пользоваться этой способностью, сканируя все вокруг, но это вытягивает все силы, и толку от подобного сканирования в обычной жизни нет. Это как постоянно держать в напряжении все мышцы и ждать удара – просто невозможно. Ходим мы между мирами редко, что и понятно: «вальсирование» миров в потоке времени сильно затрудняет такие перемещения. К счастью, не только нам, но и потенциальным экспериментаторам. Сейчас наш мир снова почти в четыре раза обгоняет мой, и если здесь можно все подготовить, то даже краткое путешествие туда займет слишком много времени. Я с этим здорово намучилась в первое время, пока не приучила родителей, что график моих появлений никак не связан с календарем родного мира.

Ученые разбираются со всеми этими феноменами и сначала очень заинтересовались материализацией. Но оказалось, что у нее есть множество ограничений, которые вряд ли в ближайшие столетия, а то и тысячелетия удастся обойти. Главное из них – материализуются лишь те постройки и предметы, которые когда-то уже существовали, а остальное возникает на считанные минуты. Человеческий мозг не может пока настолько точно представить что-то существующее в воображении. Поэтому, как шутит атеист Шафкат, «до роли Бога нам еще далеко, давайте учиться работать руками, а не только мозгами».

Эффект телепортации, и особенно «кротовая нора», более перспективны в прикладном плане, но опять же не в ближайшем будущем и не на Земле. Парни говорят, что когда-нибудь человечество сможет создавать корабли, «перепрыгивающие» из одной звездной системы в другую, и я им верю.

В этой России перемен мало. Председатель Совета Министров сохранил свой пост, президента недавно избрали нового, но он продолжает поддерживать промышленность и науку, не стремясь «показать кузькину мать» во внешней политике. Этого и не требуется: страна входит в пятерку ведущих экономик мира, что, вместе с развитыми наукой, образованием и медициной намного больше защищает ее, чем армия, которая, конечно, тоже неслабая. Но экономические и научные достижения людям важнее военных успехов.

Что происходит на моей родине, я знаю мало. И не обвиняйте меня в предательстве. Там я исправно плачу налоги за сдаваемую в аренду квартиру, помогаю родителям и… А что еще можно сделать? Не в политику же лезть, которая тоже мало что может изменить к лучшему. Я хочу жить в богатой культурной стране, работать ей на пользу и получать от этой страны заработанные деньги. И получаю. Здесь.

Ладно, не стоит о грустном. Сегодня пятница, и меня, как всегда, отпустили с работы пораньше. Мара отлично знает, что в этот день мы собираемся вместе. Картошку парни начистили еще вчера, Азамат принес грибов, Фо нажарила целую гору пойманной Тихоном и Славкой щуки, так что к картошке будет золотистая, сочная и хрустящая подову́шка[20].

– Нат, – заглянула ко мне Светка. – Гузелка звонила, с ними Фанур будет. Места хватит?

– На Фанура? – Я задумалась. – Хватит, только тогда от Попа нужно будет кресло-пень приволочь, наши лавки развалятся.

– Выдержат, – рассмеялась Фотон и кинулась в гостиную помогать Кью разнимать подравшихся мальчишек.

Я улыбнулась. В нашей компании шестнадцать человек, плюс принятые почти на равных Славка с Машей – им еще очень долго учиться, но это не так уж важно, – а теперь решил заглянуть в гости Фанур. Надеюсь, картошки хватит.

В дверь позвонили, и я, скинув фартук, побежала открывать. На пороге стояли немного уставшие после работы парни. Лаки улыбнулся мне:

– Привет!

– Привет. – Я улыбнулась мужу.

Январь – май 2018

Примечания

1

КМС – кандидат в мастера спорта. (Примеч. автора.)

2

Перевести город «за штат» – в XVIII–XIX вв. некоторые небольшие города лишались административного значения (в основном переставали быть центрами уездов), но сохраняли права города. В большинстве случаев они постепенно превращались в обычные села, и после революции их статус городов был окончательно упразднен. (Примеч. автора.)

3

ОТО – общая теория относительности А. Эйнштейна. Нобелевскую премию он получил не за нее. (Примеч. автора.)

4

Прозо́р – старинное слово, обозначавшее открытый вид на что-нибудь. (Примеч. автора.)

5

Бало́к (ударение в единственном числе всегда на последнем слоге) – в общем смысле это небольшой мобильный домик вроде вагончика, обычно очень хорошо утепленный и с печкой. Предназначен для вахтовиков на Крайнем Севере или на буровых. Также балками называют своеобразные стационарные коттеджи из двух – четырех балков, поставленные на сани или на невысокие сваи, уже с центральным отоплением, иногда даже с полным набором удобств. В таких, уже давно обветшавших постройках до сих пор живут сотни тысяч людей в Сибири. (Примеч. автора.)

6

Двенадцатизарядный револьвер. – Обычные револьверы шести- или восьмизарядные, но это не правило, и имеются даже тридцатизарядные образцы, правда, последние все же скорее курьез, чем оружие. (Примеч. автора.)

7

Вагончик (не путать с железнодорожным вагоном) – мобильное утепленное жилище, сходное по внешнему виду с рабочей бытовкой, но бо́льших размеров, обычно длиной семь или десять метров. Поставленный на сани вместо фундамента, с деревянной утепленной пристройкой по длинной стороне и с засыпанной опилками завалинкой, часто с центральным отоплением и водопроводом, вагончик – до сих пор обычное жилище на окраинах нефтяных городов. Иногда вагончики компонуют по несколько штук, и в таком «доме» могут быть три-четыре квартиры. В длинных вагончиках часто бывает по две квартиры. Герои книги жили в вагончике семиметровом, с теплой пристройкой и дополнительным тамбуром по длинной стороне. А вот спортзал был сделан в блоке из двух десятиметровых вагончиков с деревянными пристройками по обеим сторонам. (Примеч. автора.)

8

Зи́мник – дорога, проложенная после замерзания болота по уже высокому снегу. Снег придавливается тракторами, хорошо укатывается, и зимник зачастую бывает более удобным, чем обычная дорога. Используется обычно с декабря по март-апрель. Иногда на месте зимника предварительно укладывают настил из бревен и засыпают песком; по такой дороге можно ездить и летом, но это уже на любителя. (Примеч. автора.)

9

«Торг» – картина художника Н. В. Неврева, изображающая двух торгующихся за молодую крестьянку помещиков. Репродукция картины часто встречается в учебниках по истории и книгах, посвященных крепостному праву. (Примеч. автора.)

10

«Банда овец», «овечки в бантиках» – при наборе слова «бандеровец» Word предлагает заменить его на «банда овец». Маленький ребенок, воспринимая слово на слух, может допустить такую же ошибку или даже услышать «банты овец», додумав все остальное. (Примеч. автора.)

11

Бандера Степан – украинский националист времен Великой Отечественной войны, прислужник нацистов, палач и нелюдь, убийца женщин и детей, превозносимый современными украинскими националистами как герой и пример для молодежи. (Примеч. ред.)

12

Морды – сплетенные из прутьев в виде конуса («морды») ловушки для рыбы. (Примеч. автора.)

13

Картве́льская группа языков – языковая семья, в которую входят грузинский, менгрельский, лазский и сванский языки, а также литературный древнегрузинский. (Примеч. автора.)

14

Гало́ – оптическое явление, обычно представляющее собой светящиеся круги или дуги вокруг источника яркого света (Солнца, Луны, фонарей). В народе такое иногда называют «Солнце с ушами». Не стоит путать гало с радугой. Также к гало относятся «кресты в небе», раньше считавшиеся знамениями, и световые столбы, к примеру, над фонарями. (Примеч. автора.)

15

Санквылта́п – музыкальный инструмент обских угров (хантов и манси), внешне немного напоминающий древние русские гусли. (Примеч. автора.)

16

Иса́нмезез – «здравствуйте» по-татарски. (Примеч. автора.)

17

Оны́к – «внук», «внучка» по-татарски. (Примеч. автора.)

18

Бастарма́ (пастарма, бастурма) – традиционное блюдо тюркских народов, вяленая в пряностях говяжья вырезка. Не путать с похожим блюдом румынских и молдавских евреев – постромой. (Примеч. автора.)

19

Доктор Ю́и (в других переводах – Уйе) – персонаж книги Фрэнка Герберта «Дюна», в надежде спасти свою жену вынужденный предать главного героя книги. (Примеч. автора.)

20

Подову́шка – самый простой и один из самых вкусных вариантов приготовления щуки: тушка молодой, обычно двухлетней щучки потрошится, распластывается вдоль по животу, но не разрезается до конца. Потом слегка обваливается в муке с солью и перцем (отлично подходит кукурузная) и до хрустящей корочки обжаривается в большой сковороде в растительном масле. Лучше всего, когда рыба в сковороде и остывает, пропитываясь маслом. Если рыбы много, ее после обжаривания складывают стопкой, как блины, и дают остыть. Но пригодна для такого только свежая рыба, а не мороженая. (Примеч. автора.)

Content

Татьяна Буглак
Параллельщики

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Эпилог

Примечания